Ув Александерас
5. Страна волшебных снов

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Роман. Фантастический постреализм.
    Главы 1-8.
    Аккумулятивный, пертурбационный отрывок, способный как дать, так и пошатнуть представление о концептуальной направленности и внутренней аддикции второго романа цикла, в котором по вновь утвержденному плану сходятся и завершаются сюжетные линии четырех предыдущих произведений, расставляются все точки над i, а все пауки распихиваются по банкам и углам.
    Кажущаяся идиосинкразия, которую можно принять за неспровоцированную провокативность, служит дополнительным атрибутом аутентичности.
  Глава 1
  
  Через массивные широкие жалюзи пробивался уличный свет - фиолетовые, салатовые, голубые сполохи. Затем оранжевые и малиновые. И снова фиолетовые. Полосами ложились на серые квадраты пола, раскрашивая его и подсвечивая предметы и стены почти волшебным светом. Там, на улице, в вертикальном пространстве стеклянных стен, устремляющихся ввысь, в бегущих плавных линиях эстакад, в ломаных отрезках улочек, сталкивающихся друг с другом, обгоняющих и сбивающих с толку, этот свет выглядит обыденно и привычно. А здесь, в полумраке большой комнаты, становясь тонким и нежным, этот свет проявляет свою природу.
  Забавно, подумал Мейер, чтобы оценить его по настоящему, понять истинную сущность, нужно уйти оттуда, где его избыток, в места, где его совсем мало, где он ослабевает до мягкой бессильной изнеженности. Именно там он начинает шептать и увлекать. Звать и будоражить. И кажется, что за окном уже не нагромождение рекламных панелей, вывесок и цилиндрических фонарей. Не мир трехмерных зверушек, выглядывающих из своих панелей наружу, лунных морячек со сверхдлинными лентами в волосах, и даже не мир быстрых и почти бесшумных надземных экспрессов, а нечто другое. Как начало дороги, песчаной пустой дороги, которая кружит и ведет - мимо пахнущих смолой сосен, по крутому склону куда-то вниз, в темную еловую чащу, за которой, не исключено, желтые поля, или же черепичные крыши маленького городка а может, и синий блеск моря.
  
  Уличные сполохи смешивались со светом ванной. Витражная матовая дверь ослабляла его до неяркого свечения, рассеивала по стенам и гасила на пороге.
  Ванную заняли Кисуро и Виолетта, Мейер слышал, как они тихонько - чтобы не разбудить остальных, подались туда. Он сделал вид, что спит, чтобы позволить им остаться вдвоем, иначе они и его позвали бы с собой. А это важно в гармоничной большой семье - иметь возможность побыть наедине с другим, не чувствуя при этом, что предаешь других.
  Они по прежнему оставались как молодожены и их тянуло друг к другу, хотя и прошло больше пяти лет с того времени, как они познакомились.
  Мейер приподнял голову, оглядываясь. Кира и Марта еще спали. Кира, свернувшись калачиком, на одном краю их необъятной кровати, Марта - на другом, ближе к окну. Она лежала на на животе, согнув одну ногу в колене, уткнувшись головой в провал между двумя подушками и раскинув руки.
  Мейер посмотрел на переливчатый свет на полу. Спать уже не хотелось, хотя бледные цифры на черной видео-панели показывали всего лишь начало восьмого. Мейер сел в кровати, прислушался к звукам, доносящимся из ванной, услышал только смазанный нечеткий шум воды, посмотрел на спящих девушек и снова перевел взгляд на закрытое жалюзями окно. Почему бы и нет? Если считать, что эта влюбленная парочка только начала, то выйдут они из ванной не раньше чем через час. Вначале то-се, потом пресловутые пятнадцать минут Кисуро, потом опять, а после они будут дурачиться и плескаться водой, стоя под душем. Пока Марта не проснется окончательно.
  То есть, у него в запасе около часа. Достаточно времени для всего того, что может скрываться в переливах ночных городских огней.
  Мейер быстро и аккуратно смахнулся с кровати, тихонько вышел в коридор и оделся.
  Прошел, довольно улыбаясь, мимо полупрозачной стены с тихими голосами и мелькающими тенями за ней, и, отодвинув легкую дверь, скользнул на улицу.
  Его накрыло теплой влажной завесой, в которой соединились ароматы приправ и горячего, только что приготовленного рамена, а еще свежих фруктов, взбитых в холодную смесь. Теплый дух городских экспрессов - они всегда пахнут по особому, пластиком и обвивкой кресел. Запахи листвы и деревьев - от расположенного совсем рядом длинного многоуровневого сада.
  Мейера окружило бормотанием, речью города - когда тысячи разных звуков соединяются, мешаются, теряются и получается общий живой беспрестанный шум.
  Мейер, петляя, прошел пустыми узкими улочками, залитыми ночным разноцветным светом от вывесок, от того, что в древние времена именовалось рекламой, а сейчас стало просто информационными панелями - если вы хотите что-то сказать миру, почему бы не сделать это здесь и сейчас? От висящих ровным рядом бочкообразных белых фонарей с красным дном и навершием.
  Разумеется, такие же узкие улочки можно найти в Стамбуле, и Афинах, ночной притягивающий свет - в Париже и Мадриде, теплую пряность ночи - в Лиме и Буэнос-Айресе, но только здесь, в Эдо все это дополнялось особым, тонким очарованием запредельности. Той красоты, которая скрывается за внешним и подпитывается длинной вычурной историей, а еще нитями традиций, которые не разорвали десятки бурных лихорадочных веков, конечно же, грациозным правильным конусом величественного стратовулкана - а он таков, что к нему сползаются даже потрясенные улитки. Словами, которых подчас нужно совсем мало, всего три строчки, чтобы нет, не передать красоту, а усомниться - понимаем ли мы то, что хотим сказать.
  Марта как-то еще вспомнила иназумское искусство соединять деревянные доски, бруски и балки немыслимыми сложными соединениями, так что казалось, что все эти предметы просто врастают друг в друга, настолько точно и бесшовно они зацеплялись друг с другом. Немыслимая сложность, которая выглядит незамысловато и просто. Наверное, именно в этом все дело - нас влечет то, что не высказано. Возможно, именно через нас, восторженных, жаждущих и чутких эта невысказанность пытается проявиться или даже понять себя.
  Мейер спустился к Башне Сто Девять, массивной, высокой, без единого окна, покрытой сеткой сизых квадратов. Она в самом деле походила на донжон, главную башню замка, рассекающую улицы надвое. В древние времена здесь помещался торговый центр, который естественно и ненатужно превратился в место, где можно получить все за приемлемое - нет, не деньги, о которых все благополучно забыли уже как два с хвостиком века, а время.
  То, что, едва выйдя из дома, запросил Мейер, уже поджидало его. Наряд, соответствующий тому, что он задумал - старинный, вызывающий правильное настроение, и поднос с коробкой кохакуту, сладостей в виде разноцветных кристаллов с желе внутри.
  Мейер вприпрыжку, но так, чтобы не растрясти конфеты, пересек огромный пустой перекресток, на который изливали мерцающий свет стоящие вокруг небоскребы, и бегом, держа поднос и коробку обеими руками, поднялся на станцию экспрессов.
  Тут пересекались три линии и кольцевая. Возможно, Мейер и выбрал бы линию 'Горных рук', но тогда, пять лет назад, он сел уровнем выше, на линию Фукотошин, идущую в Генсоке. Значит, сейчас он сядет именно на линию второго городского центра.
  Он вошел в пустой вагон, осмотрелся и неторопливо пошел по ходу движения.
  Конечно, в полупустом и малолюдном Эдо мало кто окажется в вагоне экспресса, мчащего к Генсоке в семь утра, но Мейер выбрал место и время не случайно. Так притягиваются вероятности. Тасуются ситуации и варианты. И как же тогда не поиграть с неожиданностями?
  Мейер не спеша прошел два пустых вагона и в третьем увидел его - одинокого пассажира с чисто выбритым затылком и кустом соломенных волос на голове. Тот сидел у окна во втором ряду, повернув голову к ночному нечеткому городу.
  Мейер удовлетворенно открыл коробку с кохакуту, неторопливо поравнялся с юношей, повернулся к нему и поклонился, держа поднос с конфетами перед собой.
  - Доброе утро. Меня зовут Мейер Шимода,- чинно произнес он. - Прошу вас, угощайтесь.
  Молодой человек с интересом и любопытством осмотрел серое кимоно и широкие белые штаны-хакама Мейера. Потом с не меньшим интересом заглянул в коробочку.
  - А это... - начал он, выдавая, что в этих краях он впервые.
  Мейер объяснил, что это распространенные в Иназуме сладости. Они бывают разной формы. Иногда, как толстые волшебные кристаллы. Иногда - в виде брусочков. Они кажутся твердыми, но легко раскусываются. Внутри - мягкое податливое нежное желе. Очень символично. И конечно же, вкусно. Те, которые предлагает Мейер - нежного цвета и вкуса рассвета.
  Незнакомец взял одну, осторожно хрумкнул, прислушался к ощущениям. Потом кивнуд. Его понравилось и вызвало интерес - и кохакуту, и Мейер, разгуливающий по утреннему вагону и вот так раздающий сладости пассажирам.
  - Можно спросить? - незнакомец изо всех сил пытался продемонстрировать свое радушие и дружелюбие. Хотя назваться самому ему в голову не пришло.- Это такой обычай? У нас не встречается ничего подобного. У нас, я имею ввиду в Старом Свете.
  - Это такой разговор с миром,- дружелюбно ответил Мейер.- Пять лет назад я ехал в таком же экспрессе на встречу с незнакомой мне девушкой, и думать не думая, насколько сильно меня с ней свяжет. И две мейдочки точно так же раздавали угощение, как я сейчас...
  Незнакомец удивленно поднял брови на 'две мейдочки'.
  - Мейды. Девушки в нарядах горничных,- пояснил Мейер,- черных или розовых, с белыми передниками и кружевами. Они обязательно должны быть предупредительно милыми и хорошенькими. Делать невинное лицо, показывать пальцами знак победы, вопросительно наклоняться и делать еще сотню других не менее няшных и кавайных вещей, так чтобы хотелось их затискать. Но, конечно, очень бережно, чтобы не пострадало их невинное очарование.
  Незнакомец с неопределимым выражением лица разглядывал Мейера. Возможно, он пытался спроецировать на Мейера слова 'предупредительно милыми и хорошенькими'. Или даже совместить белые передники и кружева с нарочито простым нарядом Мейера.
  - В обмен на сладости они просили нечто вроде хокку, несколько подходящих красивых фраз. Раннее утро, пустой состав и две девушки, которым хочется разукрасить мир своим очарованием. Это похоже на цветение вишни - тонкие лепестки, которых невообразимо много, и которые так нежны, преображают темные голые ветки и целое дерево. А кроме того, в ранней утренней непритязательной может таиться много больше того, чем кажется. Ведь та встреча с девушкой, к которой я спешил, перевернула мою жизнь.
  Незнакомец заворожено смотрел на Мейера.
  - Сегодня,- не останавливался Мейер,- мне захотелось испытать мир. Сделать то, на что он, возможно, откликнется. Встречей, событием, воспоминанием. Или просто наслаждением от десятка обычных вещей, от тонкого неизгладимого непередаваемого ощущения мира, который молчит и одновременно шепчет. Поэтому я здесь, с коробочкой сладостей. Но раздаю я их не просто так. Мне хочется знать, куда едут люди в такой утренний час и почему вдруг оказались в вагоне этого экспресса.
  Незнакомец щедро улыбнулся, потом приподнял брови, раздумывая и даже выпятил на секунду нижнюю губу.
  - Законное требование,- ответил он.- Согласен. Хотя, пожалуй, я рассказал бы и так. Я еду в знаменитое святилище Хакурей. Решил напоследок посмотреть все главные достопримечательности мира из топ-пятьдесят и вот сейчас в Иназуме. Храм Хакурей, гора Фудзи, ну и конечно же, закрытое от солнца Эдо.
  Слово 'напоследок' Мейера насторожило.
  - Напоследок перед гибернацией,- пояснил незнакомец. Потом, не найдя полного понимания во взгляде Мейера, продолжил объяснять.- Хочу сделать паузу. Большую. В несколько сотен лет, а может и больше.
  Мейер положил поднос на ближайшее к себе сиденье, сам развернул кресла переднего ряда - чтобы они смотрели на незнакомца, и присел на крайнее.
  - Я могу узнать, почему? - вежливо спросил он.
  Юноша рассматривал Мейера. Возможно, хотел найти сочувствие. Или что-то еще.
  - Тебе сколько лет? - спросил он.
  - Чуть больше ста, второе рождение.
  - А мне почти сто двадцать.
  Поскольку разница не произвела на Мейера впечатление, незнакомец нахмурился.
  - Вот скажи, Мейер, тебе нравится твоя жизнь?
  Ответ, прочитанный во взгляде Мейера, незнакомца не устроил.
  - Тебя не удивляют полупустые города? Вот твой почти пустой Эдо? Ну хорошо, а чем ты занят еще, кроме вот таких утренних леденцов? Только не говори, что просто жизнью, и она у тебя полная и насыщенная.
  - В самом деле,- задумался Мейер.- Если отбросить пять последних лет, то такой вопрос имел бы смысл. Чем бы мы все занимались сейчас?
  Он скользнул отрешенным взглядом по панорамному стеклу, за которым сливались в пеструю темную полосу пригороды.
  Незнакомец торжествующе произнес: 'О!'
  - Вот!- затем прибавил он. - Мы ведь живем жизнью, в которой ничего не происходит! Существенного, то есть, не происходит. Сплошные монотонные дни, даже забываешь, какое сегодня число. Ты, конечно, не застал тот мир, который был перед Эпохой Великих Открытий. А я его захватил. И веришь ли, помню. И вот та старая жизнь, без всех сегодняшних удобств и комфорта, она ведь была лучше нашей. Два дня выходных, суббота и воскресенье - мы их воспринимали как счастье в конце изнурительной недели. И отдыхали мы по настоящему, потому что уставали. И в жизни было полно боли, пота и даже крови. А сейчас - стоит чего-то вот это ровное существование без усилий?
  Незнакомец переложил ногу на ноги, затем энергично почесал голое колено, которое не закрывали шорты и торжествующе посмотрел на Мейера.
  - То есть,- уточнил Мейер,- тебе не хватает прошлого мира?
  - В какой-то мере, да,- согласился собеседник.
  - Мира,- задумчиво произнес Мейер,- в котором люди зависят от других людей, а не от себя.
  - Ну почему,- запальчиво произнес юноша.- Все зависит только от тебя. От твоего труда и упорства. Нужно проявлять волю, не сдаваться, падать и подниматься снова. Вот это я считаю нормальной жизнью.
  - Падать от того, что тебя толкают другие,- заметил Мейер, вставая с кресла, - такие же упорные и целеустремленные. Лезть вверх, по пути, очевидно, расталкивая других, потому что иначе не получится боли, пота и даже крови. Жить по правилам, которые навязывают другие люди. Подчиняться не по собственной воле, а по принуждению.
  Юноша досадливо нахмурился. Затем нехотя сказал, глядя, как Мейер аккуратно подхватывает поднос с коробкой на нем.
  - Ты утрируешь. Хотя, возможно и прав. Но даже, если и прав, то чем заменить вот это наше нынешнее прозябание? У тебя есть лучший вариант?
  Мейер поднес незнакомцу коробочку с кохакуту, чтобы тот взял еще.
  - Готового рецепта не будет,- пожал плечами Мейер. - Конечно же, у меня есть мнение, но я не намереваюсь его навязывать. Твое решение - оно исключительно твое, родное, имеющее для тебя вес и тебе вряд ли понравится, как кто-то чужой будет его разрушать. Кстати, ты, наверное, не знаешь, что храм Хакурей по местным поверьям - проход в другой мир. Хотя в Иназуме считается, что каждый храм продолжается дальше в мир Ёкаев, но Хакурей - официальные, всеми признаваемыми врата в Великом Барьере Хакурей, который якобы отделяет наш мир и тот.
  Юноша с удовольствием схрумкал два кохакуту, потом поднял вопросительный взгляд на Мейера.
  - Для чего ты мне это рассказываешь?
  - Сам не знаю,- признался Мейер.- Меня это впечатляет.
  Он всмотрелся в тусклый сумрак за окном: экспресс уже приближался к границе ночи, бросил взгляд на часы: ему следовало выходить, и кивнул незнакомцу.
  Тот радушно протянул руку для пожатия.
  Мейер помедлил.
  - Здесь не принято обмениваться рукопожатиями,- пояснил он.- Близкий контакт между незнакомыми людьми ассоциируется с борьбой и поединком, поэтому даже касание рук у незнакомых людей вызывает ощущение конфликта и даже агрессии.
  - О!- удивился незнакомец, отводя руку назад.
  - Здесь ценят личное пространство,- добавил Мейер. - И тихую размеренную жизнь, в которой ничего не происходит...
  Юноша улыбался.
  - ...не происходит просто так,- докончил Мейер.
  Он поклонился - чуть ниже, чем следует при разговоре со случайным попутчиком, и пошел к выходу - экспресс плавно тормозил.
  
  На нешироком перроне, висящем над погруженной в тусклую полуночь землю, Мейер огляделся. На горизонте уже виднелась полоска дня и к ней устремилось белое тело поезда, который он только что оставил. А оттуда, из светлой, полной света дали уже мчал, приближаясь к станции, встречный.
  Мейер не спеша поднялся эскалатором на верхний уровень и оказался на пустой платформе как раз в тот момент, когда с тихим шипением на гладкой обтекаемой поверхности прибывшего экспресса выступили и отошли вбок двери.
  Внутри вагона, в который Мейер вошел, сидела девушка. Длинные белые волосы охватывала белая широкая прозрачная лента. Голые плечи с тонкими руками казались такими же белыми, как волосы и лента.
  На ней был надет белый топ, облегающий объемные, возможно, даже чересчур объемные и округлые при такой тонкой фигуре груди, и короткие белые шорты треугольной формы, больше похожие на купальный низ. От широкого ремня на поясе спускалось до самых ног и стелилось по полу нечто вроде полупрозрачного шлейфа, девушка сидела на нем. Руки от локтей до кончиков пальцев закрывали белые, большие и бесформенные, расширяющийся к низу нарукавники. Похожие конусы-гетры скрывали длинные тонкие ноги от колен и ниже.
  Девушка повернула к Мейеру голову.
  Прозрачная повязка обхватывала со всех сторон голову, девушка смотрела через вырезы для глаз.
  Белоснежность довершали подчеркнуто алые - но в меру, губы.
  - Доброе утро,- поклонился Мейер. - Меня зовут Мейер Шимода, и я хотел бы предложить вам печенье.
  Девушка подобралась и слегка подняла голову, собиралась посмотреть на Мейера. Но на пол пути замерла, словно ее что-то сдерживало. Потом осторожно провела по Мейеру взглядом - от плоских шлепанцев дзори и белоснежных носков, видневшихся из края штанов, до его растрепанных черных волос. Она аккуратно избегала смотреть ему в глаза. Потом опустила голову.
  Девушка колебалась: отвернуться к окну или продолжать смотреть на Мейера. К окну - выглядело бы невежливо. Но смотреть на Мейера она ни в какую не хотела. И потому опустила взгляд на его белоснежные носки.
  - Это такой способ познакомиться? - тихо спросила она у носков.
  Мейер не нашелся, что сказать.
  Ему подумалось, что все, что он скажет, окажется невпопад. Мейер почувствовал, как не сочетается его наряд с безупречным, изысканным и волнующим образом незнакомки. Начни он извиняться или уйди просто так - и тихое, тонкое очарование безлюдного утра, в котором она пребывала, которое заполняла собой, будет окончательно разрушено.
  - Простите мою бестактность,- почтительно проговорил Мейер, кланяясь. - Я был самонадеян.
  Он сделал шаг назад и продвинулся к переднему ряду кресел.
  Затем, смотря на пустое место у окна, протянул емук поднос и поклонился.
  - Доброе утро. Меня зовут Мейер Шимода, и я хотел бы предложить вам кохакуту.
  Кресло выжидало. Видимо, не ждало такой щедрости от Мейера.
  - Понимаю,- продолжил Мейер.- Вы не едите по утрам сладости, предложенные незнакомцами. Тогда, может быть, крошки? Красиво раскиданные по сиденью? Нет? Догадываюсь, я отвлекаю вас от наслаждения собеседницей, сидящей позади. От ее таинственного обаяния и грациозной недосказанности. От движений, которые говорят больше, чем слова. Я знаю, выглядит так, будто она молчит, но это же не значит, что она не говорит с нами. Как, к примеру, говорит раннее утро. Или тихий пустой вагон, полный невыразимых слов. Ночной затихший город. Мало кто их слышит, а еще меньше - понимает. Я, к примеру, не могу похвастаться, что разбираю все то, что они говорят. И сейчас я тоже в глубоком затруднении. Я пытаюсь компенсировать это затруднение вкусняшками, но не уверен, что это именно те сладости, именно то содержание внутри и именно те слова. Я только надеюсь, что они не сломают тонкого прикосновения чужой гармонии, которое коснулось нас с вами. Да, мне, как и вам, конечно же, хотелось узнать, куда держат свой путь девушки, едущие ранним утром, но, думаю, иногда вопросы только разрушают очарование. Ими не следует пользоваться. Простите еще раз.
  Мейер поклонился молчащему креслу и собрался было пойти дальше, но девушка негромко произнесла.
  - Мне кажется, вот это сиденье просит, чтобы вы угостили и его.
  Рукой она сдержанно указывала на кресло слева от себя. Взгляд ее был направлен в пол.
  Мейер кивнул и вежливо, с поклоном, положил поднос с коробкой на сиденье.
  - Что-то мне говорит,- тихо произнесла девушка,- что оно благодарит вас и просит оставить весь поднос. Не знаю, какие причуды у этих кресел, они иногда такие забавные.
  - Думаю, мне стоит ему доверять,- ответил Мейер, опуская поднос на кресло.- Оно выглядит очень благопристойно. Возможно, более благопристойно, чем я. Это у них не отнять. Миллионы поездок не могут не привнести солидность и понимание многих вещей.
  - Например, иррациональности,- негромко проговорила девушка.
  Мейер согласно кивнул. Да, пожалуй, иррациональность - то, что недооценено у кресел городских экспрессов. Иррациональность, которая, возможно, является способом выразить внешнюю неочевидность мира или, даже является проявлением двойственности, когда сочетаются готовность принять другого человека, каким он есть, и собственный глубокий внутренний мир.
  - Дихотомия гибких внутренних устремлений и неподатливого окружения,- девушка не сводила взгляд с носков и дзори Мейера.
  - Которая особо выделяется на фоне свободы пищевого самовыражения,- согласился Мейер.- И даже мягкой проявленной трансгендерности.
  Девушка повела головой, она не соглашалась.
  - Они женского рода,- тихо сказала она.- Это их сознательный выбор, поскольку так не вызывает сомнение право на собственную хрупкость и ранимость. Почти, как кохакуту.
  Мейер, плененный ее словами, покачал головой - он соглашался со всем. Затем посмотрел за окно: экспресс замедлялся, входя в Эдо и приближаясь к очередной остановке.
  Мейер поклонился сиденью и молча отошел - слова были лишними. Любые слова, они только разрушат тонкое очарование и понимание, которым он и эта девушка обменялись только что.
  Мейер не оглядывался, зная, что и девушка не посмотрит ему вслед, а повернется к окну, чтобы видеть, как экспресс втягивается в заполненный ночным искусственным светом город. Иррациональный, полный неподатливого окружения и собственной внутренней гибкости. Неочевидный, как наши внутренние желания, и с хрупкой нежностью внутри, которая найдется, если ты готов ее искать не сломать. Как у сладостей кохакуту.
  
