Варнавий
Out of time

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Есть такой особый день - 25 июля, который именуется Днём-вне-времени. Традиция его почитания связана с древним календарём Майя. Тем самым, который по иному называют "Календарем Тринадцати Лун". В нём тринадцать лунных циклов, в каждом - по 28 дней. В сумме это 364 дня - полный планетарный год. Он начинается 26 июля и заканчивается 24 июля. И, таким образом, 25-е число как бы выпадает из календаря и оказывается днём вне времени. Днём, когда можно осмыслить своё существование, вспомнить, наконец, всё то, что окончательно забыл, или то, о чём старался не думать, откладывая "на потом", всё то, о чём, возможно, и не хотелось вспоминать - но это лежит на сердце тяжким грузом...
  День-вне-времени
  Есть такой особый день - 25 июля, который именуется Днём-вне-времени. Традиция его почитания связана с древним календарём Майя. Тем самым, который по иному называют 'Календарем Тринадцати Лун'. В нём тринадцать лунных циклов, в каждом - по 28 дней. В сумме это 364 дня - полный планетарный год. Он начинается 26 июля и заканчивается 24 июля. И, таким образом, 25-е число как бы выпадает из календаря и оказывается днём вне времени. Днём, когда можно осмыслить своё существование, вспомнить, наконец, всё то, что окончательно забыл, или то, о чём старался не думать, откладывая 'на потом', всё то, о чём, возможно, и не хотелось вспоминать - но это лежит на сердце тяжким грузом...
  Часть первая. Отец. Глава первая
  Почему-то я был уверен и даже знал наверняка - именно сегодня, 25 июля, должно что-то страшное случиться.
  Проснувшись рано утром, сразу почувствовал некий дискомфорт. И вовсе не от того дурного сна, который мучил в предыдущие три ночи подряд.
  В то утро я вообще не помнил, что мне снилось, да и снилось ли что-нибудь... И вовсе не давление выше нормального это было, что периодически беспокоит в последнее время, возраст уже не юношеский, и не аритмия, и с желудком вроде бы полный порядок. Но что-то такое - 'непонятно-причинное', какое-то беспокойство, пронизывающее всё сознание...
  И поэтому весь рабочий день прошёл так, словно лёгкой дымкой тумана окутанный. И, слава Богу, не было на этот день никаких значимых мероприятий намечено, да и на завтра не требовалось писать срочные служебные записки с отчётами о проделанной работе. Так что этой моей 'прострации' почто никто не заметил. Разве только Светка - наш старший специалист по тарификационной должности, а по факту - девушка-делопроизводитель и корреспондент корпоративной газеты в одном лице... Просто она всё про всех замечает и знает, и при этом, когда нужно, держит язык за зубами. За что и ценится руководством.
  А если посторонние и заметили - не придали особого значения в силу более-менее свободного дня. Ну, мало ли - может быть, перебрал слегка человек накануне... Мучается теперь...
  Но я не пил. Ни капли...
  Поэтому когда вечером по стационарному телефону позвонила мама, то услышав её голос, я уже внутренне был готов к самому плохому.
  А когда она произнесла: 'Приезжай как можешь скорее, если хочешь застать живым отца!', по её голосу понял, что лучше поехать уже сегодня. Завтра может быть поздно...
  Но сегодня-то как?!
  Просто взять и 'сорваться' в путь не получится. Процедуру ведь нужно соблюсти... А у нас это значит - дождаться утра, прийти на работу, написать заявление на отпуск.
  И при этом взять день в счёт очередного отпуска никак нельзя. У нас это категорически не приветствуется. Будь добр 'гулять положенное' два раза в год по две недели, и в порядке утверждённого графика. А любые изменения возможны лишь по инициативе руководства - если неожиданно 'высветилась' срочная работа или прочий форс-мажор... Что касается так называемых административных отпусков, здесь тоже есть проблема. С недавних пор, а именно - с очередной переменой как высшего, московского, так и местного филиального руководства, на такой отпуск тоже требуется 'документированно-обеспеченная' причина.
  То есть мама должна была не просто позвонить, а направить мне с почты телеграмму 'о критическом состоянии близкого родственника'. И телеграмма при этом должна быть в обязательном порядке заверена 'соответствующим образом'.
  Оно ведь как - кризис на дворе. Не первый год уже. А у фирмы, чтобы она могла выжить, должна быть конкурентоспособность. И чтобы не потерять эту самую конкурентоспособность, рассуждения о которой уже давно у всех навязли в зубах, требуются драконовские меры, одобренные акционерами и, типа - 'показавшие свою эффективность'.
  И даже болезнь близкого человека не всегда может стать причиной, чтобы отпустить - в том смысле, что это как ещё на тебя посмотрят. Типа, капиталистический образ жизни вносит серьёзные коррективы в морально-этическую реальность...
  Иногда можно услышать и недовольный 'гул':
  'Ну, он ведь не умер же... Пока... Может быть, так получится - приедешь туда, а там - всё в порядке... Просто соскучились родители по сыночку, вот и придумали способ призвать... А у нас, между тем, сейчас проблемы - ведь сам всё знаешь. Кто за тебя твою работу будет выполнять?'.
  И что-то ещё в том же духе.
  Но я-то понимал, что мама 'так просто' звонить не станет. Если позвонила, значит, действительно, что-то серьёзное случилось. Поэтому, я не мог ждать утра и рисковать, что могут и не отпустить, предварительно заставив выслушать дурацкие от 'ближайшего начальника' разглагольствования о приоритетах корпоративных ценностей...
  Не то у меня настроение сейчас. Могу и на резкий ответ сорваться. Конкретно нахамить, например... О чём, конечно, потом буду горько сожалеть... Но - увы!
  Оно, конечно, после долгих и весьма неприятных нотаций, могут меня и отпустить, но лучше перестраховаться.
  Поэтому набрал номер на смартфоне:
  - Светлана, извините, что беспокою вечером, но у меня проблемы и я должен срочно уехать... Можно я через Вас передам заявление на административный отпуск...
  Этот вариант хорош во всех отношениях.
  Во-первых, Светлана работает в отделе кадров и, заявление моё всё равно 'пройдет' через неё. Во-вторых, она моему непосредственному начальнику не подвластна, подсунет бумажку - мол, уже всё согласовано, а тому ничего иного не останется, как расписаться. Ну и в третьих - живёт она недалеко, почти рядом, пешком можно быстро дойти, а после этого тут же быстро уехать.
  С начальником отдела, правда, потом придётся иметь продолжительную и весьма неприятную беседу. Но это - потом. А потом как-нибудь переживу. А чтобы очень сильно не ругался - позвоню, когда в поезд сяду и предупрежу о своём 'назавтра' отсутствии. Не уволит же, в конце концов... Я всё-таки в компании какую-то ценность да имею, да и работаю здесь не в пример больше, чем этот нынешний мой начальник...
  Впрочем, не о том думаю...
  О другом теперь думать надо - как поскорее до родительского дома добраться...
  Это с утра транспорт более-менее регулярно курсирует, а на ночь глядя доберёшься не вдруг. Пусть, вроде как, по российским меркам, не очень далеко живём друг от друга - меньше трёх сотен километров по прямой.
  Была бы машина - проблем бы не было никаких. Завёл, на ближайшей заправке бензинчика залил и поехал. Но, так случилось, продал её полгода назад. А новую не купил, да, наверное, уже и не куплю. Зрение проседать стало, а на дороге - глаз да глаз нужен... Да и других проблем по здоровью - выше крыши. Поэтому и продал.
  Такси заказать? Так ведь слишком накладно выйдет, не по моим доходами подобные траты. Лучший и самый удобный способ, конечно, - ждать первую утреннюю электричку. В половине девятого она пойдёт. Только это больше чем через тринадцать часов. А времени у меня, как я понял, почти нет.
  Надо спешить! Надо успеть!
  Если на электричке поеду, то в деревню попаду только поздним вечером. Вот таким образом здесь транспортное плечо 'построено'. И даже местные таксисты не спасут. Оно, конечно, это лучше, чем, если бы с утра сначала заехал на работу, чтобы отпроситься и - как положено - оформить двухдневный 'административный', но тогда электричка только вечерняя, которая прибудет уже после отхода последнего автобуса, а значит, придётся ещё и ночь коротать на местном вокзале, чтобы только рано утром снова в путь... Не вариант это - не вариант.
  Поэтому самое лучшее - как решил... Поздно вечером поезд уходит с прибытием на станцию назначения в два пятьдесят две. И это даже лучше, чем на последней электричке, которая в восемь вечера тормозит здесь. К тому же целые сутки выиграю.
  Короче - правильно решил. А с начальником разберусь как-нибудь... Главное - успеть!
  Как там отец? И как там мама, которая, как это говорится - 'в радости и горести' - прожила с отцом больше пятидесяти лет и которой непомерно более тяжело.
  Но не всё, увы, от меня зависит...
  Я, конечно, мог бы по молодости лет никуда не уезжать, остаться в деревне, либо - в соседнем райцентре 'осесть', где заканчивал среднюю школу. Но, перейдя через 'линию' совершеннолетия, в силу своего к развитию стремившегося максимализма, хотелось чего-то большего, чем бесконечно прозябать в захудалом 'медвежьем' краю. Тем более, какой-то достойной для себя работы там я так и не нашёл, а какой-то привязанности к родным местам не испытывал - потому как пусть и считал небольшой городок Ветлугу и ближайшие его окрестности родными местами, однако - не совсем... Пусть я здесь и родился, и в документах о том официально записано, но вырос-то и всё детство провёл совсем в другом месте, среди таинственно-вычурных Уральских гор, пока родители не надумали вернуться в свои 'родные пенаты'. Ну и я, естественно, вместе с ними, хотя вовсе того не хотел. Но куда мне деваться - по молодости лет.
  Короче говоря, как школу закончил, а после - в армии отслужил, так и задумываться начал - куда и как 'свалить' подальше и 'повкусней'. И, как только появилась такая возможность, уехал в Нижний Новгород.
  Впрочем, что я всё о себе да о себе - об отце думать нужно. Как поскорее до него добраться.
  Точно так же и у отца случилось, это когда 35 лет назад он спешил к своей умирающей матери, моей бабушке Акулине. Ей было семьдесят с небольшим, когда она 'свалилась' в приступе мучительной болезни (пацаном я так и не запомнил мудрёного названия). И отцу пришлось ехать буквально на перекладных (и даже не из дома, а из больницы, в которую после аварии попал с тяжёлыми травмами). Сначала добирался на автобусе, потоми на поезде, потом вновь на автобусе и на попутке, и ещё почти семь километров пешком, по расплывшейся в грязь после долгих дождей грунтовой дороге. Шёл, с трудом переставляя ноги по липкой глине, а, когда уже почти добрался до родной деревни, встречный прохожий огорошил печальной вестью:
  'Не успел ты - умерла Акулина, уже почти два дня назад как умерла'.
  А потом прохожий вдруг добавил:
  - А ведь сегодня её хоронят. На кладбище иди... На наше, что у Спасского... Может ещё и успеешь!
  Как получилось - когда телеграмма о болезни пришла, отец сам в больнице лечился. И, узнав о плохом, тут же выписался и поспешил в путь-дорогу. И ещё не знал, что бабушка уже умерла, и сообщить ему об этом было уже невозможно.
  Время было такое - ни мобильных телефонов, ни даже быстро ушедших в мир иной пейджеров в то время ещё не существовало, по крайней мере, в массовом обращении. Телефон только стационарный, и тот не у всех. Его наличие считалось признаком элитной категории граждан. А всем прочим, чтобы позвонить из одного города в другой, нужно сходить на почту, точнее - в отделение телефонной связи, откуда отправить телеграмму с указанием даты и времени, когда абонент из другого города должен прийти на переговоры ближайшее к своему дому отделение связи - и только тогда появится возможность поговорить три или пять минут.
  Так что ехал отец и не знал ничего...
  И, спасибо соседям, сами они сделали всё чин по чину.
