В тот самый день, когда мы отправились обратно. Наш "чартерный" самолёт, на котором мы возвращались в родную столицу, сначала сильно тряхнуло - так тряхнуло, что оставалось только удивляться, что не отвалились крылья, а корпус не развалился на куски. И от удара воздушным кулаком борт сильно завалился вправо. И как пилотам удалось удержать машину, не упустив её в смертельное пике - остаётся только удивляться. Но они смогли! Справились!
Была перегрузка. Один из пассажиров даже закапал пол кровью, полившейся из носа, но и у него обошлось. Пара испачканных носовых платков, поданных стюардессой, таблетка против давления, которую любезно предложил сосед с заднего кресла, компресс из холодильника на переносицу - и всё прекратилось.
Тем более, что и полёт выровнялся.
Правда, моторы, как показалось одному через чур внимательному пассажиру, стали работать как-то по-иному, не так, как раньше, не так, как должны... Но всех успокоил голос командира, объявившего о скором заходе на штатную, пусть и неплановую посадку в Нижнем Новгороде "в связи с изменившимися погодными условиями".
Соврал, конечно, командир, наверное, чтобы паники не допустить. Но ему поверили. А куда деваться? И хорошо, что поверили, а то лихорадочные метания "испуганных пассажиров" не привели бы ни к чему хорошему.
И только в аэропорту, после вполне благополучной, кстати, посадки, естественно под традиционные аплодисменты пассажиров, все наглядно заметили выглядевший довольно страшно полуразрушенный кожух правого мотора и полуоторванные листы носовой части фюзеляжа.
Да уж! До Москвы бы точно не дотянули! А если бы ещё и по салону бегали "баранами" в страхе своём?
Как и следовало ожидать, якобы, "изменившиеся погодные условия" оказались фейком. Ветра и тучи оказались ни при чём, и не было в атмосфере каких-либо глобально-фатальных штормов и ливней, из-за которых, как после хорошо всем запомнившегося извержения вулкана с именем Эйяфьядлайёкюдль, когда всё - ну, или почти всё - самолётное движение по старушке-Европе прекратилось. А что такое "стукнуло в борт", а ведь стукнуло - никто так и не понял.
И, было похоже, не только в наш борт вот так "стукнуло". И что такое "непонятно что" случилось - никто так и не мог объяснить. А главным результатом случившегося непонятно чего оказалось, что Москвы, до которой мы слегка "не дотянули" больше не было... Она просто исчезла со всех радаров. И мгновенно прошёл слух - а слух есть великая сила - что где-то там, в том районе, прогремели мощнейшие взрывы с ярко-ослепительными сполохами. И это, возможно, были взрывы термоядерных ракет, принадлежащих каким-то, пока неизвестным, государствам. А, может быть, вовсе и не государствам, а неким радикальным террористам с большими возможностями. А может быть, это были вовсе и не ядерные, но какие-то супер-новые и супер-мощные ракеты, которые превосходили по своей силе и мощности любые ядерные, оставляя от жилых кварталов и промпредприятий лишь развалины домов и грустные воспоминания о былом величии.
Это по одной из версий... Исходя из которой тот воздушный удар, который во время полёта получил наш самолёт, наверняка как раз и стал отголоском взрывной московской волны. Это если на Москву, действительно, что-то упало и что-то там реально и фатально разрушилось.
Впрочем, зияющую воронку на месте кремля никто не видел, и бесконечные руины с Поклонной горы никто не лицезрел. А потому бытовала и другая версия, что никакой ракеты вовсе не было, что что-то другое, и всё не так страшно. Что Москва в основном и целом сохранилась... Только вот проверить обе эти версии не представлялось возможным. Из-за "оборванных" линий связи, как земных, так и космических, прекратилась любая возможность общения.
Кроме того - и это было главной проблемой - вокруг столичного города образовался электронасыщенный и состоящий словно из мутной холодной субстанции и совершенно непроходимый воздушный кокон.