  Мейер не ожидал, что в соседнем вагоне окажется еще один пассажир. Девушка сидела в конце вагона, в первом ряду и, подперев, голову ладонью, смотрела в окно. Из темно-розовых волос торчали искусственные треугольные ушки. Широкий белый круглый воротник оттенял безрукавку такого же цвета, что и волосы.
  Девушка почувствовала приближение Мейера, обернулась, посмотрела на него чистым ясным и сияющим взглядом и улыбнулась. Щедро, доверчиво и приглашающе.
  - К сожалению,- произнес Мейер в ответ на этот взгляд,- последние кохакуту я принес в дар креслу в соседнем вагоне. Оно было слишком неотразимо, мне пришлось оставить даже поднос. И потому мне нечем вас угостить.
  Девушка засмеялась и замахала тонкими руками.
  - Как ужасно! А я так мечтала, чтобы меня кто-нибудь угостил в поезде ранним утром!
  - Меня зовут Мейер Шимода.
  - Хорошо, я согласна, пусть не кто-нибудь, пусть Мейер Шимода. Вот как теперь жить дальше?!
  - Мне кажется, вам повезло,- заметил Мейер.- Ваше желание осталось нерастраченным. И оно по-прежнему будет вас побуждать и раззадоривать. Исполнившиеся желания похожи на лепестки упавшей вишни. Ими уже отлюбовались.
  Девушка развеселилась еще сильнее.
  Розовую переливающуюся безрукавку с ломаным треугольным низом - словно лепестки розового цветка, открывающие части живота и спины, дополняла объемная фиолетовая юбка с большими бантами и треугольными вставками белого цвета. Девушка приподняла тонкие ноги в белых чулках и помахала ими.
  - Вы оправдываете себя или меня?
  - Я оправдываю кохакуту,- ответил Мейер.- Возможно, у них были другие соображения насчет меня и ... вас.
  Глаза девушки лучились восторгом.
  - Ага, не знаете мое имя? Возможно, меня следует называть Рейму. Или Чирно. Или даже Пачули, раз я еду их Храма Хакурей. Хотя, нет, нет, лучше называть Незнакомая девушка с розовыми волосами, которой не достались сладости.
  - Скорблю вместе с вами. Но с другой стороны отсутствие сладостей делает девушек особенно привлекательнее.
  Незнакомая девушка с розовыми волосами залилась веселым смехом.
  - Какая милая двусмысленность. Да, все это безупречно весело, но скажи мне, Мейер Шимода, что ты еще делаешь кроме того, что дразнишь людей?
  - Да у меня множество разнообразных занятий и увлечений.
  - Обычно так говорят, когда нет ничего интересного. Или что-то скрывают.
  - Тогда отметь второй пункт. Как забавно: с десяток минут назад я встретил человека, который хочет погрузить себя в гибернацию. Усыпиться на много сотен лет. Потому что его не устраивает мир. На его взгляд, наша жизнь слишком неинтересна и скучна.
  - Он не знаком с тобой,- засмеялась девушка.
  - У него нет цели.
  - А тебя она есть?
  - Да, большая и красивая цель. Которая у каждого. Только не все хотят ее добиваться.
  Девушка ритмично повела обеими руками вправо, потом влево, затем обвела в воздухе круг, рисуя воображаемое сердце. Ее переполняло задорное неугомонное удовольствие.
  - Мейер, а вот скажи, откровенно и честно. Она тебе нужна, эта цель? Вот для чего?
  Пришел черед Мейера рассмеяться.
  - Неожиданное утро. Я слышу вопросы, которые заставляют задуматься - почему их мне задают.
  - Снова отметить какой-то пункт? - поинтересовалась девушка.
  А в самом деле, подумал Мейер, разглядывая розовые волосы девушки с кошачьими острыми ушками и ухмыляющееся лицо, для чего мне она нужна, эта цель.
  Мы ведь живем в Симуляции. Невероятной, обширной и сложной симуляции, то есть, в придуманном кем-то искусственном мире, продукте запутанного и пока непонятного устройства. И последние пять лет цель - встретиться с создателями этого устройства. То, что в самой Симуляции нашелся терминал управления, говорит о том, что кто-то из них тоже пребывает здесь. Не отличимый от людей. Значит, есть пусть очень-очень маленькая, но возможность заявить им или ему, если Создатель один, свое право на независимость, и, возможно, свободу.
  - Вот, предположим, ты добился ее,- сказала девушка, озорно наблюдая за Мейером,- своей мечты. Такой хорошенькой, ладненькой мечты, все у нее на месте, не налюбуешься. Даже ушки есть.
  Девушка озорно и многозначительно повела головой, демонстрируя меховые треугольные уши на своей голове.
  - А она стоила того? Достойна ли тебя вообще? А может, это ты ее недостоин? Может, ты гонишься не за тем, что тебе надо?
  Вот именно, подумал Мейер. По какому праву или по каким заслугам нам должны дать эту свободу? Для них мы всего лишь персонажи нереального мира. Что в нас может оказаться такого, что заставит их согласиться: да, достойны, получите и не надорвитесь. Терминал, в который мы попали, кое-что нам дал, но это же не делает нас более важными. Генератором Случайностей Симуляции мы тоже не овладели. То есть, мы - несущественные и неинтересные ЭнПиСи, неигровые персонажи. Боты. Фон. И если передо мной окажется кто-то из них, всемогущих творцов или управителей нашей иллюзорной Вселенной, что я смогу сказать Ему? Будет ли у меня внутреннее убеждение, что я достоин? Или заслужил - право быть кем-то иным, кроме набора функций и исполняемого кода. А заодно и право получить ответы. Очень важные ответы на бесконечное количество вопросов.
  - Что молчишь, бродяга Шимода?
  - Я пытаюсь понять, о чем ты меня спросила. И вот о чем только что подумал: ведь я не знаю очень много важного. И потому мои ответные слова будут лишены смысла. Возможно, я узнаю все о своей мечте только тогда, когда ее достигну. И именно тогда пойму, что все эти усилия были зря. И это наполнит меня спокойным тихим умиротворением от уверенности, что отсутствие результата и есть самое главное в правильной, настоящей, качественной мечте. Ибо в ней должны присутствовать разочарования и неудачи. Исполнившаяся мечта развращает. Не знаю только, должно ли быть в начале этой фразы слово 'неправильно'. Неправильно исполнившаяся мечта развращает. Не исключено, что я буду думать именно об этой разнице. Не исключено, что я буду также рассуждать, а не стоило ли мне в одни давние-давние времена, случайным ранним утром не раздавать все кохакуту, а оставить парочку для веселой и милой девушки-нэки. Возможно, это изменило бы все.
  - Ты мне напоминаешь героя одной известной новеллы. Он тоже стремился исполнить свою мечту, а когда это случилось, оказалось, что от себя не уйти. И он долго и мучительно пытался совместить прошлое, которое не отпускало, мир, который состоит не только из будущего, а из настоящего и, что немаловажно, прошлого, и спокойствие в своей душе.
  А еще, думал Мейер, улыбаясь девушке, болтающей перед ним ногами, очаровывающей его своей непринужденной невинностью и беззаботностью, - возможно, что я боюсь вовсе не того, что недостоин. Я боюсь, что Они, эти Неизвестные, все обстоятельно объяснят, разложат по полочкам. Умно, толково, честно глядя прямо в глаза. Почему нам положено быть только персонажами сконструированного универсума, ты же сам все понимаешь, мальчик. С пресловутой свободой воли, но без возможности менять установленные в механизме Симуляции условия, правила и ограничения. И я вынужден буду признать, что да, они правы. Безнадежно, отчаянно, грустно правы. И это будет ужаснее всего. Что мы ничего не сможем изменить.
  - Я тебе запудрила мозги? - поинтересовалась девушка.- Ну что же ты хотел, милый Мейер, девушки, лишенные сладостей, такие проказницы. У них всегда на язычке вопросы, которыми они донимают окружающих. И особенно тех, кто им приглянулся. Сбить с толку, поставить в недоумение, очаровать - разве тебе такое не нравится?
  Мейер послушно кивал головой. Ну как такое может не понравиться?
  - Еще я думаю,- сказал он,- почему у героя, про которого ты говорила, меч был заточен только с внутренней стороны. Чтобы причинять боль себе?
  - Да ты,- веселилась девушка,- тоже знаешь толк в запудривании мозгов! Кстати, а где твой меч, странник? Ну конечно, у тебя должен быть меч, а как же иначе? Полнота совершенства, это когда в руках - сладости, которыми щедро делишься, а за поясом - меч, готовый к употреблению.
  - Меч не предусмотрен, - запротестовал Мейер. - Я не собираюсь причинять зла окружающим.
  - Никогда-никогда? Тоже любишь зарекаться?
  - Пожалуй, в данном случае, да.
  Девушка прищурила глаза, словно от радости.
  - Допустим, я готова это проверить. А заодно узнать, есть ли толк в том, когда меч заточен с обратной стороны. Ты часто тут ездишь?
  - Похоже, раз в пять лет,- признался Мейер.- Потому что в прошлый раз на этой линии ранним утром я был пять лет назад.
  Девушка захохотала и задрыгала ногами.
  Экспресс замедлялся, за окнами показались и уплыл назад висячий сад Мияшита, переполненный искусственным солнечным светом. Остановка Мейера.
  - Мне пора выходить,- сказал Мейер.
  Девушка щедро и весело раскинула руки, приглашая обняться. Она нарочно потерлась о него, чтобы он почувствовал, какая она хорошенькая, и неважно, что на полголовы ниже, все у нее на месте. А заодно проверила, все ли на месте у него.
  - Надеюсь, ты не воспринял мои слова всерьез? - невинно спросила она. - И не отправишься за мной вслед, чтобы узнать, как меня зовут и где я живу?
  Мейер многозначительно улыбнулся.
  - Тебя зовут Искушение, перед которым трудно устоять. Но я еще не знаю, есть вообще смысд в Сакабато, неправильно заточенном мече, чтобы за тобой гнаться.
  Девушка только махнула на него рукой, заливаясь от смеха.
  
  На перроне Мейер проводил взглядом ушедший экспресс. Но не увидел девушку з белыми волосами и повязкой, закрывающей глаза. Возможно, она пересела.
  Мейер вернулся к своим мягким кроссовкам, которые оставил на перроне, когда уезжал вперед. Скинул сандалии и одежду, остался только в облегающих шортах и льнущем к телу удобном, держащем тепло верхе с рукавами до локтей. Затем посмотрел на цифры времени на табло - он ненамного превысил рассчитанный час. Пара минут энергичного бега, и он окажется дома.
  Мейер выбросил использованный наряд в утилизатор, сбежал по ступенькам на уровень улицы и вдохнул прохладный бодрящий воздух.
  Он не обманулся. Ни в городе, ни в своем желании совершить короткую поездку. Все, что случилось, необычно наполнило это утро. Только тем, что он не ожидал. Проявилось ли так его внутренняя неуспокоенность, или это мир шалил беззаботно, без всяких намеков и напоминаний, невинно, как он умеет? Или пришло время ответить на вопросы, которые накопились за эти пять лет. А может, за всю его вторую жизнь. Или же он слишком погрузился в символы и многозначность. В скрытое и потаенное. А все донельзя просто и понятно: есть чудный, погруженный в искусственную ночь мегаполис. Есть ты и люди, которые тебя обожают и, наверное, уже спрашивают, куда ты подевался. И все что требуется - чуть ускориться и держать этот темп...
  
  Глава 2
  
  За матовой дверью ванной едва двигались тени, оттуда доносился шум воды, тихий и неровный.
  Комната по-прежнему полнилась ночной уютной теплой темнотой. Мейер, стараясь не сильно шуметь, скинул с себя одежду и скользнул в тихую темноту.
  Марта сонно повернулась в ответ на новое тело рядом, полуосознанно протянула руку, попала Мейеру на живот, потом повернулась сама и уткнулась ему головой в бок.
  Мейер осторожно провел ладонью по ее рыжим растрепанным космам - не смог удержаться.
  Восторг, что она рядом, в одной постели, до сих пор держался в нем. Марта... Бесшабашная, неугомонная и языкатая. Полная энергии, неукротимой взрывной жадной страсти. С телом без единой изъяна и с бедрами чуть-чуть уже, чем полагается по неизвестно кем придуманным канонам красоты. С грудью той самой, едва уловимой степенью вздернутости, которая делает их красоту совершенной. С длинными ногами, посаженными так, что образовывался просвет между бедрами - Марта особо ценила этот генетический изыск, когда ноги, соединенные вместе, не прилегали плотно одна другой, а соприкасались только у щикотолок. Просвет подчеркивал ее лоно. Правда, Мейер это тебя заводит, насмехалась она. Это заводило всех, и ее саму не в меньшей степени.
  Марта и он, Мейер, уравновешенный и сдержанный. Несовместимая пара. Но между ними сразу заискрило. Они познакомились неожиданно для себя, на уличном фестивале. Мейер пытался сделать фото: процессия с фонариками на длинных бамбуковых шестах, заполнившая собой улицу. А вдалеке - эстакада кольцевой и темные, очерченные голубым пунктиров контуры небоскребов бывшего делового центра.
  Марта сказала: 'Завораживающее зрелище'. Мейер был согласен.
  Впрочем, они через минуту поспорили о каком-то пустяке, словно зажглись от близости друг друга.
  Мартина личная жизнь, насыщенная и активная, Мейера не подразумевала. Марта встречалась, расставалась, бросала и периодически спала с парнем, который вызвал у Мейера сочувственную вежливость. То есть, они поняли сразу, что друг другу глубоко неинтересны, без каких-либо отвратительных точек соприкосновения.
  Что в том парне нашла Марта, Мейер догадался сразу. Она его домогалась, а тот снисходил, игрался, отталкивал и пренебрегал. Пользовался при случае и не ценил.
  'Вот все ты понимаешь,- сказала Марта Мейеру. - Именно поэтому я с ним, а не с тобой. Потому что ты без ума от меня и тебя добиваться не нужно. Ты хорош, да, но не более'.
  Однако, это 'не более' понемногу перевесило остальное. Одним решительным махом, словно мечом, Марта отсекла прежние связи - и с этим, и с этим, и с тем, а ты не знал, что я общительная и раскрепощенная девушка? Сказала, хватит с меня соплей и поцелуев, стоя на носочках, я сильная и самодостаточная. К счастью Мейера, он оказался частью ее самодостаточности, Марта благосклонно позволила ее обхаживать. 'Только не думай, что если мы время от времени спим вместе, то это означает какие-то особые отношения'.
  Но особые отношения, конечно же, были, как бы Марта не хотела этого признавать.
  А потом Мейер встретил Кисуро.
  Они сблизились на общих пробежках. Мейер менял маршруты, чтобы выходило разнообразно. Кисуро тоже менял и одним утром они бежали рядом. Быстрый красивый тонкий мальчик, который держал его темп. И порывался обгонять. Мейер не поддавался. Это настолько завело обоих, что они непринужденно согласились в следующий раз бежать вместе. Веселье продолжалось пару недель. Они разговорились и познакомились. А потом, после очередного забега, выяснилось, что Кисуро живет неподалеку. И просто так вышло, что Мейер заскочил к нему - на минутку, утолить жажду. Видимо, вода обладала особым свойством - они смотрели друг на друга большими глазами и пугались того, что в них обнаружилось. Желание быть вместе. Более вместе, чем бывает у утренних друзей по бегу. И неважно, кто первый коснулся другого. Они взорвались одновременно, неожиданной, будоражащей, незнакомой и немыслимой страстью, в которой нашлось даже то, о чем они и не подозревали.
  Марту, конечно, это ошеломило, но Мейер не собирался ее бросать. А потом оказалось, что ошеломление ее далеко не таково, каким ожидалось. Поначалу выглядело так, что она повторяет свои прежние тычки об стены чужих характеров: Кисуро проявлял к ней вежливое равнодушие, а Марта раз за разом пыталась вызвать в нем ответные чувства. Но затем Мейер уловил, почувствовал, увидел в ее глазах, что она любит Кисуро. По настоящему. Как и самого Мейера.
  Возможно, Марта и призналась бы в этом когда-нибудь. Лет через двадцать. Или пятьдесят. И только самой себе. Но то, что случилось с Мейером и с ними всеми - когда одним неожиданным утром их соединило невозможной пугающей связью с чужими сознаниями, двойниками из отделенной бесконечностью далекого мира, ускорило ее признание.
  Мейер и Марта сидели на площадке летающего острова, Небесной Обсерватории, плавающей на границе атмосферы и космоса, под дрожащими крупными звездами-слезами. Под печальным фиолетовым небом разлуки, возможно вечной - Мейер собирался спасти Кисуро, уйти с непредсказуемым неточным результатом. Он сомневался, что вернется.
  Мейер видел, как у Марты несмотря на всю ее браваду и задорный вид, дрожали руки. Едва заметно, но он уловил это тоскливое, почти обреченное напряжение. Тогда она призналась ему в любви. Выдала, как это умела, про разбитый сервиз, который берегла для приданого, и про душевную травму, глубокую душевную травму ее внутреннего таракана. А когда Мейер поцеловал ее, ответный поцелуй был страстным и трепетным - как у влюбленной девушки.
  Когда он вернулся вместе с Кисуро, она ворвалась к ним, растрепанная, счастливая и, кажется, зареванная. Обтискала обоих, потом обхватила ладонями голову Кисуро, поцеловала пару раз и заявила, что он должен ее простить, поскольку она задолжала Мейеру и сейчас увезет его к себе. На некоторое время.
  Некоторое время продлилось два дня. Жарких, неистовых, бурных дня, которые они провели в постели.
  Потому что я всегда тебя любила, шептала она ему в губы. С самой первой встречи. И даже раньше, потому что тогда мне показалось, что мы уже виделись раньше. Или даже жили вместе. Многие годы. Ты был таким родным и знакомым. Просто у меня такая любовь - как я сама. Несносная, с подколками и энергией, которой столько много, что она не помещается внутри. А еще я боялась, что ты меня бросишь из-за того, что я вот такая, и это еще больше выводило меня из себя. Но теперь все иначе. Все изменилось, любимый. Пришла пора заняться тобой основательно.
  Марта не была бы Мартой без этой фразы.
  А Мейер захлебывался восторгом, будто бы вновь обрел нечто потерянное. Странное ощущение, которому не нашлось объяснения.
  Впрочем, к концу второго дня, когда у них не стало сил для объятий и стонов, когда они обессиленные лежали вповалку друг на друге, утомленные безудержностью, вином, упоением от близости друг друга, Марта проговорила, вяло, но с твердой ноткой в голосе: 'Ме, дорогой, ты знаешь, что о чем я хочу тебя предупредить?'
  'Ну, конечно,- беззаботно ответил Мейер.- Ты боишься, что еще пару таких недель и я привыкну, начну считать обычным, а после и совсем охладею. И ты собираешься ради нас обоих меня дразнить: то подпускать, то отталкивать. Чтобы твои качели подстегивали любить тебя и дальше'.
  Мейер смеялся, оглаживая бедра Марты, которые он уже нещадно зацеловал.
  - Вот же,- ответила Марта, закрывая глаза и привлекая его к себе. - Вот все ты знаешь. Ну так же нельзя, Мейер, потому что столько радости можно просто не выдержать.
  Возможно, что все предыдущие годы Марта намеренно держала Мейера на расстоянии, осознавая, что будет искать недостающее на стороне, страдать сама от неполноты их отношений и заставлять страдать Мейера. Умная, все понимающая Марта.
  
  И сейчас она лежала рядом с ним. Такая же желанная, как и раньше. И полная совершенного счастья, поскольку обрела их обоих, его и Кисуро. Ведь Кисуро дал ей то, что не хватало во взаимоотношениях с Мейером - взрыва, буйства и крышеноса.
  Он, все понимая, нарочно распалял и дразнил Марту, обеспечивая фонтан эмоций нужного напора и градусов. Изображал сдержанность там, где ее почти не набиралось.
  Так и должно быть, удовлетворенно подумал Мейер. В нормальной приличной семье, поскольку она и состоит из вот таких шажков навстречу и понимания. Тонкого, не требующего слов, только чуткости.
  
  Справа ворочалась, просыпалась Кира. Длинная и грациозно нескладная. С тонким заостренным лицом. С хрупкостью, в которой пряталась решимость и целеустремленность. Смелость и напор. Осторожный, робкий, но требовательный напор. Трепетное сочетание диаметральностей. Девушка, заставившая смутиться даже Марту. 'Вы знаете,- сказала Марта,- я суровый и неумолимый человек. Далекий от сантиментов. Время от времени строгих, очень строгих моральных принципов. Но и меня прошибло, когда Кира умудрилась первой переспать со всеми, включая и меня. И скажу, чтобы некоторые не думали, да, меня это потрясло. Да, это было неожиданно и... и...'.
  Некоторые и думать не думали, только смеялись, глядя, как Марта никак не решится произнести это слово: 'приятно'.
  Эту часть натуры, мятежно кроткую и чувственную, когда хочется пощекотать там, где, возможно, нельзя, Кира щедро открывала остальным. Ведь мы понарошку. Только попробовать, ведь правда? И вообще, почему нельзя? Перед этим почему, невинным и чистым, невозможно было устоять.
  