  Гроб справный приготовили. Его и заказывать не нужно было. Володя Бузин, что рядом плотничал, сам сколотил из своих личных досок. И документы в сельсовете оформили. И даже отца на кладбище дождались. Как чувствовали - должен успеть проститься. И он успел - взглянул в последний раз в лицо своей матери, буквально за пару мгновений до того, как застучали молотки, забивающие гвозди в крышку гроба, и заработали лопаты, обрушившие тяжелую глинистую землю.
  Хорошо, когда такие соседи есть. В городе всё по-иному. Случись чего, никому дела нет, что там за стенкой творится. У всех своих проблем и забот выше крыше - вот ещё, на чужие отвлекаться.
  Может быть, именно поэтому, изрядно 'хлебнув' городской жизни, родители мои впоследствии вдруг захотели вернуться в родные края, занять освободившийся бабушкин дом и вновь начать размеренную крестьянскую жизнь.
  ...А вот я ещё могу успеть. Застать отца живым, поговорить по душам, успокоить маму, заверив, что всё ещё, может быть, будет в порядке, что всё наладится.
  И пусть ему уже 78, и дожить до такого возраста дано далеко не каждому дано, но пожелать хочется - пусть живет... И до девяноста, и до ста... Ведь живут же другие...
  И я надеялся, что мой приезд вдохнёт в него силы.
  И всё-таки, наверное, я плохой сын. Нечасто, да что там - очень редко навещаю самых дорогих, самых родных. То занятость на работе - никак не вырвешься. То бытовая рутина. А ещё - самая обычная лень... Ведь это нужно собираться, ехать, преодолевая сотни километров на авто или с пересадками электричка плюс автобус плюс такси. А потом через одну или две ночи возвращаться обратно. Проще - просто позвонить. Да и то зачастую забываешь...
  И лишь когда тебя зовут попрощаться... спешишь успеть... и уже не знаешь, совсем не уверен, что успеешь...
  Вот тогда - только тогда начинаешь проклинать себя за невнимательность и сыновью чёрствость. И сразу понимаешь, что нужно было и приезжать почаще, и что каждый твой приезд был для родителей праздником великим. И даже не потому, что нужно им чем-то помочь по нехитрому хозяйству, хотя и это обязательно нужно было делать, а просто - проявить своё сыновье уважение.
  И вот теперь я тороплюсь... И боюсь не успеть...
  Но ни в коем случае не хочу так, чтобы 'успеть' лишь к тем последним мгновениям перед ударами молотка...
  Я должен застать его живым!
  Поэтому еду на вокзал, подбегаю к железнодорожным кассам и умоляю найти мне хотя бы какой-нибудь вариант.
  Есть! Правда, за большие деньги, но это несущественно.
  До отправления поезда ещё два с лишним часа. Можно где-то перекусить, тем более, что, вернувшись с работы, я даже не успел поужинать. Раздался телефонный звонок, и уже как-то не до ужина стало.
  Пошёл искать 'забегаловку' получше, чтобы не пропоноситься сразу после приёма привокзальной пищи, но уже поздний вечер и все, что получше, уже закрыто. Остался только фаст-фуд, который мне не приемлем в силу хронического холецистита, поэтому ограничиваюсь полу-батоном из всё ещё работающего хлебного киоска и пакетом полуторапроцентного молока. Не очень это сытно, но что есть, то есть. В поезде добавлю - наверняка у проводницы найдётся что-то более существенное.
  Поезд 'Москва - Пермь' пришёл с небольшим опозданием, но меня это не особенно беспокоило. Всё равно - на станцию Урень, где предстояло пересесть на междугородный автобус, прибываем рано утром и после приезда предстоит ещё одно двух или даже трёхчасовое ожидание.
  Даже таксисты в это время не дежурят и подкатывают обычно часам к шести или семи, когда первые автобусы по разным направлениям уже отправляются в путь, а ожидающие какой-либо оказии пассажиры появляются в зале автостанции.
  Всё время думал об отце... С детских лет я запомнил его сильным. Предметом моей зависти были твердые как камень бицепсы - мощные шары, которые вздувались, когда он сгибал в локтях руки. Под стать им - живот в твёрдых кубиках, от которого - как он сам говорил - пули могут отскакивать. По молодости был спортсменом-разрядником - и по бегу, и по гимнастике. Поэтому, когда в армию пришёл, всё давалось довольно легко. И уже в первый год службы дорос до звания старшего сержанта, к концу второго - до старшины. И на армейских фотографиях был запечатлён то на перекладине, то на брусьях.
  - Спортом нужно заниматься, - любил повторять мне нравоучительно, - иначе слабый будешь и все тебя будут обижать. И даже сдачи дать не сможешь. А сдачу нужно давать, иначе заклюют.
  
  Глава вторая
  Я всегда внимательно слушал, что говорил отец, всегда согласно кивал, но заставить себя серьёзно заниматься спортом так и не смог.
  Точнее, пробовал, но не получилось. Когда учился плавать, а это было уже поздней осенью, сильно простудился и слёг с воспалением легких. И болел, пока одноклассники осваивали кроль и брасс. Я же на всю свою жизнь так и остался 'топором', который нельзя бросать в воду. В четвёртом классе записался в школьную секцию волейбола. Однако уже на втором занятии сильно подвернул ногу. И после недели больничного в спортзал уже не пошёл. В пятом классе захотелось освоить дзю-до. Но набор в секцию уже закончился - и меня записали на греко-римскую борьбу. Походил туда две недели, пока тренер не сказал откровенно, что с моими данными нет у меня никаких шансов. И поставил условие - либо я укрепляю руки и ноги, либо перехожу в кружок кройки и шитья... В девчачий кружок я естественно не пошел, но и с борьбой завязал. Это потом, лет через двадцать, выяснилось, что это и хорошо, что вот так получилось. Ведь если бы я в детстве стал серьезно заниматься спортом, то мог бы уже годам к восемнадцати стать инвалидом. Так сказали врачи. Потому как в организме моём уже тогда начала формироваться коварная болезнь Шарко-Мари-Тутс, или, говоря по научному, наследственная полинейропатия.
  В то время мы ещё жили на Урале, в одном из закрытых атомных городков, называть которые по наименованию нам ещё в первом классе школы запретили категорически. Мы, едва научившись писать и читать, тогда расписывались под многословномногобуквенным текстом, который, естественно, никто из нас не читал, да это и не требовалось. Нам просто сказали, что это обязательство о неразглашении государственной тайны. А вот в чём тайна эта состояла - никто даже не догадывался. Может быть, в том, что наш город был обнесён колючей проволокой и выехать из него и заехать обратно можно только через три КПП - один на железнодорожном вокзале и два на восточной и западной автомобильных дорогах - с жёсткой пропускной системой, когда стоящие у турникетов строгие люди в военной форме не только внимательно-сканирующе вглядываются в твоё лицо, но просвечивают и весь твой багаж, и тебя самого.
  Отец работал водителем в городской автоколонне ?1, которая обслуживала где-то половину предприятий и организаций города... За исключением, конечно, двух огромных предприятий - того самого атомного завода, ради которого, вернее, вокруг которого, в своё время и был построен наш город, и сборочной автомобильной площадки, где из готовых узлов собирали грузовики высокой проходимости военного назначения. Отец работал на линии, обслуживающей в основном продовольственные магазины и точки общепита. Он, как правило, уходил на работу очень рано, чтобы развозить скоропортящиеся продукты по точкам. Причём, машина у него была необычная. Эстонская. Такую 'выдали' как крутому водителю-универсалу. Типа, с такой не каждый сладит, только профессионал высокого класса, каким был мой отец... И у него получилось.
  Грузовая машина именовалась 'Тарту', но отец называл её 'хабалка'. Почему так, я узнал много позднее - из-за серебристо-серого цвета. Причём, правильней было говорить 'хыбехалл', это по-эстонски, но у нас, в средне-уральской глубинке эстонского никто не знал и правильно выговорить даже не решались. Поэтому - 'хабалка'.
  Причём, как сказал отец, изначально это был автобус. Так по разнарядке прислали, а зачем - непонятно. Автобусов - 'ПАЗ-иков' - в автоколонне своих с избытком хватало, а вот грузовиков для перевозки продуктов был дефицит. Поэтому местные слесаря малость 'поколдовали' и переделали сначала для перевозки хлеба с хлебозаводов, а после - для прочих продуктов.
  Часто развозил продукты для местных ресторанов и, как водится - пусть немножко - этим пользовался. И в нашем доме то и дело появлялся жуткий дефицит, недоступный для обычных граждан. В детстве видел я и бананы, и копчёную колбасу, и персики-ананасы в собственном соку, в металлических банках, и даже чёрную икру, которая всегда являлась пищей элиты.
  Но более всего - что для меня было особенно вкусно - в нашей квартире всегда была вяленая вобла. Настоящая. Астраханская. Вкусная. От которой я с детских лет был просто 'без ума'. Очень любил её - особенно со свежим белым хлебом и очень сладким чаем. И, кажется, мне ничего другого не нужно было из еды - лишь бы была вяленая вобла, белый хлеб и сладкий чай.
  Мама, конечно, ругалась, пытаясь накормить меня кашей, и я даже с ней соглашался, но ставил условие, что кашу буду есть только вприкуску с воблой... А вот 'элитная' чёрная икра как-то не понравилась, да и красная - то же. То ли дело икорка из воблы. Вот колбаса 'Майкопская' понравилась, но её отец привёз только один раз... А ныне, когда всё купить можно свободно, однажды увидел колбасу эту на рыночном лотке и соблазнился. Но, принеся домой, отрезал и - разочаровался раз и навсегда. То ли нынче мясо другое, то ли технология поменялась.
  Впрочем, мясо нынче, на самом деле другое стало. Когда мы с Урала переехали жить в родную деревню отца, и мою в том числе, родители постепенно завели весьма большое хозяйство - корову, телёнка, поросёнка, а то и двух. Так что 'своё' молоко и 'своё' мясо у нас было. И я прекрасно помню вкус этого мяса, выращенного на траве и распаренном хлебе с крупой. Никаких добавок-улучшителей, никаких антибиотиков и прочей хрени...
  Правда колбасу из этого мяса мы не делали - трудоёмко это. Иногда тушёнку, но и то - в ограниченном количестве. Зато супы были наваристые и котлеты с минимальным количеством сухарей. Потому как - для себя делали, не на продажу.
  И вообще, я заметил, когда мы переехали из уральского города в деревню, стоящую на берегу реки Ветлуги, отец всё и всегда основательно делал. По сути, сам, своими руками, почти без посторонней помощи, бабушкин дом отремонтировал. И только окна и двери местный плотник смастерил и вставил в подготовленные проёмы, да с электропроводкой дядя Витя - брат отца, как раз удачно приехавший к нам в отпуск, помог.
  Правда, сразу после этого, обмывая новую проводку, братья довольно сильно поругались - дядя Витя, приняв пятую 'пятидесятиграммовку' вдруг начал вспоминать, что родился он в этом доме, и вырос здесь, и жил до самого ухода в армию, а 'младший братец теперь этот дом себе единолично присваивает', и от того сильно обидно ему. Отец на это начал было отвечать, что типа 'готов потесниться', пусть, мол, он, дядя Витя, 'таким же вот макаром' оставляет государству свою городскую квартиру, да и переезжает сюда со всем своим семейством, мол, если потребуется, то и 'пристрой совместными усилиями возведём'.
  Однако старшего брата такой вариант категорически не устроил и, хорошенько опохмелившись, на следующее он с немалой обидой уехал на Урал... Я, кстати, не сказал, что жил он в том самом 'закрытом атомном городе', что и мы, да собственно и отец с молодой женой туда в своё время переехали именно после того, как 'старший брат его туда позвал'... Впрочем - это уже совсем другая история.
  Мы же тем временем - в наспех отремонтированных комнатах с новой проводкой - продолжили постепенно обустраиваться 'на новом месте', стараясь многое успеть. Тем более, времени на 'начальное обустройство' было не так много.