Этот кокон-барьер представлял собой вязкий, кажется, уже начинающий затвердевать клей. И любое живое существо, пытающееся преодолеть эту субстанцию, немедленно погибало. Причём, главным образом, не потому, что к чему-то приклеилось, а словно от удара в шесть тысяч вольт. Не помогали даже защитные костюмы. Любое живое тело быстро становилось мёртвым и навсегда застревало в этом вязком "клее".
Именно поэтому не представлялось никакой возможности разузнать, что же там твориться на самом деле. Живы ли президент и председатель правительства, другие первые лица. И, соответственно, было непонятно - кто вообще должен управлять государством, и кто на самом деле "стоит у руля".
Единственный из реально-действующих вице-премьеров, о ком хотя бы что-то было доподлинно известно, это Захар Николаевич Зорин. Он в последние дни в качестве главы делегации находился в Анголе на переговорах о торговом, военном и прочем сотрудничестве, и в день случившегося катаклизма был довольно далеко от мест чрезвычайных событий. Узнав о случившемся, он тут же вылетел в Нижний Новгород, который и определил штабом для временного управления страной, пока всё не прояснится.
Почему именно Нижний Новгород? Возможно, из-за сложившейся репутации. Когда-то именно отсюда пришло спасение Руси. Возможно, из-за обилия оборонных заводов и хорошей логистики. А, возможно - всё ещё проще. Именно сюда можно было ближе всего подлететь к столице без риска тут же оказаться отрезанным от остального мира. Калуга, Смоленск, Ярославль, как и Москва, оказались в коллапсе, Челябинск, Екатеринбург или Пермь - уже слишком далеко.
Впрочем, мне и Кристине пока было не до большой политики... У меня в Москве - жена и двое сыновей... Вся жизнь там, ну и, конечно, работа... У Кристины - родители и сёстры. Поэтому "ждать у моря погоды" - бесконечно сидеть в аэропорту, надеясь на возможную информацию, когда всё непонятное проясниться, нам ну никак не хотелось. Не могли мы это себе позволить.
Поэтому, если самолёты не летают, надо добираться на поездах, на автомашинах, на речных судах, в конце-концов... При всех слухах поверить, что Москву "закрыли" от внешнего мира, хотелось посмотреть своими глазами, пощупать своими руками...
...Поймали в аэропорту такси и "рванули", в первую очередь, на железнодорожный вокзал, именуемый Московским. А там - дикое и, кажется, нескончаемое столпотворение. Толпы людей, в большинстве своём - военных в полевой форме защитного цвета. Залы ожидания плотненько завалены вещевыми мешками, на стульях - кто сидя, кто лёжа - спали солдаты, за столами бывших "кафешек" и баров сидели офицеры и прапорщики, закусывая водку и коньяк чем придётся. На подоконниках нехитрую снедь разложили солдаты. Водки им нельзя, а чая достать не так-то просто. Поэтому сухой паёк принимали "насухую".
Гражданских тоже немало. Все напряжённые. На лицах задумчивое ожидание вкупе с непроходящей растерянностью. То и дело появлялись хмурые сотрудники в полицейской форме, которые ни во что не вмешивались и, кажется, находились здесь как бы на всякий случай.
Ещё немало, даже с переизбытком, возвращающихся откуда-то с южных курортов - разновозрастных, в большинстве своём, так и не отдохнувших людей в шортах и мини-платьях (там, откуда они приехали, жара и зной, да и в вокзале - не прохладно, я бы даже сказал - весьма душно).
От них, курортников этих, как раз и раздавалось больше всего звуков, главным образом, пропитанных негативом. Вынужденные вернуться срочно и досрочно, недоотгулявшие, как планировали, свои законные отпуска, они теперь активно обсуждали "непонятки ситуации", всяческими словами ругали власти и никому ничего не объясняющего вокзального мужчины-диктора, голос которого периодически появлялся в динамике и который постоянно призывал "к соблюдению порядка" и, как и в аэропорту, выдавал обещания незамедлительно сообщать - по мере её появления - всю актуальную информацию.
