Денис Волин
Прогулки с Ауки Саном. Катюша
И вот я наконец-то снова оказался в поезде. Передо мной стол, щедро накрытый Ауки Саном, с которым мы встретились по пути: он выехал из Москвы, а я запрыгнул в вагон уже в своем городе. На столе небольшая керамическая фляжка коньяка, ноль семь водки, несколько бутылок пива, различные закуски и хлеб. Из своего рюкзака я тут же достал только что купленную курицу, зажаренную на вертеле, и сваренные дома яйца. Даже не знаю, что сильнее вскружило голову - первая рюмка коньяка натощак, за встречу, или этот безумный, с детства знакомый и любимый запах курицы и яиц в поезде.
Правда, не знаю, да и какая, впрочем, разница. Главное, что мы встретились и едем в Краснодар.
- Давай еще по одной, - скомандовал Ауки Сан и разлил коньяк по рюмкам.
Он всегда брал их с собой, чтоб не пить из стаканчиков, как бичи. Мы все-таки интеллигентные люди, лишь изредка ругающиеся матом, горланящие часто идиотские кричалки на стадионе, и совсем чуть-чуть - хулиганы.
Совершенно без пафоса. Просто - ну, кто в нашем-то молодом, задорном возрасте не любит похулиганить? Хотя бы изредка? Нет, ботаников я в расчет не беру. Я про нормальных. Уверен: хотя бы плюнуть с балкона вниз на оживленную улицу, как молодой Лимонов, или бросить туда презерватив с водой, - каждый молодой человек как минимум мечтал. А многие - брали и делали.
Да и хрен бы с ним. Молодость все спишет - кроме наркотиков. Вот от них лучше держаться подальше. А то был у меня друг Коля Свирепый. И теперь нету. Даже до тридцати не дожил. Короче, наркота это вообще гнилая тема; лучше уж, если совсем худо и жизнь перестала подмигивать на поворотах, бахнуть стакан водки и лечь спать. Утром все образумится. Или через неделю. Ну ладно, максимум через две.
Еще лучше - проходить через эти песчаные бури на спорте. Побегать там, на турничках, или вот - на поезде и в другой город, погулять, людей посмотреть, может, встретить кого - необходимого тебе. Бывает же такое, правда? Да точно бывает. У нас-то и подавно. Ауки Сан вообще часто встречает необходимых себе людей где бы он не находился. И всегда поддерживает с ними отношения. Понятия не имею, откуда в нем столько энергии, чтобы постоянно всех помнить и никого не забывать. Писать им, звонить и заезжать в гости. Вот сейчас, например, в Краснодаре нас должен встретить такой вот необходимый ему в моменте человек, давно уже ставший другом. Зовут - Сабля. Ауки Сан говорит про него: "Надежный пацан, любит выпить".
Ну вот так примерно. Любит и любит. Что ж с этим поделать. Я вот тоже, наверно, люблю. Главное все же, что Сабля этот надежный. А Ауки Сан умеет разбираться в людях. Так что там, куда мы направляемся, нас ждут.
- Слушай, - сказал мой друг, открывая бутылку "Жигулей", - мы вот с тобой уже много лет знакомы, а ты мне все никак не признаешься - когда бабой-то обзаведешься?
Я махнул еще одну стопку, поморщился, взял со стола кусок хлеба и вдохнул его пшеничный запах. А потом уставился в окно. Там были лишь тени деревьев и редкие фонари вдалеке. Что я там хотел увидеть в этот момент? Может, ту самую, как выразился Ауки Сан, бабу? Добрую, наивную, верную, чистую и заботливую деревенскую девчушку? С розовыми щеками, мудрено сплетенной косой ниже поясницы, пахнущую молоком и немного потом. Мы бы с ней много разговаривали о том о сем, ходили на реку любоваться утками по вечерней зорьке, и засыпали в ароматном, замешанном на доннике чаполочи и ясминнике, стоге сена, обнявшись, как Гришка Мелихов и его Аксинья. Потом я бы увез ее в город, или, чем черт не шутит, переехал бы к ней в деревню. Жили бы в избе с ее матерью. Она бы нас угощала пирогами с картошкой и свойским творогом с кислинкой. Вот была бы жизнь. Я бы косил траву в поле, стал бы нормальным человеком от сохи, и вместо футбола ездил бы на рыбалку или ходил с мужиками на кабана.