  Переезд мы затеяли в середине июня, как только я закончил восьмой класс школы и сдал все необходимые экзамены. 'Туда-сюда' - заказ железнодорожного контейнера для перевозки мебели и прочих вещей, сдача квартиры домоуправлению.... Хотя ведь могли, наверное, сделать обмен на, скажем, Балахну или Чкаловск, не так далеко от Ветлуги расположенные, но почему-то такой вариант родителям не понравился. И в конце концов они просто отдали свою квартиру в городской фонд. Потом - выписка-прописка, ремонт, закупка необходимого, перекопка огорода и даже покупка кое-какой живности в виде щенка 'за копейку' и поросёнка 'за дорого'. И вот уже - время подкатило к последней декаде августа. То есть теперь уже мне нужно было определятся - как строить буду своё ближайшее будущее. То ли в девятый класс средней школы записываться - что в районном центре Ветлуге, в семи километрах от нашей деревни, то ли - определяться в 'шарагу', так здесь именовалось профтехучилище, где учили на тракториста-машиниста широкого профиля, то ли вострить лыжи в лесотехнический техникум, где готовили специалистов для леспромхозов и лесхозов. Ещё был, конечно, вариант - медицинское училище, окончив его, стал бы медбратом. Но такое даже не рассматривал.
  Вариант с ПТУ также посчитал неприемлемым. Оставаться на всю жизнь в колхозе, работая на тракторе или на комбайне, ну никак не хотелось. И 'в леса уходить' до самой своей пенсии также желания не возникло. Так что оставался один вариант - школа, после окончания которой я хотел немедленно 'свинтить' куда-нибудь поближе к цивилизации, пусть не в атомный город - вернуться туда уже не получилось бы, но куда-нибудь, где не нужно зимой и летом ходить в уличный туалет, где можно нормально мыться не только раз в неделю, по субботам, в бане. Да и то, в первый год - в старенькой, которая по-чёрному. Впрочем, отец уже в первую зиму позаботился тем, чтобы заказать еловый лес, что в краю Ветлужском в то время можно было сделать за очень дёшево, и на будущие весну и лето у него и у меня - соответственно - появилась большая работа по обрубке сучьев и окорке стволов. А как только подготовительный этап закончили, пришёл плотник - всё тот же Володя Бузин, что моей бабушке гроб делал, и, пусть не быстро, но аккуратно и недорого, поставил банную клеть, крышу над которой отец уже доделал самостоятельно. И рубероидом самостоятельно покрыл.
  Тогда он был сильным и здоровым, казалось, готов был 'горы свернуть'... А вот что сейчас с ним такое случилось - я ехал и даже представить себе боялся.
  И по прежнему боялся не успеть...
  И поэтому, когда отъехав от станции километров семь или восемь, автобус заглох - 'ремень генератора накрылся', как сообщил водила и 'обрадовал', что запасного нет - я тут же, не дожидаясь, когда вызванная водителем техпомощь привезёт новый ремень и его благополучно заменят, либо пассажиров подхватит 'ПАЗик' следующего рейса, вышел из салона и, встав у края дороги, принялся ловить попутные машины.
  Две иномарки, даже не сбавив скорость, пролетели мимо. Видавший виды 'УАЗик' притормозил, но оказалось, что ему через пару километров сворачивать в сторону деревни Горево, а мне туда не надо. За ней - 'Приора', но ей тоже только до Тулаги, а это - лишь на пару километров дальше, чем поворот на Горево. Мне же нужно дальше, причём - значительно дальше. Лишь когда бортовая 'ГАЗель', гружёная кирпичом, тормознула, сама, это когда я уже и голосовать-то перестал, и через открывшуюся дверцу на меня глянул молодой парниша, лет двадцати от роду. Он тут же поинтересовался:
  - Куда ехать, зёма?
  - До Ветлуги, - быстро ответил я.
  - Ну, сидай! - послышалось в ответ.
  А как только я устроился на удивительно комфортном сиденье, рядом с водителем, он тут же спросил:
  - В гости?
  - К родителям, - ответил я, не вдаваясь в подробности по поводу внезапной болезни отца, тем более, что моего отца парниша вряд ли знал, а лить воду на холостую мельницу - не в моих правилах.
  Те не менее, быстро разговорились и вскоре удалось выяснить, что 'ГАЗель' везёт тот кирпич не просто в Ветлугу, а куда же ещё - дорога-то одна, но чуток подальше в том, нужном для меня направлении. Не в нужную для меня деревню Маркуша, но довольно близко. В саму Маркушу он, естественно, гружёный не поехал, но чуток завернуть смог, чтобы мне идти поближе было.
  Поэтому теперь мне не пять километров топать пешком, а только три.
  Всего лишь три... В юношестве, когда я иной раз пешком в школу ходил, по семь км в один конец преодолевать приходилось. И как-то не особо по этому поводу напрягался - хорошая разминка. И тогда это даже в привычку вошло, впрочем, и здоровье было другое. Совсем не то, что сейчас.
  Ну да что я всё про себя и про себя - об отце думать надо. Как он там?
  Когда мы приехали в деревню и отец начал работать в колхозе, тут же стал нарасхват - это и не удивительно, если он в своё время все водительские категории открыл. Может работать и на автобусе, и на длинном бортовом КаМаЗе с прицепом, и на простой 'пятитонке'...
  Поэтому и перебрасывали его то на одно транспортное средство, то на другое, то на третье - в зависимости от обстоятельств. И за усердие даже наградные документы подготовили, чтобы наградить за трудовую доблесть государственной латунной медалью... И наградили бы... Вот только не успели. Государство вдруг разом развалилось на пятнадцать частей и - началась новая жизнь.
  ...И, чтобы как-то более-менее нормально устроиться в этой жизни, я и перебрался в областной центр.
  Как только появилась такая возможность - немедленно решил её использовать.
  'Эх, опять я о себе!'.
  Впрочем, читал где-то, что человек, переживая за близких своих, тем не менее, более всего именно о себе и думает. Фраза такая - 'как же я без него?' - появилась не на пустом месте. Когда крепкими узами с кем-то связан, то любое ослабление, а, тем более - разрыв, ох как в сознании 'отдаётся'. Это же - неотъемлемая частичка себя самого И страх вдруг потерять эту 'частичку', потерять окончательно и бесповоротно, заполняет всё естество.
  Ведь, что ни говори, а я всегда, пусть и через некое противодействие, прислушивался к отцовским советам, зачастую пытался копировать его поведение. Даже в отдалении, за сотни километров от него находясь... В голове постоянно пульсировало - 'а что скажет на это отец?'. И, порою, если виртуально-мозговой ответ оказывался отрицательным, я не делал того, что планировал.
  ...Ноги хорошо помнили дорогу. Тем более, ныне была она заасфальтирована и ещё не разбита колёсами тяжёлой техники. Наверное, потому, что этой тяжёлой техники - как таковой - в местном колхозе вовсе не осталось. Как и самого колхоза.
  Был он когда-то в числе не последних, а по выращиванию картофеля так и вовсе - в передовых. А сейчас прежде ухоженные и хорошо удобренные поля обильно заросли не только густым бурьяном, но и колючим кустарником вперемешку с 'клёном', как здесь привыкли именовать все 'сорняковые' лиственные деревья. Корни 'клёна' уже заметно обосновались на бывших сельскохозяйственных угодьях, и теперь, чтобы выкорчевать их, потребуется немало усилий. Если, конечно, кто-то вообще будет этим заниматься.
  Проходя мимо, отмечал - вот здесь хорошо росла кукуруза. Место ей приглянулось - и она не только давала хорошую 'зелёнку', но и початки вызревали, несмотря на мало для этого подходящее солнце.
  А на этом поле почему-то всегда каждый год сеяли ячмень. Он плохо вызревал, да и соломы с него для хозяйственных нужд набирали мало, но, тем не менее, регулярно сеяли его, словно - лишь бы сделать, а результат не важен.
  Наверное, для отчётности...
  Так уж повелось ещё со времён Страны Советов, что отчётность - превыше всего. И тем, кто первыми отсеялся и собрал урожай, честь и слава. И это вовсе не беда, что вскоре после проведённого сева случившимся природным катаклизмом будущий урожай жданно и предсказуемо умными людьми - да кто их слушает - окажется почти ополовиненным... главное - спущенное сверху задание выполнили, а уж как там дальше будет, пусть там, наверху, и решают...
  А вот здесь стояли дома... хотя - нет, они и сейчас стоят, только не дома, а после них оставшиеся фундаменты. Вона - из-под травы что-то похожее торчит. Сами же срубы, по всей видимости, разобрали и увезли то ли бывшие хозяева этих домов, то ли наследники.
  А ведь дома - как я помнил - по виду были хорошие, вполне себе крепкие и готовые простоять ещё лет пятьдесят. Да видно, не судьба...
  Впрочем, и отец, когда я приезжал ещё месяца три назад, выглядел вполне крепким и работоспособным. И дрова пилил и рубил, и сено косил, и по дому что-то мастерил. А вот же, случилось что-то, и - не справился с потрясением.
  Как он сейчас?
  В дом я входил с неким страхом, боясь не успеть. И лишь встретив и обняв маму, по её более-менее успокоившемуся лицу, понял - самого плохого не произошло. Отец жив!
  
  Глава третья
  Его вид меня совсем не обрадовал. Вместо крепкого и, до последнего времени, на удивление мускулистого мужика, я увидел беспомощно лежащего, до неузнаваемости изменившегося человека, то и дело пускающего слюни, которому чуть ли не каждый час нужно было менять памперс, с трудом переворачивая остававшееся тяжёлым тело.
  И я не мог понять - как малосильная мама, которая и сама почти что половину своей жизни испытывала проблемы с ногами, справляется со свалившимся на неё несчастьем.
  - Как могу, - ответила она на мой вопрос, - Потихоньку, иногда не с первого раза. Да и что делать?
  И ведь, как выяснилось, произошло всё это не вчера, а ещё три дня назад.
  - Думала, что обойдётся... Полежит немножечко, да встанет,- это она про отца, - Но он что-то всё не встаёт.
  - Как же случилось? - задаю вопрос.
  - Ну как? Врачей своих ведь у нас уже не осталось. Только на скорой - да и то вовсе не врачи они, а фельдшеры, а скорую вызывать - когда совсем плохо, иначе ругаются. Вот мы и делаем всё через соцработника. А соцработник - что, ей что скажут, она то и творит. Какое лекарство пропишут, то и колет, - говорила мама немного путано, и я почти ничего не понял.
  - Причём здесь соцработник?
  - А как же? У нас в деревне теперь нет фельдшерского пункта. Убрали. Сказали, мол, народу у вас мало - не положено.
  - И как теперь?
  - А говорят - скорую вызывайте, если что? А потом ругаются. Зачем, мол, вызывали - у вас возрастное, а это не лечится. Вызывать надо - когда совсем плохо, когда умирать будет. Вот тогда приедем - укол сделаем, спасём. А так ездить - врачей не хватает. То есть - почти совсем нет, на весь район два осталось.
  - И куда они подевались?
  - А убрали всех. Когда в районе больницу закрыли, они и разъехались кто куда.
  - То есть как это закрыли?
  - А вот так и закрыли. Сказали - народу в районе мало, держать больницу невыгодно здесь, и ещё в двух соседних районах закрыли. А в Урене, как говорят, создали одну большую для всей окрестности. Мол, если вам больница нужна - туда езжайте.
  - За полста километров?
  - Ну да. Только кто ж туда поедет? Ладно старики, молодые и то не поедут... А нам, старикам, так и подавно ехать не с руки. Никому такое не нужно. Да и как доехать. Если только такси вызывать - но это больно дорого. Не по нашим карманам.
  Так, за разговором, уже и нить коренная потерялась...
  - Так что с отцом-то случилось...
