С самого утра Афанасий Матвеевич занимался привычным делом, читал доносы разных людишек друг на друга.
Занятие это было тяжким. Иногда его воротило от того, как люд человеческий жаден, низок и пакостлив бывает. Но в доносах попадались довольно интересные откровения, и поэтому, в надежде найти что-то полезное, приходилось их разбирать.
Купец овощного ряда жалуется на своего товарища, что тот обманывает его, поставляя худой товар, и не платит должную деньгу в царскую казну. Тем самым наносит ущерб государю нашему. И подпись: "Купец овощного ряда Григорий Иванов".
Афанасий отбросил бумагу в сторону, взял следующую:
"Два дня назад на московском рынке, что рядом с Арбатом, пойман старик, украл, - три алтына, две деньги, за что был подвешен на дыбу и допрошен с пристрастием. Зовут его Силантием, разбойным ремеслом промышляет давно, а главное признался, что где-то в середине мая ограбил купца в Ярославле - не то голландца, не то немца. И случайно слышал, как к тому купцу приехал человек и назвал себя Афанасием Федоровичем Нагим, и они долго говорили. О чем счел нужным доложить.
Дьяк Разбойного приказа Семен Федулов".
Афанасий всполошился.
"Афонька Нагой был в Ярославле у купца! И они долго говорили! О чем? В середине мая, - числа пятнадцатого-шестнадцатого. Холопы, что Москву подожгли, тоже указали на него. Стало быть, он наперва был в Москве, потом в Ярославле, дальше след терялся. Указ о розыске по всем городам и весям послан, но пока не нашли. Надо встретиться с этим Силантием, как следует спросить, если он еще дуба не дал".
Пройдя в Разбойный приказ, Афоня разыскал Федулова.
- Ты сию бумагу писал? - спросил он, ткнув ему в лицо доносом. - Ты что, дурья твоя башка, не ведаешь? Все, что касается Нагих или убийства Дмитрия, под особым контролем. И тех, кто что-то об этом знает, надо спехом посылать ко мне, а не писать бумаги!
Дьяк Федулов опустил голову и виновато проговорил:
- Прости, батюшка, промашка получилась. Не подумал я.
- Жив ли старик, или - того уже?
- Живой, Афанасий Матвеевич! Я его сразу с дыбы снял. Думаю, авось пригодится.
- Хорошо,хоть об том догодался! Веди сюда, да шибче, шибче!
Старика вскоре привели. Вид его был ужасен: грязное рваное тряпье висело на нем, как на пугале. Через все лицо, пересекая один глаз, проходил малиновый шрам.
- Ну и образина! Тебя Силантием кличут?! - увидев его, воскликнул Афанасий.
- Когда крестили, так назвали. Давно это было, много лет прошло.
- Про купца ты показывал?
- Может, и показывал. Чего на дыбе не скажешь.
- А ты, старик, не дурак! С умыслом проболтался?
- И, ты, вроде не дурень, - Силантий посмотрел на Афоню, прищурив единственный глаз. - Не зря сюда коршуном-то прилетел.
- Некогда мне с тобой загадки гадать. Прикажу опять на дыбу подвесить, язык быстро развяжешь.
- Видать промашка вышла! Ошибся я в тебе, боярин. Не будет у нас разговора. Вешай, твоя власть.
- Эва как! - удивился Афанасий.
- Да, батюшка! Мне выбирать: умереть завтра в тюрьме, или сегодня на дыбе. Разница невелика. А вот тебе от моих слов польза, да немалая.
Поведение старика вызвало у Афанасия чувство уважения. Редко встречались люди, что спокойно говорили с ним в застенке. Перед угрозой попасть на дыбу, они, обычно, ползали в ногах, просили пощадить, болтали, что не попадя. Силантий, видно, из другого теста. К таким нужен был особый подход.
Подумав, дьяк спросил:
- Чего ты хочешь?
- Отпусти меня. Хочу умереть на воле. А я тебе все расскажу, как на духу поведаю.
- Ладно, Силантий. Если действительно будет польза от слов твоих, отпущу.
- Делать нечего, поверю. Только не обмани, боярин.
- Не обману. И не называй меня боярином, нет на мне такого звания, зови просто Афанасий.
- Вот что, Афанасий, слушай меня и запоминай. Собрались мы как-то с товарищами зипуна добыть, купчишку одного заморского беднее сделать. Уж больно жирен. Дело было в середине мая в Ярославле, как раз на Александров день. Пробрались мы тайком к забору...
- Александров день, шестнадцатого, значит. Дом большой был? - перебил его Афанасий.
- Большой! Забор высокий, холопов - с дюжину. Если бывал в Ярославле, так ведаешь. Рядом с базаром. С кабака как выйдешь, по правую руку. Чуть дальше - он стоит.
- Купец тот Джером Горсей зовется, англичанин?
- Точно, Джеромкой кличут! А какого роду-племени - не знаю, только не наш... Ладно, слушай далее, не перебивай.
Рассказывать старику доставляло удовольствие. По всему было видно, что это ему нравилось. Афоня замолчал и стал слушать Силантия.