Как в детстве, с дедом. Так и запомнил это все: поляна, котел для ухи, сало, нарезанное крупными ломтями, чеснок, вымытый лук, охотничья колбаса, которую все кусали прямо так - без нарезки, много водки или самогона, матерщина, залихватский смех и казачьи песни до глубокой ночи. А поутру, когда еще весь лес полон тумана, все бодры, хотя и с перегаром, и уже расставлены по номерам за деревьями. Как они только друг друга не перебили, думалось мне всегда. И каждый раз все были живы, за исключением добычи. И дальше опять все по-новой. Поляна, шум, гам и свежеприготовленная дичь.
- Бабу найти, брат, - сказал я Ауки Сану, вернувшись откуда-то оттуда, из мечтаний и детства, - это ж не проводника в поезде обвести вокруг пальца, чтоб без билета проехать. Тут тебя и самого обвести могут. Оглянуться не успеешь, а уже хомут на шее. Я пока все же повременю.
Ауки Сан лишь пожал плечами, вгрызаясь своими пожелтевшими от курева зубами в куриное бедро, и глянул на меня простодушным взглядом: дело твое, не нужна так не нужна, когда нужна будет - снова поговорим.
Дожевав, он глотнул из горла пиво, потер ладони и поднялся.
- Пойдем, - говорит, - перекурим в тамбуре.
И мы пошли и перекурили. Раз, два, три. На четвертый поддержать Ауки Сана я уже не мог. Ноги подкашивались, и стало тяжело, будто придавило меня чем-то крепким, например - пудовой гирей с надписью "Вертолет". Так, думая над этой надписью и пытаясь справиться с головокружением, смешанным с тошнотой, я и провалился в сон. И снилась мне та деревенская девчушка, которую, пока мы энергично выпивали, мне нарисовало мое воображение. Она глядела на меня своими глубокими и спокойными, как тихий Дон, глазами, а я смотрел на нее и жадно пытался уловить необыкновенный запах, исходящий от ее соломенных волос, раскинувшихся у меня на лице. Мы оба тяжело дышали, она пыталась то ли что-то сказать мне важное, то ли просто вырывался звук какой-то из ее влажного рта - я так и не понял. Проснулся просто, и мы с ней расстались. Даже не успели махнуть друг другу рукой на прощанье, обменяться телефонами.
Ауки Сан был на удивление бодр. Как он только умудрялся столько пить, а по утрам быть как стеклышко. Хотя и слегка запотевшее, источающее перегар. Давай-ка, говорит, выпей чайку, крепкого. Я сел, посмотрел на стол, а там уже стоял граненый стакан в черненом подстаканнике.
Отхлебнул - хорошо.
Сейчас бы еще покурить, прямо здесь. Но это бы было уже перебором. Покурю в Краснодаре. Сделал еще глоток.
- Слушай, на часах шесть утра. Твой этот Сабля поднимется в такую рань? - спросил я Ауки Сана.
- Да если даже не поднимется, нам-то что? - уставился он на меня. - До футбола целый день.
- Да хотелось бы, - говорю, - помыться, откиснуть немного на хате. Может, даже перекусить домашней еды.
Ауки Сан поморщился.
- Андрей, ты слишком много хочешь от жизни. Ты на выезд приехал, какой душ, какая домашняя еда? Пожрем в городе. Вон с пивком.
Я тут вспомнил, как однажды уже перекусил с Ауки Саном утром в Москве у нашего товарища - с водкой. От этого воспоминания сразу появилась тошнота, и я отправился в туалет. Пивка сейчас не хотелось, хотелось кое-чего другого, но об этом серьезные люди вслух предпочитают не говорить.