  - Так что случилось... Лена-соцработник привезла новые уколы - ей в поликлинике районной рецепт выписали, это чтобы делать вместо кокарборксилазы, которую раньше и ему, и мне кололи... А тут какое-то другое лекарство... Название не помню... Где-то записала, а где - теперь найти не могу.
  - И что?
  - Ну, вот... Сделала Лена десять уколов, а через неделю с отцом плохо стало. Мычит, изо рта слюни, глаза бешеные какие-то... Я ему - 'Саша!... Саша!...', а он...
  Что он... мама не договорила, заплакала. Немного спустя продолжила:
  - Вот так и лежит теперь. Под себя ходит... Слава богу, от еды не отказывается. Хотя ест мало и только что-то перемолотое. А жёсткую пищу боюсь давать, не подавился бы. Если подавится, что делать буду?
  - Как же ты справляешься?
  - Бог терпел - и нам велел, - ответила мама.
  
  Часть вторая. Мама
  Честно говоря, я совершенно не знал - что мне делать, как поступить.
  С одной стороны, если судить с той самой 'логико-моралистической точки зрения', я по обязанности любящего и заботливого сына, наверное, должен был, особенно даже не раздумывая, забросить все прочие дела и обязанности и - остаться с мамой, чтобы вместе с ней на неопределённое количество времени заботиться о заболевшем отце, которому и без того под восемьдесят, да ещё этот случившийся 'удар'.
  Тем более, мама в свои семьдесят пять сама едва ходила, и неожиданно свалившаяся на неё беда ударила весьма больно - и морально, и физически.
  Мама, как могла подробно, рассказала - как всё происходило... Когда всё это случилось и она вызвала скорую, приехавшая девушка-фельдшер сделала отцу какие-то уколы, после чего предложила увезти его в больницу, и не в нашу ветлужскую, а в тот далёкий Урень, где теперь все врачи и всё оборудование, для установления более точного диагноза. Но сразу предупредила, что ухаживать там за больным маме придётся всё-таки самой.
  Оно, конечно же, какой-никакой уход там будет - от этого никто не отказывается, но таких вот тяжёлых и экстренных больных там довольно много - с четырёх районов теперь везут, а квалифицированных медсестёр на всех не хватает.
  А вот как там мама обосноваться сможет - она не знает. Возможно, что выделят какую-нибудь койку при стационарном отделении, да только 'на довольствие' вряд ли поставят - с питанием для себя самой придётся вопросы решать. На ухаживающих бюджет не предусмотрен. А возможно, что и койки лишней не найдётся, и поэтому придётся в гостинице селиться и приходить по утрам каждый день, а вечером - уходить.
  - Не знаю я точно, как там теперь всё устроено. Кого-то из наших девочек-медсестёр туда возили, это которые в поликлинике работают, показывали-рассказывали, а вот мы, на скорой, не знаем ничего. Хотя и бываем там часто... Ну, как бываем... Привезём больного, передадим, как положено, в приёмное отделение, и тут же обратно едем. У нас и другие вызовы, особенно нельзя задерживаться.
  Короче, отказалась мама от этого предложения-поездки. Сказала - 'дома сподручнее будет ухаживать'. Да медики и не возражали. Хочет дома ухаживать - пусть будет дома.
  А на следующий день врачиха приехала. Настоящая... Не фельдшер. Расписала по пунктам, что делать нужно - и быстро уехала. У неё тоже 'вызовов много'.
  И мама - впряглась по полной... И так - уже неделю, к исходу которой решила-таки мне позвонить. Может быть, ждала, что я сам звонить буду. А я всё не звонил, всё не интересовался - как там поживают 'мои старики'.
  Замотался, честно говоря, на работе - то один проект нужно закрывать, то другой, то отчёты неплановые писать. Вроде бы, полугодие только-только началось и лето на дворе, и в отпусках половина народа - а словно прорвало... Подай и на стол положи!
  А, может, потому и 'прорвало', что народа в офисе стало меньше. Дела поуехавших в отпуска - на курорты и дачи - оставшимся перешли. Да и свои текущие дела никто не отменял. Вот и приходиться крутиться яко белка в колесе. И этот мой внезапный отъезд к родителям, думаю, мне ещё ох как аукнется...
  ...Впрочем, опять я не о том.
  Мало звонил родителям, как оказалось... Недостаточно... Обычно пару раз в неделю набирал на стационарный телефон. Не было у них мобильного. Как мама сказала - 'мы в нём по старости своей не разберёмся... да и зачем он нам, если нормальный имеется?'. Вот только по стационарному далеко не всегда удавалось дозвониться. То ли телефонная линия там слабенькая была, звонок срывался, то ли мама и папа по причине 'просевшего' слуха плохо слышали - далеко не всегда отвечали . И в том сами признавались: 'Ну, да - стареем! И слышим плохо, а порой - и слышим вроде и к телефону подходим, а трубку снимем - в ответ тишина. Может, от того, что идём долго, так ведь это - как получается'.
  А мне, впрочем, от этого только удобнее. Бывает так - не позвонил... позабыл... замотался... А на упрёки 'почему не звонишь?' всегда ответить можно, мол 'несколько раз дозвониться пытался, а вы трубку не брали'. Они и соглашаются.
  И в итоге - пропустил важное. Очень важное... И не знал об этом важном, пока мама сама не позвонила. 'Прости меня за мою невнимательность!' - но теперь нет никакого толка от этого запоздалого раскаяния. Ведь не только звонить, но и почаще ездить нужно было...
  И я прекрасно это понимал. Но есть такой фактор - 'бытовая суета', когда времени 'ни на что не хватает'... где бы ты ни работал, что бы ты не делал. И эта руина засасывает и заставляет забывать обо всём остальном, сколь ни важно это 'остальное'. Работа с её проектами и дедлайнами, бесконечные внутридомовые житейские проблемы, ну и - собственное здоровье. И сам я не молодею, и у жены хронические проблемы, из-за которых необходимо личное моё присутствие. Неврология - мать её, и от неё - неврологии этой никуда не спрятаться, не скрыться. Только на позвоночнике три операции по поводу растущих межпозвонковых грыж, причём - одна другой неудачнее. Если после первой семь лет жила без боли, то второй только на полгода хватило, после третьей же несколько программ реабилитации прошла, и в больницах лежала, и санатории 'прописывали'... И всё без толку. Больше полкилограмма поднять не может, дверь тугую открыть не в состоянии, да и наклониться вперёд - проблема. Чуть что - и возвращается боль. Да ещё постоянную 'мёрзлость' в ногах ощущает, каждые два-три часа резиновую грелку менять приходиться, наполняя её почти кипящей водой. Это чтобы могла согреть свои ноги... И врачи по этому поводу ничего определённого сказать не могут. Местный невролог - из районной поликлиники - не мудрствуя лукаво, прямо заявила: 'Это у Вас не что иное, как психическое расстройство, требуется лечение у психиатра...'. Направление тут же выписала... А психиатр лишь плечами пожала... А когда инвалидность оформлять стали, в бюро медико-социальной экспертизы долго и в большим подозрением смотрели - как на мошенницу какую-то, пожелавшую получить от государства некие льготы, но в конце концов всё-таки на год положенные льготы 'оформили'. Через год процедура повторилась. При этом в ходе очередной 'беседы' жене настойчиво 'пытались объяснить', что за прошедший год она просто обязана была полностью излечиться. Тем не менее, опять продлили. Ещё через год история повторилась, однако продлили опять. Но теперь лишь по той причине, что на очередном медобследовании поставили дополнительный диагноз, переросший в основной - 'болезнь Бехтерева'. Под вопросом, правда, поставили, однако ревматология для сотрудников Бюро стала большим доказательством, чем возможная в ходе операции операции 'ошибка хирурга'.
  Как бы то ни было, физически от этого легче не стало. В смысле, от полного "официального признания", что этот конкретный человек - теперь инвалид со всеми вытекающими последствиями: пенсия, льготы и прочее... Боли-мёрзлости от этого никуда не ушли. А это значит, что и мне свою любимую оставлять одну надолго - никак нельзя. На день-два - ещё куда ни шло. Где-то соседи помогут ту же грелку налить и тяжёлую кастрюлю с супом из холодильника вытащить, где-то сама себе грелку в поллитра объёмом, специально для таких случаев купленную, сможет 'сделать'... но ведь это каждый час менять её нужно, а порой, когда приступ, Кате-Катюше моей даже по дому передвигаться, даже с купленной тростью, весьма сложно. Поэтому, несмотря на третью 'рабочую' группу - о работе приходится забыть.
  Пробовала, правда, 'на дистанционке' поработать, и - неплохо у неё это получалось, но то работодатель с зарплатой обманет, то однажды начинают новые, ранее не оговоренные, требования выдвигать, то из-за неких неожиданных экономических проблем работодатель начинает пертурбации-сокращения проводить, так что без работы, в конце концов, осталась. Да и мне, возможно, в скором времени то же самое грозит.
  Я ведь то же инвалид, и то же с третьей группой, причём, получил её раньше супруги.
  И у меня болезнь почти такая же, в смысле - неврологическая. Правда, всё-таки немножко другая. Межпозвонковые грыжи тоже имеются - это наверняка, но я на них особого внимания как раз не обращаю. Дискомфорт - он, конечно, также немалый, и боли в спине тоже беспокоят, однако гораздо большая есть проблема присутствует - с названием 'мотосенсорная нейропатия'. И она, проблема эта, почти что не лечится. Точнее, как мне по секрету сказали врачи в столичном Институте неврологии, её вроде как лечат в Германии, но, лишь теоретически. В реальности - без особых успехов. В Израиле тоже что-то там пытаются делать, но на Израиль то и дело, особенно в последнее время, летят арабские дроны и ракеты, с которыми как-то очень не хочется встречаться...
  Но дело даже не в ракетах... С болезнью своей я как-то уже смирился и научился с ней жить. Впрочем, одновременно, понимаю и то, что с каждым годом жить мне с этим всё труднее и труднее. Ещё пару лет назад я мог иной раз пройтись без трости, сейчас не могу. Ещё год назад более-менее спокойно поднимался и спускался по лестнице, теперь же это - целое событие. А в последнее время даже через бордюр перешагнуть - целая проблема. Да и просто шагать по прямой дороге всё сложнее и сложнее. Вот и сейчас, прошёл немного по асфальту до деревни - и ноги уже ноют неимоверно.
  Я это к тому, что просто приехать, чтобы родителей навестить, даже лично для меня - всё более становится проблемным. Даже забраться в электричку с низкой платформы - а на станции Урень платформа низкая - каждый раз приходится с немалым мандражом. Две минуты стоянка поезда, а на иных рейсах - одна минута, и за это время нужно многое успеть... И всех здоровых вперёд пропустить, и самому забраться - хоть на коленках, хоть перекатом, но чтобы до автоматического закрытия железных дверей...
  Это когда в обратный путь. Из Нижнего Новгорода доехать проще - за исключением высадки всё в том же Урене. Очень высоко нижняя ступенька лестницы вагона от платформы расположена. Особенно теперь, после проведённой реконструкции, когда рабочие зачем-то дополнительную верхнюю бетонную плиту убрали. Наверное, чтобы платформа ровнее была. А мне от этого выравнивания совсем плохо. Ведь теперь - того гляди - спрыгну неудачно и ногу поломаю. У меня ведь при моей дурацкой болезни не только ноги слабые, но и руки 'не держат', бывает - тарелки и чашки роняю на пол, а после краснеть приходиться. Так что каждый такой прыжок - настоящая лотерея.
  Было время, на ВАЗовской семёрке ездил туда и обратно, и быстро это было - и удобно. Но те времена прошли, увы, уже давно и безвозвратно. С той самой минуты, когда протаранил столб, изрядно разбив капот... И понял, что ноги совсем не чувствуют педали, а в руках совсем не осталось силы, чтобы перейти на авто с ручным управлением. Так что автомобиль пришлось продать. За бесценок - кому нужна 'уставшая' семёрка.