  Удивительно, как они нашли друг друга. Когда, казалось, не нужно больше никого, когда уже появилась Виолетта, растрепав и проткнув новыми линиями уютный привычный любовный треугольник Марта-Мейер-Кисуро. Еще и Кира? Мейер сомневался. Мейер пугался собственных предположений. Кира отличалась и от пылкой взрывной Марты, и от рассудительной спокойной уютной Виолетты утонченностью, трепетной неуравновешенной утонченностью, которая не умещалась в обыденности и которой требовалось эту обыденность проколоть, размять, извозить, а потом содрать кожуру и осторожно, замирая от испуганного жадного восторга: у нас получилось! - припасть к содержимому.
  Она поразила их, Мейера и Кисуро, когда они втроем следовали в одно странное место. Следующем звене в долгой цепочке странностей, случившихся с ними. Глубоко под землей они остановились передохнуть в пустом заброшенном коридоре. Киру била дрожь и слова лились из нее. Лихорадочно чувственные, жаркие, словно она отдавалась им. Или собиралась отдаться. Или только предполагала когда-нибудь. Или они отдавались ей - поди пойми растревоженных чудных девушек с их грёзами-словами-снами, чего они хотят на самом деле. Кира оправдывалась: ее внутренняя неуемность и деликатность просятся время от времени наружу, вы же не запомните все то, что я вам наговорила? Они старательно пытались забыть. На самом же деле ее взорвали изнутри долгие года одиночества, сто или больше лет, которые она прожила внутри одна. И единомышленники рядом, появившиеся случайно - ну конечно, все в мире случается беспричинно,- созвучные ей, неотразимо близкие, понимающие, прорвали плотину.
  Можно ли было не ее принять в свой круг после такого? Конечно, нет, окончательно решил Мейер.
  А потом случилось непредвиденное. Кира догадалась, для чего служит подземное сооружение с шахтой и залом, уставленным полыми трубами. После чего сработал охранный механизм Симуляции, изменивший мир. В этом новом мире Кира никогда не существовала. И о ней никто не знал. То, что память о Кире сохранилась у Мейера и Кисуро, они объяснили легко. Путаясь в собственных объяснениях - кто знает на самом деле, почему они помнили ее, хотя по любой логике, не должны.
  Терминал, в который в конце концов, попали Мейер, Кисуро и семь других людей из далекого непривычного мира, выполнил их неуверенные просьбы. Мир прыгнул до начала всех изменений в тихое раннее утро. В нем снова существовала Кира. Они связались с ней сразу после приезда Марты. Кира смущалась, все происшедшее казалось сном. Нет, она ничего не помнила о своем исчезновении, все выглядело так, словно она вдруг проснулась в прошлом. Она растерянно слушала, о том, что произошло. А когда Кисуро и Виолетта нагрянули к ней, чтобы увезти к себе, смутилась совсем. От заботливого бережного внимания - вначале Кисуро и Виолетты, а потом и Мейера с Мартой, словно она была очень привилегированной персоной, младшей 'сестричкой', которой все внимание и все сладости.
  Как они оказались единым целым, Мейер даже и не пытался понять. Ясно, что они с Кисуро не оказали на процесс никакого влияния, тут задействовались неизмеримо более сложные механизмы: то, что вообще лежит за гранью сообразительности мужчин и проявляется как остаточные последствия в понимающих взглядах девушек, в оттенках их голосов и в их неуловимом ощущении, как надо. Как правильно. И вообще, мы знаем лучше.
  Девушки все решили заранее. Про себя и про них, Мейера с Кисуро. Мейер подозревал, что это произошло еще при первой встрече Марты и Виолетты, тогда, в каньоне у Ронана, когда Марта и Виолетта полуголые сидели на кровати и о чем-то щебетали. А с появлением Киры они взвешивали - но не собственные взаимоотношения, а реакции и возможное поведение Мейера и Кисуро. Обстоятельно, перемывая каждую косточку.
  Не кому нибудь, а именно Марте принадлежало образное и красивое сравнение: все они - части разной формы и размера. Любые четыре входят в зацепление, но чтобы появилась крепкая устойчивая конструкция, каждый раз нужна пятая часть. Клин сложной формы, который фиксирует и превращает разрозненный набор в бесшовный монолит.
  Хотя Мейер и предложил первым жить всем вместе, он сделал это, понимая, что все уже решено и его мягко, аккуратно, а иногда и нетерпеливо подталкивают к этому. Многозначительные взгляды и намеки Марты, умолчания Виолетты и даже немой вопрос в глаза смущающейся от собственной смелости Киры. А смешливое снисходительное Мартино 'разумеется, вы с Кисуро и предложили' служило лучшим доказательством противоположного.
  Они сделали это у Киры, завалившись и переполошив ее одним ранним чудесным утром. Мейер с повторяющим его слова Кисуро сделали официальное Кокухаку, в их случае - приглашение создать семью. Глаза Киры лучились восторгом, Марта гордилась собой, Виолетта подбадривала взглядами. Все было понятно и без слов, но слова понадобились, поскольку Кокухаку - договоренность, облеченная в словесную форму.
  Дальше было взрывное расширение Вселенной, процесс, который, как полагали несколько веков назад, создал наш мир. И конечно же, то, без чего не обходится любая семья. Деликатный вопрос что уже можно, а что - еще.
  Не знаю, что вы себе навоображали насчет нас, заявила Марта голосом, не допускающим возражений. Но об этом не может идти и речи. Теперь все будет по другому. И вообще, как не воспользовалась тем, что полагается в порядочной семье?! Поэтому, вьё, мальчики, вперед.
  Вперед, подразумевало, что Марта будет тискать Кисуро, когда ей вздумается, а не тогда, когда он снизойдет к ней. Но кроме того обнаружилось еще, кое-что. В чем Марта опередила даже Киру.
  Может, я всегда именно этого и хотела, тихо призналась она, млея под их двойными прикосновениями и двойными поцелуями. В горячей, влажной, податливой пульсирующей тесноте, которая уравнивала усердную - изо всех сил сдержанность Мейера, растягивающего время, и пылкий напор и нетерпение Кисуро, которыми он едва мог управлять. Их захлестывало и наполняло свое и чужое удовольствие, которое длилось и длилось, а все не совпадающие отрезки их сладких пиков, всплески и биения, накладываясь на их сплетенные в замок руки, образовывали долгую, почти бесконечную волну, которая рождала ощущение погруженности друг в друга. Волшебной погруженности и близости более тесной, чем близость тел.
  Они все были разными. С непохожими, но такими пленительными телами. Мейер и Кисуро ласково смеялись: у вас троих эксклюзивный премиальный набор. Полновесные упоительные у Марты, нежные, заостренные, второго размера у Киры и ладные, элегантные, умещающиеся в ладони, у Виолетты. И остальное так же отличается, уточнял Мейер. Страстное и призывное у Марты, полное желания, как и она сама. Податливое, трепетное и отзывчивое Киры. И такое соразмерное и обыкновенное, что забываешь о цели и просто наслаждаешься ним и каждым движением, у Виолетты.
  Всем сестрам по серьгам, никто не остался обделенным, веселился Кисуро. Он требовал подобного сравнения, себя и Мейера от девушек, но его требования кончались или легкими подзатыльниками, или объятиями.
  Сравнение не нуждалось в том, чтобы говорить о нем.
  Интересно, блаженствовал Мейер, кто из нас получает большее удовольствие и кто больше оказался в выгоде. Но больше всего его воодушевляло, что их прежние связи не ослабляются, а становятся только глубже и сильнее, проходя через стеснение, от 'всегда мечтала посмотреть, как вы это делаете вдвоем' до 'мы, конечно же, не будем это пробовать, только один разок'.
  Они тестировали на вкус разнузданность и скромность, примеряли на себя новую жизнь, словно восторженные неугомонные подростки, впустившие к себе взрослость и то, что ее сопровождает. Они открывали друг друга. Да, вначале с телесной стороны. И этой стороны было столько много, что в конце концов, Марта, как самая ответственная, а вы что думали, кто-то же должна брать ответственность в этом пусть и милом, но бедламе, однажды спросила тихим голосом, пытаясь собрать в себе остатки воли среди заполонившей ее сладкой истомы, собрать после очередной огромной и бурной волны наслаждения: не много ли в их жизни секса.
  - Засекайте время,- подал слабый голос Кисуро.- Десять минут я буду полностью с вами всеми согласен: да, многовато, да, мы впадаем в крайности и превышаем меру. Потом еще пять сомневаться. А затем скажу, что возможно, и маловато.
  Вопрос Марты, такой непростой, конечно же означал сомнение. Ее в первую очередь: мы ведь вместе не для секса? Точнее, мы ведь вместе для секса, но ведь это не то, что нас объединяет?
  - Ме? - спросил Кисуро. - А что ты думаешь? Мне кажется, никто ведь не скажет лучше тебя. Так, чтобы сразу стало ясно: никто ничего не понимает, в том числе, и ты.
  Мейер бессильно повел рукой, его тело не желало рассуждать и беседовать, только лежать в окружении таких же безвольных обнаженных тел.
  - Я гадаю,- выдавил он из себя,- как бы назвать то, что мы совершаем, не прибегая к словам 'гормоны, которых мы не заслужили', 'скромное бесстыдство неизбежного' и 'ну и зачем я это предложила'. Да, мы знаем так много друг о друге, все ваши пупырышки, складочки, цветочки и ягодки - каких они форм, как открываются и как трепещут, когда их касаются губами. Мы знаем, как доводить друг друга до исступления, до невольных стонов, до трепета тел и дрожи, которые перетекают от вас к нам. И все это можно было бы назвать биологией, если бы не одно но. То самое 'но', что лежит за пиками острого наслаждения, за всеми ощущениями тела. Что лишено слов. Мы можем перебирать слова в попытке приблизиться к тому, что невозможно передать речью, но все это будет лишь тень - настоящей близости и растворенности друг в друге. Того узнавания, родства и тонких связей, которые соединяют нас не просто в семью, в почти одно целое. Единство уровней восприятия, категория запредельного, если использовать метаязык. Мы ведь хотим именно этого: близости, большей, чем секс, того, что скрыто за за ним. И мы изо всех сил пытаемся это скрытое отыскать... В общем, нас просто-напросто тянет друг к другу и мы никак не можем остановиться.
  - Единение, лежащее за пределами человеческих чувств,- добавила Виолетта,- не стоит смущаться, что в твоих словах пафоса больше, чем нужно.
  - И это единение хочется испытывать снова и снова,- заметил Кисуро. - Кто-то засекал время? Пятнадцать минут прошло. Красавицы, Ме, кто-то меня еще хочет?
  
  Мейер заставил Марту призадуматься, несмотря на то, что тогда она рассеянно согласилась с его словами и закончила разговор своим обычным словоприпечатыванием. Но Мейер видел, что Марта аккуратно сбросила его слова к себе в каморку, к ее знаменитому таракану, причем тот едва не поперхнулся чаем, который разморено пил до того.
  
  Вошли в комнату Кисуро с Виолеттой, взъерошенные, тихие, окутанные теплом и влагой. Зашевелилась и потянулась Марта, открывая глаза. Посмотрела на Мейера, лежащего рядом с закинутыми за голову руками, на Виолетту и Кисуро.
  Кисуро с разбега влетел между Мартой и Мейером, а Виолетта еще с минуту ходила по комнате в поисках неизвестно чего, и только потом присоединилась к ним. Села, скрестив ноги, между почти проснувшейся Кирой и Мейером.
  - Ты уходил бегать? - спросила Марта у Мейера, привлекая к себе Кисуро.
  - Нет, решил совершить небольшую вылазку. Проехался до Кашива и обратно. И по дороге раздавал сладости.
  Кисуро вопросительно и укоризненно посмотрел на Мейера.
  - Я не хотел вам с Виолеттой мешать,- запротестовал Мейер. - И неужели ты думаешь, что я не взял бы вас с собой и не разбудил бы остальных, если бы оно того стоило?
  - Значит, проехался до Кашива...- со значением произнес Кисуро.
  Он откинулся, облокотился об Марту, которая перевернулась на бок, чтобы ему было удобнее, закинул ноги на бедра Мейера и строго посмотрел на него.
  - Вообще-то, мне захотелось узнать, кто ездит поездами в такую рань. Я встретил одного нормиса, альту и девушку-нэку, и это все. Короткая поездка туда-обратно.
  - Наш пострел везде поспел,- насмешливо заметила Марта.
  - Как-как? - переспросил Кисуро. - Всегда удивлялся - откуда она все это берет? Какой-то кладезь всяких удивительных фразочек.
  - Еще скажи, что никогда не слышал этой.
  Безнадежный вздох Кисуро должен был означать, что да, не слышал ни разу.
  - Именно поэтому,- назидательно произнесла Марта, притягивая Кисуро поближе, чтобы прижать к груди,- нужно больше времени проводить в обществе жены.
  Кира издала тихий смешок.
  - А как правильно говорить,- просипел полузадушенный в объятиях Марты Кисуро. - Нимфоманка или нимфетка?
  - У тебя слишком богатое воображение,- без малейшей запинки среагировала Марта,- Не принимай близко к сердцу.
  - Интересно, куда люди едут в такой ранний час? - спросила Виолетта, заканчивая расчесывать волосы. - Ты их не спрашивал?
  - Мне тоже хотелось это выяснить. Но я узнал только у одного. Он из Европы, возможно, ехал так рано из-за разницы во времени. Собирается погрузиться в гибернацию и перед ней устроил себе тур по главным земным достопримечательностям.
  - Гибернацию? - удивилась Виолетта. - Он сказал, почему?
  - Не устраивает размеренный спокойный мир.
  - Всегда считала это преимуществом.
  - Может ли послужить причиной гибернации преследование со стороны жены? - поинтересовался Кисуро. Он приподнял голову и насмешливо посмотрел на Марту.
  - Небезосновательное - не может,- ответила Марта.
  Кисуро провел рукой по левой груди Марты, повторяя ее плавные изгибы. Затем коснулся пальцами соска, чуть сжал, провел по нему тонкими пальцами.
  - А может, это у тебя материнский инстинкт? - поинтересовался Кисуро. - Иначе почему тебя так тянет именно ко мне?
  - Мой материнский инстинкт,- назидательно заметила Марта,- полностью реализуется на моем внутреннем таракане. Скорее, это отцовской инстинкт, потому что мне постоянно хочется надрать тебе задницу.
  Кира перевернулась на спину и засмеялась.
  - Он не сказал, на сколько хочет погрузиться? - спросила Виолетта. - И какой триггер пробуждения хочет поставить?
  - Не думаю, что у него есть представление о том, чего он хочет. Скорее, чего не хочет. Нашего спокойного мирного мира, в котором ничего по его мнению не происходит.
  - Как кстати вы про инстинкты вспомнили,- спохватилась Виолетта.- Может, в самом деле в основе бегства от мира лежат нереализованных инстинкты?
  - Я думаю, это неспособность управлять собой,- сказала Марта, запуская руку в волосы Кисуро.- Заставлять себя. Небось, мечтает о временах, когда другие ставили его в жесткие рамки, а самому можно было не напрягаться.
  - Ставить в жесткие рамки,- повторил Кисуро. - Кого-то мне это напоминает.
  Он приподнялся на руках, сдвинулся вперед, чтобы оказаться вровень с Мартой, оглядел ее лицо внимательным взглядом, потом наклонился и поцеловал в губы. Коротко, словно пробуя их на вкус. Затем отстранился, снова окинул внимательным взглядом ее лицо, проверяя, что в нем изменилось. И опять поцеловал, спокойным быстрым поцелуем. Он сделал так несколько раз, а потом, смотря в ее призакрытые глаза, упоенно произнес:
  - Все-таки, Мата, какая же ты хорошенькая.
  - Марта, а ведь это самое настоящее признание в любви, - засмеялась Виолетта.
  - Ай,- отмахнулась Марта, открывая глаза.- Это у него гормоны.
  Марта так мило смущается, думал Мейер, смотря на ее раскрасневшееся лицо. Боится стать слишком нежной, боится, что ее затянет в женственность, которую она связывает с беспомощностью и слабостью. Но мы все прекрасно знаем, что он тебя любит. Так, как надо. Ты сама однажды расчувствовалась, когда он всем придумал прозвища. Ну как придумал, они появились сами собой, от его безудержной пылкости и нежности: Кира - Киа, чтобы не получилось второго 'Ки'. Виолетта - Ви. Он, Мейер, остался при своем 'Ме'. А Марту Кисуро нарек 'Мата', с ударением на первом слоге. 'Ма' - слишком двусмысленно, а 'Мата' - в самый раз, доверительно и ласково, как для своих. Можно сколько угодно присягать, что любишь, растроганно сказала тогда Марта, но настоящую любовь, а не вранье можно узнать по таким вот мелочам. Когда тебе придумывают уменьшительно-ласкательное имя и пользуются ним, когда вы вместе.
  - У меня очень приличные гормоны,- подал голос Кисуро. - Им можно доверять.
  Марта издала насмешливое 'Пфф'.
  Виолетта улыбалась, следила за Мартой. А на взгляд Мейера лишь повела бровями: 'Мы, девушки, такие забавные и непоследовательные, не так ли?'
  Мейер был склонен согласиться, с одним уточнением, что это не просто забавность, а именно то, что делает всех троих такими непередаваемо милыми. Очарование непосредственности и женственности.
  Чтобы было сподручнее соглашаться, Мейер поменял место. Чуть сдвинул Виолетту вперед и сел за ней, обхватив ее ноги своими. То, что его руки сцепились на ее животе, вышло само собой. Ну а то, что он прижался к ее спине и положил голову ей на плечо, так, что из щеки соприкоснулись, являлось только способом как можно лучше передать то самое уточнение.
  Виолетта благодарно улыбнулась и чуть повернула голову, чтобы найти его губы для короткого доверчивого поцелуя.
  - И вообще! - решительно заявила Марта. - Хватит тут на меня возбуждаться.
  Она аккуратно ссадила с себя Кисуро, чмокнула его в нос и встала на пол. Затем обошла их большую кровать и легла сзади блаженствующей Киры. Кира наслаждалась их болтовней, тем, как дразнили и поддевали друг друга, мягко и сладко. Их теплым присутствием.
  - Тебя все забыли, мою кровинушку? - заворковала Марта, обнимая и прижимаясь к Кире.- Им бы только одни гормоны, да? Ну ничего, мы им покажем настоящую любовь.
  Она поцеловала бережно и нежно ухо Киры и потом скользнула губами по ее щеке.
  Кира улыбалась тихой умиротворенной улыбкой. Только обхватила своими ладонями ладонь Марты, оказавшуюся под ее грудью.
  - Хоть поговорить теперь можно,- ехидно заметила Марта. - Вот, я подумала еще, что все укладывается в одно слово - ответственность. Личную внутреннюю, которая перед самим собой. У тех, кто сваливает, ее нет. Они не могут жить, когда от них ничего не требуется. Когда нужно самому ставить перед собой цели и контролировать, заставлять себя. А иногда и переламывать.
  - Сколько сейчас на Земле, миллионов восемьсот-девятьсот? - спросила Виолетта.
  На земле осталось семьсот двадцать миллионов, как негромко сообщила Кира. Столько, сколько было в начале восемнадцатого века. Естественное и ожидаемое падение после демографического перехода.
  - Мне кажется, он и этим был недоволен,- сказал Мейер.- Что на Земле меньше людей и города - полупустые.
  - Он не видел Эдо во время цветения вишни, когда убирается солнечный зонт,- заметил Кисуро. - Тогда начинаешь думать, что всех чересчур много.
  - О, а я ведь помню, каким Эдо был раньше,- сказала Марта. - Толпы народу - сплошной кисель, и вечно забитая Шинагава, особенно переходы с Кейку на линии ИэР! Если сравнивать, то конечно же, сейчас лучше. Вас напрягает малолюдность?
  - Риторический вопрос,- заметила Виолетта.
  - Вот именно.
  - Те люди нуждаются в обществе других,- проговорил Мейер.- Принадлежность к чему-то оправдывает их существование в собственных глазах.
  - Милый, ты такой деликатный,- сказала Марта. - Общество других... Говори прямо - стая. У которой всегда есть враг. Те, кто на них не похож. Кто умнее, честнее и порядочнее. Говоря по правде, ничуть не сожалею, что вся эта масса залегла в гибернацию.
  - Они все - старое человечество,- заметил Кисуро. - и оно устранилось само, без всяких войн и конфликтов. Смена эпох впервые в человеческой истории прошла бесконфликтно, об этом даже в учебниках истории прописано.
  - Возможно, это и есть социальный отбор,- Мейер погладил живот Виолетты, повел руками вверх. - Который заменил биологический.
  - А вы знаете,- оживилась Виолетта,- что лет семьдесят назад существовала одна община. Они хотели поломать тренд, рожать, как в старину. Считали, что чайлд-фри лишь временная прихоть. Случайное отклонение, вызванное новыми технологиями. Люди привыкнут к новым возможностям - и вернутся к прежнему укладу, когда семья - это двое взрослых с несколькими детьми. Все девушки восстановили свою репродуктивность со всем, что ее сопровождает.
  - Догадываюсь, чем все закончилось,- скептически обронила Марта.
  - Да. С десяток лет они жили вместе, активно рожали. А потом подросли первенцы.
  - Детей, конечно же, пытались научить тому, во что верили родители, - усмехнулся Мейер. - Но те получали информацию из большого мира. И повзрослев, решили, что сами будут решать, как им жить.
  Виолетта улыбнулась, закинула руки назад, чтобы обхватить голову Мейера - она собиралась его поцеловать - от удовольствия, что он быстро сообразил. От его близости. От его объятий.
  Кисуро не отводил завороженных горящих глаз от ее выгнувшего тела. Виолетта поймала его взгляд и улыбнулась, проникновенно и ласково: 'Видишь, я нарасхват'.
  Еще на Кисуро смотрел Мейер: 'Хороша, правда?'
  Ответный взгляд Кисуро читался без всяких усилий: 'Еще бы. Она изумительна'.
  - В общем, меньше, чем через двадцать лет община распалась. Дети зажили своей жизнью, без родителей и их идей.
  - А если бы детей воспитывали без доступа к внешнему миру? - поинтересовалась Кира.
  - Дело ведь не в информации? - спросил Кисуро. - Не в том, что дети получали ее извне?
  - Да, все сложнее,- согласилась Виолетта. - Меня это тогда очень интересовало, я даже написала одно исследование. Там сработал другой механизм.
  
  Кисуро обвел взглядом сложившийся расклад: Виолетта в объятиях Мейера, Марта с Кирой. И когда Виолетта замерла и вопросительно посмотрела на него, обреченно заявил:
  - Поскольку тут все уже поделились на счастливые пары, мне ничего не остается, как эмигрировать с этой кровати.
  Он сверзился на пол, лег на спину, вплотную к кровати, и ноги закинул на нее, так что остальные могли лицезреть его ноги от колен до самых пяток.
  - И что за механизм? - с пола спросил Кисуро.
  Виолетта потерлась щекой о щеку невозмутимого Мейера: она сдерживала смех. Марта повела бровями: 'Не удивлена. Вот вообще не удивлена'. Кира смеялась беззвучно.
  - Биологическо-социальный, - продолжила Виолетта.- Еще до века Великих Открытий социологи заметили, что мегаполисы уменьшают рождаемость. Большую репродуктивность сельского населения, которое переселялось в большие города, они гасили уже во втором поколении. Рождаемость падала до среднестатистической. Считалось, что это работа биологического механизма регуляции численности популяции. Когда плотность особей на единицу площади выше критической, плодовитость уменьшается, чтобы предотвратить конфликты из-за ресурсов. Но когда при помощи омоложения продлили человеческую жизнь, а неограниченная и доступная энергия солнечной плазмы дала все, что только можно, рождаемость все равно упала. Потому что перестали действовать механизмы смены поколений и социальных ролей. Родители оказались в таком же возрасте, что и дети. А дети достигли их опыта и квалификации. И все это одновременно. Поломались возрастные лифты. А еще обнаружилось одно удивительное следствие, о котором не предполагали: время воспитания детей сделалось исчезающе малым по сравнению с длительностью жизни. То есть, оно перестало быть смыслом жизни у достаточно большой группы населения: дети уже разбежались, а жизнь продолжается и продолжается. Больше того, начала распадаться связь отцов и детей, но про это, я думаю, и так все знают. И получилось, что в той общине по мере того, как подрастали первые дети, авторитет родителей стал резко снижаться. Подпорка в виде 'я старше и ты должен меня слушаться' уже работала не так, как в старину. Ну и посыпались прежние этические нормы.
  - Биологические механизмы регуляции могут заменяются другими? - спросила Кира.
  - Возможно,- сказала Виолетта. - Вот например, рождение детей. Оно ведь и сейчас происходит, только на очень низком уровне. И до сих пор неясно, это все тот же старый механизм поддержания численности или он уже не работает и процент новорожденных - какие-то остаточные флуктуации. Или же так проявляется какой-то неизвестный принцип.
  - Скажем, поиск новых ощущений,- изрек Кисуро. - Кстати, у вас нет желания? Спрашиваю исключительно из научного интереса.
  - Только подумать,- задумчиво сказала Марта.- Я, взрослая, опытная и серьезная, и таракан у меня в голове такой же солидный и искушенный, и хочу родить от четырнадцатилетнего мальчишки, болтуна и егозы!
  - Ты хочешь родить? - удивилась Виолетта.
  - Нет, конечно.
  - Это она и есть? - оживился Кисуро, дрыгая ногами,- та самая женская логика?
  - У них это другой раздел,- поправил Мейер. - Он называется 'Здравый смысл'.
  - Еще один,- безучастно констатировала Марта.
  - Представляю,- воодушевленно разлагольствовал Кисуро,- как наши дети, когда им перевалит за шестнадцать, и они вымахают, как Кира, будут называть меня папочкой. А вот ту рыжую - мамочка. А когда она будет их доставать, то и тетенька.
  - Кто к нему поближе,- проговорила Марта,- киньте в него чем-нибудь.
  Кисуро беззаботно болтал ногами.
  - Ну хорошо,- сказал он. - С вами понятно, почему не рожаете. Все - цельные независимые личности. Но я то зависимый и весь в отрывках. Я то почему не рожаю?
  Кира закрыла лицо ладонями, чтобы никто не видел, как она смеется.
  - Рано или поздно биологические механизмы должны были вступить в конфликт с разумом,- обронил Мейер.- Очень возможно, что все это происходит сейчас.
  - А ведь когда-то считалось,- проговорила Кира, посерьезнев,- что человечество будет расти и расти, выйдет в космос и начнет экстенсивно распространяться. А оказалось, что все по другому. Интересно, что получится в итоге.
  - Ясно, что человечество останется компактным,- сказала Виолетта.
  - Эволюция,- добавил Мейер,- привязана к новым открытиям. Вы можете со мной не согласиться, но я думаю, каждый всплеск и переход на следующую ступень происходит после новых знаний о мире. Оттого трудно прогнозировать.
  - Какая хорошая мысль,- загорелась Кира.
  - Вот что,- оборвала всех Марта,- мальчики, девочки и тот, который в отрывках и не рожал. Вы собираетесь завтракать? Если да, то пора бы и начать.
  В самом деле, все важные мировые проблемы ничто без хорошего основательного завтрака, придающего им солидность и обреченность или напротив, безмятежную легковесность, которая если не обесценивает, то позволяет увидеть именно ту степень важности, которое они заслуживают: а-а, само как-нибудь обойдется.
  Кисуро, как зависимый, полностью полагался на Мейера и вопрошал, что тот будет. Мейер раздумывал и колебался. Виолетта хотела обычности и привычного для Иназумы завтрака: 'один суп, три блюда'. Марта соблазняла Киру корн-догом с тамагояки. И манговым желе, тем, которое в форме манго, у него плотная оболочка, а внутри две дольки. Мейер по прежнему перебирал, и Марта взяла его выбор в свои руки: средневосточной кухне, она знает, он такое обожаешь. Мейеру и его приятелю, который валяет на полу дурака. Система аудиоконтроля зафиксировала ключевую фразу, проанализировала разговор и подала запрос с систему исполнения.
  Пришло время подняться, перекатиться, сойти, спрыгнуть с кровати, кинуться наперегонки в ванную умываться, ну разумеется, взрослые солидные люди так и поступают, выбирать, что одеть, и брать пример с Мейера, которому много и не надо, и вообще, Мейер, не путайся под ногами.
  - Наш разговор,- сообщила Виолетта между делом,- меня заинтересовал. Я хочу покопаться в литературе и данных. Заменяются ли биологические маханизмы регуляции в человеческом обществе чем-то другим, и насколько. Наверняка, кто-то уже этим занимался, а если нет, я буду первой.
  - А мне хочется до обеда прогуляться вдвоем с кем-нибудь из вас,- мягко улыбнулась Кира.
  - Я не смогу, - извиняющим тоном сообщила Марта, - я собиралась утром побегать. Где-нибудь далеко.
  Марта выпадала и Кира вопросительно посмотрела на Кисуро с Мейером.
  - О-о!- загорелся Кисуро.- Киа, любимая, прости меня, но мне хочется пробежаться вместе с Матой. Не могу упустить такую возможность ее обставить! Ради такого дела даже готов потерпеть общий с ней душ после пробежки.
  - И не надейся,- хмыкнула Марта.
  - Тогда остаюсь я,- Мейер послушно кивнул Кире.
  Мелодичный перелив сообщил, что завтрак прибыл.
  - А потом пообедаем все вместе в Укай-Те,- предложил Кисуро,- на улице Котов.
  - Вот опять,- возмутилась Марта.- Это улица не Котов, а Кошек!
  - Не спорьте,- приструнила их Виолетта.- Вы оба заблуждаетесь. Это улица котиков!
  