А ещё вокруг разноголосье на узбекском, молдавском, армянском и прочих языках, что выдавало приезжих из соседних республик, мечтающих как можно скорее вернуться домой. Они то и дело подходили к кассам, разглядывали настенное табло, уже давно не обновлявшееся, а электронные так и вовсе не работали - и, мало удовлетворённые, вновь отходили к своим говорящим и жестикулирующим кучкам, сформировавшимся по национальной принадлежности. И они на своих языках ругались на власти, администрацию и невидимого диктора.
- Ну и что дальше? - спросила Кристина, словно я что-то мог ей ответить. Теперь это была уже не та пляжная красотка, что блистала ещё так недавно - двое суток назад, и так давно - где-то в прошлой жизни. То растерянная, то сердитая, даже злая, то отрешённая, то воспринимающая реальность так, словно к этому всё шло, и всё именно так и должно быть.
Её настроение менялось мгновенно и часто. И в данный момент она была - или так из себя изображала - в образе беззащитной и растерянной тинэйджерки, пытавшейся хотя бы что-то понять в обрушившейся на неё "непонятности".
Но что можно ответить ей, если поезда в направлении Москвы, Рязани и даже - Владимира, до которого "рукой подать" - не могут уехать по причине даже не десяти, а одиннадцатибального затора.
И всё потому, что столица не принимает, туда не попасть, и все поезда, что застряли где-то на подъездах, теперь застыли вовсе намертво, не имея возможности отправиться обратно. Потому что тот мифический "вязкий клей" образовавшегося кокона не только не пропускал, но и не отпускал никого. Миновавшие рубеж стокилометровой зоны вагоны и локомотивы не могли сдвинуться назад, стояли словно приклеенные.
И так не только с востока, но и с запада, и с юга, и с севера. Со всех сторон. Об этом проговорился армейский полковник, один из немногих, что был не в полевой, а в обычной - повседневной военной форме с петлицами танковых войск.
- Приехал вот в командировку на денёк, ценные указания передать местному офицерству от вышестоящего начальства. И вот - застрял! - жаловался мне полковник. И при этом то и дело подливал из пузатой бутылки в изрядно помятый пластиковый стаканчик остатки дорогого коньяка, моего, между прочим, из дьюти-фри.
Я на его разглагольствования лишь кивал головой и тупо повторял: "Да... Да... Правильно...". Хотя ничего правильным не было.
- Не только Москва, всё ближнее Подмосковье перекрыто, у меня семья в Мытищах. Так и туда, говорят, уже хода нет... Никуда хода нет... - вещал он и, встретившись взглядом с внимательным штатским, отсалютовал ему поднятым стаканом, после чего залпом выпил содержимое, - И ведь, главное, не понятно ничего. Что? Кто? Зачем?... Вот ты можешь на эти вопросы ответить?
По громкой связи объявили о начале посадки на поезд до Екатеринбурга, и большая часть национальных групп тут же пришла в движение. С объёмными сумками и тяжёлыми чемоданами они устремились разноголосой толпой к выходу на перрон.
- Побежали... тараканы! - брезгливо и не скрывая отобразившейся на лице гримасы отвращения проговорил полковник. - До столицы Урала доберутся, оттуда до Троицка на перекладных, и дальше - в Казахстан...
Смачно плюнув прямо на пол, он вновь обратился ко мне:
- У тебя, Серёга, ещё бутылочки в портфеле не завалялось?
- Нет, - мотнул я головой.
- Жаль! - резюмировал полковник и, пошатываясь, через неработающие интроскопы угрюмо побрёл к выходу на улицу.
Проводив его взглядом и ещё раз осмотрев кишащий телами зал, я вновь подошёл к "скучающей" в отдалении Кристине:
- Здесь торчать бесполезно, - сообщил ей нерадостную новость, - В ближайшие дни поездов не ожидается. Боюсь, что в ближайшие недели - тоже.
- Я уже поняла, - ответила она и с появившейся безысходностью в глазах спросила: - Что делать будем?
- Главное не отчаиваться, - ответил я. После чего добавил: - Есть у меня пара-тройка вариантов.