  И что теперь? Теперь только на такси. А такси это шесть-восемь тысяч в один конец - и где стольким рублям взяться? Учитывая немалые текущие расходы, а также и со всех сторон угрожающую нестабильность. К примеру, если работу вдруг потеряю... Что было бы печально...
  А пока этого не произошло, и чтобы этого не произошло, надолго в деревне нельзя мне оставаться. И так уже со своей 'неплановой' поездкой придётся перед начальством, потупив взгляд, в пол смотреть и согласно кивать на все упрёки, обещая 'исправиться' и 'отработать'.
  - Ну, надо - так надо, - говорит мама, - Поезжай. Справлюсь как-нибудь.
  - Может, лекарства какие нужны? Деньги?
  - Не нужно ничего... Деньги есть. Пенсии хватает. И у меня пенсия для меня нормальная, и за отца привозят, а у него - ещё выше. Через три дня опять приедут. И не только деньги, но и продукты привезут. Хочешь - муку или сахара, хочешь - макароны или круп каких. Подороже, правда, чем в магазине, но до магазина ещё дойти надо, а тут - пожалуйста, на дом доставляют.
  - А соцработник? Продуктами она разве не должна тебя обеспечивать?
  - Так и она носит. Молоко, яйца - не переводятся, когда консервов принесёт, когда конфет, когда пряников. Не хочешь, кстати, пряниками перекусить? Или давай я тебе супу разогрею, с тушёнкой, как ты любишь.
  Не знаю, с чего она решила, что я люблю суп с тушёнкой, как и сваренные вкрутую яйца, которых она приготовила десятка три, они в блюде, накрытые полотенцем стояли на столе. Это отец тушёнку и яйца любил, я же - терпеть не мог... Но сейчас ведь не будешь отказываться.
  - Хорошо, поем что-нибудь... Супчика...
  Она ушла разогревать, а я подошёл к отцу. Он всё так же лежал в забытье, похоже - спал. Невольно подумалось - 'интересно, какие он видит сны?'. Может быть, там, в этих снах, он молодой и здоровый, и всё у него впереди. И он, заснув в этот магический день, в День-вне-времени, теперь заново проживает свою жизнь.
  
  Часть третья. Отец. Глава первая
  Утром он очнулся и, увидев меня, как ни в чём не бывало, произнёс:
  - Привет! Давно приехал?
  - Вчера? А почему я не видел?
  - А ты спал, - осторожно ответил я, чтобы, не дай Бог, ненароком не испортить, как бы это выразиться - возникшего положительного эффекта. И маме, у которой прояснилось лицо, осторожно махнул - 'мол, не подходи пока, пусть он окончательно 'проснётся'. Она, похоже, поняла.
  - А где Тая? - спросил отец. Это он про маму.
  - Я здесь, - ответила мама, - Завтрак готовлю. Ты бы чего хотел?
  - А давай макарон с сыром... У нас сыр есть?
  - Есть. И сыр, и макароны... Сейчас сварю, - и тяжёлым шагом проследовала на кухню. Из-за больных ног у неё была тяжёлая походка, и когда мама топала, наступая на деревянные половицы, они тряслись, буквально заставляли дрожать весь дом, одновременно откликаясь гулким звуком.
  Ещё я услышал, как мама всхлипнула, видимо, смахнув с лица слезу радости.
  Когда отец поел, от захотел встать.
  - Зачем? - встрепенулась мама, - Лежал бы...
  - На двор схожу...
  - Нечего там делать, по маленькому можно и в ведёрко.
  - По другому поводу.
  - Тоже в ведёрко можно. Мы смотреть не будем.
  - Нет, не пойдёт... На двор пойду.
  Я вызвался проводить и, сам опираясь на трость правой рукой, левой придерживал отца.
  С кровати он встал на удивление легко, несмотря на то, что пролежал уже несколько дней. Причём, оказалось достаточным просто немного ему помочь удерживать равновесие. И с моей страховкой он пошёл и, спустившись в сенях по деревянным, кстати, довольно высоким, ступенькам, дошёл до места назначения вполне благополучно.
  - Слава Богу! - сказала мама, когда мы вернулись. И поздно вечером, вызвав такси до железнодорожной станции, я уезжал с надеждой на самое лучшее.
  Мама не противилась моему отъезду. У неё теперь были другие эмоции, положительные. И она даже меня поблагодарила:
  - Вот приехал ты, и отцу лучше стало. Приезжай почаще - глядишь, он и выздоровеет.
  Потом я два с небольшим часа ехал пассажирским поездом - в него проще забраться, чем в электричку, правда, стоит он в два раза дороже, чем электричка. К тому же электричка для меня, как инвалида, бесплатна, а поезд оплачивать нужно. Один плюс - поезд идёт ночью и прибывает рано утром - есть возможность вовремя на работу попасть, если прямо с вокзала.
  Пока ехал, всё время думал об отце... Конечно, было бы неплохо остаться ещё, хотя бы на денёк. Хотя бы на денёк...Чтобы удостовериться, что у отца всё более-менее нормализовалось, что он сможет превозмочь свою болезнь... Но это - невозможно. Я должен был уехать.
  В Нижний, как и ожидалось по расписанию, приехал рано утром, ещё и пяти не было. Рвать домой, задорого нанимая такси, смысла не было. Впрочем и в контору, на работу, слишком рано. Поэтому немножко 'прокантовался' на Московском вокзале, выпил два стакана капучино из кофейного автомата, съел давно остывший пирожок в киоске 'Горячий хлеб' и после этого умывшись в платном туалете, окончательно прогнал остатки наваливающегося сна.
  А сразу после семи через длинный тоннель подземного перехода направился к автобусной остановке.
  И поклялся себе, что обязательно буду звонить маме каждый день, и постараюсь уже в один из ближайших выходных вновь отправиться к родителям. Хотя бы на ночку... На большее не будет возможности.
  Да этого и достаточно. Главное - увидеть отца, живого и выздоравливающего, лицо матери - счастливое и умиротворённое, хотя бы чем-то помочь и лично сказать несколько добрых слов... Хотя бы немножечко изменить годами устоявшуюся реальность, в которой я от них далеко и мало доступен.
  И в ближайший выходной я, действительно, приехал... И успокоился тем, что отец уже мог выходить на улицу и даже минут по десять-пятнадцать гулял возле дома...
  И я немного успокоился. Но - рано успокоился, потому что когда в следующий раз приехал только через три недели, отец опять лежал в забытье и мама через каждые три часа меняла ему памперсы.
  
  Глава вторая
  Умер отец на праздник - 23 февраля. В свой любимый праздник, который он всегда чтил и обязательно выпивал в этот день хотя бы стопочку водки. А как не выпить, если это День создания нашей армии, советской, в которой он почти четыре года прослужил и дослужился от рядового до старшины. В той самой Германской группе войск, в то самое время, когда только что построили Берлинскую стену и с напряжением готовились к возможной войне с Западом.
  Поэтому 'дембелей' и не отпускали, месяц за месяцем продлевая срок службы, и - готовились к возможному боестолкновению, или даже к войне... И лишь по счастью - не случилось.
  Так что из армии отец демобилизовался, когда ему было уже почти двадцать четыре. Но после службы поехал не домой, а, повинуясь, комсомольско-молодёжному задору того времени, на освоение целинных земель. Только не в Казахстан, куда рвануло большинство пахарей и комбайнёров и желающих ими стать, а в Алтайский край, где подобно казахским степям также распахивали веками 'нетронутые' земли.
  Ни трактористом, ни комбайнёром отец там не стал, зато выучился на шофёра, что ему пригодилось на всю оставшуюся жизнь. Однако, как только выучился, массовая целинная кампания уже сошла на 'нет'. И большинство прибывших 'комсомольцев' начали уезжать в иные города и веси.
  Уехал и отец. И на сей раз домой, к матери своей и моей бабушке - неунывающей Акулине Андреевне, в одиночку вырастившей четверых детей, среди которых отец мой был самым младшим.
  Бабушке моей в то время было уже под шестьдесят, но она, несмотря на свою годы и постоянно-тяжёлую жизнь, была ещё достаточно крепкой и весьма активной. За грибами и ягодами ходила за много километров, причём - за реку. На худой лодке переправлялась на другой берег, весьма энергично работая вёслами, чтобы вода через начавшие рассыхаться доски не проникала слишком сильно.
  На этой же лодке каждой ранней весной дрова заготавливала - на следующую зиму... Лишь растает на Ветлуге лёд, отправлялась в речное 'охотничье' плавание. Зацепляла багром плавающие на поверхности и слегка притопленные чурбаки и даже небольшие - это если силы позволяли - хлысты деревьев. Их довольно много попадалось, они ещё со времён интенсивного лесосплава - в годы Великой Отечественной и первые послевоенные - здесь оставались. Пока умные люди не поняли, что всё-таки не выгодно лес по реке сплавлять - уж очень потери большие. Наспех связанные плоты рассыпаются. А это заключённые, что их вязкой занимались, намеренно брак допускали - и не доходил лес до мест назначения. Отправляли одно количество - по факту получали другое. И ведь ни с кого не спросишь - как узнать, кто именно 'набраковал'. Слишком много плотов, все не пометишь, да никто расследованием и не занимался. Не хватает леса - ещё заставят рубить... Заключённых в колониях близ лесоповалов - много, ещё нарубят. Ну а если у лесорубов количественный недостаток случится - так новых пришлют.
  Вот только, чем чаще с верховьев плоты отправляли - тем гуще засорялось речное дно. И, в конце концов, новые плоты начали цепляться за утопленные, а прежде исправно ходившие баржи то и дело стали днищем цепляться за утопленные ветки и хлысты. Даже пробоины случались...
  Вот и вылавливала бабушка Акулина все эти плавающие остатки рассыпавшихся и ныне свободно перемещающихся и постепенно гниющих плотов. Что удавалось вытащить на берег, вытаскивала, распиливала лучевой пилой и санками, либо тележками перетаскивала к дому. И никогда недостатка в дровах у неё не случалось.
  Рисковала, конечно. Бывало - и лодка переворачивалась и вершинкой бревна её ударяло, даже руку однажды так зашибло, что думала - перелом. Но сделала примочки, тряпочкой с барсучьим салом повязку сделала - и, вроде как, обошлось. И на следующий день опять на свою речную охоту отправилась.
  Но больше всё-таки в том рисковала, что могли через чур 'бдительные' соседи донести на неё в некие компетентные органы. Ведь по факту лес этот, пусть и реку засорял, пусть и гнил постоянно, выделяя грязь и запахи, и рыба от этого гниения периодически дохла, но всё равно считался он государственным. А за 'расхищение' государственной собственности можно было 'загреметь' далеко и надолго. Как, к примеру, 'загремела' на десять лет лагерей соседка бабушки Акулины - Капитолина Петровна, тётя Капа. В последний военный год с голодухи пошла она на колхозное поле, после того, как его убрали, оставшиеся ячменные колоски собирать. И насобирала с десяток. И за каждый колосок получила по году 'дальнего лагеря'. А что делать? Такие были законы.
  Бабушке же повезло. Никто про её 'рыбалку' не доложил, никто обилию корявых и мокрых дров не позавидовал. Ещё, может быть, и потому, что на всю округу знали её и как искусную ткачиху. На ткацком стане, что стоял в сенях, она мастерки ткала половики, да не простые, а с вычурными рисунками, которые не стыдно в самых богатых домах стелить - и не было отбоя от покупателей. Впрочем, бабушка могла и подарить изготовленное ею чудо, впрочем, и от денег не отказывалась. Всё-таки в одиночку четырёх детей растить ох как не просто.
  Многодетный муж - Пётр Васильевич - по натуре своей был ходок. И, 'настругав' четверых, свалил к миловидной молодухе, что была племянницей председателя сельсовета и, как говориться, помимо горячей любви, был у загульного дедушки вполне расчётливый интерес. Справочку ему в сельсовете выписали как 'особо ценному специалисту', которая помогла 'укрыться' от мобилизации и в 41-м, и в 42-м, и в 43-м. С другой стороны, такую справку он вполне мог получить и благодаря своей многодетности, но решил идти другим путём.