  Глава 3
  
  Ладонь Киры - в ладони Мейера. Сама Кира чуть позади, касается его плеча своим - так, чтобы не мешать друг другу при ходьбе, и вместе с тем, чтобы не терять трепетное, доверительное 'ты - мой'. Бережные прерывистые прикосновения, в которых намного больше чувств, чем кажется со стороны. Как намного больше таится в улицах, по которым они идут. Улиц, сжатых вывесками, боковыми лестницами и порожками, наполненных светом до краев - словно в них впрыснули этот свет, как впрыскивают разноцветный воздушный крем в праздничный торт. А потом добавили еще, и еще. И его так много внутри, что он, плотный и колеблющийся, выдавливается наружу.
  Когда кажется, что почувствовал, уловил неровный сложный ритм мостовой, надписей, дверей, названий и фонарей-бочонков, вдруг замечаешь его - массивное громадное тело полутемного небоскреба, держащего на своих плечах ночь, нависающего над легкомысленной беззаботностью ярких улиц, как непомерный и сонный монстр-кайдзи. Как новый смысл, который ты еще не открыл и даже не подступился к нему.
  Это сад скрытых значений. Слов, которые еще не обрели себя. Незримых разговоров, которые подобны ночным мотылькам. Являешься ли ты их частью, о тебе ли они, или ты, проходя, вздымаешь их как опавшие лепестки - неважно. Важно твое присутствие. Важен твой взгляд и тихая нетребовательная сопричастность. Лепестки не обрывают. Ими даже не любуются. Их впускают в себя, как впускают странные и не очень слова, которые окружают тебя здесь.
  'Ку и Рику - мои любимцы'. Возможно, это котики из ближайшего кото-кафе. Или даже кролики. Или пицца с вывески 'Пицца и спагетти' напротив, почему у пиццы не может быть личного имени? Особенно, если в соседках длинные болтливые спагетти. Это могут быть и куронеко, девушки-кошки с черными большими ушами. Они пьют из трубочек холодный, со льдом и всякими штучками чай: 'Гон Ха', наша серия 'Молочная пена' влюбит в себя с первого вфлюююп. Они выбегают перекусить и посплетничать из таинственных 'Нулевые врата' в лапшичную напротив. Все ли мы понимаем в этом процессе? Особенно после слов 'Чувства - раскрыты, рис - свернут' над лестницей лапшичной.
  Открой глаза. Мир. Ты. Настоящее.
  Готовы ли мы открыть глаза? Увидеть мир таким, каким он есть, а не каким мы его представляем. Разобранным на плоскости, на странные слова, смысл которых утекает от нас. Свободный, не зависящий от тебя мир, весь в отрывках и кусочках. Возможно, ответ скрыт в неровных глыбах небоскребов, в их равномерной сетке окон, в их плавных или ломаных линиях и поверхностях. И смысл этот - как сон, который ускользает поутру, оставляя в недоумении: почему я все понимал там, а сейчас - сумбурная неубедительная смесь. Возможно, ответ совсем близок, рассеян среди вывесок, слов, рисовых колобков, нулевых врат, автоматов по продаже всего и ночи, которая строго и тщательно следит за всем невообразимым набором: чтобы все смешивалось в правильной пропорции, чтобы свет рассеивался в нужной степени загадочности, лед в чае убеждал в своей холодности, а раскрытые чувства вызывали вопрос: раскрылись они до конца или еще нет?
  'Когда разворачивали солнечный зонт,- Мейер ступал неторопливо, чтобы Кире было удобно прикасаться к нему и одновременно идти не стесненно,- было с десяток предложений, какое место Земли сделать ночным. Кроме Эдо хотели Новый Амстердам, Париж, Гонконг и еще с пяток малоизвестных. Но все решилось в первом туре, когда валом пошли фотографии Эдо. Одно и то же место: днем и ночью. И не просто Эдо, а Шибуйя до Харайюки и Синдзюку. Даже самые ярые патриоты своих городов признали, да, ночью Эдо становится волшебно, невозможно завораживающим'.
  Что в том небоскребе? Как и в других - длинные коридоры, упирающиеся в большие, на всю стену окна. Пустые студии и залы, полные призрачного голубоватого цвета. Когда включаешь освещение, становится полно и просторно. Уютные глубокие кресла, белое мягкое покрытие пола. И панорамные огромные окна, за которыми световая россыпь Эдо. Мы с Кисуро прожили в одном таком лет шесть или семь, а потом решили сменить огромность и пустоту на то, что называется Сенсайна татчи но секай, 'мир тонких прикосновений'. Когда живешь в маленькой квартирке со множеством вещей, и заполняешь ее всю собой, даже что-то вываливается за край. Когда места так мало, что поневоле задеваешь и вещи, и других. И в этих случайных касаниях - непроявленная нежность, тихое удовольствие, крошечная маленькая близость, и скрытые чувства, деликатные и не очень - все то, из чего свивается тонкая, неуловимая словами связь, скрепляющая тебя изнутри с вещами, миром и близким человеком.
  Глаза Киры восторженно блестят. Она знает эти лабиринты, все их, Мейера с Кисуро любимые и укромные местечки, и так же как их, ее тянет сюда. К странным названиям и зыбкому, колеблющемуся на грани ночи, непредсказуемости и недосказанности миру.
  Улица пингвинов - вот почему она здесь? Конечно же, неспроста. Возможно, это знак. Пингвинам? Или нам, чтобы мы собрали из разрозненных, непохожих друг на друга цепочек и вещей, как например, эта старая запретительная табличка не кататься на скейтбоарде, новое звучание и новое предназначение?
  На эту табличку Мейер и Кисуро натолкнулись в первый же вечер, как поселились в этом районе. Табличка явно висела для красоты с тех давних времен, когда тут было не протолкнуться от людей. И пока Кисуро восхищался или насмехался - это у него совмещалось в одном, ликующий Мейер добыл маркер и приписал ниже таблички большими синими жирными словами: 'И с пингвинами тоже не гулять'.
  На следующий вечер приписка обогатилась комментариями справа и слева: 'Почему с пингвинами не гулять?' и 'А кататься на них можно?'. Кисуро не давал уйти и генерировал варианты. Мейер их обдуманно отвергал и старательно выводил новые слова.
  'Не гулять, потому что пингвинам тут жарко. Кататься можно, но только на пингвинах, достигших возраста катания'.
  Незримые комментаторы не отставали. Записи появлялись на следующий день: 'А если их держать в холодильнике? Возраст катания совпадает с возрастом согласия? Возраст катания зависит от размера, а не от согласия'.
  Комментарии множились и расползались.
  'Какие холодильники подойдут для пингвинов?'
  'Только холодильники с отсеком для пингвинов'.
  'Познакомлюсь с пингвином достаточного размера для определения возраста катания'.
  'Где такой холодильник можно приобрести? Почему их не выпускают?'
  'Неважно, что холодильники не выпускают, главное - почему пингвинов не выпускают?'
  'Опять не выпускают??'
  'Нужно написать петицию, чтобы пингвинов, наконец, выпустили!'
  'Обучаю гулять без пингвинов. Видео-тренинг'.
  'А что говорят сами пингвины?'
  'Не собираемся ждать, пока вы выберете правильный холодильник'.
  Стена заполнялась фразами и рожицами, тексты множились и получалась полновесная, качественная и беззаботная дурка.
  И самое в ней главное, тихо млели Мейер и Кисуро,- влекущая недосказанность стиха. Когда мир много больше собранных слов. Когда не знаешь их всех - тех, кто выводил, смеясь или сосредоточенно, визжа от удовольствия или с полной невозмутимостью эти строки. Остаться полускрытым - разве это не очаровательно?
  
  Улочки выводят к саду, расположенному на нескольких пересекающихся уровнях. Сложное сооружение под колпаком искусственного солнечного света, компенсирующего растениями рукотворную ночь, стелящуюся ниже. Если податься вправо, можно выйти к станции городских экспрессов. И неважно, что только что завтракал, мимо него невозможно пройти: автомата с только что поджаренными, хрустящими сацума-аге, рыбными пирожками в виде рыбки и на палочке. Лучше всего их схрумкать тут же, прислонившись к блестящему белому металлическому боку пирожковой машины, под милыми рисоваными девушками с огромными глазами и искрящейся цветными огоньками надписью: 'Дни проходят, а еда по-прежнему хороша'.
  Кира смотрела вопросительно и ласково, с требованием где-то глубоко внутри: ты должен ответить, и неважно, что не знаешь ответа. Ее занимал, беспокоил один вопрос.
  Почему мы не уходим в гибернацию?
  Палочка с рыбным хвостиком замерла. Коричнево-оранжевым хвостиком с мягкой плотной сердцевинкой под поджаренной, в посыпке из крошек, корочке. Потом описала полукруг: Мейер раздумывал, прикончить хвостик сразу или только ополовинить. Если оставить, то так, чтобы остатки пирожка не свалились с палочки.
  - Наверное, я не должна понимать буквально, что ты хочешь сказать,- Кира прижалась к плечу Мейера.
  - Наверное, я тоже,- Мейер повертел палочку и решил не рисковать.
  Разумеется, она не имела ввиду, что мы слишком много знаем о мире, и это знание держит и наполняет желанием бороться.
  Кира потерлась головой о его плечо: разумеется, милый. Нас всех что-то держит, не так ли?
  Или держим мы.
  Рука Киры тонкая и теплая. А ее искристые удивленные глаза и тонкие длинные черные брови совсем рядом. Она тоже сидит на тротуаре, подтянув к себе ноги и соединив колени.
  Ну да, держим. Кто-то же должен ходить по этим улицам, переполняться чувствами, писать на стенах всякие непотребства, придумывать истории, сомневаться в них, мечтать, ценить и не верить - себе и миру вокруг. Возможно, в этом и заключается главное - не верить, что мир, нас окружающий, состоит из простых понятных вещей и он только то, что можно увидеть и пощупать. И это весь окончательный набор. Наверняка есть что-то еще, прячется где-то в непонятном 'Там', а тут только его случайные тени, намеки и усмешки вещей, которые знают намного больше нашего. Не исключено, что 'Там' намного больше чем наще 'Здесь и сейчас'. Как храмы Иназумы. Да, как храмы Иназумы. И чувство, что мы у границы, у тяжеленного каната шименава влечет, заводит и наполняет жизнью. Да, такого же свитого из соломы огромного скрученного каната, который нависает над входом в Хакурейский храм, тут ведь считается, что щименава запечатывает Хакурейский барьер, отделяя наш мир от какого-то другого.
  А может, все проще и кто-то не наигрался - во все игры мира, в ветер, треплющий волосы и паруса, в приключения, тайны и настоящую любовь, клятвы навсегда и манящие звезды, утекающие молочной лентой к ночному горизонту.
  Может и не наигрался. Но ведь это одно и тоже.
  Как забавно.
  Что ты тоже в это веришь?
  Что есть много таких, кто верит. И не сдается. Кажется, эта история из 'Записей о нынешних делах'. Восемнадцатый или даже девятнадцатый век, когда несколько человек из тайного общества 'Потерянные в переводе' пытались распустить шименаву в Хакурейском храме, чтобы открыть проход между мирами. Их схватили, но часть каната они успели раскрутить.
  Мейер откинул голову назад, чтобы коснуться каменной, чуть прохладной стены.
  Был обширный процесс, который длился больше года. Все, включая обвиняемых, пытались ответить на неприятный, неудобный вопрос: почему ничего не произошло? Хакурейский барьер не проявился, другой мир не начал показываться, в нашем ровно ничего не изменилось. Как жить дальше? Продолжать верить, как ни в чем не бывало, делать вид, что ожидаемое произошло или плести всякую чушь о том, что был не тот канат, не тот барьер, и не те мы? Внутренняя гордость и врожденная порядочность, принимаемая за саморефлексию, не позволяла оставить все, как есть. Один из обвиняемых порывался самоубиться, дабы смыть позор, в который они погрузили общественность, но традиционный взрез живота мечом посчитали слишком великодушным наказанием.
  Вердикт занимал несколько страниц. В крайне осторожных выражениях сообщалось, что Хакурейский барьер, видимо, закрыт не только с нашей стороны, но и c противоположной - подобным канатом-замком, поэтому для открытия прохода нужны дополнительные действия с Той стороны и следовательно, никакие верования не пострадали. Но кроме самого вердикта и закрытого на долгих пятьдесят лет Хакурейского храма, имелось секретное приложение, в котором задавался вопрос, если с Той стороны тоже висит замок, то может, это не мы Их боимся, а Они нас?
  Кира усмехнулась, встала, тряхнула ногами в длинных, выше колен гетрах, одернула едва закрывающую бедра черную, с белыми полосочками юбку, поправила короткий - только до живота,- топ белого цвета. Затем махнула головой Мейеру.
  Куда, удивился тот.
  Пошли, пошли. Она молча улыбалась, а когда Мейер встал, взяла его под руку. Словно верная любящая жена, которая при этом ведет и направляет мужа.
  Не сговариваясь, они засмеялись.
  Кто сказал, что для того, чтобы понимать друг друга, нужны слова? Многочисленные, сбивчивые слова, которые иногда нужно подыскивать или мучительно выдавливать. Ведь мир вокруг лишен слов. И даже сочетание открытых глаз, мира и тебя не требует букв алфавита. Язык мира намного тоньше, глубже и объемнее наших усердных попыток его выразить. Он в прикосновениях случайностей, с их невесомым шлейфом из завороженности, неразгаданности и удивления. Он в вариациях дней, встреч, событий и вещей, которые мы не замечаем. И даже в нашей собственной внутренней необъяснимости. Он в случайных цифрах и повторах, в необычностях, которые подкрадываются к нам осторожно и незаметно, и которые требовательно трутся, как мурчащие доверчивые коты. Можно ли все это уместить в слова? Нужно ли все это впихивать в дубленые, потерявшие былой цвет, севшие после всех употреблений слова? Да и позволят ли они втиснуть в себя не только то, что означают? А как иначе передать вот эту воздушную, полупрозрачную как радужное крыло стрекозы сопричастность. Доверие, пропитанное невозможными бурными событиями, длинными неукротимыми ночами, нежными рассветами, когда одна чашка кофе на всех - не потому, что его осталось меньше чайной ложки, а оттого, что вы вместе. Настолько вместе, что хочется пить из одной чашки. И делиться всем.
  Наверное, что-то такое в здешней воде. Или рисе. Или ночном воздухе. Или в палочках для еды. Потому что только в этих землях люди поняли, что мир невозможно втиснуть в разговоры и молчание не просто важно. Оно - искусство. Передавать ощущения и мысли, чувства и настроение, не теряя их при переносе. И не теряя себя в переводах.
  
  Кира неторопливо вела Мейера в сторону станции экспрессов. Для чего? Чтобы сесть на скоростную линию Чуо до Хатиодзи. Туда, где оканчивается тень от гигантского космического зонта, висящего в невообразимой миллионно-километровой космической дали, там можно сесть в аэромобиль и взмыть в голубое чистое небо полновесного дня. Помнишь, Ме, ты рассказывал, как вы вдвоем с Ки искали в стране Тянь Ся древние даосские храмы. А потом ночевали на каменных плитах, среди густой, не знающей рук человека зелени. Двое сорвиголов, начитавшихся рассказов о необычайном и захотевших проверить их на себе. Неугомонные несерьезные мальчишки, которым хочется все перепробовать и всюду засунуть любопытный нос. И мне это не дает покоя. Потому что я сравниваю с теми серьезными мирами, в которых мы побывали, где важные, очень важные по их мнению люди, занимаются солидными основательными делами. Деньгами, хитроумными комбинациями, глубокомысленными разговорами. Дележом большого мира. А потом все у них превращается в войны, насилие и боль. Чужую и собственную. И я думаю - отними эти все дела у них и дай неограниченную жизнь, что останется? На что они еще будут способны? Мы ведь выигрываем у них вчистую. Той самой беззаботной несерьезностью. За которой скрывается... Да, да, Ме, за которой скрывается чистосердечность. Искренность. И желание открыть мир заново. Найти другие его стороны, а не те, очевидные, которые бросаются в глаза сразу. Я знаю, что ты хочешь сказать - мы пробуем собрать мир заново. Наверное, это одно и тоже. И можешь не делать серьезный вид, я же знаю, что тебя так забавляет. Вот именно, мне просто очень хочется сидеть ночью на древних камнях под ясной чистой луной, вслушиваться, замирая и пугаясь, в ночные шебуршания, скрипы и вздохи, и ждать прихода воображаемых существ. И чтобы рядом был ты или Ки, а лучше, вы оба, горячие и близкие, чтобы ваши глаза сверкали в темноте, а руки касались моих, успокаивая и ободряя. Вот-вот, и можешь улыбаться теперь, сколько хочешь.
  
  От двухуровневой станции экспресса до зоны аэромобилей совсем недалеко. Можно пройти через скверик, когда-то здесь была стоянка медлительного наземного транспорта, можно - по мощеной эстакаде второго уровня, поднятой над землей. Голосовые помощники тихо советуют: если вам на материк, поверните влево, там сейчас больше свободных мобилей. Указатели под ногами услужливо мерцают, формируя нужную, исключительно для тебя, указательную ленточку.
  
  Они взмыли в небо над близкими горами, оставили слева внизу близкий ровный конус спящего стратовулкана, поднимаясь все выше и выше, в разворачивающуюся над головой темную холодную синь, а потом завернули влево. Превратившаяся в неровную полосу земля сменилась блеклой серой поверхностью моря, затем появилась береговая линия материка, вначале справа, потом впереди. Пестрая зелено-песочная земля приблизилась, заполнила собой пространство под аэромобилем, тот начал плавный спуск из стратосферы.
  - Никто из вас там еще не бывал,- заметил Мейер, выглядывая впереди внизу ориентиры и сверяясь с контурами карты на переднем экране.- Мы с Ки нарыли это место после долгих поисков, оно в Желтых горах. Поначалу мы бродили по старым туристическим маршрутам, с древними выцветшими указателями и табличками. Потом поняли, что даже без людей эти полузаросшие дорожки - зло. Они придуманы веком потребления. Меньше времени, меньше усилий, больше памятных фотографий. Смотреть вот здесь, тут самые лучшие виды, проходить там, так быстрее. Мы сами стали выбирать дорогу. Кстати, в таких местах начинаешь наиболее полно ценить свободу, раньше ведь запрещалось ходить, где вздумается. И мы наткнулись на очень древнее сооружение. Точно не новодел и не часть какой-то игры. Небольшой храм, приткнувшийся к горе. С него открывался невероятно красивый вид на каньон Сихай и дальние горы. Всю зелень, которая мешала, мы аккуратно обрезали. И вот там мы пробыли несколько дней. Пили зеленый чай - неподалеку нашелся ручей с леденющей водой. Читали рассказы о блудливых лисах-оборотнях, даосских волшебниках - гиках с тыквой, хлопотливых призраках и озабоченных духах. Высматривали в сумраке и звонкой светлой оглушительной ночи иные тени, кроме сов. Ждали их всех, но никто так и не объявился. Не исключено, они не появились, потому что не доверяли и присматривались к нам.
  Кира счастливо положила голову на плечо Мейера.
  Аэромобиль спустился совсем близко к земле, к зеленым пятнам лесов, плоским полям и неровному предгорью.
  - Там нет площадки для аэромобиля, ближайшая - километрах в десяти, если не больше. Поэтому сегодня мы только покружимся там, я покажу тебе храм сверху. А вот в следующий раз, когда будет полная луна...
  Тихая трель сообщила о текстовом сообщении для них обоих. Оно пришло от Ронана и его банды. Единственное, хорошо им знакомое предложение: 'Дети, охотящиеся за звездами, опоздали на галактический экспресс по Серебряной реке'.
  Фразу предложил Мейер, когда придумывали коды, понятные только им и выглядящие малозначащими фразами для остальных. На вопрос, почему именно такую, он невозмутимо ответил, что, во-первых, это красиво. А во вторых, другие вам точно не понравятся: 'Извращенцы из Кандагавы закончили свои войны возле особняка на улице Яблочного Надира' и 'Ситуационная депрессия, усугубленная конверсионным расстройством, сблизила и подружила Гамерру и Барагона'.
  
  Кира отстранилась от Мейера и вопросительно, тревожно посмотрела на него. Мейер остановил аэромобиль, перевел его в режим зависания.
  - Час-полтора? - спросила Кира.
  Если бы вместо слова 'опоздали' Ронан в ключевой фразе использовал 'опоздают', это значило, что у них в запасе от четырех до шести часов. Или больше. Но сейчас - от силы полтора. Датчики, настроенные на глубинные слои инфополя, определили постороннее возмущение, длинные плотные волны, которая плавно растягивают и сжимают поле информационных состояний. Поле астральных проекций, как время от времени оговаривалась Виолетта. Или ноосфера. Всепроникающее физическое поле, откуда приходят сны, озарения и видения, куда попадают мечты и надежды, страдания и иллюзии, упования и скорби. Всех без исключения существ, обладающих сознанием. Сумбурная невнятная каша состояний, образов и иллюзий. Пространство архетипов и символов, наполняющее Вселенную и соединяющее миры Симуляции единой родственной связью.
  Волны возмущений, уловленные сетью датчиков, предупреждали о скором изменении в дереве миров. Будет создаваться новый мир или уничтожится существующий. Точнее нельзя сказать, сокрушался Ронан, для этого нам нужно увидеть процесс со стороны. Или хотя бы находится очень-очень близко, чтобы сравнить, что было и что получилось. Все, что мы можем, лишь грубо оценить вероятность, попадает ли наш собственный мир в ту гроздь, где начнутся изменения. И если попадает - быстро переместиться туда, где волны почти не заметны. Протоколы придумали сразу же, как только поняли принципы и нашли способ. Едва датчики обнаруживают характерные всплески, всем посвященным рассылается сообщение, ключевая фраза. И кто чем бы ни занимался, должен немедленно пройти через ближайший работающий портал в другие миры Симуляции. Остальное - физика и ненужное морализаторство. Но, конечно же, они об этом рассуждали и спорили - имеют ли право бросать остальное человечество на произвол судьбы. Тех, кто не знает, что мы все пребываем в Симуляции. Все окончилось ожидаемо, расчет мультивероятностных состояний показал, что когда человечество или хотя бы определенная его часть примет информацию, что оно в Симуляции, с их миром можно будет попрощаться окончательно. Он будет закрыт. Стерт. Обнулен. Обычная ложная моральная дилемма, уводящая от сути. От того, что нужно найти принципиально иное решение.
  
  Мейер связался с Кисуро. Тот только что закончил говорить с Виолеттой.
  - Да,- Кисуро выглядел решительно и даже азартно. - Мы забираем Виолетту и будем переходить в Изумо. А вы где задевались? Агааа... ну так для вас Изумо тоже ближайшая точка. В общем, на мне - Мата и Ви, а ты оберегаешь Киа.
  Мейер растроганно кивнул на это уверенное 'на мне - Мата и Ви'.
  Кира ласково смотрела на Кисуро, а потом, когда Мейер взялся за управление мобилем, проговорила осторожно, будто сомневаясь в собственных словах.
  - Полтора часа... даже если округлить до часа, чтобы остался запас...
  Мейер понял с полуслова и обернулся к Кире.
  - Мы ведь сможем успеть? - спросила Кира с азартом.- Мне подумалось... даже нет, просто захотелось посмотреть на Орган. Я знаю, там ничего не должно быть необычного, а волны напряжений в теории никак не должны на него влиять, другие частоты. Но вдруг...
  Мейер мягко улыбнулся: ох уж эта Кира со своими предложениями.
  Послушный рукам Мейера, аэромобиль взмыл вверх, ускоряясь.
  Ближайшая точка, через которую они могут перейти в безопасный мир Симуляции, будет уже не прибрежный Изумо, а в Тибете. До нее - полных семнадцать минут. Еще до двадцати уйдет на спуск к Органу и подъем обратно.
  - Гораздо быстрее! - азартно произнесла Кира. - Мы ведь не будем мешать, глянем только, что внизу, и все!
  Взгляд Киры светился от возбуждения и радости. Но она чуть смутилась, когда Мейер снова набрал Кисуро.
  - Я знаю,- упредил ее Мейер,- ты опасаешься их недовольства. Марта уж точно что-то скажет. Но иначе и нельзя. Доверие: тебе самой бы не понравилось, если бы от тебя что-то скрывали.
  Кира согласно вздыхала: конечно же, он прав.
  - Что это еще за новости?! - было первой реакцией Марты. Она строгим, неумолимым, без снисхождения, взглядом номер восемнадцать, или как она их там нумерует, посмотрела на Киру, потом на Мейера.
  - Мы только спустимся, посмотрим и сразу наверх,- попытался оправдаться Мейер,- уложимся в час. Все равно, раньше чем через полтора часа основная волна не проявится.
  Кисуро лихорадочно начал высчитывать время, выходило, что спуск и подъем займут самое большее минут двадцать. Сам полет - меньше двадцати, но это если лететь в Тибет. Марта прервала его.
  - Так и знала, что Ме тебя во что-нибудь втравит,- более мягким тоном сказала она, глядя на Киру.
  Она сказала 'Ме', подумал Мейер с нежностью. Она ведь преотлично знает, кто зачинщик, знает, что я не мог устоять и нарочно делает все, чтобы Кира не чувствовала себя виноватой. А этим доверительным ласковым 'Ме' дает понять, что обвиняет меня понарошку. Хитроумная Марта, ну как же я тебя обожаю.
  Это обожаю, спохватился Мейер, оно ведь от Кисуро, с его вечными ми-ми-ми, обожаниями и нежностями.
  Кира смотрела растроганно и благодарно - она тоже все поняла.
  - Гляди, Мейер, не испорти нам девушку,- твердо добавила Марта. - Киа, если он будет тебя к чему-то такому принуждать, скажи мне. А вообще, я не понимаю, что там можно увидеть.
  - Не скажи,- подал голос Кисуро,- я бы тоже не отказался туда слетать.
  Марта наградила его скептическим взглядом.
  - Мы за вами будем наблюдать,- сказала она.- Если что, сразу уматывайте.
  - И еще, Ме,- добавил Кисуро. - Я знаю, случайности нам теперь не грозят, но все равно будьте осторожны.
  