- Подошли мы к забору. Перекинули мальца с ребятами, чтобы в окно незаметно влез. Ночь уже была, темень - хоть глаза выколи, в доме все спали. Тут слышу, скачет кто-то, пролетел мимо меня и к воротам. Я к земле прижался, думаю, сгорел парень, жалко, молод еще. А всадник стучит по воротам, всю дворню переполошил и говорит громко так: "Афанасий Нагой я, к хозяину вашему". Огни в доме загорелись, холопы забегали туда-сюда. Ворота открылись, и он вошел. Мы подумали, что парня схватили, и дали деру.
- Это и все? Ну, старик, за такие слова я тебя только от дыбы освободить могу, - разочаровано проговорил Афанасий.
- Подожди, не торопись, наговорю и на вольную. Слушай дальше. На следующий день по Ярославлю прокатился слух, что в Угличе царевича жизни лишили. Церкви залились поминальным звоном. А я с товарищами, имен их тебе знать незачем, под этот звон отпевал в кабаке мальца, что оставил у купца. По-нашему, братиной крепкого вина. Только мы за упокой его души по чарке опрокинули, он тут как тут - живой, здоровый. Правда, без денег, да ничего, главное цел остался. Мы, конечно, обрадовались! Стали спрашивать, что да как? Он нам и поведал другую половину истории. Забрался малец как раз в ту самую комнату, какова была рядом с той, в коей и говорил Афанасий Нагой с заморским купчишкой! - Силантий сделал паузу и снова проговорил: - Что-то в горле пересохло. Приказал бы, Афанасий, водочки принести да закусить чего.
- Говори, не тяни, потом велю тебя накормить и чарку поднести! - нетерпеливо оборвал его дьяк.
- Ишь как тебя распирает! - усмехнулся Силантий. - Говорили они вот о чем. Будто у царицы Марии Федоровны волосы выпадают, ногти облезают, в общем, не здоровится ей. Просил Нагой у купца мазь, слезно просил. Крестом, Богом заклинал! Купец ему ее дал и тот уехал. Вот и все... теперь решай, Афанасий. Куда мне, - на волю или обратно?
- Мальчонка-то сам где?
- Не знаю, был со мной. Мы после того в Москву подались. Люблю я звон здешних колоколов, они мне душу очищают.
- Да и по карманам шарить легче. Народу больше, рынки теснее, людишки богаче, - засмеялся Афоня. - Только, вот поймали тебя, сюда привели. А здесь стены толстые, колокольного звона не слышно. Парень-то сбежал?!
- Верно, убег! Молодой... ножки-то быстрые. Так что не знаю, где он сейчас. Да и знал бы, не сказал. Теперь я тебе все поведал... Ну, решай, заслужил волю, аль нет?
- Ладно, скажу, выпустят тебя. А это на водочку. - Афанасий вытащил из кошеля две полушки. - Только отныне держи язык за зубами, а то не только я, сам Господь бог тебя не спасет. Ступай да помни - на кончике языка жизнь твоя, и парню сие передай.
Когда Афанасий вернулся к себе, его ждал Вепрев. Он только что вернулся из Углича и прямо с дороги, весь пыльный и грязный, зашел к дьяку.
- Первушка, родной! Чем порадуешь?
- Письмо для Бориса Федоровича от Клешнина, велено через тебя передать.
- Давай, передам. - Афанасий взял свиток и положил в ларец. - Егора-то нашел?
- Нашел, Афанасий Матвеевич, не тело, живого сыскал!
- Вот так новость! А я думал, нет его. На упокой души хотел свечу поставить. Ну, говори, не томи.
- Искал я его, долго. Как в воду канул Егор Силыч. Среди мертвых нет, среди живых - тоже. Не знаю, чем бы дело кончилось, да случайно холопа оного Данилу встретил. Я его здесь, в Москве видел, когда Зотова провожал. Наперво он отпираться стал, но затем вспомнил меня, свел с хозяином. Егору досталось от Нагих, - раненого с отрубленными пальцами, спрятали его в доме на посаде. Грамоту сожгли... Все в порядке.
- Все хорошо, что хорошо кончается! - улыбнулся дьяк.
- Как ты велел, упредил я Клешнина, чтобы не волновался. Попросил Егору помочь, если надо. А сам, - на коня и сюда.
- И как раз вовремя! Ребятушки, что пойманы на пожаре, показали, что покупал их для дела Афанасий Нагой. Он в пожаре повинен. На его деньги, сие действо устроено. Послал я на него в розыск. Искать ищут, а найти не могут. Так что отдохни немного... В баньку сходи, с женой повидайся, и за дело. К приезду князя Шуйского, с Андреем Петровичем надо поймать дядьку Марии Федоровны.
Отправив Первушку, Афанасий задумался:
"Вот оно как! Стало быть, поначалу в Москве набедокурил, после в Ярославле у Джерома Горсея какие-то мази просил. Ай да Афанасий Федорович! Вместо того чтоб в Новосиле сидеть, как ему царем приписано, он по городам и весям гуляет. А зачем ему мазь? Царица вроде, недугами не страдает?..".