На всякий случай я прихватил с собой газетку со сканвордами у мужика в соседнем отсеке. Он буквально сам мне ее и всучил, только взглянув на мою помятую рожу и взлохмаченную голову. Причем выглядело это примерно так: он сидел за столом; когда я остановился, чтобы попросить газету, он поднял на меня свои глаза, смерил взглядом, приспустил указательным пальцем правой руки очки в толстой оправе, покачал головой и молча, не проронив ни единого слова, протянул мне газету. Потом отвернулся и стал помешивать свой чай ложечкой, как будто меня и не было, и что-то обсуждать, очевидно, со свой супругой, сидевшей напротив. Что ты там говорила, Люся, я не расслышал? А, это? Пустяки, не обращай внимания, пролетал какой-то неприятный жук, я только смахнул его щелчком пальцев. Давай лучше поговорим о чем-то более насущном: что там на даче?..
На вокзале Сабли не оказалось. Не то чтобы это было для меня неожиданностью. Но Ауки Сан, несмотря на попытку не придавать этому большого значения, был явно удручен. Затянувшись сигаретой, он почесал подбородок на своей кислой роже, огляделся по сторонам, и уверенным шагом двинул вперед.
Только-только разомкнувшее свои хладные очи утро не помешало жаре разойтись и даже разбежаться. Пот потек по мне уже через четверть часа неспешной ходьбы. Ручейки, словно дождевые черви, неприятно бороздили спину; было крайне некомфортно, ужасно хотелось в душ или, на худой конец, упасть бревном прямо в какую-нибудь реку. Я бы не отказался, если бы меня туда даже бросили. Можно прямо в одежде. Взяли под руки и под ноги, и как тот мешок со строительным мусором, тяжело кряхтя, на раз, два, три - шмяк! и в воду. Я бы не пытался всплыть. Загодя набитый кирпичами рюкзак позволил бы лежать там где-нибудь на дне и наслаждаться прохладой бурлящей Кубани, покуда хватит кислорода. А там посмотрим.
- Вот мы и пришли,- сказал вдруг, щерясь, Ауки Сан и показал рукой на какой-то скрюченный домишко с надписью "Пиво".
Когда я увил вывеску, на меня будто повеяло прохладным ветерком. Внутри тоже стало прохладно. И очень хорошо. Ледяное пиво - это то, чего прямо сейчас чрезвычайно не хватало. Я как рыбка выпрыгнул на берег своих фантазий, спорадически начал хлопать немым ртом и щукой устремился внутрь.
За стройкой стояла тучная женщина, которая сразу же вперилась в меня своим надменным взглядом. Смотрела с вызовом: ну, чего тебе? Литр, полтора, а может, сразу два зацепишь? Хотя...ты и литром обойдешься, вижу, мал еще. Много в тебя не влезет.
Следом зашел Ауки Сан. Продавщица перевела взгляд на него. Посмотрела сначала на его стертые кроссовки, медленно прошлась по камуфляжным шортам, проскочила через голубую тенниску, затем на красную бейсболку со спартаковским ромбом, и оттуда - уткнулась точно в его пепельные, рассекаемые красной сеткой глаза. И ухмыльнулась: в этого, мол, и два войдет спокойно.
- Сударыня, налейте, будьте так любезны, четыре, - учтиво произнес Ауки Сан. - Пивко-то холодное?
- Ка-а-неш, - протяжно на первом слоге ответила продавщица, быстро потеряв к нам интерес и отправившись наливать в пластиковые бутылки пиво из крана.
Пить решили на берегу. Ауки Сан, пока я ждал пиво, вышел на улицу и справился у кого-то из прохожих на предмет того, где бы тут поблизости отдохнуть. Желательно, с тенью и в живописном месте. Ему и показали - радикально вниз, не сворачивая, до упора. Там будет что-то вроде набережной без претензий на благоустройство. В общем, бережок. Нам это вполне подходило. Тем более, что без благоустройства означало, что отлить, в случае нужды, которая обязательно настанет, можно будет примерно где угодно. И это несомненный плюс.
