Глава 14. О трудности выбора и свободе (окончание)
Парковая зона закончилась через несколько сот метров. Небольшой оазис живой природы был талантливо вписан в урбанистический ландшафт. Он мог стать хорошим местом для утренних и вечерних прогулок. И Стас думал, что, когда закончит с хлопотами по переезду, такую традицию для себя заведет. Пустоту надо было чем-то заполнять, и жесткий распорядок дня, был одним из способов это сделать.
Вспомнился случившийся однажды разговор с дедом. Выйдя на пенсию, тот нашел себе массу интересных занятий. Освоив переплетное дело, сделав подшивки тогда еще вполне советского журнала "Огонек". Рассчитывал, что все это интересно будет почитать потом внуку. (Подшивки затерялись при переезде бабушки в Москву. А посмотреть их сейчас действительно было бы интересно). Преуспел дед и во многих других областях. На дачном огороде построил теплицы. Отбирая по осени семена овощей, получал хорошие для прохладного вятского края урожаи. Из алюминиевых листов в одиночку собственноручно склепал небольшую лодку-катамаран, с которой они со Стасом удили подустов на песчаной речной стремнине. В общем, скучать было некогда, но во всех своих начинаниях и успехах дед видел лишь попытки убить время. В чем с горечью и признался внуку. Настоящим смыслом и целью жизни для него могла быть лишь созидательная нужная обществу и социалистическому отечеству работа. С этим вырос, так был воспитан.
Уже много позже, размышляя, Стас сделал неожиданный вывод:
" При всем уважении к памяти деда и его поколению, такая жизненная установка довольно уязвима. Лиши человека возможности созидательного труда на общее благо, и существование его тут же теряет смысл."
Для того, чтобы при всех перипетиях судьбы не оставаться без опоры необходимо что-то более фундаментальное. Любимый человек может предать. Детям в какой-то момент становишься не нужен. Даже созидательный общественно полезный труд не панацея. В любой момент по совершенно разным причинам ты можешь этой привилегии лишиться.
Последним заслоном, за которым уже начинается хаос, могла бы стать религия. Но, не получив должного воспитания Стас был от этой темы далек, хотя в последние годы искренне пытался обрести веру.
Вспомнились частые споры с отцом. Под влиянием либеральной пропаганды тот на удивление быстро отверг социалистические идеалы. Зато за атеизм упрямо держался. Хотя иногда и пытался адаптировать свое миропонимание с религиозной верой. Авторитетом в таком компромиссе считал преданного анафеме Льва Толстого.
В отличии от отца, знавшего о религиозных исканиях великого писателя понаслышке, Стас некоторые первоисточники прочел. И пришел к неожиданному для современного человека выводу:
" А ведь те, кто предавал Толстого анафеме, по-своему были правы!"
Читая "В чем моя вера?" Стас не мог отделаться от неприятного ощущения. В мыслях и на языке вертелось средневековое пахнущее костром и пыточным застенком словечко "ересь". Он даже начинал понимать, почему в те "не к ночи упомянутые века" с еретиками так жестко и последовательно боролись. Ересь пыталась разрушить существующие на тот момент основы мировоззрений. Старалась выбить из-под здания общественной жизни опоры. И пускай для подавляющего большинства жилище это было мрачноватым и мало комфортным, обрушение не гарантировало счастливый переезд, а представляло реальную угрозу погибнуть от обломков. Но самих еретиков это видимо мало волновало. Удовлетворение гордыни и доказательство своей правоты были куда важнее.
Классику безусловно нельзя было отказать в силе убеждения, но каждый довод вскоре появлялись возражения:
Нападая на государство, Толстой заявлял, что зло причиняемое аппаратом насилия намного превосходит, то зло, которое он должен подавлять, Даже если и так, то это была лукавая статистика, описывающая только существующую реальность. Неизбежный разгул насилия при крушении государства писатель почему-то в расчет не брал. Как и то, что "общины непротивленцев" могут выжить в этом мире только под защитой так ненавидимой ими карательной системы.
Нападая на официальную церковь, писатель клеймил ее, как язычество обряженное императором Константином в христианские одежды. Но, отвергая обрядовую сторону и сам институт церкви, лишал огромное количество далеких от высокой философии людей, хоть как-то, хоть одним пальцем прикоснуться к горнему миру.
"Где им, как ни в храме, попросить духовной поддержки, или просто свечку поставить, умершего родственника помянуть?"
И главное: лишенная мистицизма, основанная на логике и скрупулезном анализе святого писания толстовская вера почему-то не вдохновляла. Уже позже у одного из критиков толстовства Стас нашел подходящий термин. Проповедь великого писателя тот назвал "безблагодатной".
Но не все было так однозначно. Тоненькая книжечка подвигла перечитать литературное наследие классика. И тут Стас вдруг увидел выходящий за всякую логику и рациональный анализ прорыв к высотам христианства.
Обо всем этом вдруг захотелось поговорить с отцом. Но не только об этом. Просто позвонить, рассказать, как живет, как идут дела с переездом. И ту горячим влажным комком подкатило осознание, что никогда уже этого он не сможет сделать ...