Холодный пот, крупными каплями, покрыл лоб Афанасия Матвеевича. Стряхнув его рукавом, он пробормотал:
- Нет, бред какой-то! Лучше об этом не думать. Тебе, Афонька, велено ловить Нагого, вот и лови! А дальше не суйся, - ни к чему. Надо было Силантия на дыбу подвесить, долго старик бы не протянул. Проболтается еще кому. Да нет, слово ведь дал.
Слово есть слово, и свое - дьяк Афоня держать умел. Отбросив дурные, назойливые мысли, он вытащил из ларца письмо Андрея Петровича и отправился к Годунову.
2
На праздник Святой Троицы царь Федор Иоаннович отбыл в монастырь Сергия Радонежского, что в десяти верстах от Москвы. Оставив дела государства на Годунова, он поехал посетить святые места, помолиться за душу своего несчастного брата Дмитрия.
Проводив царский кортеж, Борис полностью, с головой окунулся в заботы страны. Дел было много. После пожара надо было отстраивать Москву заново.
От царского имени он нагнал в столицу тягловых людей, поставив главным над ними Федора Савельевича Коня, мастера преуспевшего в градостроении. Артельные плотники ставили новые дома, срубы свозили отовсюду. Борис платил щедро, порой из своего кармана. Ему хотелось поскорей успокоить народ. Слух, что Москва сгорела по его указке, как ядовитый плющ, разрастался по городу, не помогали даже жесткие наказания за непотребный разговор.
Получив тайное письмо с Углича, от Андрея Петровича Клешнина, Годунов немного успокоился, а после совсем забыл о странной смерти царевича Дмитрия. Думать об этом было некогда, обстановка на границах ухудшалась.
Северные рубежи Московии, где сейчас стояли основные силы ратных людей, стали не спокойны. После воинских побед в прошлом году над шведами, в результате которых к Москве отошли Иван-город, Копорье и крепость Ям, с королем Юханом было заключено перемирие на год, но оно закончилось зимой, и теперь шведы хотели реванша. С порубежных городов сообщали: "Свеи гарнизоны усиливают ратными людьми, подтягивают тяжелые пушки для осады крепостей". Обстановка явно накалилась, надо было срочно составлять план летней военной компании.
Для совета по этому поводу Борис пригласил Дмитрия Ивановича Хворостинина, главного виновника блистательных побед над шведами и хорошо знающего театр военных действий на севере. Годунов знал князя Хворостинина со времен опричнины и доверял ему. Еще одно сблизило их, даже подружило, - оба были незнатного рода, из младших семей, но достигли высокого положения, благодаря умственным способностям
У себя в хоромах, за столом, принял его Борис.
- Что посоветуешь, Дмитрий Иванович? Положение тяжелое. Того гляди, новая война начнется.
- С севера войска убирать никак нельзя. Швед укрепляется. Двадцатитысячный корпус фельдмаршала Флеминга расположился вдоль границ. В порубежье дня не проходит, чтобы не было мелких стычек со шведом. Не может король Юхан простить нам осады Нарвы, здорово мы его тогда побили.
- Послы шведские ездят в Крым к хану Кызы-Герею, подговаривают напасть с юга. С татарами у нас мир записан, но сам знаешь, - надежды никакой. Если ударят, крепостей по Дикому полю мало, казаки не удержат, а войск нет. Все на севере.
- Новое войско собирай, Борис, поскреби по сусекам. В Москве наемников с тысячу, может и две наберется, да охрана царя, - еще тысяч пять. Пускай монастыри да купцы данников дают. С четвертей холопов возьми, с городов - молодняк боярский, хватит им под юбки прятаться. Даст бог, соберешь.
- Стены московские худы больно, после пожара местами проломы образовались.
- Крымчака в поле бить надо. Нечего его к городу подпускать. А коль придет, прикажи огневой наряд на прямую вывести, да пали нещадно. Пушки мелочью ряди, степняк этого не любит, отойдет.
- Кого мыслишь во главу поставить? - Борис посмотрел на Хворостинина, вспомнив о местничестве, кому еще, как не ему, знать об этом. Всю жизнь князь страдал от худородства.
- Если что, князя Мстиславского поставь. Он хоть и спесив, но разумен. Сам под его началом иди. А то, пока спорить будете, Кызы-Герей Москву возьмет.
- Хорошо. Тебя же, Дмитрий Иванович, прошу отъехать в Новгород. На севере ты нужней.
- Устал я от ратных дел, Борис Федорович, не здоровится. Может, отпустишь на покой старика? Как-никак уже седьмой десяток служу.
- Вот, как заключишь полюбовное соглашение с королем шведским, отпущу.
- Не дожить мне до этого! Ладно, поклонюсь царю, как с намоленных мест приедет, и в путь.
- Ворог в дверь стучит да в окно лезет! Государь же все по брату своему Дмитрию убивается.
- Не боишься, Борис Федорович, говорить такое? О тебе и так нехорошие слухи ходят. Не могут родовитые бояре смириться с твоим происхождением.
