В старом срубе жил старик. У него были серьёзные проблемы с головой. Однажды он сошёл с ума, взял топор и напал на лес. Погибших было предостаточно.
Его внучка, девочка послушная, хозяйственная, приговаривала, сидя у окна:
- Мошки-мошки у дедушки в бошке!
И смеялась, паршивка.
Дед вернулся раскрасневшийся.
- Внучка, внучка-закорючка! - рассмеялся дед с такой силой, что посыпались слюнки.
Внучка подхватила подол платья и побежала в собачью конуру. Там, скомканный бочонком, лежал собака. Его звали Жуско. В семье пользовался авторитетом. Бывало, сам дед прислушивался к Жуско, сам просил у него совета в трудную минуту. Пёс, конечно, не говорил, но подавал голос.
Внучка заняла привычное себе место. Жуско собака воспитанный, свои фекалии уносил в небольшом целлофановом пакетике за двор. Там, где пробитая чем-то икона на огороде. Это упомянуто к тому, что внучка без особых предостережений села на землю. То есть не ощутила такой возможности своих действий, чтобы угодить в лепёшеньку.
Жуско лежал довольно деловой, спал. Очки, пожалуй, ему бы не подошли. Библиотеки в конуре также не было - пёс действительно самый обычный.
Внучка выглянула из будки, увидела, что деда нет, и залезла обратно.
- Дедуля совсем себя не помнит! - жаловалась она. - Совсем-совсем, Жуско! Он перестал покупать мне моё любимое бельё в том маленьком зелёном магазинчике 'Фуникулёр'.
Жуско насупился. Он начал гавкать.
- Нижнее, нижнее, Жуско, - сказала внучка. - Я ведь в тряпочках хожу! Стираю, вешаю высыхать. Чтобы высухонькое было. А пока высыхает - без белья хожу. Раньше я ведь носила две пары, а теперь, бедная я, в одной тряпочке!
Жуско положил лапу на другую. Его было хорошо видно из-за белого окраса шерсточки.
- Сучечко наш дед, - согласилась внучка, - да люблю его...
Жуско, по своей породе сдержанный, переходил на моветон. Внучка прижала колени к груди и внимательно слушала, точно боясь пропустить что-то важное. Время от времени Жуско прерывался на трапезу. Она у него происходила строго по графику и в определённом месте: он выходил из конуры, снимал цепь, шёл по бурьянам, по-щенячьи лаял от боли и проползал через дырёхоньку в заборе. Там была соседская сука. Свою трапезу Жуско никогда никому не показывал и не объяснял.
Внучка, наслушавшись премудростей, пошла в дом. Подол платья держала трясущимися пальцами, своими худенькими. Солнце светило прямо в глаза. Был ясный день. И после разговора с Жуско у внучки было приподнято настроение.
Отперев двери, внучка занесла ногу для прохождения через порог, однако не ступила: дед был дома. Он, кажется внучке, что-то плёл. А старик мог, так как работал в 'Гларусах' - 'Морских чайках'. Опытный юнга, изчистивший не один борт.
Внучка прислушалась:
- ...Бульоном, говорит. Я не хотел сидеть, говорит, там. Бульона захотел, говорю. И что, говорю. Напал на лес - напишут у тебя там в подзаголовках, что я, говорю, что говорю. У меня на попечении внучка, говорю. У неё трусов нет, говорю...
Жуско ещё не вернулся. Его конура без него самого выглядела искусственно, точно вырезанная и поверх наклеенная.
Внучка пребывала в испуге и истерике. Её маленькое сердечко изнывало на другой улице, в другом доме - у своей троюродной сестрицы. Сестрица всегда приласкает внучку, если то будет надобно.
Дед до сих пор не предавал попытки общаться с кем-то по радио. Он думал, что волна ловит его голосок и отправляет нужному человеку; что скажешь? - шарики за ролики. Его понять можно, но не нужно: мать умерла, отец повесился, потом мать матери повесилась и умерла. Повесилась большая часть Корнюшиных. В некоторых архивах это объясняется тем, что Корнюшины - род пугливый, слабёхонький, бедный, и не выдерживал посему страданий.
Жуско к Корнюшиным не относился. Вообще неизвестно, откуда он взялся, собака-то, - говорят, что бабке Корнюшине однажды принесли белого щенка, а она его отравила своей гадкой престарелой мочой. Тогда она и повесилась с горя.