Когда мы спустились по порожкам вниз, перед нашим взором раскинулась речушка, слегка скрываемая наряженными в зеленое деревьями. Условно асфальтированная дорожка, из которой то тут, то там торчали кусты травы, привела нас к металлическим, изрядно заржавелым перилам, рядом с которыми непринужденно валялась бетонная плита, будто поджидавшая нас, и крепкой хваткой удерживающая светонепроницаемое пятно над собой, разгоняя всех с видом рачительного торговца лежаками на пляже Паттайи. Тут занято! - рычала плита на пытавшиеся беспардонно прорваться в отсутствие билета лучи солнца; не видите, что ли? Ждем гостей, все оплачено! Так что давайте, проваливайте подобру-поздорову.
Короче говоря, мы прекрасно устроились. Достали пиво, постелили газетку и достали из рюкзаков оставшиеся с поезда продукты.
Я уже было хотел отхлебнуть пива, как вдруг Ауки Сан предложил:
- Может, для начала по маленькой? - он кивнул на оставшийся в бутылке коньяк.
- А чего бы и нет? Можно и по маленькой.
И мы выпили по глотку прямо из горла. А потом запили холодным и бодрящим пивом. Тут же стало хорошо, комфортно и захотелось говорить о чем угодно. И мы говорили о всяких пустяках, которые в тот момент нам казались чрезвычайно важными и интересными. Например, где выгоднее купить вещей на осень - в Москве или Харькове. "В Харькове отличные рынки брендов", - со знанием дела, отпивая пиво, сказал Ауки Сан. Говорили про паленые шмотки популярных в нашей компании марок, например, Stone Island или Lacoste, и вспоминали выезда в Питер, Брянск и богом забытые Лиски.
Ауки Сан рассказывал, как он спал на вокзале в Пензе - посреди цыган и алкашей, которые источали смердящий запах, выродившийся из низкопробного самогона, мочи и, вероятно, запекшейся крови.
А я вспоминал, как меня едва не обокрали в Киеве, когда там еще не начались все эти сатанинские пляски с тризубами и заклинаниями против страшных и всеядных "москалей".
Все было банально: с Южного вокзала меня и моих приятелей прогнали полицейские, и тогда мы не придумали ничего лучше, чем расположиться на газоне неподалеку. Бросили рюкзаки под головы, закутались в олимпийки и свитшоты, и заснули. Спустя какое-то время кто-то из моих друзей почувствовал подозрительные движения рядом с нашим импровизированным лагерем и открыл глаза. "Вы, мать вашу, кто такие?", - раздался хриплый и в то же время тяжелый голос моего приятеля, отчего проснулись и остальные.
С удивлением мы обнаружили, что прямо возле нас на расстоянии двух шагов сидит человек семь пацанят - не старше лет двенадцати. Если кто-то смотрел американский хоррор "Хостел", довольно популярный в нулевых, то, возможно, вспомнит когорту малолетних гангстеров, окружавших в подворотнях прохожих и требовавших доллар. Если деньги им не давали, они, словно стая разъяренных волков, с налитыми кровью глазами, набрасывались на свою жертву и разрывали ее в клочья, лихо орудуя дубинами, заточками, арматурой и всем тем, что еще подвернется под их детские маньяческие руки.