- Не боюсь. Сердце у меня болит на Федора Ивановича глядучи! А то, что говорят, - пусть. Поговорят да перестанут. А кто не перестанет, каленым железом выжгу! - Брови Бориса сошлись на переносице, глаза стали жесткими и колючими.
- Зависти у нас много да спеси. Если по великой Руси все это собрать да продать, а на вырученную деньгу огневого наряду отлить... Ох, и сила получится! Прощевай, Борис Федорович, бог даст, увидимся еще. Не обижайся на меня, коль, сдуру, что не так сказал.
- Спасибо за совет да умное слово, Дмитрий Иванович.
Проводив князя, Борис велел позвать Федора Коня.
Разложив на столе карту Москвы, он стал внимательно ее изучать. Многое за последнее время удалось сделать: расширены торговые ряды на Красной площади, обновлены царские палаты. Москва приобрела боголепный вид. Но пожар в одну ночь уничтожил все старания Бориса.
"Нечего, дай время, еще краше будет. Рим сгорел, но затем был отстроен, стал намного больше и красивей. Два Рима пало, а третий стоял, и стоять будет! Императора римского тоже обвиняли в поджоге", - размышлял Годунов, вспоминая Нерона. Сходство событий поразило Бориса Федоровича.
Годунов так увлекся своими мыслями, что не заметил, как вошел зодчий. Находчивый мастер, как бы нечаянно шумнул.
- А это ты, Федор, проходи. Вот смотрю карту Москвы, невольно вспомнил Рим, императора Нерона. Позвал я тебя потолковать насчет строений каменных.
Выслушав советы Федора Савельевича, как лучше расположить новую крепостную стену Белого города, где поставить сторожевые башни, закрепить орудия, Борис спросил:
- Долго дело длиться будет?
- Основные заграды, Борис Федорович, к осени поднимем. Людишек только маловато, больше бы надо.
- Тягловых мужиков я тебе дам. Стены мне спехом нужны. Время не спокойное, Крым грозится нагрянуть.
- Может, пока старые залатаем?
- Строй новые, только поторопись. Старый кафтан как не латай, все равно дырка будет.
- Бог даст, к зимнику возведем, а пока не прогневайся, Борис Федорович, совет дам, - он повернул карту к себе и стал указывать, - если здесь и здесь единороги поставить, местность, как на блюдце будет. Любого неприятеля остановим.
Годунов внимательно посмотрел туда, где указывал Федор. Место действительно было очень удобным.
- А ты, видно, не только в градостроении преуспел, но и в ратном деле разумеешь!
- Мне без этого нельзя. Когда крепость ставишь, смотришь, где лучше башенку возвести, где пушку поставить. Необходимо думать и за осажденную, и за нападающую сторону. Чем лучше продумаешь, тем сильнее крепость.
- Добро. Пушки на стены я дам. Сам поставишь, доверяю! А теперь ступай. Отдохнуть надо, голова что-то разламывается, будто вспухла.
Отпустив зодчего, Борис убрал карту и позвал Прохора.
- Набросай шкур на лавку. Здесь спать буду. Да позови лекаря Шредера, пусть кровь пустит, а то давить стала. Того гляди, голова треснет.
Принеся медвежьи шкуры, слуга соединил две скамьи, накрыл их мехом, смотал еще одну и бросил в головах. Борис с наслаждением растянулся на скамьях.
Прохор снял с него сапоги и вышел. Вернулся с медным тазом. Сзади с умным видом следовал лекарь. Родом он был из Любека и по-русски говорил плохо, поэтому с немым Прохором он общался больше, чем с кем-либо из дворни. Как ни странно, они понимали друг друга.
- Не животите вы себя, Борис Федорович. Не можно шкуры, зверь спать! Варварский привычка. Ты спать плохо, а надо хорошо отдыхать. При такой болезни силы много надо.
- Ты, Генрих, все равно не разумеешь. Чего тебе толковать! Делай свое дело да ступай, - отмахнулся от него Борис.
- Нечего не понимай! Генрих - медикус, он учился Сорбонна. Очень хороший медикус. Он понимай, - голова плохо, оно очень больно.
- Дел у меня много, дня не хватает. Вот голова и пухнет, - подавая руку, ответил Годунов.
Генрих перетянул ее шелковым жгутом, выше сустава, и сделал надрез. Кровь темного цвета, струйкой потекла в таз.
- Кровь черная - плохо, надо лечить, - развязывая руку и останавливая кровь, смазывая рану мазью, настаивал Шредер.
Борис закрыл глаза и ничего не ответил. Когда медик ушел, он проговорил:
- Накрой меня, Прохор, зябко.
Слуга накрыл хозяина одеялом из беличьих шкурок и сел рядом, предано смотря на Бориса.
- Ничего, Прошка, еще не время. Как халдей говорит: "Звезды благоволят мне", - ответил Годунов, на немой вопрос.
3
Шуйский прибыл в Москву в начале июня. К этому времени государь уже вернулся из вояжа по монастырям. Василий Иванович подал ему на рассмотрение опросные листы, чтобы Федор Иванович вынес окончательное решение по следствию смерти царевича Дмитрия.