  Бабушка Акулина, впрочем, про него - бывшего мужа своего - ничего и никому не говорила совсем, словно и не было его никогда в её жизни. И алиментной помощи от него никакой. Правда, как-то принёс денежку небольшую - в лицо ему бросила, не нужно нам! Больше и не приходил. И детей не высматривал - в новой семье другие появились. Типа - брат и сестра. Вот только с ними не знались никогда.
  Да они всем семейством своим скоро и уехали. Как только война окончилась, решили перебраться в Ставропольский край. Мол - там тепло и всё растёт хорошо... И уехали, поселившись в каком-то селении на берегу реки со смешным названием Егорлык.
  - Ну, уехали - и ладно. Туда и им и дорога, - сказала на это бабушка, и пожелание добавила: - И чтобы не возвращались больше!
  Они, однако, уже вскоре вернулись. Примерно через год - не задалось что-то там, на Егорлыке. Только уже не в своей деревне обосновались, а в райцентре. Упокоились вот только, в конце концов, на одном и том же сельском кладбище. Только что в разных его концах - развелись так развелись. Пётр - поближе к отцу своему, Василию, а Акулину рядом с её сёстрой похоронили. И рядом с Акулиной похоронили отца.
  Так случилось, что я приехал как раз накануне его смерти, и отец, по сути, умер у меня на руках. Ночью случилось. Я спал на диванчике, и через дощаную стенку от него хорошо слышал сквозь сон и его прерывистое дыхание, и тот резкий всхлип, после которого отец замолк окончательно.
  Поняв, что случилось что-то страшное, я тут же проснулся и буквально через пару секунд уже стоял в его комнате, глядя на безжизненное и начинающее остывать тело.
  Тут же схватил трубку дискового телефона и набрал 03.
  - Скорая! Человеку плохо! - потом, слегка замедлившись, продолжил: - Мне кажется - человек умер!
  - Уточните! Ему плохо или он умер? - раздалось на другом конце линии.
  - Он умер! - уверенно сказал я.
  - Скорая приедет утром, - ответил голос, причём, непонятно - это был сотрудник Горячей линии или отвечающий на звонки робот.
  - Ну, что они сказали? - спросила мама дрожащим голосом.
  - Сказали, что утром приедут.
  - Но как же - утром. Ему же сейчас плохо?
  Я посмотрел на маму. Она и сама уже всё поняла, она сама всё видела, и перепутать что-то здесь невозможно, даже не специалисту. Но не могла принять неотвратимого.
  Теперь уже нет разницы - когда приедет скорая, среди ночи, то есть где-то через час, или утром, часа через три-четыре. Я, конечно, ещё не раз подходил к отцу: проверял наличие пульса, обматывал его руку полотном тонометра, даже ртутный градусник клал под мышку. Результат - ноль. Ртуть, конечно же, ещё показывала какую-то температуру, ниже нормальной, но это ничего не значило.
  Когда приехала врач, она лишь бросила на отца мимолётный взгляд, чуть тронула запястье и только одним поинтересовалась зачем-то: 'Сколько ему полных лет?'.
  - Семьдесят девять в этом году будет, - сказала мама.
  - Значит, семьдесят восемь, - отрезала врач и что-то записала в своей девяностошестилистовой тетрадке, которую достала из сумочки. Потом сказала: - Завтра после двенадцати приходите в поликлинику за Заключением. В десятый кабинет. Или, может быть, хотите вскрытие делать?
  - Нет, не нужно, - я отрицательно мотнул головой.
  - Ну, тогда я поехала, - и, вновь положив тетрадку в сумку, врач встала со стула.
  - Как же так, - вдруг встрепенулась мама. - Вы что, даже осматривать его не будете?
  - Я уже всё посмотрела.
  - Но как же - может быть, укол сделать?
  - Не нужно... Мёртвый он... - и, провожаемая недоумённым взглядом мамы, вышла через входную дверь.
  Мама тут же опустилась на стул - тот самый, на котором ещё минуту назад сидела врач, и беззвучно заплакала. Я пододвинул табуретку и сел рядом, накрыв своей ладонью её ладонь. Так мы и сидели молча. Что нужно говорить, как утешить - я не знал. И боялся только, что сейчас ей самой станет плохо. Но - обошлось...
  - Может - полежишь? - спросил у мамы.
  - Нет, посижу я, - ответила она. - А ты иди, дел много...
  Дел, действительно, было много... Я позвонил Лене-соцработнику, и она прибежала буквально минут через двадцать. Пособолезновала нам и тут же начала подробно объяснять, куда мне нужно идти и что нужно делать. Как я понял, это хорошо, что я 'вовремя' приехал, а то иначе ей самой пришлось бы всем этим заниматься - и оформлением, и организацией похорон.
  - Самая большая проблема - наше кладбище, - сказала она, - Всё там снегом замело. Ведь в последний раз по осени хоронили, снега ещё не было. Это сейчас насыпало кое-где по пояс, а кое-где пот грудь.
  - А кого хоронили? - дежурно спросил, чтобы поддержать разговор, хотя, на самом деле, мне, в общем-то было совсем не интересно.
  - Тётю Машу Смирнову. Не помнишь её?
  Я мотнул головой, совершенно не понимая, кого она имеет в виду, что за тётя Маша такая. Да и не удивительно - ровесников своих я и то уже не припомню, а уж с остальными так и вовсе особенно не общался. Я ведь здесь не рос, когда приехали был уже достаточно взрослым, и то большую часть времени проводил в райцентре, чем в окрестных деревнях. А после - уехал. Мало кого запомнил, хоть и говорят, что в деревне 'все всех знают'.
  Впрочем, я, по сути своей, и не деревенский вовсе - в городе рос, и теперь живу в городе.
  Да и некогда теперь об этом задумываться.
  - А трактора-то хоть в колхозе остались, - спросил с надеждой, что проблему можно решить 'малой кровью', - и кто здесь сейчас тракторист?
  - Трактористов-то много, тракторов нет, как и колхоза. Ликвидировали его, точнее - объединили, и контора теперь в Пустоши. Да и сельсовет туда перенесли.
  - Блин! Это что - туда ехать? За тридцать километров?
  - Ну, не за тридцать... Поближе... Двадцать два... Да и ехать никуда не нужно. Я позвоню - трактор мне выделят. Впрочем, он где-то поблизости должен быть, ковшом для чистки дорог чуть не каждый день мимо проезжает - где-то подъезды к деревням чистит, где-то по деревням улицы. До кладбища ему недолго завернуть. Я скажу - куда именно дорогу расчистить нужно. Да он, наверное, и сам всё знает... Это же - Витька Малов, сын Егора Степаныча.
  - Егора Степаныча знаю, он, помню, в колхозе парторгом работал. Жив ещё?
  - Живой. Болеет, правда, но в свои восемьдесят пять выглядит очень даже живенько. Бегает - не догонишь. Бывает, кричу ему - 'Остановись! А то спросить надо, а у тебя шаг, что два моих'. А он только посмеивается.
  
  Глава третья
  Договорившись, что Лена сама с трактористом договорится, и даже денег ей на это дал - это чтобы он, тракторист, как следует, всё расчистил. Ну и Лене, за труды, отдельно 'положил'. Поначалу, правда, она 'свои' три тысячи брать отказывалась категорически, но после всё же согласилась, взяла. И, когда взяла,наконец, - я вызвал такси. В районную поликлинику нужно было ехать за справкой о смерти, а также заказывать гроб и крест, а также искать копальщиков могилы. А ещё посетить социальную службу, ЗАГС и местную почту, где по справке о смерти мне выплатили компенсацию на захоронение.
  В деревню вернулся только к вечеру и, к своему удивлению, увидел стоящие у двери венки, прикрывающие крышку гроба. Сам гроб уже втащили в дом, поставив на табуреты. А в комнате, где лежал отец, 'копошились' какие-то люди.
  - Заплатила я. Есть тут специалисты. Вот - пришли помочь, - объяснила мама, - Сейчас обмоют, оденут в чистое, я всё, что нужно, подобрала, - и в гроб положат.
  И, как только совсем закончили, вокруг гроба расставили свечи и зажгли, и воздух тут же наполнился их запахом.
  Весь следующий день мама просидела возле гроба. Я же взял на себя хозяйственные дела, что для меня было совсем необременительно - подтопок утром истопил, в магазин сходил за продуктами, не только, чтобы самим поесть, но и чтобы на поминальный стол поставить.
  Помочь в готовке для поминок опять же родственница согласились. Из Ветлуги, Зина, дочь племянницы отца. В день похорон, с утра пораньше, обещала приехать.
  - Вы на кладбище поедите, а я готовкой займусь, заодно приберусь немного. Мама, к сожалению, приехать не сможет. Болеет сильно, не ходит почти... Она уж сама помянет.
  На том и порешили.
  Всё последующее происходило словно в тумане. В день похорон я с мешком сходил в ближайший овраг, где росли здоровенные ели, благо недалеко, и наломал, сколько смог унести еловых лап. А когда вернулся, в нашем доме уже началось поминальное пение. Две соседки-старушки, где-то раздобывшие ладан, подожгли его, и теперь окуривали тело усопшего. А потом подъехала бортовая машина, и мужики - те же самые, которые только что копали могилу - под слёзы и причитания вынесли гроб из дома, немного помучавшись, это когда через узкий проём не вписывались углы - и пришлось слегка гроб наклонять, а развернувшись, в конце концов, сразу поставили его в кузов машины.
  Сосед - Виктор Чернов - помог маме сесть на переднее сиденье своей 'Нивы', сзади сел я, рядом со мной - никого. Никто более не захотел поехать на кладбище. Поэтому там прощание было недолгим. Бросив по три горсти земли, я и мама отошли в сторону, просто смотрели как могильщики закидывают мёрзлой землёй деревянный гроб, внутри которого навсегда остался родной человек.
  Рассчитавшись с могильщиками, мы вновь сели в 'Ниву'.
  - Я на поминки не смогу остаться, - сказал Виктор, когда уже подъезжали к дому, - на смену ехать нужно. В школьной котельной сегодня дежурю, нельзя опаздывать...
  Мама помолчала на это, просто кивнула. Поблагодарив Виктора, я сказал:
  - Возьми хотя бы бутылку. Помянешь!
  - Спасибо, но не надо. Я сейчас совсем не пью. Давление замучило...
  А дома нас встретила пустота. На столе, где стояли салаты и ещё горячая кастрюля с отваренной картошкой, лежал клочок бумаги с написанным карандашом текстом:
  'Я всё приготовила и домой уехала. Много дел...'.
  Поминали отца вдвоём. Из четырёх бутылок водки, которые я принёс из города, всё остались в сохранности. У мамы в холодильнике стояла чекушка, которую она держала на всякий случай - её и открыли. Мама лишь пригубила, а я допил остальное. Даже меньше, потому что отдельную стопку налили отцу, на неё положив кусочек чёрного подсолённого хлеба.
  А утром я уехал...
  
  Часть четвёртая. Мама. Глава первая
  А что ещё мне оставалось делать? Я и так постоянно был на связи со своим начальством, и каждый раз обещал, что постараюсь приехать как можно быстрее. Без меня, как оказалось, совсем плохо - три договора подписать не могут...
  Да и жена ненароком вставляла, когда ей звонил, что плохо ей без меня, ждёт меня с нетерпением.
  Когда уезжал, обещал маме, что буду звонить каждый день.
  - Ты только трубку снимай..., - что она клятвенно обещала.
  А я, в свою очередь, пообещал, что приезжать буду почаще - если только, конечно, возможности такие будут.
  И обманул... Не совсем - частично... Звонил каждый день - это да. А вот приехать - долго не получалось. По телефону приходилось просить прощения:
  - Ну никак не получается. На работе завал, да и дома Катю одну не оставишь. Болеет она, опять со спиной проблемы...