Картина, которая предстала тогда перед нами возле Южного вокзала Киева, была примерно той же. Пацаны, - с испачканными лицами, в растянутых шапках, в прохудившихся берцах, - внимательно оглядывали нас, будто в глазах у них был специальный сканер, анализировавший слабые места и указывавший точки, куда нужно втыкать перочинные ножики, или что там у них могло быть припрятано в карманах? Мы начали подниматься. Они тоже встали и скучились, продолжая таращиться на нас своими ястребиными глазками. Повисла тишина. Они ждали, и, как показалось, принюхивались - хотели почувствовать страх. Но ничего не получалось. Мы их не боялись - хотя, признаться, с такой породой, прежде всего в силу их возраста, - сталкиваться еще не приходилось. А потом кто-то из наших молча достал из рюкзака непочатую стеклянную бутылку пива и что есть мочи швырнул ее в кучу враждебно настроенной мелюзги. Кто-то из них взвизгнул, и, под злобный грохот наших голосов, эти юные представители киевской босоты бросились в рассыпную. Мы тут же проверили карманы - слава богу, бумажники и телефоны оказались на месте, подрезать шпана ничего не успела.
- Ты смотрел "Хостел"? - спросил я у Ауки Сана.
Он лениво помотал головой: нет, к чему оно мне. И потом сказал:
- Ты вот лучше сам погляди вон туда.
Ауки Сан кивнул в сторону.
Я повернул голову и увидел двух девчонок, которые метрах в пятидесяти от нас нежились под кубанским солнышком на клетчатом пледе. Из одежды на них были только купальники. Причем на одной - той, что с русыми волосами, заплетенными в две забавных косички, - лифчик был расстегнут, она лежала на животе, и при желании можно было разглядеть ее дерзко выпирающую грудь.
- Ни хрена себе! - вырвалось у меня.
- Кажется, - довольно процедил Ауки Сан, - до футбола у нас появился шанс отлично провести время.
Одна из девушек заметила нас и то, что мы на них пялимся. Я было подумал, что сейчас только-только вспыхнувшая надежда бескомпромиссно разобьется о частокол девичьего недовольства. Но не тут-то было. Девчонка - у нее были каштановые волосы, раскинувшиеся на плечи, словно мягкотелая кошка, и прижатые чуть выше лба модной повязкой, уползающий за уши, - приветливо улыбнулась.
Я неожиданно для себя махнул ей рукой.
Ауки Сан крикнул:
- Привет!
- Привет! - нежно раздалось в ответ.
- Вы одни?
Тут медленно закопошилась вторая девушка. Она встала на четвереньки, быстро накинула лифчик, - впрочем, подарив нам мгновение, чтобы успеть заметить то, что должно быть скрыто от чужих глаз, - и тоже повернулась к нам. Прищурилась на секунду и что-то сказала своей подруге на ухо. После чего они обе рассмеялись.
- Одни! Идите к нам! - крикнула та, что с каштановыми волосами.
Мы с Ауки Саном переглянулись, быстро собрали свои манатки, мой друг допил остатки пива, неприлично рыгнул, и, довольный собой, направился к девушкам. Я побрел за ним.
Их звали Марина и Катя. Девчонки рассказали, что учатся на последнем курсе в местном ПТУ. Обе швеи. Уже подрабатывают в каких-то ателье. Дружат со школы - вместе, как они нам рассказали, - бегали курить на переменках.
Маринка была общительной, бойкой, даже задиристой. Любила повторять: "А че ты?".
Говорит, например, Ауки Сан о чем-то пустяковом:
- Помню, подошли ко мне на остановке два таких конкретных гопника, попросили телефон позвонить. А я уже вижу, что задумали они мобилку-то у меня отжать...
И тут Маринка перебивает:
- Ну, а че ты? Небось, в штаны навалил со страху?
И глядит на него снизу вверх своей веснушчатой мордашкой, с нежным пушком над губой, оскалив белые, влажные зубки.
Или, в другой раз, я рассказал, как бегал от проводницы по вагонам, так как ехал без билета, зайцем, и, почуяв, что вот-вот попадусь, спрятался на "третьей полке". Маринка слушала не сказать, что особо внимательно, - она периодически доставала изо рта жевательную резинку и растягивала ее, после чего всасывала обратно, - но, когда я закончил, уставилась на меня с претензией, подбочившись, и сказала коронное:
- Ну, а че ты, за билет, что ли, заплатить не мог? Нищеброд типа?
Это даже веселило. Хотя я сразу запал на Катю, или, как я прозвал ее про себя, Катюшу.