  Площадка аэромобилей находилась в ста пятидесяти метрах от нового входа. Когда его делали, предполагалось, что будет просто и функционально: один пассажирский лифт и два грузовых к самому низу комплекса, но провести прямую шахту не дали коммуникации и воздушные линзы. Чтобы не отодвигать лифты далеко, решили провести короткую шахту до первого воздушного тоннеля, того, через который вошли Мейер, Кисуро и Кира в первый раз. Искусственный интеллект выдал большой проект, с большим входным залом, сложной крышей и обзорной площадкой, вписанной в среднюю часть крыши. Предложенное, конечно же, забраковали, без разъяснений, почему вход должен быть не очень заметным. Ага, оживился искусственный разум, вы хотите, чтобы вход был вписан в ландшафт и гармонично сочетался с окружающей средой, не выделяясь? В результате вышло почти незаметно. Двери, встроенные в склон и расширенный зал внутри с лифтами.
  До входных дверей Мейер и Кира добежали. Кира порывалась мчать изо всех сил, но Мейер ее осаживал - в таких случаях нужно экономить силы. На всякий случай.
  Двери плавно разъехались, пропуская внутрь.
  Из трех кабин нового лифта одна всегда находилась вверху, еще одна - внизу, поэтому ждать, пока подъедет ближайшая, не пришлось. И этот лифт, в отличие от медленного нижнего в главной воздушной шахте, ехал плавно и очень быстро.
  В примыкающем тоннеле Мейер и Кира снова побежали.
  Зря я ее не отговорил, думал Мейер, держась чуть позади Киры. Полтора часа или час, это не расчеты, это статистика. Никто не знает, от чего это время зависит. Сброс данных в резервную память Симуляции, синхронизация состояний, очистка или что-то другое? Или может, мы совсем неправильно трактуем эти вибрации в операционной памяти Симуляции? И сейчас именно тот, коварный, неожиданный случай, когда Создатели решили стереть именно наш мир. И мы бежим по лезвию, не зная, что вот-вот оно опрокинется. Увидим мы что-нибудь или это будет просто схлопывание. Всего и всех...
  Затвор, они знали, был закрыт, его отодвигали только во время запуска Органа внизу, Кира и Мейер прошли в Главную шахту через маленькую служебную дверцу в Затворе. Не тратя времени, сразу же потопали по приткнувшемуся к стене узкому спиральному спуску к древнему лифту, который находился витком ниже.
  В узкой кабине они выдохнули. Кира нажала на спуск, а Мейер проверил время на своем браслете-коммуникаторе. Пока что все шло по плану.
  Лифт медленно двинулся вниз.
  Кира нетерпеливо переступала с ноги на ногу, потом прижалась к стенке, чтобы развернуться к Мейеру. В тесной, на одного человека, кабине лифта, это получилось с трудом.
  Очень медленный лифт, читалось во взбудораженном взгляде девушки.
  - Мы так его и не поменяли,- заметил Мейер.
  - Потому что не знаем всей этой механики,- согласилась Кира.
  Планировалось поставить обычную кабину на нескольких человек. Но для этого пришлось бы менять конструкцию шахты и ее размеры. А мы уверены, сразу возразил Фуллер, что параметры главной шахты после этого не поплывут? Никто уверен не был, поэтому, все оставили как есть.
  Кира нетерпеливо вздохнула. Провела рукой по стеклу двери. Лифт не спеша, дребезжа металлом, пересекал витки спирально спуска.
  Кира вздохнула еще раз, уже спокойнее, потом обняла Мейера за талию и положила голову ему на плечо.
  - Помнишь, как мы ехали тогда втроем? Я, Ки и ты. Прижимаясь друг к другу, чтобы тут уместиться. Это было так доверительно и завораживающе. Так необыкновенно мило - потому что вы старались соблюсти дистанцию и делали вид, что вовсе не млеете от моей близости. Я же вас тогда тоже чувствовала и понимала, что я вас возбуждаю.
  Мейер усмехнулся.
  Она рассказала, что с ней происходило в тот чудовищный день, сразу же, как только вернулись из своего двухдневного медового месяца Мейер с Мартой, и они все оказались вместе. Три девушки и два неопределимого возраста и наклонностей болтуна, как метко припечатала Марта.
  Утро и те часы, которые она провела с Мейером и Кисуро, потрясли Кису. Она описывала в детальных подробностях, уверенно и последовательно - потому что перебирала и вспоминала эти мелочи не раз.
  Тогда внутри нее все перевернулось. Она наговорила Кисуро и Мейеру всяких глупостей, и, наверное, этим все и закончилось бы, если не их реакция. Словно случайно, не зная того, Кира задела камертон - и тот зазвучал. Кисуро и Мейер отозвались точно так же - в унисон. Это было так неожиданно - понять, что все они настолько близки друг другу по духу. Киру трясло от чувств, от радости целый вечер. Настолько трясло, что она, увидев готовый трехмерный план этого места, все поняла. Нет, не то, что это подземное сооружение - огромный Орган. Это очевидно любому, кто его увидит. Шахта, по которой они сейчас спускались - главный воздуховод. Ребристый проход, примыкающий к ней - диффузор, а внутри трубы, пустые и с мелкими сотами, наполненными особым гелем. Любой сделает вывод, что Орган работает с пси-полем. Кира поняла не это, а нечто совсем основательное и глубокое - ее коснулось Озарение. Необычное состояние, когда понимаешь все до самой крошечной частички и восхищаешься простотой и одновременно сложностью, и тем, насколько все там устроено действенно и ладно. Без слов, описаний, просто вклеиваешься во все это умом и погружаешься внутрь блаженства, потому что это самое настоящее чистое удовольствие.
  Кира поняла про хаос и инфополе, которое совсем не то, что про него тогда думали. Она осознала, что такое Библиотека, которую видел Мейер, и почему он вообще ее видел. Стало совсем ясно и складно. Кира постигла, что открыл Хеннон, и что таится в хаосе. Пришла необыкновенная внятность и четкость - про механизм Симуляции, про то, что им всем делать дальше, и для чего использовался этот Орган.
  Кира позвонила Мейеру, потому что не могла это понимание, эту чистоту, полную сведений, держать в себе - ее всю наполняло выше краев. Еще она наговорила Мейеру всякого лишнего, потому что не могла остановиться. А после звонка Кира сообразила, что заснуть не сможет. Она вышла на воздух, в прохладную ночь, посмотрела на звезды и...
  И все отрезало как острым ножом, докончил вместо нее Мейер. Потому что всплеск оказался чрезвычайно высок и Симуляция не могла не среагировать. Кира коснулась самых основ. И как результат - Кира проснулась ранним утром, когда вовсю светило солнце и решила, что видела странный, очень странный сон.
  'Я была в стране снов,- согласилась Кира.- В стране странных невозможных снов. А из того Озарения, которое случилось, как мне казалось, вчера, я не помнила ничего. Ни-че-го. Так, мелкая кучка слов, которая не тянет на окончательную и полную Истину'.
  
  Тихо, птичьей трелью отозвался коммуникатор на запястье Мейера. Пришло сообщение им всем от Ронана.
  - Дорогие мои,- Ронан говорил озабоченным и тревожным голосом.- Мы тут видим, что формируется не просто очень большой всплеск. Появились очень необычные гармоники, причем с большой амплитудой, чего мы не наблюдали раньше. Исходя из задержек наша система слежения, та, новая, предположила, что изменение затронет наш мир с вероятностью больше шестидесяти процентов. Надеюсь, вы все в точках переходов или уже перешли. Новое уточненное время - минут тридцать-сорок с погрешностью около десяти минут.
  Кира встревоженно посмотрела на Мейера.
  - Сейчас мне будет очень нужна твоя помощь,- сосредоточенно и рассудительно проговорил он.- Нужно найти все синонимы к фразе 'это была очень плохая затея'. Без них мы не ощутим всей глубины нашего нынешнего сумасбродства.
  Кира засмеялась негромко и нервно. Потом прижалась к боку Мейера. Ее слегка трясло.
  Они находились почти у дна шахты. Всего-то и требовалось пять минут: на оставшийся спуск и быстро посмотреть. Потом семь минут на подъем: пять бесконечно долгих минут в медлительном старом лифте, минута на скоростной и минута добежать до аэромобиля. А там Мейер выжмет все возможное, с предельным ускорением, чтобы уложиться в остаток и добраться до ближайшего перехода.
  Пять небольших, отвоеванных у неумолимого срока, единиц. Полное сумасбродство. Потому что никто эти минуты не собирается им выделять, бронировать и ждать терпеливо, когда вы там управитесь со своими хотелками.
  - Это случайность? - тихо, сдерживая дрожь, спросила Кира.
  Мейер вздохнул в ответ.
  Они получили от Терминала, или, как его назвал один из Игроков - 'Второго Контура Контроля', особые возможности, среди которых оказалась одна совсем удивительная. Фраза Кисуро 'случайности нам теперь не грозят' относилась именно к ней. Поток совпадений, казусов, всего того, что просится назваться фортуной или игрой судьбы, теперь намеренно обходил их стороной. Первым это обнаружил Годзо. Среди всех его привычек, экспериментов, пристрастий и просто провокаций имелась и такая: беседовать со Вселенной при помощи игральных костей. Игральные кости, многомудро изрекал Годзо, ничем не хуже палочек для гадания из тысячелистника, а возни меньше. В общем, все умопостроения и обоснования служили одному: оправдать, почему его так тянет время от времени тюленем лежать на шезлонге, греясь на солнце и ничего не делая, лишь безвольно и бездумно побрасывая игральные кубики.
  Вы представляете, заявил Годзо, у меня стали получаться идеальные стандартные последовательности. Такое могло произойти только в эталонных условиях эксперимента, когда экранируется пси-поле и на подсознание, а через него на мышцы бросающей руки, не влияет ничего стороннего.
  Эксперимент расширили и повторили. А потом еще раз. На своих и чужих, которые согласились.
  Результат впечатлил, вместе с ним пришло понимание и последующее подтверждение. На мелочах. На угадываемых цифрах. На том, что происходит каждый день - весь этот каскад маленьких и больших событий, которые перестали сцепляться. Не образовывали синхроний, полос везений или неудач.
  Это значит, веско произнес Фуллер, что игроки создают их сами. Они выключены из пространства действий случайностей. Возможно, Генератор Случайностей имеет насчет вас особые правила.
  И сейчас, в лифте, медленно дребезжащем в полутемной шахте, вдруг произошла случайность. Или нет? Или это рядовое непредумышленное событие без всяких причин?
  
  Мейер перевел взгляд на кнопки лифта. Четыре матовые круглые кнопки в металлическом ободке, Ровный вертикальный ряд. Подсвечиваются изнутри мягким песочным светом. Правда, сейчас две центральные вроде изменили свой цвет ближе к оранжевому, но, возможно, это просто отблеск. Чудится всякое от напряжения.
  Верхняя и нижние кнопки - 'подъем' и 'спуск'. Центральные - возможно, 'стоп' и 'продолжить движение'. Предназначение средних так и оставалось неразгаданным, они работали как стоп и пуск, без разницы, какую нажать первой, но такое дублирование выглядело очень подозрительным. Копание в схемах ничего не дало, всем управлял простенький контроллер, а дальше все терялось в управляющей вычислительной системе.
  Нажать стоп и сразу же - вверх, подумал Мейер. Тогда они точно уложатся в тревожный, критический отрезок времени.
  Мейер поднял было руку с выставленным вперед указательным пальцем, но, наморщившись, остановил ее на полпути к кнопкам. Затем посмотрел на замершую Киру.
  - Эта мысль ведь не просто так пришла в тебе голову? - неуверенно спросил Мейер.- Точнее, пришла просто так, но за ней ведь что-то стоит? Ощущение или...
  - Или... - Кира тоже подняла руку и коснулась застывшей руки Мейера.
  - Осталось витков двадцать,- тихо, досадуя на себя проговорил Мейер.
  Он опустил руку.
  - Это безрассудно,- шепнула Кира, смотря на Мейера особым, восторженным и пылающим взглядом в котором смешивался страх с нетерпением.
  - Я поставил обратный таймер,- хмуро сообщил Мейер,- двадцать девять минут. И я ни в чем сейчас не уверен. Кроме того, я поступаю отвратительно, совершенно отвратительно, потому что Они рассчитывают на мою благоразумие.
  Кира нашла его ладонь и взяла в свою.
  
  Лифт достиг нижней площадки, его чуть тряхнуло и он замер. Мейер быстро отвел дверцу, выскочил сам и потянул за собой Киру. Но Кира была уже рядом, рвалась вперед. Она высвободила свою ладонь из ладони Мейера - чтобы не быть ему обузой и метнулась вместе с ним по спиральному спуску, который тут был круче.
  Два, оставшиеся до дна витка они пробежали за считанные секунды. Чуть довернули, чтобы не сбавляя темпа, заскочить в переходной тоннель. И в тоннеле охнули и почти остановились: его ребристые стены светились. Нежным слабым салатным светом. А из зала с колоннами дальше истекал нежнейшее трепетное голубое свечение. Свечение окружало колонны, подобно туману стелилось по земле, устремлялось вверх, разгоняя тьму у высоченного потолка. Это было похоже на струящийся туман, только воздух не темнел, а сохранял прозрачность.
  Потрясенные, Мейер и Кира торопливо вошли в Главный зал подземного органа и остановились.
  Они не взяли с собой шлемов и сейчас не могли зафиксировать и заснять ничего из этой необычной загадочной красоты.
  Мейер растерянно опустился на колено и погрузил руку в непрочное колеблющееся свечение. То дрогнуло от его руки, разошлось, а потом обтекло руку, приняло ее в себя. Светился воздух?
  Кира присела и повторила жест Мейера.
  - Оно теплое?- неуверенно спросила она.- Тебя покалывает? Это воздух или что-то другое?
  Казалось, плавающий свет состоит из крохотных искринок, но каждая такая звездочка растворялась, исчезала, едва они пробовали сжать искристую россыпь пальцами.
  Мейер сделал несколько шагов, чтобы заглянуть между колонн, посмотрел на стены, по которым стекало и поднималось мерцание, и коснулся плеча сидящей на корточках Киры.
  Та поняла с полуслова и они сорвались с места - назад в шахту. Первые два витка под углом почти в семь градусов - около ста метров они проскочили на пределе сил. Втиснулись с разбега в узкую кабину лифта и не успев еще закрыть двери, нажали на кнопку подъема.
  Лифт отозвался механическим лязгом и неторопливо подался вверх.
  Кира вопросительно смотрела на Мейера, но тот, чуть сжав губы, не отрываясь смотрел на кнопки. Две центральные меняли свет. Первая наполнялась голубым свечением, таким же, как и то, внизу. А та, что над ней, приобретала ощутимый фиолетовый оттенок.
  Кира зашевелилась, когда Мейер кивнул ей. Втягивай - не втягивай живот, результата не даст, когда его у тебя и так нет и ничего не выпирает вперед. Они все же смогли - Мейер сдвинулся вбок, а Кира развернулась к нему спиной. И охнула.
  Кнопки наполнялись иным светом. Он становился ярче, ярче, а потом вдруг стал быстро уменьшаться.
  - Таймер,- проговорил Мейер. Быстро и внятно.- Новый отсчет, включить.
  Коммуникатор на его запястье среагировал и запустил отсчет времени. Коммуникатор Киры включил секундомер с задержкой, поскольку пытался выяснить, его это тоже касается, или нет, и каково мнение Киры на требование Мейера.
  - Ме, какой же ты молодец,- благодарно и нежно сказала Кира.
  Она подалась чуть назад, чтобы прижаться к Мейеру.
  - Это на высоте сорок или пятьдесят метров. Не знаю, сколько уже прошло витков, больше десяти, точно. А с таймером мы потом вернемся на это самое место.
  - Да, что-то около пятнадцати витков,- проговорил Мейер.- И ведь там ничего нет - ни одной щели или контура двери, ни отметки или знака.
  - Нет или не нашли лазутчики. Нужно будет пройти весь спуск пешком. Чуть больше пяти километров. Если только мы...
  Кира замолчала, не докончив.
  Да, подумал Мейер, если только мы сюда вернемся. Он понял, что хотела сказать Кира, воспринял без слов, как при их долгих бессловесных разговорах, когда они молчали, нежно и доверительно чувствуя друг друга.
  Но в тесном дребезжащем лифте чувства разрывались и дробились. На неумолимые короткие колючие части.
  - Двадцать одна минута сорок секунд,- произнес Мейер вслух. = Когда мы поднимемся, у нас останется семнадцать, не больше. Нужно было подогнать аэромобиль к самому входу.
  Мейер старался, чтобы в его голосе не звучала досада. Еще он думал, что их аэромобиль, конечно же выключился, потому что не получил команду ожидать работающим и подготовительные операции к полету займут минуты две. И он с Кирой, конечно же, не успеют попасть к Переходу между мирами.
  - Двусторонняя связь восстановится на уровне скоростного лифта,- проговорила Кира.- Но мы не будем вызывать наших, чтобы не терять времени, я свяжусь с ними уже в аэромобиле. И сто пятьдесят метров - это совсем недалеко... как же медленно он двигается!
  На верхних витках восстановилась связь и они увидели несколько непринятых сообщений от их семьи. Кира только напряженно сжала губы.
  Они мчали изо всех сил - по узкому спиральному балкончику, затем по воздуховоду. Недолго переминались в скоростном лифте, который молниеносно вознес их на уровень земли. Они уже приготовились устанавливать рекорд по забегу на сто пятьдесят метров, но, выскочив из вестибюля, чуть не остановились от изумления. Прямо перед входом висел чужой мобиль, с раскрытыми дверями, из которых тревожно выглядывала Марта.
  Мобиль начал подъем, еще когда Мейер запрыгивал в него. Кира, взволнованная, раскрасневшая и счастливая, уже сидела рядом с Виолеттой.
  Мейер обвел удовлетворенным взглядом салон и присел от рывка, потому что Кисуро, восседавший на месте пилота, взял круто вверх, с большим ускорением.
  - Ты не представляешь, чего нам стоило уговорить Ви...- бойко начал он, но Марта перебила его.
  Она, держась за поручни - чтобы устоять на ногах во время сверхскоростного подъема,- очень ласково и благосклонно посмотрела на Мейера, а затем вкрадчиво спросила:
  - Мейер, дорогой, ты знаешь значение слова 'осатанеть'? А знаешь как оно меняется в связке с моим именем?
  
  Глава 4
  
  Мейер пытался заполнить собой часть длинного извилистого дивана, вписаться в его округлости и плавные податливые изгибы, и ему это почти удалось. Он неторопливо пролистывал ленту новостей и сообщения, поток всех этих милых, важно расхаживающих сов, которые зажмуривали от удовольствия глаза, когда их гладили по головке. Флегматичных Капибар и неуемных котиков. Девушек, смешных и демонстративных. Забавные случаи, над которыми нельзя не смеяться. Мейер не выбирал - его лента заполнялась сама, подбиралась под его пристрастия и настроение, интересы и внимание.
  А Кира ходила вокруг. Вокруг Мейера, зеркала, дивана. Она 'собиралась'. Вначале на ней было только нижнее белье, темного фиолетового цвета, а потом она сняла верх и задумчиво поворачивалась перед зеркалом, оценивая свои формы.
  Они не слишком маленькие, спрашивала она, поглаживая свои груди, проводя по ним от живота вверх. Да, они вздернутые, да они милые, но они не трясутся под футболкой так выразительно при беге, как у Марты. Но у Марты размер больше, возражал Мейер. Может и мне чуть увеличить, раздумывала Кира, поворачиваясь перед большим- во весь рост, зеркалом то одним, то другим боком. Мейер сомневался. Тогда, не унималась Кира, может их уменьшить? Сделать совсем плоскими. Как у Кисуро, интересовался Мейер. Как у Кисуро, согласилась Кира. Мейер задумчиво и многозначительно вздыхал, он пытался представить Киру в таком виде.
  Киру влекло что-то, что Кисуро как-то назвал 'растормошить всех и в довершении распалить до предела себя'. Она не пыталась дразнить, а если и дразнить, то в большей степени себя. Поэтому ее движение, когда она стянула с себя последний кусочке ткани, было логичным, естественным и давно ожидаемым. Для всех.
  У меня не слишком втянутый живот, поинтересовалась Кира, проводя по низу живота ладонью. Может, тут нужна хотя бы небольшая округлость? Мейер листал округлых капибар, кажущихся упитанными сов и отвечал невпопад. Нет, Кира не тощая. Да, такая, какой и должна быть.
  А внизу у нее все хорошо? Кира подтягивала ладонями небольшие ягодицы и требовала внимания Мейера. Разумеется, она знала, что у нее Там все хорошо. И ничего не провисает. Но она задавала эти вопросы, потому что они заставляют мир - нет, не вздрогнуть - насторожиться. Разве можно не обратить внимание на красивую высокую девушку, которая стоит голой перед любимым человеком и пытается понять, что именно ее влечет - собственные груди, реакция на них Мейера или провокационные слова сами по себе.
  Знаешь что, решила Кира, так дело не пойдет, можешь раздеться? Я хочу говорить с твоим телом, мы с ним быстрее найдем общий язык. Мейер, покорно вздохнув, стащил с себя всю одежду и вновь завалился на диван.
  Кира удовлетворенно окинула взглядом Мейера без одежды и снова занялась своими формами. Еще ее беспокоил вопрос, что чувствует Мейер, когда только-только начинает соединяться с ней, при первом касании. он ведь тоже считает это важным?
  Мейер призадумался - он просто переживал этот миг как крайнюю степень доверия и нежности. Да, несомненно это важно. А вот почему? Не потому ли, что в этот момент то, о чем мы думали перед тем, откладывается куда-то далеко в память? Я ни о чем не думаю перед тем, признался Мейер, так что мне нечего откладывать. Я знаю, ты исключение, согласилась Кира, странное исключение. Мейер не возражал. Ни против исключения, ни против того, что прежние мысли не просто сдвигаются в память, как обычно при переключении внимания, а в особую каморку, кэш первого уровня.
  Это точно кэш первого уровня, колебался Мейер. Кира тоже не была уверена. Мне бы хотелось думать, сказала она, что именно кэш и именно первого уровня. Это имеет значение? Кира сомневалась. Вот в чем она была уверена точно, так это в теле Мейера. Что оно полностью согласно с ее рассуждениями, поскольку отзывалось одобрением и солидарностью.
  Скажи, дорогое, спросила она у тела, подходя к Мейеру ближе, а что тебя больше влечет: то что у меня вверху или то, что внизу? Про Мейера-то я знаю, что он скажет. А вот ты? Тело, давясь от впечатлений, припоминало и то, и то.
  Кира, выразительно поводя бедрами и плечами, с интересом наблюдала, как Мейер пытается удержать внимание на новостях. Да, соглашалась она с реакцией тела Мейера, понимаю. А мне вот нравится, как Он поглаживает и сжимает Кисуро, а сам при этом не отрывает от меня глаз. Это как чувственно и страстно, ты согласно? И это второй уровень чувствования. То, что находится за явным. За наблюдаемым...
  Похоже, заметил Мейер, стараясь унять прерывистое дыхание, ты с моим телом нашла общий язык. Кира загадочно улыбалась. Она упивалась двойственностью происходящего. Тем, как вдруг создался новый смысл, новый оттенок мира. Делить Мейера и его тело - разве это не ново? Или глупо? Ну конечно, это глупо, это завораживающе, феерично, чудно глупо. Стоять друг перед другом голыми, заметно возбужденными, сдерживаться изо всех сил, чтобы не дать волю телесным порывам, и наслаждаться своей сдержанностью. Ликовать от того, что продолжения не будет. Ведь правда, Мейер, не будет?
  Раскрасневшийся Мейер согласно кивал: не будет. А на вопрос, это признак силы воли, проверка себя, одно из дурачеств или же они так распаляют себя еще сильнее, натужно рассмеялся. Не исключено, произнес он, что это ключ. Настоящий, весомый, реальный ключ. К двери, которую мы еще не нашли. К тому, что может находиться за близостью. Или даже вместо нее. Как нравственный закон? Как намного больше - как дар. Еще не открытый и тайный дар.
  Кира замерла, удовлетворенно и признательно. Ее влекли слова Мейера - ведь это то, о чем они говорили совсем недавно. Еще одна часть реальности, которая проступает вот так - случайно, кусочками. В виде кеша первого уровня. Или не первого. Ощущения, что ты прикоснулся к Той стороне. К Необъяснимому. Тайне.
  Ты попал в самую точку, взволнованно прошептала Кира, наклоняясь над Мейером и закрывая ему глаза своими горячими ладонями. Это ключ. Который можно увидеть только на грани обычности. За пределом повседневности. Вне привычной рутины, когда сознание, чувства, мысли - взбудоражены, смяты, прожарены и выкручены. Пусть даже от секса и возбуждения. И да, это может быть и эволюцией.
  Кира коснулась горячими губами лба Мейера.
  Вчерашний случай тоже неспроста, проговорила она. Мы точно так же прикоснулись к непонятному. Ты же согласен, что нас коснулась синхрония? Значит, это важно, значит, мы близко к порогу. Или у самого порога.
  Мейер молчал, блаженствуя - он думал о том же.
  