Нехотя, одним глазом посмотрев их, царь передал бумаги патриарху.
- Возьми Иов. Как решите на боярской думе, так и будет.
На этом царская воля закончилась. Рассудив, что он сделал все, что мог, государь от дела отстранился, переложив заботы о следствии на патриарха и боярскую думу. Раздав огромные пожертвования монастырям, повелев служить панихиду об усопшем, полностью посвятив молитвам и себя, он забылся и успокоился в боге.
На следующий день бояре собрались в Ответной палате. Ни царя, ни Годунова не было, всем руководил патриарх.
Борис Федорович отписал Иове:
"Срочные дела по укреплению московских стен не дают мне присутствовать на столь важном Соборе, но я полностью доверяю великой мудрости мужей боярских, и какой бы вердикт они не вынесли, я, Борис Федорович Годунов, его полностью поддерживаю и одобряю".
Следствие, проведенное Клешниным и отцом Геласием под началом князя Шуйского, сводилось к одному, - что это был несчастный случай. Царевич Дмитрий, пал от собственной руки, в припадке болезни, которой он страдал уже не один год.
"...Дмитрий упал на нож и поколол себя, что и утверждают очевидцы события, дети жильцов, Петр Колобов, Божен Тучков, Иван Красинский и Григорий Козловский, а также кормилица царевича Дмитрия, Ирина Жданова-Тучкова, постельничия, Мария Самойлова да Василиса Волохова. Еще видели это, стряпчий Юдин, пономарь Огурец и многие другие жители Углича. Никакого злого умысла здесь не было, и дьяк Михаил Битяговский с товарищами, был оклеветан и невинно убиен. На что родственники печалятся и просят, наказать виновных...".
Бояре сидели тихо и спокойно, внимательно слушая, доклад Шуйского, который читал, государев дьяк Щелкалов. Ни царя, ни Годунова не было, и шуметь было не к чему.
Когда дьяк Василий закончил, патриарх обратился к собранию боярской думы:
- Кто хочет чего-нибудь добавить или возразить?
- Перед самым отъездом, была у меня матушка, Мария Федоровна, - ответил на его вопрос отец Геласий. - Об этом я не успел отписать и вложить в следствие. Передала она прошение, где печалится и слезно просит, смягчить гнев на тех, кто побил, ни в чем неповинных людей. Простить ее, и братьев, - Михаила, Григория да Андрея.
Эти слова окончательно утвердили правоту выше сказанного. Было решено, следствие признать верным и справедливым.
Составили решение Собора, и отписали царю так:
"Умер царевич Дмитрий, не от руки человека или, какого злого умысла, а волей божьей, в результате несчастного случая. И посему просим государя нашего, Федора Иоанновича: людей, что зря смуту подняли и слуг государевых невинно побили, наказать смертной казнью, чтоб другим не повадно было".
Решение Собора, было, предоставлено царю, на что он дал полное согласие. Нагих привезли в Москву. После долгих пыток братьев, Михаила, Григория и Андрея, а потом и дядьку их - Афанасия, пойманного под Ярославлем, и обвиненного в поджоге Москвы, сослали в отдаленные города, где Афанасий Нагой вскоре и умер.
Мать Дмитрия, Мария Федоровна, была насильно подстрижена в монахини, и под именем инокини Марфы, была сослана в обитель святого Николая, недалеко от Череповца.
На сам Углич, обрушился царский гнев, начались повальные аресты и казни. Было казнено более двухсот человек. Многим вырвали язык, кнутом били всех - нещадно. Вслед за тем собрали и вывезли в Сибирь в далекий город Пелым. Даже колокол, что звенел в тот, злополучный день, сняли. Обломав ухо, вырвали язык и увезли в ссылку.
Еще недавно, большой и шумный город, насчитывающий более двадцати тысячи жителей, с тремя великолепными соборами, многими церквями и монастырями, опустел, превратился в безлюдное место.
За заслуги перед государем Федором Ивановичем, князь Шуйский получил новые земли, которых у него было и так много, и царскую милость. А главное, он был обласкан Годуновым! Борис даже дал согласие, на свадьбу, свояченицы Екатерины, с младшим братом Василия Ивановича Дмитрием.
Все было хорошо, и все были довольны, каждый получил, чего хотел. Только, Андрей Петрович Клешнин с каждым днем становился все мрачней, больше и больше отстраняясь от дел государственных...
ГЛАВА СЕДМАЯ
1
Семен Андреевич Копытин так и не уехал в Зарайск, осматривать крепостные укрепления. Не пришлось. Когда сгорел Белый город, по государеву указу его оставили в Москве вместе с Федором Конем налаживать новые стены. Дел было много, надо было спешить, чтобы поспеть к сроку.
Дни и ночи проводил князь на крепостных сооружениях, присматривая за тягловым людом. Правильно ли укладывают камень, выдерживается ли толщина стены. Каждого необходимо было определить к месту, наладить непрерывную поставку камня, чтоб купцы не жульничали, не воровали.