Потом принесли деду Корнюшину белого огромного собаку. Сказали, зовут Жуско, да и убежали так, что обувь потеряли. Дед потом носил её несколько лет.
Жуско с тех пор живёт у Корнюшиных. Живёт самостоятельно, властно, величаво. Живёт да поживает.
***
Сестрица гладила внучку по волосам, утешала, шептала и сама чуть-ли не плакала.
- Всё будет хорошо, моя ты хорошенькая!
- Нет, нет, не будет! - через сопли говорила внучка, - дедушка меня совсем за животное считает! Даже собаку нашего, Жуско, уважает больше, ценит да любит! А меня? Он не может купить мне тряпочки в том злосчастном 'Фуникулёре'!
Внучка заплакала пуще прежнего.
- А ещё эта шизофазия у дедушки! - продолжала внучка. - Маразматик старый! Гнус!..
Сестрица прижала внучку к груди, полелеяла.
- Будь спокойнее. Нервные клетки не восстанавливаются, - сказала сестрица.
- Не знаю, к кому обратиться! - сказала внучка. - К Рыбацким-то - самой себе дрова рубать! Рубай дрова - щепки глотай!
Внучка стала свиноподобно выть. Очень страшно стало на душе сестрицы. Туман сгущался за окнами... А нет, не сгущался: день был ясным.
- Да, что дедушка с головой на старости лет не дружит - горе-горе. Но сама подумай: у тебя есть я. Я тебя всегда поддержу, чем смогу. Жуско есть. Сама ведь к нему обращаешься, кой-чего! Ну!
Внучка утёрла слёзы, которые, честно слово, надоели сестрице.
Внучка повалила пьяным, неразборчивым шагом, ударились об косяк.
Пройдя половину пути, услышала странный гул какой-то машины. Ускорилась, перешла на бег трусцой. По глупости своей, по девичьей памяти, решила набрать многёхонько литров воды из местного колодезя. Надев на палочку два наполненных ведра, пошла домой.
Вывернув, наконец, из-за угла, где росла ветхая сирень, заметила до ужаса необъяснимую картину: молодой мужчина в глупом пальто, в шляпе с пером и неестественным лицом сидел в маленьком грузоподъёмнике, и, что странно, без груза на нём. То есть поднимать было нечего. Это напугало внучку: бросив вёдра, побежала прочь. Стало стыдно из-за лёгкости платьица на ветру.
Позвала дедушку; он взял охотничье ружьё и побежал к соседям через огород. Началась неразбериха. Послышались выстрелы, выкрики, стартовали различные гонения.
***
Прошло много минут. Настолько много, что их стоит перевести в часы.
Жуско бродил в лесу, в котором недавно произошло нападение. Стоял траур.
Теперь становится понятным, что часы тоже стоит перевести в другое измерение - дни.
Прошло более десяти дней.
Внучка к тому времени собрала все вещи и уехала в столицу. Деда арестовали и предъявили ему обвинение в убийстве двух и более лиц особо жестоким способом. Сестрица смогла признаться в своём проклёвывающемся фетишизме. Жуско сделал евроремонт в будке, поставил солнечные панели и огородил их барельефным забором. Домёхонько продали Рыбацким.
Амос
Утро выдалось мучительным. У меня болела голова. Я запил таблетку вчерашней водой. Решил выйти на балкон. Открыл форточку, огляделся.
День выдался печальным. Мать жаловалась на плохое отношение врачей. Отец пребывал в запое. Я ему звонил, но он молчал и хрипел. Я вышел на балкон и, не оглядываясь, начал напевать песню. Не помню слова.
Вечер выдался жестоким. Головная боль ломила меня с ног. Огромные деревья как назло смотрели на меня через открытую форточку. Я решил выйти на балкон и закрыть форточку. Из-за своих действий в квартире стало тяжело дышать. Я пересилил себя и прилёг на диван, и закрыл глаза. Рядом лежала Библия. Я открыл случайную страницу.
'От меча умрут все грешники из народа Моего, которые говорят: "не постигнет нас и не придёт к нам это бедствие!"'
Я выдохнул с некой усталостью.
- Амос, девятая глава, десятый стих.