Она вела себя гораздо скромнее подруги. У нее были большие черничного цвета глаза и широкий, но аккуратно, рукою мастера, вылепленный рот. А когда она улыбалась, на щеках появлялись озорные ямочки.
Она часто улыбалась, но мало говорила, предпочитая слушать, и изредка усмехаться над дурацкими шутками, поправляя волосы своей хрупкой ручкой с длинными гиацинтовыми коготками. Пока мы болтали, Катюша успела нацепить на себя короткие джинсовые шортики, подчеркивающие ее стройную фигуру. На ней также был голубой лифчик от купальника. Когда наши взгляды встречались, мне становилось не по себе. Но она быстро отводила глаза, а я, напротив, постоянно пытался искать с ними встречи, как иной, пропащий неудачник ищет себе проблем на каждый день своей никчемной, телячьей жизни.
Из тех редких фраз, которые произносила Катюша, пока мы отдыхали на берегу, я узнал, что она любит драматические фильмы (ее любимый, к моему удивлению, "Мечтатели" Бертолуччи), слушает какой-то странный рэп, и без ума от хризантем. Мне тут же захотелось купить их ей, но не было подходящего повода, чтобы отлучиться. Нам всем было хорошо, а Ауки Сан без буквально не умолкал, травя бесконечные байки о своих поездках, пьянках, приключениях и даже о своей несчастной собаке Младиче (Ауки Сан был сводным братом Сербии и ненавидел США).
- Однажды Младич нагадил прямо на портрет любителя минета в Овальном кабинете, - с серьезным видом объяснял нашим новоиспеченным подружкам Ауки Сан. - Я не шучу! Провалиться мне на ровном месте. Сел, и навалил лепеху с две мои ладони.
- Ой, ну, конечно, - насмешливо говорила Маринка. - И че ты, портретик-то сам ей подложил? И вообще, откуда он у тебя взялся-то, раз ты весь из себя такой патриот! Балабол!
- Да при чем тут, кто подложил! - заводился Ауки Сан. - Я ж Младича гадить не заставлял, понимаешь? Это было его искреннее желание!
Мы смеялись, как дети, хотя себя таковыми, конечно же, не считали. И Катюша в эти моменты была безумно обворожительная. Я смотрел на нее и мне хотелось, чтобы она не останавливалась, веселилась дальше, веселилась с нами, веселилась со мной. Мне хотелось взять ее за руку, погладить ее нежную ладонь, прильнуть к ней щекой, почувствовать ее запах, и больше не отпускать.
Но Катюша то и дело заглядывалась на Ауки Сана. Я приметил это, когда он в очередной раз брался рассказать какую-то пошлую шутку, которую мне уже доводилось слышать бессчетное количество раз. Катюша охотливо выхватывала каждое его слово и только и ждала момента, чтобы засмеяться. Ловила своим очаровательным маленьким носиком вибрации голоса моего поддатого друга - изо рта у него всегда пахло скверно, будто из ведра, в которое набросали отрезанных рыбьих голов с потрохами и оставили на пару дней, позабыв вынести на мусорку. Что в нем нашла Катюша, недоумевал я, и злился одновременно.
После очередной дурацкой шутки Ауки Сан пошел отлить. И не нашел ничего лучше, чем сделать это в дюжине метрах от нас, особо и не пытаясь спрятаться хотя бы за дерево.
Он широко раздвинул ноги, оперся одной рукой о ствол, опустил голову и громко рыгнул.
Ауки Сан напоминал в этот момент уставшую рок-звезду, которая плевать хотела на этих ребят вокруг. Сколько их было в его жизни и будет еще? Они липнут на него как мухи. Он шоколадный пудинг или тирамису. Его хочется, даже если ты презираешь сладкое.
Ауки Сан был пудингом, от которого пахло тухлой рыбой. И еще он громко мочился. Мы трое слышали это, и когда мы с Маринкой отвернулись, начав говорить о чем-то, лишь бы перебить звуки, исходящие от писающего мальчика, Катюша оставалась неподвижной. Она давила улыбку и не отводила взгляда от Ауки Сана.