Как гром средь ясного неба пришло письмо из дома, где писалось, что сын его Алексей тяжело болен. Неудачно сходил на охоту, повстречался с медведем, который его и заломал. О чем уведомила Семена в письме, жена его Авдотья Никитична.
По-видимому, дело было серьезным, по пустякам тревожить она бы не стала. Поклонившись Годунову, через дьяка Афоню, Семен Андреевич выпросил отпуск на неделю.
Отмахав двести сорок верст верхом, без продыха, Копытин влетел во двор родных хором. Стащив грузное тело с лошади, он бросил поводья холопу и закричал, словно бухнул в большой соборный колокол:
- Авдотья, чтоб тебя черти съели! Куда подевалась?
Не дождавшись ответа, Семен рванулся к крыльцу. Попавшийся ему на встречу дворовый, получил оплеуху и отлетел в сторону. Вытирая рукавом, крупные капли пота с лица, он широко распахнул дверь. В сенях сидел приставленный дядькой к Алексею дед Федот и нервно, большим охотничьим ножом, выстрагивал из деревяшки свистульку.
- Вы что, оглохли? Уши заложило? Сидишь, старый пень! Я тебе доверил самое дорогое - сына единственного, а ты?!
Сграбастав старика огромными ручищами, Семен затряс его как грушу. Не стремясь, освободится, Федот прохрипел:
- Отпусти, Семен Андреевич, душу вытрясешь! Стар я уже, пожалей старика, ведь я тебя на руках носил.
Пальцы Семена разжались, он отпустил Федота и, стараясь успокоиться, спросил:
- Где Алексей?
- В горнице его положили. Матушка Авдотья Никитична третий день от княжича не отходит, не ест, не пьет, все глядит на него. Алеша в беспамятстве, горит весь. Худо ему, Семен Андреевич, - по сухому лицу Федота потекли слезы. - С утра матушка велела лекаря с Ярославля доставить, так я Митьку послал.
- Привезли?
- Привезли, сейчас тоже там. Важный такой.
Семен не дослушал, вошел в избу. Авдотья, сгорбившись от горя, сидела возле постели сына, рядом стоял доктор.
- Нарушен остов костный, к чему крепятся органы жизни, сильно нарушен. Гарантия дать не можно, нарушен абдомен. Сильный жар. Очень, очень, плохо.
Лекарь был немец, говорил плохо, мешая латынь с русской речью. Не смотря на то, Семен понял: жить сыну уже недолго осталось, но все-таки спросил:
- Сделать ничего нельзя? Есть ли надежда?
Увидев мужа, Авдотья бросилась к нему.
- Прости меня, дуру, не уберегла я сына нашего Алешеньку, заломал его медведь проклятый!
Она повалилась мужу в ноги, заливаясь слезами.
- Нет твоей вины в этом, встань, матушка, дай человеку ответить. - Семен, смотря на немчина, поднял жену и отстранил от себя. - Молод еще сынишка, шестнадцатый год только пошел. Один он у меня. Я дам, что пожелаешь: дом, землю, только подними. Христом тебя заклинаю!
- Не можно, надо звать священника. Его кар, сердце, по-вашему, долго ждать не будет. - Лекарь собрал инструмент и пошел к выходу. - Кто меня отвезет обратно?
- Федот, закладывай лошадей, отвези сего господина, - зло крикнул Семен старику, - да поскорей, видеть его не хочу!
Авдотья молилась перед иконами, прося бога, чтоб не оставил в беде. Не дал роду угаснуть, не забирал у них единственное дитятко.
Алексей лежал тихо, светлые курчавые волосы разметались по подушке, веки немного подрагивали. Даже бледным, лицо его было красивым. Семен Андреевич сел рядом, ему захотелось взглянуть в голубые глаза сына. Какие это были глаза! При мысли, что он уже их никогда не увидит, князю стало страшно. Смерть стояла на пороге его дома и ждала, отчитывая последние часы жизни княжича.
Стряхнув с себя нахлынувшие мысли, сковавшие сильное тело, Семен взял руку сына и проговорил:
- Держись, Алексей Семенович, бейся с проклятой старухой! Только сильный и храбрый, может смерть одолеть. Здесь тебе никто не помощник, только ты и она!
Поцеловав сына в щеку, князь вышел. Дед снова сидел в сенях и строгал свистульку, видно, это его успокаивало.
- Уехал болван заморский? - обратился он к Федоту, садясь рядом. - Как это случилось, расскажи?
- Лекаря выпроводили.... А как получилось, да сам не знаю. Пошли мы всякой мелочи добыть, взяли только лук да стрелы. Алеша озорной, все далее, и далее в лес норовит. Я ему говорю: не гоже налегке в гущу забираться, мало ли какой зверь встретиться. А он мне: "Ты чего, дед Федот, никак испужался?". Тут он глухаря стрелой сбил, тот в малинник упал. Алеша за ним, а там мишка отдыхал, лихоманка его забери. Алексей, видать, спугнул его, он и поднялся. Княжичу бежать надо, да куда там! Молодой, горячий, с ножом на мишку пошел. Ударить-то, он его ударил, да толку. Медведь парня под себя подмял, оба и упали, княжич снизу оказался. Хорошо я топор с собой взял, - где ветку срубить, сухостой с дороги убрать, костерок развести, коль Алеше голодно станет. Так вот, подбежал я к ним, саданул обухом медведя промеж ушей, да поздно уже было. Заломал хозяин леса княжича, - со вздохом закончил рассказ Федот.