  Да и когда приезжал, наконец, зачастую не мог помочь ей в полной мере. Покосить в палисаднике траву обычной косой было для меня большой проблемой. Для этого крепкие ноги нужны, а не как у меня - дрожащие. 'Нахлынет' слабость - и не знаешь, что делать: то ли косовище в землю утыкать и в него упираться, чтобы самому не упасть, то ли всё-таки косой махать, скашивая высокую траву. Не то чтобы я косить не умел. Умел - и неплохо. Молодой когда был и ногами не мучился, то и лужайки скашивал широким захватом, и склоны оврага 'вжикал' легко. А сейчас, честно говоря, мне проще было на коленки встать и выросшую траву рвать руками. Что, конечно, малоэффективно.
  Вот дрова из дровяников перетащить на двор, где уже давно, ещё при отце, никакого домашнего скота не держали - это, пожалуйста. Нагрузишь в санки, сколько увезти сможешь - и тащишь на двор, где в поленницы складываешь от стены до стены. Спасибо отцу за то, что много дров наготовил. Не только распилил, но и нарубил, и дровяники трёхметровой высоты плотно забил этими дровами. И хотя, сколько раз говорили ему - 'зачем столько?' - он только отмахивался. Мол - пригодиться. Вот и пригодилось. Если бы дров не было, как дом отапливать стали бы. Ведь нет здесь ни газа, ни угля. А покупать, особенно уже расколотые, - ох как дорого.
  Хорошо ещё и то, что огород мама не садила.
  - Какие у меня силы? Я ведь и грядку не вскопаю, и от сорняков его не прополю. Так что лучше пусть всё зарастает. Вон - сосед, если нужно ему, так пусть он мою траву косит и себе забирает для коровы своей...
  Сосед и косил. На огороде... Но не в палисаднике, который быстро зарастал летом и мешал ходить. Лена-соцработник иногда скашивала тропочку, чтобы к двери дома можно было без проблем подойти. Но и только... Вся остальная часть палисадника её нисколько не интересовала.
  Но можно ли её в этом винить? Вряд ли. В круг её обязанностей это не входило. Это, по большому счёту, были мои сыновьи обязанности, которые я не мог исполнить.
  А мама самостоятельно уже не могла ничего делать. Точнее, она, не надеясь ни на кого, многое сама пыталась сделать, но очень многое просто не получалось.
  В то же время, она прекрасно понимала, что теперь за неё никто и ничего не сделает. И всегда пыталась всё делать сама. И, если ничего не получалось - просто отступала. Без какого-либо видимого сожаления. Мол, если не получается, значит, это и не нужно вовсе.
  На болячки и неурядицы обычно не жаловалась, стараясь оградить окружающих от своих проблем - 'что буду людей беспокоить?' - и что-либо просила только тогда, когда совсем 'припрёт'. Например, забор подпереть, если сильно покосился.
  И даже меня ни о чём не просила. И ушла тихо. С тазиком выстиранного белья шла из бани в дом - и упала, поражённая инсультом. И пролежала так несколько часов, пока её не увидела сквозь прорехи в заборе проходившая мимо соседка.
  Но было уже слишком поздно... Если бы пораньше заметила - может быть и обошлось бы...
  
  Глава вторая
  Когда мне позвонила соцработник Лена, я сразу же начал собираться в дорогу. Ну и - одновременно - 'строить' варианты, как можно маму перевезти в Нижний Новгород и как её разместить в нашем не слишком просторном жилище.
  Что касается перевозки, то телефоны специализированных фирм, занимающихся перевозкой лежачих больных, нашёл быстро. Предложений много - только деньги плати. Но более другое беспокоило - сможет ли мама перенести столь долгую дорогу? Впрочем - и это вторично. Главное теперь, чтобы сейчас её смогли 'вытащить'.
  И уже примерно через пару часов после первого звонка узнал 'самое страшное'. Не смогли... Маму сначала повезли в больницу то ли в соседний Урень, то ли - в Шахунью, по телефону мало что понял. Понял главное - умерла она в дороге, совсем немного не доехав до места назначения, и скорая просто развернулась в обратный путь.
  И мне сделалось страшно. И захотелось громко закричать: 'Мама! Прости меня!'.
  Я вдруг остро осознал, что её больше нет, что я никогда её больше не увижу, и голос её не услышу уже никогда. И, пока ехал, вспоминал наши последние встречи, пытался понять - мог ли как-то изменить неизбежное.
  И единственное, что приходило на ум: 'нужно было уговорить её переехать ко мне'.
  Я пытался это сделать, но, видимо, не очень убедительно. И, по сути, заранее знал её ответ:
  - Зачем я куда-то поеду? Да и не нужна я вам - только мешать буду! Вы сами не больно здоровые... - именно так она и сказала. И, наверное, на её месте я сказал бы точно так же... Ведь я не раз замечал, что по характеру своему я очень похож на свою маму. Как, впрочем, и по болезням нашим...
  Когда в Институте неврологии мне поставили тот самый диагноз - 'Наследственная полинейропатия второго типа', то эту наследственность признали именно по линии мамы. И врачи, я думаю, не ошиблись.
  А ещё бабушку Катю то и дело вспоминал - мамину маму - она ведь тоже довольно тяжело передвигалась, как и я. Её громыхающая походка не только в доме по деревянным половицам слышна была, но даже на улице 'шархающе-ударный' звук невозможно ни с чем не перепутать. Люди издалека слышали - 'Катерина идёт'. Бабушка Акулина лёгкой походкой тоже не страдала, но - никакого сравнения.
  Тем не менее, 'ножную' наследственность мама отказывалась признавать и упорно заявляла, что это её 'авария сгубила'.
  Да... Была авария. На московской трассе, между Нижним Новгородом (тогда он ещё Горький назывался) и Чебоксарами, на коварном участке 'где все бьются' неподалеку от города Лыскова. Мы всей нашей небольшой семьёй ехали на новеньком, для того времени очень даже престижном 'Москвиче-412', купленном за год до того и мягко 'шуршащим' колёсами по ровному асфальту. И, казалось, всё складывалось прекрасно... Практически весь июнь мы колесили по стране. Из-под уральского Свердловска, где жили в одном из 'атомных' городков, через Челябинск, Уфу, Казань и Чебоксары въехали в Горьковскую область. Погостили у бабушки Акулины в Ветлужском районе, после того у бабушки Кати в Большеболдинском районе, потом заехали в Горький, где в частном домике недалеко от парка имени 1 Мая жил мамин брат и мой крестный - дядя Коля.
  Короче, ко всем заехали, всех навестили, раздали подарки, кое-что из натурального, выращенного в огороде, в багажник положили - вроде банок солёных огурцов и пучков зелёного лука - и тронулись в обратный путь.
  Вот только совсем недалеко уехали - километров восемьдесят или девяносто от областного центра - где на нашу полосу в зоне плохой видимости, обгоняя встречные машины, выехал самосвал с железным кузовом. Через мгновение был сильный и тупой удар, который меня, сидящего на заднем сиденье резко отбросил к дверке. Я сильно ударился плечом и вскоре в плече возникла сильная боль.
  Сжав зубы от жуткой боли я мельком взглянул вперёд и увидел клиновидное 'рыло' въехавшего в нас грузовика, разбившее переднее стекло, сильно смявшее кузовное железо и заслонившее передний обзор.
  - Слава, ты жив! - послышался голос мамы.
  - Жив! - откликнулся я и попытался открыть дверь, в которую ударился плечом.
  С ходу не получилось. Дверь заклинило. Несколько раз бесполезно дёрнув ручку, я слегка отодвинулся и стукнул её ногой. Дверь открылась, но не от моего удара, а извне. Её открыли подбежавшие очевидцы.
  - Дай руку, малец! - сказал стоящий в проёме мужчина лет сорока.
  - Лучше сам, - отозвался я. - Больно очень!
  - Где болит? - спросил мужчина, и - отследив мой взгляд, показывающий на правое плечо - легко подхватил меня под левую подмышку. Видимо для него поднять мое тело -двенадцатилетнего пацана - особого труда не составило.
  - Плечо...
  - Ну, ничего, сейчас скорая приедет - помогут.
  Так же вытащил и маму. Правда, потребовалось обрезать ремень безопасности - его замок ни в какую не хотел раскрываться, а сам ремень настолько плотно впился в грудь, что мама даже начала задыхаться.
  С отцом было сложнее. В последний момент перед столкновением, он слегла, чуть на угол, повернул машину, чтобы основной удар пришёлся именно на него, из-за этого с его стороны дверь смялась в гармошку, а двигатель немного вошёл в салон. Отца сильно вдавило в сиденье и, пока не приехали пожарные и не распилили мешающие эвакуации куски жести, ничего не получалось. Нас с мамой на одной машине скорой помощи уже с мигалкой везли в больницу, а отца с ломами и болгарками всё ещё пытались 'вырвать' из плена искорёженного железа. С немалым риском, потому что в любой момент - да вот прямо сейчас - может случиться взрыв горючей смеси, попавшей на горячий двигатель.
  И только когда на другой машине - примерно часа через полтора после нас - отца привезли, и даже, как нам сказали, 'в полном сознании', мы, наконец-то, успокоились.
  Итогом стала сломанная ключица со смещением у меня, сильно посечённое стеклом лицо и тело мамы - от разбившегося лобового стекла, и четыре сломанных ребра, сильно разбитая голова и полностью раскрошившаяся чашечка левой ноги у отца. Самая сложная рана - конечно, раскрошившаяся чашечка. Чтобы полностью убрать острые осколки, отцу пришлось делать аж три операции, и он из-за этого надолго обосновался в той районной больнице. Я и мама - уехали домой, на Урал. С месяц маме пришлось побыть на больничном. Не только из-за осколков стекла, что посекли лицо и тело, но и из-за возникших на груди шариков-опухолей, в местах, где ремень безопасности через чур сильно впился и передавил. Потом мама вышла на работу.
  А как там отец себя чувствует отец - даже не знали. Это сейчас нет проблем: набрал несколько цифр на мобильном телефоне и вот уже дозвонился куда нужно, а в конце семидесятых о таком фантастическом чуде даже не могли мечтать.
  Единственным возможным способом связи был мамин брат. И дядя Коля один раз нашёл возможность съездить на междугороднем автобусе до Лыскова, чтобы посетить отца. Вот только лично с ним так не увиделся. Отца как раз на вторую операцию увезли, а после неё - в реанимационную палату. Ждать, когда разрешат свидание дядя не мог - возвращаться нужно было. И, поговорив с лечащим врачом, получив уверения, что 'всё будет хорошо', с тем и уехал. Об этом по телефону и маме рассказал.
  А потом нам, в уральскую квартиру, принесли телеграмму, которую отправил сосед наш по бабушкиной деревне Володя Бузин:
  'Акулина Андреевна в тяжёлом состоянии. Срочно приезжайте. Болезнь Казаковой Акулины Андреевны подтверждаю. Участковый врач Микрихинского сельсовета Гусева Н.Т.'.
  Получив телеграмму мама срочно побежала на телеграф, чтобы звонить в больницу Лыскова, чтобы отцу передали известие о тяжёлой болезни его матери.
  - Не знаю, что он будет делать, но знать должен, - сказала мама.
  На следующий день принесли другую телеграмму:
  'Казакова Акулина Андреевна скончалась в ЦРБ Ветлужского района. Главврач ЦРБ Карнаухов Алексей Романович'.
  Принесли телеграмму днём, когда мама была на работе.
  Да и сам я только-только вернулся из школы, даже переодеться не успел. Почтальон, молодая девушка в очках и, как показалось, с ровно-равнодушным взглядом, когда я открыл дверь, тут же протянула мне разлинованную прямоугольничками и квадратиками тетрадку и шариковую ручку:
  - Распишитесь!
  Я расписался и, пока читал телеграмму, девушка-почтальон уже скрылась из вида.