Сделав дело, Ауки Сан застегнул ширинку, довольный, подошел к нам, отломил рукой, которой только что держался за свой причиндал, кусок оставшейся у нас курицы, и запихнул в рот. Это тоже позабавило Катюшу.
- Какой же ты мерзкий, - не выдержал я.
Ауки Сан лишь рассмеялся. Из его набитого мясом рта летели крошки и слюни. Его желваки скакали бешеным быком на родео. Спасибо, что ты еще не хрюкаешь, животное, - с отвращением думал я.
Спустя час алкоголь у нас закончился. К тому моменту я кое-как сумел наладить контакт с Катюшей. Мы с ней пару раз поговорили и даже посмеялись уже над моими шутками. И хотя шутил я всегда, мягко говоря, так себе, она сказала, что я забавный, а я даже приобнял ее и на секунду дотронулся лбом ее плеча. Ауки Сан к тому времени уже частично посапывал на пледе, то и дело открывая глаза и требуя выпить. Маринка копалась в телефоне.
И тут я решил, что время для хризантем настало.
А заодно, подумал я, захвачу еще вина или пива.
- Ребят, я отлучусь ненадолго. Схожу за алкоголем, - сказал я.
Катюша мило улыбнулась мне.
- Давай быстрее, - промурлыкала она, сидя на пледе и медленно покачивая бедрами.
- А мы пока позагораем тут, - подмигнула мне Маринка, отводя одну руку за спину, - без лифчиков.
Я понимал, что девчонки шутят.
Выйдя из парка, я осознал, что у меня совершенно не осталось денег. С Ауки Саном мы рассчитывали, что все расходы по Краснодару покроет его приятель Сабля. Но диапазоны его гостеприимства, судя по тому, что он нас не только не встретил, но и не объявился до сих пор, вызывали вопросы.
Впрочем, сейчас было не до моральных оценок. Выпитое уже давало о себе знать. В голове моей шумели морские волны, а потом бились о твердые скалы, после чего шторм начинал бушевать ниже и бурлило уже в животе. Я вдруг понял, что мне срочно нужен туалет. Но его поблизости, естественно, не было.
Кое-как сдерживая себя, чтобы буквально не наложить себе в штаны, я добежал до пивной, в которой мы закупались, когда шли к берегу. За стойкой стояла все та же неприветливая женщина. Свой вопрос она снова задала глазами: чего еще? Добавки? Или на кой черт опять пожаловал? Вижу, что тебе хреново, но тут, извиняй, ко мне какие могут быть претензии? Хочешь жалобу на пиво накатать - валяй, мне все равно, я его только разливаю. Ничегошеньки мне не будет.
- Сортир есть? - из последних сил спросил я.
Наверняка мое лицо в этот момент было цвета граната, а по форме напоминало ссохшийся лимон. Без преувеличения, пришло мне осознание, в эти минуты я был олицетворением всей мерзости человеческой, и Ауки Сан сильно от меня отставал.
Женщина молчала. Как будто ее кто-то выключил. Изначально, с помощью мыши, кто-то щелкнул клавишей, и она подняла на меня глаза. А затем щелкнул еще раз, и она сделалась обездвиженной. Мне захотелось взять в руки вешалку и дать ей женщине в голову, чтобы посмотреть, действительно ли дело в мыши; как она будет реагировать на внештатную ситуацию. Но сил на это не было.
- Женщина, я обосрусь сейчас, - взмолился я, - прямо у вас в пивной насру.
Кажется, прямые аргументы и точные формулировки возымели действие. Тетка начала подавать признаки жизни, поняв, чем это пахнет. Во всех смыслах этого слова.
Рукой она указала на дверь в конце зала. И я тут же, скрючившись в три погибели, устремился туда.
- Смыть не забудь, - послышалось за спиной. - И не обосри мне там стены.