- Лекарь говорит, костей много сломано, живот поврежден, не выживет Алешка. Отца Терентия звать надо, для исповеди.
- Ты, Семен Андреевич, с попом обожди. Что лекарь понимает, чужак - он и есть чужак. Были случаи и поболее раны заживали.
- К кому же обратится, дед? Ничего не пожалею, только жив был бы сынишка.
- Дурной молвы, тоже не убоишься?
- Не побоюсь, говори.
- Живет тут неподалеку в лесу то ли бабка, то ли баба - не разберешь. У нас она недавно объявилась. Держится особняком, да и люди ее сторонятся. Слухи о ней разные ходят. Говорят, она старым богам поклоняется, что до Христа были.
- Идолам, что ли?
- Может и идолам, только как приспичит кому, к ней идут. Вон, плотника Тимоху уже отпевать думали, а она подняла, да так подняла, что он своей бабе еще одно дитя сделал. Вот и думай, Семен Андреевич, попа звать или к ней поехать.
- Подняла, говоришь? Живой, здоровый?
- Здоровешенек! Будто с ним ничего и не было.
- Коль так, запрягай повозку, повезем. Дорогу укажешь?
- Покажу, батюшка! Мне ведь малец, как сын. Я его на руках бы отнес, да сила не та. А боги старые, добрые, худо Алексею не сделают. Возок спехом наладим!
Старик бросился вон из дома. Семен зашел обратно в горницу и прогромыхал:
- Собирай, мать, сына, повезем его в лес к бабке, что дед Федот мне сейчас толковал.
Авдотья перекрестилась, оторвалась от иконы и поднялась с колен.
- Батюшка, Семен Андреевич, видано ли, душу крещенную к ведунье везти! Лучше уж, пусть здесь помрет!
- Замолчи, Авдотья, не наводи на грех! - Семен погрозил ей одним из своих огромных кулаков.
- Прости меня, Семушка! Совсем ошалела! Горе-то какое!
- Ехал домой, думал, убью тебя. От нахлынувшей злости, не знал куда деть себя! А увидел, и отошло сердце, прости и меня тоже, - признался князь.
Они обнялись и поцеловались. Авдотья провела рукой по волосам мужа и улыбнулась.
- Седой уже весь. Я тебя как первый раз увидела, когда свататься приезжали, сразу полюбила, - краше тебя и нет никого. Алеша весь в тебя, только глазки голубые. Это у него от матери моей, - вспомнив о сыне, она опять заплакала.
Во многих местах огромной славянской земли, сохранилась старая вера, бережно хранимая волхвами и ведуньями. Народ ей помогал выжить, пряча в глухих местах. Христианство, как ни старалось, не смогло уничтожить, искоренить Велесову веру предков.
Огнем и мечом проходило Христианство по капищам, добрым словом увещевало о силе нового бога, грозило карой небесной, но не одолело, а слилось с язычеством, создав что-то общее. Праздники, которые славяне справляли встарь, стали православными. Люди часто имели два имени: одно языческое, другое христианское. По старому обычаю, они подкармливали домовых, леших. Девушки гадали на женихов. Несчастные бездетные женщины просили богиню Макошь помочь им в зачатии. Очаги язычества, как маленькие огоньки светили народу, поддерживая его во всякой беде.
Обитала ведунья в глухом лесу, подальше от посторонних глаз. Добрые люди поставили ей сруб, наладили баньку.
Хитрый Федот, направляя коня в жилище чародейки, заговаривал князя, запутывая его, чтобы Семен не запомнил дороги и потом не нарушил ее покой. Ехали, медленно, чтобы не растрясти княжича, добрались только к вечеру.
Семен зашел один. Во дворе его встретила огромная собака с умным взглядом, готовая прыгнуть. Не подавая голоса, она смотрела прямо на князя. "Такая псина и перекусить может", - невольно подумалось Копытину.
- Остынь, Полкан! Люди с добром пришли.
Уделив внимание собаке, Семен Андреевич не заметил стоявшую около бани женщину. Она, действительно, была неопределенного возраста: похожа на старуху, но взгляд был молод и осмысленен.
- Не с добром мы к тебе, матушка, а с горем. Помоги, если сможешь?! - поклонился ей Семен.
- Почему не помочь доброму человеку. Кто там за оградой, Федот? Пускай завозит парня.
- Откуда ведаешь, с чем пришли?
- На то я и ведунья, чтобы ведать все и про всех. Да по-другому ко мне и не ходят, только с горем. Радость, видать, для себя оставляют.
Федот загнал повозку во двор. Ведунья подошла и осмотрела Алексея.
- Красивый, верно о нем бабы судачат. Оставляй! Здрав станет, сам домой приедет. Вели еды прислать. Как на поправку пойдет, много ее понадобится. С Федотом и передашь. Ты, князь, более не приезжай, забудь сюда дорогу.