  Когда с работы вернулась мама и прочла телеграмму, вновь засобиралась на почту-телеграф, что разместились в двух кварталах от нашего дома. Можно было попробовать, конечно, сходить к старшей по дому - Анне Григорьевне, у которой был телефон, но мама почему-то её не любила и общаться лишний раз не желала, предпочитая лучше за два квартала сходить.
  Вернувшись, сообщила:
  - Дозвонилась я... Отец уже уехал... Наверное, уже где-то там, в деревне...
  Но отец был ещё не в деревне. Узнав о болезни матери, он тут же начал оформлять свою выписку 'по чрезвычайным обстоятельствам', что удалось только поздно вечером, когда даже уехать было нельзя - все рейсовые автобусы уже ушли, а новые - только рано утром. Рано утро и уехал, переночевав на больничной койке - вошли в положение, и лишь только забрезжил рассвет - ринулся к автостанции.
  Билет до Горького купил почти на последние деньги, а уже по городу - где на трамвае, где пешком - добрался до Николая, крёстного моего.
  Дома не застал. Тот уже успел уйти на работу - на стройку, был он каменщиком и круглогодично возводил многоэтажки. И жены его, тёти Маши, дома не было. Так совпало, что и её в больницу положили, по поводу брюшной грыжи, для планового лечения. И случилось это ещё за два дня до того... И пришлось отцу просто сидеть у закрытой калитки, ожидая прихода родственника.
  Долго ждал, до позднего вечера. Потому как дядя Коля сразу после работы ещё жену зашёл проведать, после чего в рюмочную заглянул, по обыкновению, и лишь только потом - до дома, до хаты.
  Так что поздно, очень поздно встретились. Денег на дорогу крестный отцу, конечно, дал и даже предложил вместе с ним поехать, но отец в ответ:
  - У тебя жена болеет, ей вот-вот операцию делать нужно. Ты здесь должен быть.
  И утром отправился в путь. Сначала на первой электричке до станции Урень, потом на рейсовом автобусе до Ветлуги, потом пешком. А когда уже почти добрался до родной деревни, встречный прохожий огорошил печальной вестью:
  'Не успел ты - умерла Акулина, уже почти два дня назад'.
  ...Теперь они вместе лежат. На одном кладбище. В одном уголке. Только оградки у них разные. Акулина Андреевна со своей сестрой - могилы рядом. А отец теперь с мамой моей - тоже рядышком. Как мама и хотела. Когда отца хоронили и оградку делали, сразу сказала - вот здесь место для меня оставьте. Здесь и похоронили.
  И случилось это как-то буднично. Походя что ли?
  Через чур походя. Но по другому, видимо, было нельзя...
  И спасибо родным, самым близким мне людям, что поддержали в трудную минуту, когда вовсе не знал за что схватиться, и как объять всё необъятное.
  Дочери позвонил - так, мол, и так, бабушка померла. И дочь тут же - 'Я срочно еду! Жди меня!'. А жена папе своему звонить стала, тестю моему: 'Не сможешь ли отвезти на машине?'. Тесть ответил - 'Смогу!'. И оформив отпуска-отгулы в своём институте, где он преподавал теплотехнику, ранним утром подъехал на своей 'Шевроле-Ниве' к нашему дому. Настя, дочка моя, тоже рано утром на поезде из Саранска приезжала и договорились - подхватим её у тоннельного перехода с вокзала. Благо - по пути.
  Смерть - она объединяет. К живым, бывает, неохотно едут, частенько находя повод, чтобы от поездки 'соскочить'. Слишком много текущих дел, сделать всё не успеваешь. А при поездке многие важные текущие дела нужно ещё и отложить. А откладывать что-то не хочется. А смерть приходит - всё сразу откладывается.
  
  Миг вечности
  Хоронили маму, пожалуй, ещё более скромно, чем отца. В отличие от отца, лежала она в морге, и все процедуры по обмывке и переодевании 'в чистое' удобнее было провести на месте. Отпевание заказал в церкви - заочное. Так что смысла нанимать машину и везти в деревню гроб - не было никакого.
  Да и по поводу поминок... Помня, что к отцу так никто и не пришёл, даже желания не было собирать большой стол, приглашать соседей, а в итоге сидеть за ним втроём - я, Настя и тесть Александр Геннадьевич. И обижаться на равнодушие других.
  Поэтому решили всё сделать в Ветлуге, у моей тёти - тёти Насти - папиной племянницы, дочь которой помогала с поминками по отцу. По старости своей и слабого здоровья на кладбище тётя Настя всё равно бы не поехала, она проститься в морг пришла, откуда маму и повезли прямо к последнему пристанищу.
  Те же самые ребята, что и отца хоронили...
  И даже быстрее всё прошло. Потому как время фактически летнее, 21 сентября мама умерла, а 23-го её хоронили. Земля была мягкая, погода тёплая, даже солнышко ярко и жарко светило, а тело мамино лёгкое...
  Простились мы втроём, могильщики гроб заколотили и тут же опустили вниз.
  Когда первые комки земли на гроб полетели, подошёл мужчина - смутно знакомый по прошлой моей жизни. Вот только ни имени его, ни кто он такой - вспомнить так и не смог.
  - Кого хоронят-то, - спросил сильно окая, что выдавало жителя здешних мест.
  - Таисию Казакову, - ответил один из могильщиков и поздоровался с ним за руку. То есть - знал его хорошо.
  - Жалко, - сказал мужчина, - Хорошая женщина была. А когда умерла?
  - Двадцать первого...
  - В праздник! В Рождество Пресвятой Богородицы! Не каждому такое дано. Только светлому человеку... Вечная ей память!
  И ушёл незаметно. Вот, вроде только что здесь был, рядом, а секундой спустя уже и нет никого.
  Спросить у могильщика - что это за мужик такой подходил - было как-то неудобно, а вскоре я и вовсе позабыл об этом эпизоде.
  Уходя, когда всё закончилось, я ещё раз посмотрел на аккуратно сделанную новую могилу, на могилу отца, на ограду с открытой дверкой... Для меня здесь места нет, другое место и, наверное, в другом краю, мне предназначено для упокоения...
  Кроме денег, отдал мужикам бутылку водки - мол, помяните - из другой, открытой, бутылки налил себе половину гранёного стакана и, выпив залпом, занюхал рукавом.
  Вот и всё. Теперь они лежат рядом - мама и папа.
  Когда вернулись в Ветлугу, тётя Настя уже всё приготовила и расставила на столе - напекла пирогов, сделала капустно-морковный салат, сварила кисель из вишни и намяла пюре из картошки, а ещё пожарила рыбы. Как сказала - сосед окуньков принёс, он рыбак заядлый, а сам пойманную рыбу не есть, раздаёт постоянно.
  Посидели скромно, выпили три раза за помин маминой души, только тесть пить не стал - он за рулём, а дорога дальняя...
  Грустно всё... Ох как грустно.
  После поминок решили заночевать в мамином доме. К тому же перед соседями всё-таки немного неудобно было, что без них помянули. И к самым близким я сходил, отнёс по поллитровке сорокаградусной.
  Неправильно как-то всё это - но что делать? Так уж получилось...
  А ещё раздал соседям кое-что из оставшихся вещей. Мешок муки, баллон газовый, полностью заправленный, почти новый спиннинг, бензиновую косу, флягу, металлические баки и ещё много чего, что мне не нужно, что на машине не увезти, а, оставишь - боюсь, разграбят без присмотра.
  ***
  Теперь они лежат рядом - мама и папа. Они снова вместе. А я... Я далеко от них. Обещал навещать, подправлять могилки, привозить угощение в виде хлебных крошек и сладостей - и, так получается, опять обманул. И от того мне горестно и тяжело.
  И я вовсе не потому не приезжаю, что на работе большая загрузка и времени совсем нет. Оно теперь есть. Его теперь много. Потому что я, наконец, внял увещеваниям своего знакомого невролога и не только окончательно оформил бессрочную инвалидность, но и с работы, требующей не просто сидения в кабинете, но и немалой физической активности - ушёл.
  Максимально 'по доброму' ушёл. Когда в наш отдел поступило известие о скором и неминуемо грядущем сокращении штата, под которое автоматически попадала соседка по сдвоенному столу - напротив друг друга сидели - и была тем чрезвычайно расстроена... Она девушка очень умная, только-только закончила институт, только-только подходящее место работы для себя нашла - и вдруг... А всё потому, что на эту должность последней пришла и по заведённым правилам в случае форс-мажора должна уйти первой.
  Ей нравилось здесь: и сама работа, и сложившийся коллектив, и возможность делать что-то полезное. И теперь она с немалым трудом удерживалась, чтобы не расплакаться, и тем опозориться окончательно. И я решил спасти девушку, в то же время, прекрасно понимая, что здоровье моё - не только год от года, но и месяц от месяца - всё хуже, и вполне может случиться такое, что я скоро уйду сам, без компенсаций и трудового пособия. А тут есть хотя бы возможность получить три оклада 'по соглашению сторон' и приятные воспоминания.
  И поэтому я, не откладывая, напросился к заместителю генерального директора Илье Константиновичу, с которым у меня с давних времён были, конечно, не панибратские, но вполне хорошие отношения. Изложил ему свои доводы и получил понимание.
  В итоге, когда меня уволили, я получил в качестве единовременной выплаты даже не три, а четыре средних оклада и, быстренько, побегав с обходным листом по всем нужным кабинетам и попрощавшись со всеми, с кем хотел попрощаться, я уже вечером - и даже за час до окончания рабочего для - я с немалым удовлетворением покинул стены конторы... которой отдал почти двенадцать лет своей жизни.
  ***
  Получив свободу от работы и оформив инвалидную пенсию, я номинально мог приезжать в деревню в любое время. Вот только инвалидность, как я хорошо понял, за просто так всё же не даётся. Обретя возможность 'делать всё, что захочу' и достаточное для этого время, я вдруг понял, что не в состоянии исполнять свои 'хотелки'. Мои ноги не позволяли мне ходить далеко и долго, мои руки не позволяли держать топор или молоток. И я, однажды вознамерившись самостоятельно сделать ремонт в квартире, очень быстро понял, что все мои планы вполне могут так и остаться планами. И оставалось только напиться с горя и на какое-то время забыться в объятьях 'зелёного змия'.
  Впрочем, мне даже этого не удалось... Потому что быстро поднимающее настроение сорокаградусное пойло примерно через час после принятия начинает 'скрести' в области печени и желчного пузыря. Проблемы у меня с этими органами, ещё с армии, когда волею судьбы попал в так называемую 'чернобыльскую зону' буквально через два месяца после того, как там всё произошло.
  Но я опять не про это... Короче, попасть на кладбище теперь оказалось очень даже проблематично. Если до сих пор я, пусть с горем пополам, но всё-таки имел возможность добраться большую часть пути на электричке, то теперь сделать шаг не только с нижней, но даже с высокой платформы для меня стало большой проблемой.
  Позвонил соседям, тем самым Черновым, у которых на этом кладбище тоже родные лежат, и попросил посмотреть - как там могилка, объяснив, что пока приехать не могу. Ещё попросил - если что, подправили могилку, дёрном обложили. Они перезвонили потом - мол, всё сделали... Спасибо им, добрым людям!
  Как же мне хочется самому приехать. Но пока не могу. Может быть, летом. Когда и дорога будет посуше, и такси подешевле. Ведь теперь - только на такси. А это полпенсии.
  Эпилог
  Что я вдруг обо всём этом написал? Наверное, от того, что накатилась вдруг на меня тоска непреодолимая. Да ещё стали какие-то странные дела происходить.
  Отказавшись от наследства в виде деревенского дома и примыкающего к нему земельного участка, я взял только несколько бокалов, чашек-ложек и молотков из гаража. И вот случилось так, что посуда стала биться. Именно родительская. То тарелка упадёт, то у чашки дужка отвалится, то чайная ложка исчезнет бесследно.
  'Мама напоминает, - подумалось, - давно не был!'. Пошёл в церковь - свечку поставил, молитву заказал. На время, вроде, прекратилось. Но всё равно - съездить нужно... Очень нужно...
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"