  
  Они заявились всей бандой: долговязый Сирша Ронан, подвижный и худенький Хеннон Фуллер, демонстративно тренированная и как всегда элегантно растрепанная Эмили Стюарт, плотный упитанный Эллиот Пейдж и спортивный, подтянутый Кристен Кларк. Энергичные, шумные и азартные. 'Взрослые', как окрестила пятерку Марта. Они все омолодились без стирания памяти, но выглядели чуть старше, чем Мейер и его близкие, потому что по убеждению Ронана двадцать пять - минимальный возраст, при котором еще сохраняется степенность и рассудительность. Вы же не поймете, доверительно признался он, если мы будем выглядеть, как все остальные. Да, да, присовокупил балагур Фуллер, и оттого не будете питать к нам почтение и уважать, он ведь именно об этом думает. Ронан смеялся и только махал рукой в свое оправдание.
  Первым поехал в лифте высокий Ронан, больше там никто не поместится, а остальные отправились пешком по спиральному металлическому спуску шахты. Ничего, что девяносто два витка, пять километров с хвостиком по гулким тонким металлическим плитам - ходить полезно. Понятно, что физическая нагрузка была ни при чем - они собирались внимательно осмотреть стены и месте с ними спускались маленькие проворные лазутчики, металлические быстрые пауки, чтобы сканировать каждый метр каменной стены и попытаться более основательно прощупать, что за ними.
  Мейер с Кирой шли первыми, молча слушая, как сзади оживленно придумывали более скоростной и вместительный транспорт. В самом деле, почему лифт такой небольшой, только для одного? Не верилось, что затеял все и управлял всем этим механизмом один человек.
  Мейера и Киру нагнал жизнерадостный Хеннон. Приобнял вначале Киру, потом Мейера.
  - Я не вдавался в подробности, - негромко проговорил он, - но сейчас им самое время. Что именно вас побудило лезть в эти чертовы катакомбы? Вы о чем-то таком думали перед этим? Говорили на эту тему? Вспоминайте, дорогие мои, вспоминайте во всех деталях.
  Мейер согласно кивал: он был готов вспоминать - и про пингвинов, и про рыбные пирожки на палочках, и про свитый из соломы канат шименава в Хакурейском храме, запирающий проход между нашим миром и другим.
  К нии подошли и стали внимательно слушать Эллиот и Кларк. И даже Эмили старалась держаться рядом, хотя Мейер вызывал в ней некоторое напряжение - с самой первой их встречи. Хеннона, к примеру, Мейер восторгал, Пейдж и Кларк относились к нему, да и к остальным, слегка снисходительно, как к студентам: молодо-зелено, не видели жизни, но задатки, несомненно, присутствуют. А вот Эмили тихо его терпела. Да, так бывает, когда люди не совпадают. Мейер очень отчетливо чувствовал все эти несоединимые, не подходящие по форме зубья и промежутки. Он старался подавлять нетерпимость и быть до предела нейтральным. Во взглядах Эмили, в ее бессознательной нервозности, когда они оказывались рядом, все это чувствовалось: что он зануда, что его слова манерны, а шутки неуместны. Ничего удивительного - за теми, кто близок и созвучен, за тождественностью и конгруэнтностью обязательно начнется несовместимость и диссонанс. Они с Эмилией принадлежали разным сферам. Разным психологическим пространствам.
  - Шименава,- повторял за Мейером Хеннон,- понимаю, понимаю. Эмоционально четкий и стабильный образ как психологический репер. На него и среагировало ваше подсознание, Эллиот, что скажешь? Хотя, не отвечай, я уже знаю, что скажешь.
  - А я все равно это скажу, - критически отозвался Эллиот Пейдж. - Потому что мне не надоест повторять, что подсознание - это рефлексы, и ничего более. Правильные термины - основа правильных выводов. Даже несмотря на то, что мы все прекрасно понимаем, что ты говоришь о втором слое сознания, которое связано с инфо-полем.
  - Ну да, - беззаботно согласился Хеннон.- Разумеется, я говорю о втором слое сознания. Автономный, встроенный в нейрофизиологию и работающий вне рамок сознания механизм, который согласно современным научным представлениям локализован в структурах правого полушария мозга и отвечает за связь с инфо-полем. Сны, измененные состояния сознания, так называемый астральный опыт, озарения и даже часть долговременной памяти...
  - Вот когда он так говорит, - заметил Кристен Кларк,- это явный признак того, что он нас провоцирует. Или издевается. Или и то, и другое одновременно.
  Хеннон Фуллер тихо и несерьезно посмеивался.
  - Я бы сказал, - неохотно произнес Пейдж,- что для него и его расширяющих сознание идей у меня всегда припасена Бритва Оккама, но в последнее время я все больше и больше склоняюсь к мысли, что она не работает. Молодежь, вы знаете, что такое Бритва Оккама? Хотя, конечно, чего я спрашиваю. Кстати, заметьте, что против предположения, что и Мейер, и Кира были сонастроены с инфо-полем, поэтому у них и появилась мысль прилететь сюда, я не возражаю.
  - А мог бы и возразить, - сказал Кристен Кларк, оглядываясь, чтобы посмотреть, сколько они уже отшагали. - Потому что в противном случае возникает масса неудобных вопросов. Мы же считаем, что механизм Случайностей Симуляции для них отключен. Тогда что сработало? Или у них появился доступ к какому-то новому каналу информации?
  Пейдж пожал плечами, смотря себе под ноги.
  - Как приятно иметь таких друзей, - беззаботно сообщил Хеннон Мейеру и Кире. - Не нужно ничего и говорить - сами все придумают. Даже лучше, чем ты.
  - Говори, говори, интриган, - отозвался Пейдж. - Ты в таком же положении, как и мы. И тоже гадаешь.
  - Началась зона верхних воздуховодов, - негромко сообщила Эмили Стюарт.
  На стенах появились решетки, скрывающие подведенные к главной шахте трубы. Дополнительные воздуховоды, предназначавшиеся для коррекции основного воздушного потока во время работы Подземного Органа.
  - А вы знаете,- сказал Пейдж, чуть повысив голос, чтобы слышали все. - Вся эта неразбериха со свечением Органа, с подвижками в инфо-поле, ну и конечно, с ментаграммами Годзо, Кисуро и Мейера - теми, из Заатмосферной лаборатории, напоминают мне о прошлом. Помните, нечто подобное происходило в двадцать седьмом году, когда валом пошли новые открытия?
  - Двадцать седьмой? - задумалась Эмили Стюарт. - Это, когда, когда...
  - Когда вы меня завербовали, - упредил ее Кристен Кларк.
  - Точно! - Эмили согласно кивнула и чуть убыстрила шаг, чтобы поравняться с Кларком.
  Упоминание Того самого года ее раззадорили, она с удовольствием вспоминала подробности Всемирного симпозиума в Дели, его еще организовывал Международный союз чистой и прикладной физики. Кристен делал доклад о проблеме скорости пси-фонона: почему она на несколько порядков превышает скорость света и означает ли это коллапс теории относительности.
  - Всемирный симпозиум в Дели, - подтвердил Кларк, его тоже коснулся энтузиазм Эмили. - Эпохальный год. Эпохальный съезд. Причем, на нем одновременно присутствовали физики, математики, биологи и химики, весь мировой научный мейнстрим. Эллиот прав, тогда была почти такая же атмосфера: появлялись факты, неудобные факты, которые ставили очень жирный вопрос над тем, что мы знаем. Отсутствие физического расширения Вселенной, новое фундаментальное взаимодействие, квантовые эффекты на макроуровне, мультивероятность - старые концепции рушились в одночасье. Помнится, на симпозиуме все ходили вот с такими глазами и спрашивали друг друга, что делать со всеми этими новыми данными, которые не дополняли старые, а подчас полностью опровергали. И куда девать старые устоявшиеся догмы - оставлять для учебников в качестве частного случая, или отправлять в утиль. Как сейчас помню все эти разговоры в кулуарах о Веке Открытии и новой научной парадигме.
  Кристен усмехнулся.
  - А на второй день симпозиума, - продолжил он,- ко мне подошел Эллиот и начал что-то втолковывать - с таким заговорщическим видом, словно предлагал что-то противозаконное. Я не понимал и отмахивался, а потом он представил вас. Помните, как мы говорили в каком-то дурацком закутке, куда постоянно заглядывали распорядители с бейджиками и предлагали воду. Вы допытывались, насколько я готов к перевороту в сознании и могу ли хранить тайну, если дам слово. А обсуждение доклада и споры о скорости пси-фонона вывели меня из равновесия окончательно, я был готов ко всему. Даже к тому, что вы потом, позже вывалили на меня: наш мир - Симуляция.
  - Ты выглядел абсолютно спокойным, - заметил Хеннон, оборачиваясь к Кристену - поначалу казалось, что ты не принял эту идею. Или даже не осознал.
  - Я впускал ее в себя по частям, - со смешком ответил Кристен. - Потому что сразу постиг ее чудовищные последствия. Кроме того, меня больше заботило, как скрывать то, что мы обнаружим дальше и как я объясню своей группе уход к вам. А помните, как мы дискутировали всю ночь в моем отельном номере?
  - Это был номер Ронана, - заметил Хеннон.
  - Точно Ронана? Странно, мне помнится, что мой.
  - Мне тоже вспоминается, что номер Кристена, - подтвердила Эмили.
  - Эллиот? - вопросил Хеннон у Пейджа.
  - А я вот не помню, - задумался тот. - Кажется, мы сидели у Ронана. Как-то необычно, что наши воспоминания стали отличаться. Последствия долгой гибернации?
  Хеннон задумчиво смотрел себе под ноги.
  - Более, чем необычно, - негромко проговорил он и тут же перевел разговор на другое. - Кристен, в ту ночь ты говорил, что концепция Симуляции все меняет, инфо-поле уже не просто некое информационное поле, не одно из фундаментальных взаимодействие наравне с гравитационным, электромагнитным и двумя ядерными, а нечто принципиально более глобальное. То, что принадлежит и описывается уже а-физикой, физикой иной реальности. Ведь так?
  Эти слова Кристена Кларка помнили все, тут разногласий не возникло. Как и в том, что в ту бессонную, полную азартных рассуждений ночь родилось название 'А-физика' и 'А-поле'. Физика мира Создателей, физика настоящего, реального мира, в отличии от физики Симуляции. И инфо-поле, продолжаясь в высшей реальности, становилось 'А-полем'. С другими законами и свойствами. Частью операционной памяти Симуляции. Правильные термины дают толчок к правильному пониманию - ведь так, Пейдж? - поэтому без них было не обойтись.
  Всех пятерых тогда лихорадило - от раскрывающейся на собственных глазах истины,, идущих почти потоком обилия фактов, от возможностей, утраченных и взрывных будоражащих новых. От того, что прежний мир оказался непрочным и зыбким и в его опадающих лоскутах и прежних строгих одеяниях показался новый. Суровый, непривычно чужой новый.
  И сейчас, соглашались они, повторялось нечто подобное. Симуляция преподносила им новые загадки. И не просто загадки, структура Симуляции усложнялась, становилась не просто сложной, а нечеткой и странной, ломающей привычную человеческую логику. Почему объекты Симуляции описываются непонятным Метаязыком, к чему эти сложности? Особенности реализации инфо-поля?
  С бывшим астралом тоже было неладно. Причем, с самого начала, когда его открыли. Одно из фундаментальных полей, с носителем пси-фононом. Но его необычные свойства - скорость распространения, независимость от расстояния - только от сонастройки, привели к тому, что еще в Веке Открытий пришли к пониманию, что пси-фонон - псевдочастица, которую можно наблюдать исключительно во время низкоэнергетического взаимодействия с веществом, в мозге или в любом другом соответствующем устройстве, а само поле нечто более глобальное. Возможно, оно пятимерно и в нашем мире по большей части компактифицировано, свернуто, так что мы имеем дело с проекцией или даже браной.
  Терминал, в котором побывали Мейер, Кисуро и Годзо, принес ясное понимание, что инфо-поле является частью операционной памяти Симуляции, и через него не только собирается информация, но и передаются команды управления в миры Симуляции. Все эти как бы случайные и не очень события, совпадения, спонтанные решения и инсайты - это ведь оттуда, из инфо-поля. А что вы хотите, лучший способ управлять существом, которое считает себя разумным и мыслящими - незаметно, так, чтобы и он сам не понял, подталкивать к нужному решению, к выбору, который кажется ему правильным или вообще, подсказкой судьбы. Для неверующих в судьбу - просто счастливым случаем.
  Понятно и объяснимо, да. Если бы не те неожиданные, ломающую стройную схему ментаграммы, снятые с сознаний Годзо, Кисуро и Мейера, когда их тела пребывали в Заатмосферной Обсерватории, а сознания, личности, их субъективные 'я' - во Втором Контуре Управления Симуляции. Эти ментаграммы выбивали опору из-под понятности и объяснимости, потому что у всех троих там было плато. Ровная длинная линия. То, что в традиционной науке считается комой.
  'Что тогда взаимодействовало с инфо-полем, если их сознания были выключены? Где пребывало их собственное 'я'?- сыпал риторическими вопросами Хеннон. - И ведь не просто 'я'! Я прекрасно помню тот вечер, когда перед моей эстансией-фазендой появился обветренный, слегка обгоревший на солнце невозможный или даже ирреальный красавчик парнишка в разноцветных узких шортах до колен, облегающей майке и то-ли рубашке, то-ли куртке поверх. Для иллюзии или галлюцинации он был чересчур активен, обаятелен и говорлив'.
  Но даже ментаграммы, выходящие далеко за пределы очевидного и даже затасканного утверждения 'сознание может пребывать вне тела', можно было как-то встроить в систему знаний. А как обходиться с тем, что расплывчато, зависит от восприятия и вообще, лишено понятий 'да' и 'нет'? Математика, в которой нет точек, функций и четких границ. Физика, в которой время не ось, а один из параметров. Переходы между состояниями, которые невозможно записать формальными алгоритмами. Ужас, который называется неклассической физикой. И который не описать старыми добрыми научными методами.
  
  - Кстати, - заметил Кристен, - мы взяли не слишком медленный темп? Что-то мне кажется, мы почти не опускаемся.
  Они прошли зону центральных воздуховодов. Половина долгого, часового пути по металлическому спиральному балкону, подсвеченному желтым светом небольших, встроенных в стену, ламп.
  - А знаете, мои славные, - встрепенулся Хеннон, - именно подобной фразы мне недоставало! Возможно, я и ждал ее, когда вас подначивал.
  Хеннон весело оглядел своих спутников. Казалось, ему хотелось если не пританцовывать, то хотя бы подпрыгнуть пару раз.
  - Вы не представляете, мои дорогие друзья, насколько я вас ценю и как рад, что мы вместе! - проговорил он. - Прошу, не удивляйтесь этой экспрессии, общение с нашими младшими коллегами наложило отпечаток, причем гигантский: подобно им я не боюсь скрывать чувства, хотя, да, в размеренной научной среде это выглядит несколько непривычно и чрезмерно. Так вот, понятно, что есть совсем простое объяснение, почему милейший Мейер и очаровательная Кира прилетели сюда, и оно не нуждается в дополнительных конструкциях. Они оба сверх чувствительные и интуитивно уловили, что тут, под землей, происходит нечто, из ряда вон выходящее. Может показаться, что мы чересчур умны и начинаем громоздить сложные и ненужные теории, когда все совсем просто. Но вот это 'чересчур умны' и есть ошибка, которую не хотелось бы совершить. Мы рискуем взять неверный темп. Ибо за видимой простой скрываются вещи, которые требуют исключительного, даже чересчурного ума. Эллиот, дружище, ты сказал верно - сейчас Бритву Оккама следует отложить, в нынешних условиях она неприменима, поскольку мы имеем дело с рукотворной системой. Упрощая, мы вообще можем потерять дорогу к истине.
  - Звучит как категорический императив, - скептически отозвался Пейдж. - Который никто не удосужился доказать.
  - Именно так, дружище. Напомню, с чем мы столкнулись в Руководстве. С физикой, для которой у нас в принципе нет понятийного аппарата. С метаязыком и метаобъектами, которые невозможно разделить на простые элементы, упростить. Мы честно пытались встроить их в нашу физику, перевести на доступный нам математический язык. И это вдруг оказалось проблемой, поскольку наша наука основана на расчленении сложного. На отбрасывании бесконечных значений, перенормировке, унификации, моделях. Она не терпит субъективности, неполной наблюдаемости и противоречивости. А Метаобъекты зависят от способа наблюдения, их структуры могут быть уникальны и не повторяться. Мир сплошной субъективности, недоказуемости и нелогичности. А что, если это все не просто математические абстракции, описывающие работу инфо-поля, как мы считали. Не методы работы с нечеткой неструктурированной информацией и описание работы сознания, а вообще, основной принцип работы всей Симуляции? Их способ управления, который с нашей точки зрения выглядит спутанным и нелогичным.
  - Хорошее слово - спутанность, - заметил Кристен. - Из всего, что ты сказал, это слово понравилось мне больше всего. Мир, находящийся в состоянии суперпозиции, макрозапутанности. Поскольку, что такое макрозапутанность на самом деле, не знает никто,
  - Сны могут считаться макрозапутанными? - поинтересовалась Эмили.
  - Мир нелогичных, образных, странных снов? - задумался Кристен. - так даже еще лучше: мир волшебных снов. По крайней мере, это название придает хоть какой-то оттенок осмысленности.
  - Вот только не надо сюда еще и магию тащить, - поморщился Пейдж. - Ну допустим, я соглашусь, что механизм Симуляция намного сложнее наших представлений и с нашей точки зрения даже выглядит макрозапутанным. Надеюсь, это не просто образное сравнение, а за ним скрывается какой-то физический смысл?
  - Хеннон, - увлеченно спросила Эмили, - мы продолжаем трепаться на свободную тему или это уже не расширение сознания, а рабочая гипотеза?
  - Разумеется, это уже рабочая гипотеза, - Хеннон замедлил шаг и полуобернулся к Эмили. - Я думал о другом названии, но с легкой руки Кристена пусть будет макрозапутанность. Так вот, о физическом смысле. Как вы полагаете, как можно управлять хотя бы одной веткой Симуляции? Скажем, тем миром, в котором мы пытались спровоцировать Игроков. И где живет эта девушка, Кэти. Не просто считывать показатели, а рассчитывать события и подправлять их так, чтобы они касались только определенных людей. Ведь для этого нужно просчитать последствия своих и чужих действий, не так ли? Все возможные последствия, реакции и вариации.
  - Я знаю, куда он ведет, - заметил Пейдж. - Это как обычный квантовый компьютер в состоянии суперпозиции - в нем одновременно существуют все возможные значения переменных. А состояние запутанности связывает их в единое целое. И если считать, что Метаобъекты описывают то, что невозможно передать словами: впечатления, смутные образы, влечения, ощущения, обрезки памяти, намерения, то тогда, да. А-поле забито Метаобъектами. А дальше механизм управления Симуляции их запутывает и получает все возможные комбинации. Все, абсолютно все исходы. Но я вам скажу, в таком случае, это чертовски сложный механизм, на грани нашего понимания: все одновременно и все возможно.
  - Именно, Эллиот, - подтвердил Хеннон. - Даже за гранью понимания. Поскольку ни один земной вычислитель не способен работать с Метаобъектами. Принципиально иная логика.
  Взгляд Кристена Кларка блеснул.
  - Я знаю, ты умеешь подбодрить, - сказал он.
  - Я заранее предупреждаю о невозможных вариантах, - отозвался Хеннон.
  - А если мы выйдем за пределы нашего мира туда, к Ним? - задумчиво проговорила Эмили. - И вообще, способны ли мы попасть наружу? Вот главный вопрос.
  Хеннон приобнял Эмили за талию.
  - Видишь ли в чем дело, красавица: за вопросом о том, где пребывали сознания нашей неугомонной троицы, следует, не отставая, другой, а что собственно они Там видели? Действительно ли Мейер, Кисуро и Годзо наблюдали Главную Шину Данных Симуляции? Ведь если так, а я очень надеюсь, что так, то получается, что мы можем видеть то, находится вне нашего симулируемого мира. То есть, уйму очень интересных вещей. Включая, и запутанность, и одновременность. Хотя, как они выглядят вживую - не имею ни малейшего понятия.
  Эмили сосредоточенно кивнула. Она вытянула левую руку, коснулась ею холодной стены и какое-то время она шла так, не отрывая пальцев от каменной поверхности. Другие тоже молчали, думая каждый о своем - о запутанности, странном мире, который находится за тонкой стеной реальности или просто о том, что их ждет впереди. Были слышны только гулкие металлические стуки от их шагов и разбегающиеся по гигантской шахте эхо.
  
  Снизу уже светил фонариком Ронан, обозначая себя - лифт давно достиг нижней точки и Ронан поднялся пешком на тот виток, с которого Мейер запустил таймер. Луч фонаря метался по стенам, поднимался вверх, а потом ослаб и стал не виден - Ронан занялся стенами.
  - Вы уже успели подобрать мало-мальски стоящую гипотезу? - осведомился он, когда остальные, наконец-то, спустились к нему. - Что это было за свечение?
  Ронан даже не оборачивался, продолжая сосредоточенно рассматривать каменную поверхность перед собой. Его голова медленно ходила сверху вниз и обратно.
  - Да, это хорошее упражнение для шеи, - не удержался Хеннон.
  Хеннон сомневался, что Ронан смог отыскать какую-нибудь потайную дверь или скрытую панель. Но Ронан, в отличии от подуставших соратников полнился энтузиазмом и подколки пропускал мимо ушей.
  С полчаса они ходили по виткам спуска, осматривая стены. Ронан усердствовал больше всех. И даже, когда они сошли вниз, на дно шахты, он не переставал рассуждать: вот тут нужно поставить камеры, и вот там, и здесь. А рядом - сеть датчиков, чтобы перекрыть как можно больший диапазон электромагнитных волн. А заодно залезть в инфракрасный и ультрафиолет. И конечно же, вибродатчики и акустические на стены.
  
  Диффузор, соединяющий шахту и зал с трубами, выглядел так заурядно, словно он и не светился прошлым днем салатовым нежным светом.
  Ронану, который пробовал стены ладонями, чудилось тепло. Кроме него, тепло не чувствовал никто, но Ронан настаивал.
  В зале с трубами они разогнали стойкую тишину, наполнили его своим шумом и движением. Звуки, отражаясь от стен, возвращались эхом назад. Эхо множились, накладывались друг на друга, сочетались, в результате стало совсем запутано и шумно.
  Они говорили, увлеченно или скептически. Выдвигали предположения и высказывали мнение. Гадали и выдавали очевидные вещи. Комментировали и балагурили. Рассказывали анекдоты и собирались идти пить кофе. Никто не сомневался, что Подземный Орган будет обычен и тих. Без всяких загадочных свечений и явлений. Темное, холодное, немое сочетание каменных столбов, гулких переходов, металлических труб, больших и малых, и запрятанных в толще земли помещений с покрытой пылью аппаратурой. Но даже в таком застывшем состоянии Орган притягивал к себе. Тайной, так до конца и не раскрытой. Да, все это сложное сооружение предназначалось для связи с инфо-полем. А точнее, для передачи управляющих команд. Нечто нашего с Хенноном прибора, объяснял Ронан, только намного больше. Не слушайте его, возражал Хеннон, наш прибор и в подметки этому не годится. За словами витали невысказанные вопросы: можно ли при помощи Органа открыть Терминал, в котором побывали Мейер, Годзо и Кисуро. Почему этот Терминал - не первый контур, а второй, какой тогда Первый? И почему Контуров управления именно пять?
  Орган запускали пару раз - он работал, воздух исправно гудел в Главной шахте, переходил на свист в диффузоре, а дисплеи в пункте управления изображали то, что считалось инфо-полем: мерцание, сполохи и завихрения. И это был весь результат.
  