Горячая линия Ниццы
Красноволосая, худая да невысокая девушка стоит у трактирной стойки и смотрит на градацию розового, голубого и красного цветов, в этот момент играет громкая музыка с нарастающими басами; голова сама принимает такие траектории, она начинает двигаться так, чтобы не казаться глупой. У ней это выдаётся, полноте!
В её небольшом кармашке джинсов холодное оружие. Она прячет его и никому не показывает. Рядом стоит её менеджер по продажам. Он делает вид, что не знает девушку.
- Mec, cette fete est nulle! Чувак, это вечеринка отстой! - кричит она. Вокруг неё клаустрофобная сутолока.
- Quoi... qu'est-ce que tu dis? Что... что вы говорите? - отвечает менеджер, удивлённый. Он отставил свой напиток. Он смотрит в пол.
- Je, putain, hais ces gens! Я, бля, ненавижу этих людей! - кричит она. Она сунет руку в карман и намеренно там задерживается.
Менеджер невзначай шевелит плечами и говорит более высоким голосом, чем обычно:
- Toi, toi! Fagot! Il y en a des centaines ici! Ты, ты! Педик! Таких здесь сотни!
- Vous n'avez jamais ete aussi en colere... Ты никогда не была такой злой...
- Je suis en colere! T'es quoi, un trou du cul? Je te deteste! Je te deteste! Я сейчас злая! Ты что, придурок? Ненавижу тебя! Ненавижу тебя!
Менеджер хмурит брови, сжимая стакан, который попробовал отпить снова.
Девушка резко уходит.
- Ou allez-vous? Madame? Куда вы? Мадам? - спрашивает менеджер, едва ли не простирая руки ей вслед.
- Je vais aux toilettes, idiot! В уборную, идиот!
Пятое сентября
Эта история о молодом жизнерадостном хирурге, что вышел из больницы поздно ночью, в чёрной кожаной куртке, пятого сентября.
Всю дорогу его переполняла приятная боль в спине - отпечаток многочасовой операции, проведённой им совсем недавно. У пациента были все шансы остаться в живых и пойти на поправку, если, конечно, соблюдать определённые правила гигиены. Операция по меркам хирургии считалась крайне сложной, многоэтапной (в этом случае описывается завершающий) и строгой к внимательности и процессу. Хирург провёл в прожекторном свете более одиннадцати часов, ему помогали не менее стойкие коллеги.
Анестезиолог всё время рассказывал прибаутки, дабы скоротать время, и, казалось, оно действительно шло быстрее, чётче, правильнее. Все действия выполнялись хирургом слаженно, хотя он и понимал у себя в душе, что даже самая незначительная ошибка может привести к цепной реакции и стагнации жизнедеятельности организма вплоть до комы.
Маленькая ростом операционная медсестра, одна из двух, делала лёгкий массаж плеч (когда это позволяла ситуация), всегда улыбалась. Не зря таких медицинских сестёр называют 'душой операционной'.
Другая медсестра, серьёзная, имеющая возраст тётушка, поглаживала лоб пациента, что-то шёпотом приговаривала, очень быстро подавала инструменты; переживала так, словно на операционном столе лежал её ребёнок, но не позволяла опускаться до снисходительности.
В таком коллективе хирург проводил операцию успешно.
Интересно, верно, на ком проводилась эта до неверия удачная операция: на двадцатипятилетнем парне, в глубинах его утробы, не понять, где именно - на кишечнике, на желудке или селезёнке? Это останется без конкретики.
Хирург в дальнейшем планировал переквалифицироваться в микрохирурга, учиться сшивать тончайшими нитками органические ткани, спасать людей в запущенных ситуациях. В общем, хирург - молоток.
Но история совсем не о его достижениях - о пятом сентября. День, когда он вышел из больницы, ночью, в чёрной кожаной куртке. Вызвав такси, он сел на пустующую лавочку и принялся ждать. Спустя двенадцать минут такси забрало его и понесло вдоль красноглазой трассы. Обивка автомобиля настолько заглушала звук снаружи, что давила на уши. Таксист задавал хирургу странные вопросы о наркотических веществах и пытался убедить, яро и зло, что психоделический препарат отличается от опиата хотя бы тем, что не считается наркотиком. Дошло до того, что таксист начал рассказывать о способах получения некоторых из них, о своих многообещающих связях. Выслушав всё до последней капли, хирург сошёл на обочину около заправки. Ленивые автомобили сдавали задом, работники общались между собой до боли естественно и по-родному, а хирург, напротив, стал понемногу ощущать ноющий упадок сил. Всё вокруг казалось ему собранным по некоему механизму, очень продуманному механизму, который нельзя раскусить.