Мы отлично друг друга поняли. За исключением уточнения про стены. Но думать об этом времени тоже не было.
Сделав дело, через пять минут, я уже шагал по улице в поисках стоянки таксистов относительно счастливый. В животе было легко, хотя в голове по-прежнему оставалось грозовое облако. Мне срочно нужно было сбыть телефон, чтобы купить Катюше хризантемы.
Вскоре мне подвернулась удача. У обочины стояло такси. Из открытого окна торчала волосатая рука, на ней болтались покрашенные под золото дешевые часы, на пальце блестела толстая печатка (вот эта, возможно, из золота), а между ним и еще одним пальцем дымилась сигарета.
Я подошел и постучал по крыше.
- Мужик, - говорю, - мне бы телефон продать.
Из окна медленно выплыло мясистое, коричневое лицо, покрытое щетиной, с размашистыми угольными бровями, чрез которые пробиваются серебристые волоски. Волнистая шевелюра на голове, которой принадлежало это породистое лицо, была аккуратно зачесана назад и завивалась ближе к толстой, как ствол векового дуба, шее.
- Наркоман? - со всем этим южным и незабываемым жаром спросило лицо.
- Почему сразу наркоман, - ответил я. - Деньги срочно нужны, девушке цветов хочу купить.
Мужик впервые взглянул на меня. Мясистое лицо наконец обрело глаза - они были почти что черными, и большими. Больше них, и в каком-то смысле мясистее лица, был только нос мужика. Он придавал всему его образу, - как я тогда подметил про себя, или, как показалось мне пьяному в тот момент, - какой-то даже благородный вид.
Таксист в моменте предстал предо мной в образе дородного князя Кобаладзе, если бы у того не было бороды. Мне бы хотелось, чтобы на его голове была папанаки, а на теле, вместо узорчатой рубашки с коротким рукавом, черная черкеска с газырями и торчащий из-под нее белоснежный бешмет. И пусть бы он просто смотрел мне в глаза и щедро, со всем кавказским гостеприимством, протягивал несколько тысяч бумажных рублей. И даже если среди них окажется мелочь, я бы тоже не огорчился и отвесил бы ему свой амплитудный, искренний и по-русски бескомпромиссный поклон.
Но тут князь заговорил снова.
- Цветы - это хорошо, - сказал он красивым глубоким голосом. - Я, когда был твоего возраста, цветы обычно рвал в поле. Полевые цветы девушкам очень нравятся, поверь мне, дорогой. А что, - тут он, будто были в нем две, а то и три личности, одна из которых торговец с восточных рынков, резко сменил оптику, - какой телефон у тебя? Модель, сколько лет ему?
Я, не в силах оторваться от его статного образа, который нарисовало у меня в голове мое пьяное воображение, машинально полез в карман, достал свой "Сони Эрикссон" с Walkman (для своего времени, надо сказать, вполне достойная вещь!) и протянул мужику. Тот небрежно повертел телефон в руках, нажал на клавишу с буковой W и запустил музыку. Из динамика зазвучал какой-то зарубежный панк-рок. Таксист искривил лицо и выключил.
- Вот, - говорю, протягивая ему провода, - еще наушники есть и зарядка.
- Ну, в общем, максимум штука, - сложив все это у себя на пассажирском сиденье, сказал таксист.
Я не поверил своим ушкам. Во мне проснулась задремавшее уже давно негодование.
- Какая штука, вы издеваетесь, что ли? Он почти новый! - возмутился я. - Ему года нет. Я его почти за девять покупал. Там вон камера еще отличная...
- Эй, брат, - улыбнулся таксист, мгновенно переставший быть князем. - Я знать тебя не знаю, и откуда у тебя этот телефон тоже не знаю. А если ты украл его? Отвечать-то потом мне. Так что давай, если хочешь - забирай штуку, а не хочешь лавэ, - он взял в одну ладонь сразу все, что лежало на сиденье, - забирай свой телефон и иди вон, в поле, там цветов нарви.
|