  - Ладно, - сказал Пейдж и нетерпеливо махнул рукой.- В конце концов, что мы тут делаем?
  - Неужели тебе не интересно? - не утерпел Хеннон. - Такие интеллектуальные будоражащие разговоры, душевная обстановка, где ты еще такое найдешь? А главное, какие возможности открываются!
  - Какие еще возможности? - насторожился Пейдж. - Надеюсь, вы не собираетесь его сегодня включать? Это было бы чересчур самонадеянно - мы не знаем, что произойдет именно сейчас. А если что-то пойдет не так?
  - Разумеется, все пойдет не так, - согласился Хеннон. - Ведь мы только этого и ждем, не так ли?
  - Мы готовы к последствиям? - вопросил Пейдж.
  - Конечно, не готовы, - не возражал Хеннон. - Мы всегда не готовы к последствиям. И никто не готов. Потому все всегда происходит неожиданно и непредсказуемо. Кто мог знать, что Орган будет светиться? Кто мог знать, что меня утащит черт знает куда, или откроется проход ко Второму Контуру управления? Именно поэтому и стоит пробовать. Всегда и везде.
  Пейдж упорствовал, но не сильно. Больше того, он сам занялся диспозицией, в результате которой все оказались в новом зале управления. Даже и не думайте, раскомандовался Пейдж, что я позволю кому-нибудь остаться внизу. Игроки - не игроки, неважно, внизу останутся только роботы-пауки. И в лифте тоже. И не возражайте. Никто и не возражал, но Пейдж был суров и непреклонен, словно ему перечили.
  Они расселись кто где, и Пейдж, сидящий перед главным экраном, смягчился.
  - Вы знаете, - сказал он, оборачиваясь к Мейеру и Кире, сидящих за ним, у стены на раскладных стульях. Стулья остались с какого-то прошлого раза, когда тут почти ничего не было, а сидеть на чем-то было нужно. - Что девяносто процентов всех научных экспериментов - пустая трата времени?
  Ронан уточнил, что девяносто девять. А Хенон добавил, что девяносто девять и девять десятых. Пейдж одарил их благодушным взглядом.
  - Это относится и к разговорам, - обронил он. - Кстати, вы обратили внимание, что у омоложения есть еще побочный эффект: оно приносит несерьезность...
  - Ты его включишь в конце концов, или нет? - не вытерпел Кристен и Пейдж с сокрушенным видом запустил процедуру старта.
  
  Как они решили, Орган воспроизведет на частоте инфо-поля те образы, которые запомнили Мейер и Кира. Еще вчера с них сняли воспоминания - чтобы другие увидели их глазами, что происходило тут внизу. Разумеется, отрывочные субъективные картинки, смазанные эмоциями и деформированные подсознанием с его опытом, не передают полную картину реальности, но очищенные от помех и сложенные вместе слепки памяти воссоздали цельную картинку. Теперь эти слепки отправились в управляющую систему Органа, чтобы тот исполнил этот странный и неслышимый человеческому уху набор тонов.
  
  Экраны отображали видео с немногочисленных камер и технические параметры. Отдельная панель демонстрировала нижний зал управления - маленькое помещение, которое отыскалось при тщательном исследовании Органа. Оно располагалось почти строго над диффузором и попасть в него можно было из узкого коридора, связанного с главным залом. В каморке могло поместиться, не мешая друг другу, от силы трое-четверо. Но еще одной причиной, по которой управление продублировали, была безопасность. Новый зал помещался вне комплекса и содержал систему физической защиты и систему блокировки инфо-поля, на которую фыркал Хеннон и заявлял, что блокировать инфо-поле принципиально невозможно - процесс соединения происходит точечно и все уходит сразу на Ту сторону. Ронан горячился и доказывал обратное со схемами и расчетами: если есть сонастройка, то с такой же модуляцией можгно передать белый шум, причем, неважно, с какого места, и разобрать ничего невозможно. В любом случае система блокировки стояла и работала.
  
  В диффузоре тихо свистел поток нагнетаемого воздуха: Орган неторопливо входил в рабочий режим.
  Пейдж кашлянул, заерзал в кресле, а затем откинулся на спинку и заложил руки за голову.
  - Вы знаете, - добродушно проговорил он, - меня несколько раз посещала мысль снова завалиться в гибернацию. Вот именно, с просьбой разбудить когда-нибудь потом. Потому что ваш мир поначалу показался концом истории. Нечто вроде неолита: десятки тысяч лет, в которых ничего не происходит. Вообще ничего. По сравнению с Веком Открытий, с тем миром, который мы оставили, всеми этими государствами, ограничениями, правилами, наконец, законами - тут время словно остановилось. У вас неприлично размеренно и спокойно. Казалось, что всего этого жутко не хватает - событий. Кипения, в котором варятся, сталкиваются, разбиваются друг о друга мнения. Гонки. Помните, как мы затеяли издавать информационный сборник, в котором могли бы высказывать свои мнения теперешние ученые? Сначала планировали издавать его раз в месяц. Потом отодвинули срок на полгода. А сейчас я подозреваю, что и ежегодник будет слишком шустрым для этого мира.
  - И каждый раз тебе что-то мешало уйти, - насмешливо отметил Хеннон.
  - Да, - счастливо согласился Пейдж. - Тебе легко говорить, у тебя и Ронана уже есть иммунитет к Вечности, но мы то трое бултыхнулись в нее без подготовки, с разгона.
  - Мой иммунитет я получен благодаря людям, двое из которых сейчас сидят за твоей спиной, - заметил Ронан.
  - Сидят и молчат, - согласился Прейдж. - Потому что мы не даем им и слова сказать, а они настолько вежливы, что не позволяют себе встрять. Да, самое большее, что меня поразило - это они. Наши драгоценные молодые коллеги. Иногда я ловил себя на мысли, что они - как необыкновенные дети. Озорные, восторженные, любознательные, шаловливые. И своевольные. Вот, к примеру, Кира. Дорогая моя, ничего, что я о тебе скажу? Блестящий молодой ученый: хватка, желание залезть в дебри, владение математическим аппаратом - но! Она спокойно задвигает все в сторону, отключает свой интерес легко и без сомнений, потому что есть дайвинг, есть какой-то воздушный спорт, я не знаю, просто бродить с друзьями по улочкам старого городка без названия. Я понимаю, это интересно, но вот это мгновенное переключение на то, что видится для меня второстепенным, оно поражает. Второстепенным, вы же понимаете, не в качестве негатива, а как приоритет. Или вот Виолетта. Хорошая хватка, солидный академический уровень, этого нельзя не признать, не зря же ты, Эмили, говорила, что в наше время она вполне могла вести кафедру новой психологии: превосходный анализ и системность. Но для Виолетты это не цель, не главная цель в жизни, а увлечение. Как и для всех них. Одна из сторон жизни и она не довлеет над ними обязанностью. Их не влечет внимание и признание других, не говоря уж о самоутверждении. У них нет авторитетов, им невозможно навязать чужое мнение. И все это у них легко и беззаботно. И это меня очаровывает, эта свободная жизнь и новые возможности, которые нужно в себе открыть. Да, ведь у нас их пока нет, ведь мы из мира, где деньги измеряли все. Те самые, которых было очень много у одних и совсем ничего - у других. И наша прежняя гонка, быстрота и кипение - это обратная сторона желания жить комфортно и обеспечено. Конкуренция за известность, безбедность, лучшую, чем у других жизнь. Общество извращенных приоритетов, основанное на ложных предпосылках, что успех и счастье можно выразить в денежном эквиваленте...
  - Эллиот, потом договоришь, - предупредил его Кристен. - Система вышла на режим. Начинай модуляцию.
  Пейдж согласно кивнул и переключился на экраны. Мгновенно и легко.
  
  Они внимательно вглядывались в экраны, показывали пальцами, искали необычности. Но даже изощренный новый сигнал не вызвал никакого отклика в инфо-поле. То поглотило все, отзываясь своим обычным кипением, хаотичной неинтересной смесью, которую вычислитель по давно разработанному алгоритму переводил в изображение. В этих шла геометрическая пестрая мешанина, неконкретная и быстро меняющаяся. Кристен вспомнил было про айауаску древних амазонских индейцев, но его засыпали авторитетами, и он согласился, что данный визуальный паттерн совершено не совпадает, а потому не может служить признаком чего-либо. Ронан волновался, что температура поверхности диффузора выше, чем обычно. Его разубеждали, пока не разубедили окончательно.
  Орган работал, но реакции на его работу не последовало никакой. Кнопки лифта не светились, сияние не появлялось: подземное сооружение усердно и тщательно убеждало людей, что ничего необычного не происходит. И не может происходить. И люди сдались.
  
  Когда они поднялись на поверхность, низкое солнце красило холмы и степь в бордовые цвета. Лезли длинные тени, глотали звуки, отчего было покойно и безмятежно. Наступал вечер, невероятно тихий, теплый и красивый вечер, в котором не было никаких сложных вопросов, физических проблем и заумных теорий. А разливалось тихое довольное умиротворение, в которое хотелось погрузиться с головой. Мягкое удовлетворение от красоты созданного мира. Возможно, его создали именно для тебя. Или вот для нее. Или для них, неважно, потому что красоты хватит на всех.
  Еще была сова, сидевшая на низком козырьке входа. Песчаная сова, которых должно быть много в этих холмистых местах. Сова задумчиво и неотрывно смотрела на людей, которые, стоя у входа, блаженствовали под теплым солнцем.
  - Я хочу обедать, - негромко, чтобы не потревожить тишину и сову, сказал Эллиот Пейдж, - Или уже ужинать, не знаю. Хочу размеренности и неспешности. И чтобы никаких ваших разговоров! Только о сыре и вине. О сове? Да, о сове можно.
  Хеннон усмехнулся. Приобнял Мейера и Киру, благодаря и загодя прощаясь - те собирались лететь к своим, затем шутливо пожал руку Пейджу - с ним то он не собирался расставаться.
  - А вы знаете, - негромко проговорил Хеннон, - что это и есть Метаобъект? Мягкий вечер, когда просто приятно без всяких причин. Вчерашнее свечение. Интуитивность Мейера и Киры. Странное несовпадение воспоминаний. Наши попытки понять. И даже эта сова. Несовместимые вещи, соединившиеся в одно единое целое, неторопливое, томительно завораживающее неописуемое целое. И вот что я хочу заметить: он мне приятен. Настолько, что я на какое-то время даже готов забыть про Симуляцию.
  
  Глава 5
  
  Виолетта качнула головой, отбрасывая соломенные пряди назад - чтобы не мешали. Широко улыбнулась - словно осветилась изнутри. Искренняя, доверчивая улыбка, потому что на душе легко и эту легкость не спрятать, не погасить, она проступает даже в серьезности.
  - То есть, чуросы нам не светят, потому что здесь их едят только по утрам?
  Мейер подтвердил с важным видом.
  - Но есть лазейка, - тихо, с заговорщицким видом сообщил он.- Если считать по Мезоамериканскому времени, то сейчас самое ранее утро.
  Они сидели за круглым столиком на площади рядом с разморенной, вычурной Гран Виа, в ожидании, когда принесут заказанное кортадо, кофе с горячим молоком.
  Виолетта поглядывала по сторонам, на тех, кто нашел в себе силы прогуливаться в начале второго по залитому солнцу Мадриду. Поправляла тонкие завязки на плечах - она надела легкое платье, открывающее плечи,- нежилась под откровенными взглядами Мейера, а потом спросила.
  - Мы именно поэтому прилетели сюда?
  Машина обслуживания в виде классического официанта: черные брюки, белая рубашка, черная жилетка и черный галстук-бабочка, принесла им кофе и чуросы.
  - Да,- согласился Мейер.- Чтобы видеть, как ты смущенно теребишь завязку на плече, потому что отвыкла от платьев. Могу сказать, что оно обтягивает, как надо, а голый живот придает твоим чистым улыбкам выразительность искренности.
  Виолетта с сомнением, но при этом ласково посмотрела на Мейера.
  - Вот уж не поверю, что ты пытаешься ввести меня в какое-нибудь искушение.
  - Не пытаюсь,- не стал возражать Мейер,- В этих краях есть особое слово - планазо, которое обозначает бездельничать на солнце. Мне кажется, что местные скрывают существенную деталь. Бездельничать не просто так, а в компании красивой светловолосой девушки с миндалевидными глазами, которая улыбается неподдельно и открыто.
  - Все же, пытаешься,- улыбнулась Виолетта.
  Она коснулась губами кофе, выбрала чурос, опустила его в чашку, повозила и откусила. А потом произнесла одобрительное 'Ммм!'
  - Но мне приятно,- призналась она через два глотка.- Настолько, что в знак признательности я даже открою тебе большую и страшную тайну. Я ведь боялась. Да, что когда мы станем семьей, то начнем терять себя. Как бы ты не любил другого, ты изменишься, потому что жить вместе, это всегда шаги навстречу, уступки и изменение. Но Марта тогда сказала, чтобы я выбросила эту пугалку из головы. Потому что у тебя необыкновенное чутье на чужое личное пространство, настолько обостренное, что никому не придется себя переламывать.
  - Тогда, это в каньоне Ронана?- осведомился Мейер.- Когда вы, две кумушки, сидели ночью у Марты в домике?
  Виолетта счастливо улыбнулась.
  - Марта говорила, что тебя нужно на руках носить за этот талант: когда каждый чувствует себя комфортно, раскрытым нараспашку. И семья с тобой это не то, что я думаю, а намного крышесноснее.
  - Подозревал, что вы все решили за нас уже тогда.
  Виолетта засмеялась.
  - Мата права, такие вещи нужно улаживать девушкам. Согласись, девушки оказались правы. Сейчас, к примеру, я даже не представляю, как это мы могли раньше жить не вместе. Без всех наших дурачеств и болтовни. Без того, чтобы просыпаться в одной постели. Без этого кофе и чурос. И без тебя напротив. И твоей волшебной непредсказуемости. Меня это набор завораживает.
  - Нет, завораживает не набор, а место и время,- Мейер поставил на стол свою чашку.- Когда вдруг отрываешься от дел, которыми занят, и осознаешь, что мир какой-то не такой. Он изменился, стал сочнее и гуще, и ты приходишь к мысли, что дела могут подождать, потому что прямо-таки требуется попробовать на вкус этот новый мир и нырнуть в него с головой.
  
  Они допили кофе, встали из-за столика и неторопливо двинулись в сторону Ворот Солнца.
  - Или ты хотела вернуться к Алкалле и спуститься к Прадо в тени деревьев?
  - Нет-нет,- запротестовала Виолетта,- так хорошо. А тебе не жарко? Не найти тебе что-то на голову?
  - Тут недалеко.
  Виолетта взяла Мейера за руку, потом лукаво заглянула ему в глаза:
  - Ты ведь этого хотел?
  Мейер приподнял брови: 'возможно, возможно',- но мягкое пожатие его ладони означало, что конечно же, она права, именно этого он и хотел - чувствовать ее руку в своей.
  - И я так до сих пор не знаю,- продолжила Виолетта,- кому из нас этого хочется больше.
  Она легко шла рядом, вертя головой, рассматривая высокие дома, витрины и вывески. Вела пальцами по стенам и стеклу, тормозила Мейера, чтобы что-то рассмотреть - смотри, какой герб,- останавливалась перед большим парусником за стеклом и возле лотка мороженого, чтобы с любопытством посмотреть, какое бывает в этих краях - как у них в Эдо или другое. И все это - беззаботно и непринужденно, без демонстративности и позерства. Ну разве что чуть-чуть, и только для своих, для тех, кто такой же, кто рядом и кто слова ни скажет.
  У самой площади Пуэрта дель Соль Виолетта легко прижалась к Мейеру - от полноты впечатлений и чтобы дать ему почувствовать и разделить с ним этот миг.
  Она была не прочь обойти Ворота Солнца - раз уж мы тут, почему нет. И они неторопливо подались кружить по большой вытянутой площади, мимо медведя, лезущего на земляничное дерево, от одного фонтана к другому.
  - Нам точно нужно в Прадо? - поинтересовалась Виолетта, рассматривая белые здания, окружающие площадь, их ровный ряд окон и решетчатых балкончиков. - Ведь картину можно воспроизвести в любом месте. И никто не будет мешать.
  Мейер был уклончиво непреклонен. При том, что сам усердно следовал за Виолеттой, соглашался со всеми ее спонтанными предложениями, и был готов без возражений идти куда угодно. Например, к Главной Площади, тем более, тут недалеко.
  - Или это связано с вчерашним днем?
  Мейер колебался. Мейер допускал и гадал. Было ли его желание вызвано разговорами - разумеется, было. Вчера они говорили о сложности и том, что может скрывается за ней. Еще была сова. Разумеется, после этого нельзя было не вспомнить о странной картине, которая висит в Прадо, в зале Босха на первом этаже.
  
  Некоторое время они шли молча по узкой старинной улице, а потом Виолетта, перестав рассеянно скользить взглядом по высоким домам, закусочным тапас-барам и гуляющим людям, проговорила.
  - Мне хочется задать тебе один вопрос. В общем-то ненужный, потому что мне известна причина, которая заставляет его выговорить - страх. Я пробую с ним справиться, но не удается, нужна твоя помощь. Пусть даже я и знаю в общих чертах ответ.
  - Хорошее начало,- одобрил Мейер,- с правильной степенью запугивания, аж до дрожи.
  - Позавчера Кира предложила удивительную головоломную авантюру,- с долей сомнения произнесла Виолетта.- А Марта была готова на все, чтобы вас спасти... Наверное, по сравнению с Мартой и Кирой я кажусь совсем обычной? Ведь они две очень яркие неповторимые индивидуальности, и на их фоне...
  - Ээ-э? - по иназумски протянул Мейер и остановился.- Хонто? В самом деле?
  Виолетта застенчиво и немного грустно улыбнулась.
  - Ты боишься поверить в то, что способна быть желанной, и неотделимой и необходимой частью большой семьи?
  - Не боюсь. Конечно, я могу привлекать, влюблять и зажигать. И быть частью, без которой - никак. Но с кем-то другими, потому для вас это может оказаться недостаточным.
  Мейер оглянулся, словно искал что-то.
  - Ничего, если ты останешься со своими сомнениями еще на полчаса?- осторожно поинтересовался он.- А я отвечу после?
  - Ничего-ничего. Что-то ищешь?
  - Да, я, наконец-то, осознал, чего мне не хватало этим полднем и почему меня притянуло сюда. Причем, именно с тобой.
  Мейер отыскал, что желал - пункт быстрой доставки. Они подождали рядом с ним минут с пять, пока заказ доставлялся. Мейер стоял с торжествующим и ободряющим видом. А Виолетта не совсем уверенно переступала с ноги на ноги и вопросительно посматривала на Мейера.
  Она оттаяла и развеселилась, только когда увидела, что находится в упаковке, которую им передала автоматическая система доставки.
  Мейер отдал ее пару роликов и, сев прямо на тротуар, начал надевать свою.
  - Там дальше небольшой подъем,- невозмутимо пояснил он.- Но недолгий, потом в сторону Аточа сплошной спуск. А обувь мы отправим сразу к Прадо.
  Виолетта с готовностью кивала.
  Она начала с неловкостью, балансируя руками, чтобы удержаться, но потом тело вспомнило, как это, двигаться на роликовых коньках, и девушка уверенно и легко подалась вперед, равномерно двигая ногами и руками.
  Каменная мостовая из ровных квадратов и толстые упругие колеса позволяли катиться комфортно и быстро. Мимо серых стен и тонких деревцев, вдоль металлических столбиков, когда-то отделявших пешеходные части - дань традиции, которую берегли.
  После площади Ангела начался обещанный спуск, стало совсем легко.
  Они ехали друг за другом, чтобы не мешать идущим, Виолетта оглядывалась не перекрестках, она плохо ориентировалась в узких улицах центра, Мейер тоже не мог похвастаться, что знает центр Мадрида так же хорошо, как Шибую или Шиндзюку, но он чувствовал направление: куда-то туда, нет, поворачивать не нужно, вот сейчас прямо.
  Уклон стал заметнее, появилась выделенная дорожка для таких же неугомонных, и они выскочили к скверику перед музеем, как раз к его главному входу.
  Расположились прямо перед музеем, возле коробки с обувью, которая уже ждала их.
  Мейер посмотрел на веселую, довольную Виолетту и начал расщелкивать крепления на своих коньках.
  - Вот теперь,- сказал он,- пришло время взглянуть твоему страху в лицо. Готова, жена?
  - Только не говори, что ответ - ролики, - засмеялась Виолетта.
  - Если бы я предложил покататься на роликах Марте,- расплылся от удовольствия Мейер,- это было бы началом мозговзрыва. Потому что одними роликами не обошлось. Я бы не удивился роликам и на руках. А с Кирой они обрели бы подтекст. Не знаю какой. Стали бы чем угодно, только не роликами. Но, конечно же, я утрирую, и все это не несущественно. Дело не в роликах, разумеется. Там, на Гран Виа, ты спросила, нужна ли мне кепка от солнца. И в этом вся ты. Олицетворение основательности. Рассудительности. Здравомыслия. Того, без чего никак нельзя. Мальчики, не забудьте свою воду. Девочки, еще один крем и очищающий гель. Мы точно все взяли? Неповторимая индивидуальность, которая нас приземляет и напоминает, что мы в реальном мире. Сдерживает от сумасбродств. Дает возможность понять и оценить красоту повседневности. Просто мира, какой он есть.
  Виолетта тряхнула волосами. Естественно и грациозно. Поправила пытающуюся слезть завязку на плече. Повела плечами - не для того, чтобы Мейер увидел, как заметно и соблазнительно качнулись под платьем ее груди, а от полноты себя. От удовольствия, что все это доставляет восхищение и наслаждение. И не кому-то, а любимому человеку.
  Потом взяла Мейера за локоть.
  - Вот уж не знаю,- страстно и тихо, так, чтобы не слышали случайные прохожие, произнесла она.- Ты точно подумаешь, что я все свои проблемы выдумала ради этого. Тут есть место, где уединиться на полчаса?
  