От слов ведуньи Семен Андреевич оторопел, - то хоронить говорили надо. Попа советовали звать. А тут: - сам приедет.
С радости он бухнул первое, что пришло в голову:
- Ты что, сдурела, старая? Чтоб я сына не повидал!
- Хочешь, чтоб жить остался?
- Если поставишь на ноги, чего хочешь проси!
- Поставлю. Я слов зря по ветру не пускаю. Только такое мое условие. Коль не согласен, княже, вези обратно. На погост снесешь.
Радость надежды и печаль расставания смешались в сердце отца. Подойдя к сыну, он смахнул скупую мужскую слезу и попрощался.
- Сена-то наложили, сена! - ворчала тем временем колдунья. - Несите в избу, только осторожнее! Я там лавки поставила, нельзя ему сейчас на мягком лежать.
Семен с дедом перенесли сына в избу и уложили на жесткие дубовые скамьи. Выйдя обратно во двор, они попрощались с хозяйкой.
- Не печалься, князь, увидишь сына. А теперь поезжай, недосуг мне. Прощай.
Ведунья развернулась и пошла в избу, так больше и не обернувшись....
Уже на обратном пути Семен Андреевич вспомнил, что не спросил, как ее звать. "Будто околдовала! Не важно, лишь бы сын живой был", - подумал он и пришпорил коня.
3
Афанасий Матвеевич отдыхал от трудов праведных за чаркой водки, закусывая соленым огурцом с хреном. На столе стояла квашеная капуста, моченые яблоки, пироги с рыбой. Молочный поросенок, на большом блюде, начиненный чесноком, пока был нетронут.
- А, Егор, проходи, садись. Раздели со мной трапезу, одному пить как-то не с руки, - радушно встретил он Зотова, приглашая за стол и наливая водки. - Отпускная грамота царем подписана. Там она, на столике. Можешь ехать в деревню. Соскучился, поди, по жене и детишкам?
- Нет у меня жены, Афанасий Матвеевич, вдовый я, - определяясь на скамью супротив дьяка, ответил Егор.
- Прости, не знал. Давай выпьем за упокой ее души. Как звали-то покойную?
- Полиною.
- Упокой, Господь, душу рабы божьей Полины.
Афанасий перекрестился и опрокинул в рот стаканец. Пододвинув другой Зотову, он поморщился, вытер рукой усы и продолжил:
- А детишки есть?
- Двое их у меня. Старшему - Никите - восьмой пошел. Жена никак родить не могла, хворая была. А дочке, Олюшке всего четыре. Только незаконная она у меня.
Егор выпил и разговорился, наболело на душе, надо было кому-то поведать, чтобы послушали и поняли:
- Прижил я ее с полонянкой из Литвы. Больно красивая! Еленой зовут. Я то не по любви женился. Мать с отцом мне Полину сосватали. А тут полюбил, спасу нет! Пока жена-покойница жива была, чувствам воли не давал, ну а потом не удержался. Да и она меня любит. Вот и родилась у нас с Еленой Олюшка. Сама-то она сирота, жила где-то под Киевом, затем подалась на север. Я, когда в Ливонскую, под началом князя Хворостинина служил, - хороший Дмитрий Иванович воевода, удачный, - там ее и встретил. После войны хотел отпустить, да Елена сама не захотела. Теперь у меня живет, детей поднимает, хозяйство держит. Баба она справная, не знаю, что бы без нее делал?! - Егор опрокинул стаканец.
- Что ж не венчаны, в грехе живете? - подливая еще, спросил Афанасий. - Ты ешь, Егор, не стесняйся.
- Все как-то некогда было. Год траур носил по Полине, потом служба.... Не сложилось.
- Ничего, вот поедешь домой, свадьбу сыграешь. С тобой бы поехал, на молодую поглядеть, люблю я это дело, да не получится, здесь нужен.
- Как же я поеду, Афанасий? Борис Федорович царевым именем указ издал, по городам и весям людишек собирает, детей боярских. Говорят, татарин нагрянуть может?
- Может, Егорушка. Но тебя это не касается, езжай в деревню, заслужил. А то останется твоя Елена - не вдова, не мужева жена. О ней подумай, да о дочери. Москву и без тебя отобьем.
- Не могу я так! Вы тут биться будете, а я на печке лежать, с бабой силой мериться. Запиши меня куда-нибудь. Домой опосля поеду, коль жив останусь.
- Ведь рука у тебя, Егор Силыч.
- Ничего, одной справлюсь, мне не привыкать. И холопов моих вместе со мной запиши.
- Ну, как знаешь. Куда ж тебя определить? На стены пойдешь? Огневым боем командовать. По приказу царя на стенах единороги ставят, пушкарей да начальных людей мало. Сможешь, Егор?
- Смогу, Афанасий Матвеевич. Я, когда в Пскове в осаде сидел, одолел и эту премудрость.
- Вот и ладно, завтра занесут тебя в разрядную книгу, будешь головой при пушечном бое. А теперь давай выпьем, отдохнуть хочу.