Каждый его шаг не отражался каким-то давлением в ногах. Невесомость - не что иное. Но хирург, право, не глуп; сознание нарушения работы организма он спускал на послеоперационную усталость, а сенсорные галлюцинации, в первую очередь, из-за перенапряжения нервной системы.
'Завтра консилиум... Завтра меня ждёт консилиум и нужно пойти туда собранным, поглаженным, высыпанным... Высыпанным? Чем, сыпью? Нужно выспаться... Выпью успокаивающее, когда приду. А сколько ещё идти?.. Почему я остановился здесь, у обочины, возле леса? Таксист привёз меня сюда? Глупые зависимые люди... А я разве не зависим?.. Ну от чего ты можешь быть зависим, глупец! Голова, так болит голова, а я и не замечал... Точно: приду домой и выпью много таблеток. Ибупрофен?.. Много ибупрофена. Главное - не словить передозировку, конечно... Сколько?.. Ну, пойдёт штучек десять; пять на выгон болезни из тела через пот, а остальные пять, пожалуй... а остальные так, чтоб было!.. Побольше нужно выпить, лишним не будет. Я ведь не глупец... Смою меру знаю... Ох, совсем маленький, просто щенок, мальчик совсем. Куда он идёт? Так поздно ночью, один, ходит-бродит... рядом с лесом... Дурак. А я? А я тоже!.. Дурак, дурак... куда ты забрёл? Куда ты идёшь? Нужно срочно идти домой, срочно! Вызывать такси. Мне плохо, я брежу! Господи, я понимаю, что брежу! Это хорошо... может, остановиться тоже хорошо? Но здесь лес. Я попал в гущу леса. Какое несчастье!.. Идти прямо, на свет, только не стань пациентом сегодняшним...'
Хирург провёл в лихорадочном бреду тридцать минут. Он вышел на свет фар белого фургона, там его кто-то схватил за руку, ударил по рёбрам, по спине, а потом повалил на гнилые листья. Хирург моментально уснул, освежёванный. Это жестокое убийство, совершённое потусторонним человеком!..
Через десять дней - именно через столько нашли труп - хирург будет лежать на столе патологоанатома и улыбаться в застывшей судороге нескольких мышц, непонятно, что увидевший перед смертью и что видящий в эту секунду.
Поле в стихах
Я знаю, мною посеяно длинное поле, я возрасту высоким стеблем и окрикну поле: 'Есть кто?'
В ответ услышу ветра гул. Какой я одинокий, возросший из семени, отступающий от обычных правил рождения. И в бога уже верить не хочется. Принять, только и это - принять. Я приму много вещей; у меня впереди ещё сотни-сотни тысяч лет рефлексии. Хотя, признаюсь, когда разговариваю со знакомыми и тонко намекаю им о своих переживаниях, меня осаждают. Вот так: 'Остановись, остановись, приятель! Сядь'.
Я сажусь - как-то в груди пустеет от этого. Они смотрят в мои глаза и зубы сушат. Да, и это всё происходит на середине поля! Я шатаюсь от ветра и общаюсь с ними.
Господи, я знаю, за что мне такая жизнь.
Лифт
Действующие лица:
Иван Михайлович.
Иван Гаврилович.
Иван Иванович.
Иван Денисович.
Застрявший лифт. Иван Михайлович, Иван Гаврилович, Иван Иванович, Иван Денисович стоят на одном месте с пакетами в руках. Слышатся усталые вздохи.
Иван Гаврилович (досадно). Третий час как в заточении...
Иван Денисович. Не то слово выбрали. Дети голодные, жена голодная. (Поднимает пакет.) Накупил разного рода угощений, думал... Эх, думал, поедим. Жена сядет за плиточку вечером да начнёт стряпать...
Иван Иванович (осторожно). Хорошо, когда дома ждут.
Иван Денисович (Ивану Ивановичу). А вы как живёте? (Улыбается.) Блюмфельд?
Иван Гаврилович (испуганно). Кто - я?
Иван Денисович. Да что вы! (Оглядывает лифт.) Вы тут и боком не к месту.