  
  Кресла нашлись в коридоре. Мало кто садился в зале Босха, чтобы ценить фантасмагорические изыски средневекового мистика.
  Мейер поставил оба в центре зала, спинками к 'Искушению Св. Антония', так, чтобы видеть триптих 'Утешения мира' целиком. Устроился поудобнее, вытянув ноги, погладил кисть Виолетты, сидящей рядом.
  - Ты права, конечно же, можно смотреть ее в уединенном месте, без неожиданных случайных визитеров, но мне хотелось увидеть ее здесь, в Прадо. С тобой за компанию. В окружении других картин Босха. Иначе не считается. Иначе мы не прикоснемся или даже не создадим нечто такое, что не передается словами. Атмосферу. Чувствование. Перфоманс. Сочетание. То, что может быть Метаобъектом, не спрашивая меня, что это такое, я сам точно не знаю. Я просто чувствую необходимость.
  - Многообещающее начало, - умиротворенно и нежно проговорила довольная покладистая Виолетта. Она была готова к чему угодно, даже к Метаобъектам, честное слово, она не будет спрашивать, что это такое.
  - Итак, - с деланной важностью произнес Мейер. - Начнем. Что у нас есть - странная картина, которую мы досконально обсмотрели. Нарыли, как говорит Марта, все, что только можно, прошлись по каждому ее сантиметру. Убедились, что оригиналы картины в разных мирах идентичны, чего не должно быть. Потратили на нее не один месяц, так что она уже должна сниться. Много чего поняли. Но что-то, разумеется, упустили. Кстати, а почему она в самом деле не снится?
  - Потому, что ты ее не забываешь.
  - Ободряющие слова нейропсихолога. Кстати, если тебе кажется, что мы зря тратим время, то сразу же уйдем. Поищем какой-нибудь ресторанчик для совместного семейного ужина и дождемся остальных.
  - Поищем,- согласилась Виолетта.- Я уже знаю, чего хочу на ужин. Паэлья кон мариско, как она здесь называется, с креветками и прочими морскими вкусностями. Но учти, этот ужин нужно заработать. Поэтому, даже и не думай, что я сдамся первой. В конце концов, я хочу этого, не меньше, чем ты. А еще ты завел меня этими коньками. И тем, что было после них. Учти, мои гормоны по-прежнему на пике.
  Мейер расслабленно повел рукой: он был готов к повышенному уровню ее гормонов.
  - Давай начну я,- сказала Виолетта.- А ты будешь поправлять. И попрекать.
  Она заговорила уверенно и неторопливо.
  - 'Утешения мира'. В тех ветках Симуляции, где ее название не сбереглось, картина называется 'Сад наслаждений', 'Сад снов' или даже 'Клубничный сад'. Написана между тысяча пятисотым и тысяча пятисот двадцатым годом, в разных ветках даты варьируются. Три части в виде триптиха, и еще две дополнительные на обратных сторонах боковых створок. Сюжетно триптих не соответствует традиционной христианской последовательности: безгрешность - грех - воздаяние, поскольку в левой части изображен ложный Рай, на правой - ложный Ад...
  Мейер полуобернулся к 'Возу сена', который стоял на низком подиуме справа от них.
  Да, Виолетта права, рассеянно думал он, слушая мягкий, доверительный, с едва заметным пришептыванием, с тем самым, от которого таял Кисуро - до самой сердцевинки и вместе с оберткой,- голос девушки. Неправильный Рай. Ненастоящий Ад. У Босха три картины на эту тему, кроме 'Утешения' еще 'Воз сена', вот он висит справа, и 'Страшный суд'. И в двух последних левая часть вообще как под копирку, классический христианский сюжет сотворения людей и низвержения падших ангелов с небес. Все в строгом соответствии с каноном, Изгнание Адама и Евы. Человеческая жизнь, полная грехов, вот они, все главные человеческие пороки - возле воза сена. И последующая расплата. Образцово показательная халтурка, если судить по тому, как небрежно, на отвяжись, Босх писал левые части.
  А вот 'Утешение' - словно отдельное, любимое детище, для себя, с детальным прорисовыванием, с безумным количеством персонажей, зашифрованная-перешифрованная. Не предназначенная для публики, ее и нашли случайно, всплыла при описи вещей, хранившихся во дворце графа Нассау.
  - Композиционно,- негромко сообщала Виолетта,- три части картины идентичны, с выделенными зонами: передний план, центр, задник. Линия горизонта общая для всей картины. Это важно и может указывать, что изображено одно и то же место, но в разные моменты времени. У триптиха есть скрытый центр: на пересечении диагональных линий, проведенных от всех углов, неважно, центральной части, или боковых створок, находится белое яйцо...
  'Яйцо, - Мейер всматривался в нежные черты лица Виолетты, наслаждаясь тем, как она говорит, увлеченно и даже страстно. - Небольшое белое яйцо. Символ сотворения мира, возрождения, тайны и познания. То, что оно в центре, символично. Подсказка. Одна из многих, оставленная неизвестным по имени Ерун ван Акен'.
  - ... левая часть триптиха тоже имеет выраженный центр, это круглое отверстие в Фонтане Жизни, он же Фонтан Юности. В отверстии - небольшая сова. Милая и домашняя в отличие от других сов триптиха. Подобные выделенные центры в живописи означают фиксацию главной идеи, акцентирование на смысле.
  Теперь главное, почему изображения на створках слева и справа не могут считаться христианскими Раем и Адом. В отличие от канонического Рая в левой части изображено зло и насилие, например, лев пожирает только что убитую косулю, кот тащит в зубах ящерицу, птицы клюют и поедают жаб, а главное, озеро на переднем плане и Фонтан Жизни постоянно продуцирует зло в виде земноводных, которые во времена Средневековья олицетворяли пороки и нечестивость. А в правой части отсутствует главное - возмездие за грех. В христианском аду не пьют спокойно пиво, не играют в азартные игры с поножовщиной, не заключают договора и не ведут задушевные беседы с демонами. Есть только несколько эпизодов, которые можно назвать мучением.
  - Не устала? - спросил Мейер, но Виолетта отрицательно мотнула головой.
  Да, подумал Мейер, благодарно кивая Виолетте за ее энтузиазм и решимость, если не христианский рай и ад, то тогда что? История о создании мира, как подумали мы. Даже не так - история о трансформации. Мира, который стал другим, потому что в нем оказалось слишком много того, чего не планировалось изначально. Развернутая модель Симуляции, описывающая ее принципы и ключевой механизм. И мы пытаемся в сценках, персонажах разгадать эти принципы.
  Виолетта замолчала - в зал вошла парочка. Увидев сидящих рядом Мейера и Виолетту, они заулыбались. Неторопливо, перешептываясь, обошли зал. Тихо осведомились, не будут ли мешать, если подойдут ближе к 'Утешению мира', потом постояли у 'Воза сена' и подались в соседний зал.
  - Центр,- негромко продолжила Виолетта.- Есть две важные детали, которые...
  - Постой, - попросил Мейер, кладя свою руку поверх руки Виолетты, - а, собственно, почему мы решили, что на центральной части изображена не сексуальность, а нечто другое?
  - Ну да, - насмешливо сказала Виолетта, - Ни единой очевидной сцены близости. Зато полно клубники - средневекового символа чистоты и благих деяний. А возле той пары, которая обнимается в раковине и у которой переплетены ноги - жемчуг, знак невинности и безгрешности. Еще есть прямые религиозные аллюзии на благодать и благословение. И нечеловеческая раса в качестве фона. Разумеется, нет никаких причин не считать все это ярко выраженной сексуальностью.
  - Вот именно, - невозмутимо согласился Мейер. - Более пятисот голых людей, которых почти не влечет друг к другу. При том, что там полно недвусмысленных символов близости. И по меркам Босха, меркам того времени они все - красивы, что мужчины, что женщины, сравни с теми уродцами, что окружили воз сена.
  Виолетта приподняла голову, задумчиво рассматривая триптих перед ней. Качнула головой, словно не соглашаясь с собой. Потом посмотрела на Мейера, который растянулся к кресле, вытянув скрещенные ноги.
  - А ведь и в самом деле, - сказала Виолетта. - Почему они занимаются всем, чем угодно, но только не тем, что первым приходит в голову?
  - Возможно потому, что секс - это плохо,- философски изрек Мейер и покосился на Виолетту.
  - Действительно,- усмехнулась Виолетта. - Вот что людям мешает просто быть голыми? Обязательно нужно друг друга трогать и гладить, причем в самых неожиданных местах.
  - Если бы только трогать и гладить, - заметил Мейер.
  Они смотрели друг на друга - теми самыми взглядами, при которых слова оказываются лишними. Фоном, милым забавным потоком, в котором можно топить все, что угодно, фразы и лексемы - про горячие и возбужденные места, про не удержаться и нетерпение - это всего лишь символы. Наборы, живущие сами по себе, описывающие свое содержание. Кто сказал, что слова - окно в реальность? Они - окно в самих себя. Да, слова передают иногда смысл, но кто подтвердит, что это именно тот смысл, что был задуман? Тот, который светится в глазах другого человека. И в нем, изначальном - голые плечи, и выемка платья, и отчетливые формы под тонкой тканью, округлые, увенчанные топорщащими ягодками. А в ответном взгляде - желание поддразнить, и покрасоваться, и даже изгиб тела - совсем небольшой, чтобы подчеркнуть линии, чтобы платьем прильнуло, обрисовав и подчеркнув упругие формы. А кроме того - взаимное обещание, опьянение друг другом, которое теребит, завет, и которое тем слаще, чем дольше его сдерживать. И даже странная картина в паре метров, с безумным количеством людей, птиц, зверей и рептилоидов в скафандрах, демонстративная, вызывающая и не поддающаяся расшифровке - она тоже в этих взглядах. А еще - дыхание, ставшее сбивчивым и рваным - оно тоже заменяет слова. Те, которые о чем-то лишнем. О том, как тщательно выбирались форма и размер. О том, что это какая-то мания у девушек все корректировать, когда и так все хорошо. И что мало у кого от природы все хорошо, и это просто зависть. Легкие, не имеющие глубины слова, не относящиеся к чему-бы то ни было. Не исключено, что они тянут на глубокомысленные сентенции, но сейчас это неважно: 'Если кто-то от его размера в восторге, то и переживать нечего. А остальное - комплексы. Собственные психологические комплексы'.
  - Это Кисуро тебе так сказал? - с трудом засмеялась раскрасневшаяся Виолетта. - Вы с ним обсуждали его размер? Так вот о чем мальчики болтают между собой...
  Дыхание Виолетты, прерывистое и шумное, заставило Мейера осознать, что он дышит точно так же. И руки его, охваченные дрожью, пытаются зажить своей жизнью. А пересохшие губы требую непонятно чего.
  Они одновременно протянули друг другу руки.
  - На прежнем месте? - еле слышно проговорила Виолетта.
  Мейер, сдерживаясь, только сглотнул слюну.
  - Хочу тебя,- еле слышно шепнула Виолетта.
  - И я. Видеть тебя не просто голой. А трогать и гладить. В неожиданных местах. Все твои горячие и возбужденные части...
  Но Виолетта не дала договорить, увлекая за собой.
  
  Когда они вернулись, кресла стояли на прежнем месте, зал пустовал.
  - Попытка номер два,- сказала Виолетта уставшим умиротворенным голосом.- А может, мы сюда прилетели вовсе не из-за картины?
  - Из-за нее, из-за нее,- но сам Мейер тоже начал сомневаться.- Нас ничто не остановит.
  Виолетта подвинула свое кресло поближе к Мейеру и положила голову ему на плечо.
  - Ничто,- подтвердила она, смотря на триптих. - Заметь, они себя сдерживают. И как бы им не хотелось, не бросаются в комнату отдыха.
  - Они под действием успокоительных. Или поблизости нет комнаты отдыха со всеми удобствами и душевой кабиной.
  - При желании можно найти,- отозвалась Виолетта,- там полно укромных уголков.
  Она замолчала. Молчал и Мейер, думая о своем.
  - А знаешь, что... - рассеянно проговорил Мейер, - мы не учли, что для них секс может означать нечто иное. Как внешняя часть чего-то большего. Портик перех входом в храм, некая рубежная линия, за которой находится что-то еще, возможно, совсем не связанное с первоначальным.
  - Ты говоришь о сакральности?
  Мейер благодарно посмотрел на девушку: он сам не был уверен, что точно знает, о чем говорит, но она исключительно точно попала в нужное слово. Именно что сакральность. Нечто, недоступное обыденности. Дар или возможности, ступенька ввысь или в бездну - неважно, главное, что Там - не пустота, не физиология, а нечто совсем иное. Как опадающие белые цветы в самое глубине застывшего в молчаливом созерцании сознания. Да, такое тоже бывает.
  Виолетта блуждала взглядом по ногам Мейера, по картине напротив - слова Мейера заставили ее задуматься. А потом задать вопрос.
  - Пожалуй, да, - согласился Мейер. - Я всегда воспринимал секс как нечто сакральное. Не просто телесное соединение, а что-то, чему нет слов. Что скрывается за ласками и поцелуями. За нежностями и стонами. Что, как ни странно это звучит, ускользает каждый раз после пика наслаждения - словно я прохожу мимо, не нажимаю правильную клавишу. Хотя она вот тут, рядом! Или просто не достаю: прыгаю все выше и выше, но каждый раз не хватает самой малости: я вижу краешек чего-то и понимаю, что Там что-то лежит.
  Виолетта смотрела испытующим взглядом.
  - Помнишь, как однажды Марта спросила, не много ли телесной близости в наших отношениях и почему нас так этим захватило?
  Мейер сосредоточенно кивнул.
  - Мы поначалу пытались оправдаться, - продолжила Виолетта,- да-да, не спорь со мной, это была милая попытка доказать себе, что мы выше животных инстинктов. Или что в них можно найти что-то еще кроме биохимии. А потом сошлись на единении - которое лежит за пределами биологии и много больше и близости, и самого этого слова. Вот такая странная вещь. Ты сейчас имеешь ввиду именно его?
  Мейер колебался. Он пребывал в сомнениях. Нет, разумеется, Виолетта права, Мейер имел ввиду именно единение. И даже немножко больше. Возможно, намного больше, поскольку кроме единения, как ему казалось, даже нет, Мейер был в этом основательно уверен, присутствовало еще что-то. А вообще, нельзя сказать определенно о чем-то, о чем не имеешь ни малейшего понятия.
  - Да, это сильная отговорка, - согласилась Виолетта. - Но твои ощущения могут указывать на какое-нибудь пограничное состояние.
   Виолетта задумалась.
  - Да, и оно случается оттого, что ты и Кира по-особенному воспринимаете близость. Придаете ей новый смысл. Новое качество приходит как результат.
  - А в конце концов окажется, - непринужденно заметил Мейер, - что мы изобрели велосипед, поскольку все наши ощущения давным давно описаны в тантрических трактатах о единение и просветлении через секс.
  - Слияние и возбуждение, оно поддерживается и длится без конца, - Виолетта с нежностью разглядывала лицо Мейера, его тонкий нос, выразительные губы, космы темных волос, казалось, растрепанных, а на самом деле лежащих художественно и, несомненно, харизматично.
  - Я уверена, что ты так не считаешь, верно?
  - Верно, - согласился Мейер. - Я уверен, что вот То, о чем мы говорили, что скрывается за близостью, вообще не относится к гормонам и инстинктам.
  Виолетта улыбнулась, причем с маленькой-маленькой толикой недовольства.
  - Вот почему я не чувствую ничего подобного?! Мне просто очень хорошо. Очень-очень. Я замираю и меня словно несет... даже нет, я лечу.
  - Ты обладаешь неоценимым свойством: твои замирания и полеты не влияют на общую трезвость рассуждений. И ты способна объективно оценивать подобные заскоки, - Мейер обнял Виолетту покрепче и поцеловал в волосы. - Все наши смутные и неопределимые ощущения. Кроме того, у тебя полно других ценных качеств. И вообще, у тебя еще все впереди.
  - Смутные ощущения недооценивать нельзя, - согласилась Виолетта.- Никакие. Поскольку они предвестник или следствие чего-то большего. Тем более, таких уравновешенных сдержанных личностей, как вы. Я вот даже думаю, а это не какое-нибудь скрытое чувство, потайная возможность, которая обычно не нужна и потому о ней мало кто знает?
  - Ты заинтересовалась? Будем ставить эксперименты?
  Виолетта засмеялась. Потом, улыбаясь, опустила взгляд на свое тело. Обычное подсознательное стремление оценить собственную привлекательность. В следующую секунду она замерла, осознав свое желание, засмеялась снова и чисто, искренне посмотрела на Мейера, который не отводил от нее взгляда: он тоже понял все ее движения.
  - Мне так хорошо с тобой, - призналась Виолетта, - вот за это: ты все замечаешь, все понимаешь и... и тебе это нравится.
  Она блаженно подняла взгляд к картине перед собой, саду, полному обнаженные молчащих людей.
  - Помнишь,- негромко и ласково продолжила Виолетта, - как ты ко мне приехал пять лет назад? Совсем ранним утром.
  - Неприлично ранним утром, - уточнил Мейер, поглаживая руку Виолетты.
  Он сосредоточенно рассматривал 'Утешение'.
  - Неприлично ранним утром, - согласилась Виолетта. - Настороженный, внимательный, дотошный и незнакомый. С какой-то совсем непонятной эксцентричной проблемой, которая поначалу выглядела обычным измененным состоянием сознания. Кто бы тогда мог подумать, то в результате мы все окажемся вместе. Настолько вместе, что я уже не представляю, как может быть иначе.
  - Кто мог бы подумать? - отстранённо проговорил Мейер, всматриваясь в нарисованную девушку, задумчиво держащую в руках красную ягоду. - Мы и могли. Да, ведь не просто же так ты предложила общую ванну. Дело было ведь не только в желании выбить меня из привычной колеи?
  - Разумеется, - согласилась Виолетта.- Нет, но согласись, что способ действенный. Но ты прав, мне захотелось увидеть тебя голым. Рядом. И твою реакцию. Психологическую... Хотя, если быть честной, то любую... тебе не кажется, что это влияние Босха - мы сидим и говорим только о близости?
  - Вот именно, - в раздумье проговорил Мейер. - Говорим.
  Тон его голоса заставил Виолетту встрепенуться.
  - Ты что-то отыскал?
  Мейер энергично и доверительно закивал.
  - Вот что мы упустили, когда разгадывали картину,- начал он, но не договорил - в зал вошли посетители. Шумная неуемная троица, два парня и девушка, которые с азартом напустились на ближайшие к ним картины.
  - Хочешь пить? - тихо спросил Мейер у Виолетты.
  - И не спрашивай'! Умираю от жажды после всего! - так же тихо ответила она.
  - Тогда пошли. Не будем им мешать.
  Троица сопроводила их взглядами. А когда поняла, что Мейер и Виолетта уходят совсем и кресла становятся ничейными, совсем вошла в раж. Не оставалось никаких сомнений, что едва Мейер и Виолетта скроются из глаз, за кресла начнется бескомпромиссная борьба. Без пощады и сожалений.
  
  В кафетерии Мейер и Виолетта выбрали по два больших бокала сладкой газированной воды и засели в самой дальней секции, чтобы их не слышали те две пары, которые уже сидели тут.
  Виолетта смотрела вопросительно, проявляла нетерпения и Мейер, придвинувшись к ней и чуть склонив голову, начал:
  - Да, мы углублялись в детали: считали сов, разгадывали ноты, сравнивали ягоды, положение групп и кто куда смотрит - но за всем этим не обратили внимания на самое главное. И никто из исследователей 'Утешения' тоже этого не заметил. Все персонажи в центральной части молчат!
  - Молчат?
  - Да, у них всех сомкнуты губы. Рты открыты только для еды. А в правой части, в ложном Аду - наоборот. Там или кричат, или говорят.
  - Так вот почему тот одетый человек в нижнем углу указывает на запечатанный рот! - взволнованно проговорила Виолетта.
  - Да, - подтвердил Мейер. - Единственный одетый в центральной части, который ставил всех в тупик. Почему он одет? Почему он выглядывает из пещеры, почему смотрит прямо на зрителя и указывает пальцем на мужчину рядом, у которого во рту нечто вроде печати? Судя по ее форме, это может быть и драхма - она тоже шестиугольная, и, что существенно, на ее аверсе изображена сова. Драхма символична - это не просто монета, именно ее принимает перевозчик душ Харон. И получается, что одетый обращает внимание не на что-нибудь, а на молчание. А стекло рядом символизирует хрупкость - его легко разбить. И общий смысл: есть нечто, что требует тишины и тонкого обращения. Ни в коем случае не грубой силы.
  - Сад, наполненный тишиной.
  - Сад, который легко разрушить.
  - Тогда понятно, почему в правой части столько много музыки и звуков, - увлеченно проговорила Виолетта. - Ее ведь называли музыкальным Адом, не понимая причину. А оказывается, правая часть - оппозиция центру. Шум против безмолвия. Как думаешь, эти трое уже ушли?
  Но Мейер и Виолетта для гарантии выждали еще немного, прежде чем вернуться.
  Их расчеты не оправдались - парочка прочно оккупировала их кресла. Девушка сидела на коленях одного из парней и все трое живо дискутировали.
  Виолетта колебалась, ей хотелось подойти к картине, но она соглашалась с Мейером, что атмосфера уже другая, и то, что образовалось в тишине, когда они пребывали одни в пустом зале, наедине с триптихом, безвозвратно потеряно.
  Они вышли из Прадо через боковой выход, к лестнице перед Королевской церковью. Виолетта выглядела слегка разочарованной и Мейер обнял ее за талию. Без заигрываний, а искренне и доверительно, как человека, с которым только что узнал сокровенную тайну мира.
  - Мы поступили невероятно правильно, - сдержано проговорил он. - Пусть со стороны поступок и выглядит стеснением и болезненной скромностью. На самом деле мы подхватили ту едва ощутимую нить, которая ведет и определяет события. Не смотри на меня так, это не метафора, это я так пытаюсь объяснить, что происходит. Вчера Хеннон потряс меня словами про Метаобъекты. То, что находится там, вне нашего мира и что проявляется у нас в виде странных, не связанных между собой случаев. Светящиеся кнопки в лифте, внезапное желание посетить какое-то место, неожиданная сова, которой никогда там раньше не водилось, эксперимент без какого-либо результата. То, что не имеет общего знаменателя и что невозможно увязать друг с другом. А в полной реальности, вне нашего мира это части, точки одного Метаобъекта. Там, в механизме Симуляции находится цельный, единый элемент, просто мы не в состоянии отсюда обозреть его целиком. Мне кажется, эта троица появилась неспроста. Мы не должны были снова вернуться в зал. Не знаю, почему, но не должны. Возможно, мы начали бы гадать, строить теории и ушли бы в сторону от истины. А может, наоборот, догадались. Это неважно, потому что мы осознали, что наши поступки пытается изменить внешняя сила, и среагировали. Уловили присутствие Метаобъекта. Нить внешнего воздействия. И мне хочется последовать за этой нитью - возможно, она выведет нас куда-то.
  Виолетта взяла руку Мейера в свою. Очень нежно и одновременно уверенно, так чтобы стало ясно: они заодно и она его не оставит.
  - Я доверяю твоему чутью, - тихо сказала она.
  - У меня совсем нет опыта в таком деле, - неуверенно проговорил Мейер. - И твоя помощь просто необходима. Я знаю, нас тянет назад, к картине, но это желание сейчас только мешает. Мы должны начать искать другие воздействия на нас. Возможно, они где-то рядом. Мы прогуляемся вокруг, будем присматриваться и прислушиваться к необычностям, к тому, что привлечет внимание. Выключим собственные желания и планы.
  - Понимаю, ты говоришь о спонтанности. Да, это хороший способ.
  Виолетта, не отпуская руку Мейера, деловито оглянулась. Срезала взглядом ближнюю зелень и деревья, оценила терракотово-белую церковь выше по холму.
  - Как насчет парка Ретиро?
  - Оттуда можно спуститься к Аточа, - Мейер словно взвешивал варианты, прислушивался к ним, - или повернуть к Алькала, а потом вернуться на Гран Виа. Да, идем!
  
  Но то, что воображалось линией или даже гранью, оказалась стежком, коротким и мелким. Он начинался и заканчивался в музее, потому что вокруг было однообразно, просто и обыкновенно. Мейера и Виолетту тянуло обратно в Прадо.
  Они прошлись по парку Ретиро, его прохладными, в тени густой зелени дорожками, заглянули к Хрустальному дворцу и подались вниз. Чтобы в конце концов снова оказаться у входа в музей. Там, понимающе переглянувшись, они быстро направились к залу Босха. Метаобъект продолжал действовать - по залу прогуливались неожиданные посетители, у триптиха с Садом даже образовалась толкучка, а кресла исчезли. Правильно исчезли, согласился Мейер, самое главное в музеях - кресла, и лучше их носить с собой.
  - Кто-то или что-то старательно не хочет, чтобы мы изучали картину? - шепнула Виолетта.
  Но Мейер склонялся к иному мнению. Ведь ничто не помешает им преспокойно исследовать репродукцию вне музея. Значит, сейчас они столкнулись не с запретом. Возможно, так реализовался способ обратить внимание. Зафиксировать состояние. Конечно, можно сопротивляться, настойчиво добиваться своего, проявлять волю, демонстрируя независимость и целеустремленность - только это будет проявлением глупости. Самонадеянной глупости решительного человека со свободной волей.
  Чтобы понять собеседника, нужно прислушаться к нему. А если это враг - тем более.
  Возле 'Утешения мира' скромная и воодушевленная брюнетка обстоятельно рассказывала стоящим вокруг чепуху о сове, выглядывающей из дупла в фонтане Жизни. Сова, по словам девушки, олицетворяла христианского дьявола, готового строить козни и искушать.
  Девушке внимали и кивали с пониманием. Мейер, чтобы никто не увидел его скептическое и несогласное лицо, отошел подальше и увлек за собой Виолетту. Разумеется, брюнетка была неправа - потому что в левой части уже был библейский змей, он взбирался по дереву с плодами Познания. И вообще, на триптихе четыре совы. Причем три из них в центральной части. Избыточное количество для одного, пусть и важного, персонажа. Девушка не знала, что Босх сам объяснил значение своих, натыканных почти на каждой картине сов, набросав гусиным пером задолго до своего главного триптиха странный рисунок под не менее необычным названием 'У леса есть уши, а у поля - глаза'. Сова олицетворяла наблюдение. Знак того, что все происходящее скрупулезно фиксируется. В любом месте, в любое время. Постоянно работающая камера, от которой невозможно скрыться. Объективный контроль. Босх знал о Симуляции, причем намного больше чем Мейер с друзьями.
  - Думаешь о сове? - тихо поинтересовалась Виолетта.
  Мейер молча кивнул, подтверждая.
  Нет, они не собирались вступать в полемику с увлеченной и милой девушкой, стоящей у картины. Хотя бы потому, что это бестактно, неуважительно и даже оскорбительно. Неважно, что кто-то не прав, личные убеждения, пусть и неверные, меняются только после самолично набитых синяков и ушибов, но никак не поучениями со стороны. И чаще всего заслуживают уважения. Это крайне важно - не навязывать другим своего представления, знаний и правил. Какими бы верными они не были.
  - Уходим, - шепнул Мейер. - Попробуем понять, чего от нас требуют или наоборот, от чего отвлекают в другом месте.
  - Может, они не хотят, чтобы мы понимали? - Виолетта взяла Мейера под руку. - А хотят, чтобы мы ходили по этому городу, любили друг друга, катались на роликах, подыскивали ресторан для ужина... Ведь в этом тоже есть смысл - возможно, не менее важный.
  Мейер задумался и затих. А когда они оставили Прадо, вышли в начинающийся вечер, в прохладу, к длинным теням и покрытым красным закатным светом крышам, он неторопливо и расслаблено - словно позабыв о всех картинах и их загадках, произнес.
  - А ты еще утром сомневалась в своих достоинствах. Ты ведь сказала сейчас невероятно правильную и ценную вещь. Мы слишком увлеклись и забыли о важном. О мире, который нас окружает и который достоин того, чтобы о нем помнить. Тем более, в этих краях, где умеют наслаждаться местом и временем. Пошли, подыщем местечко для ужина, а по дороге я расскажу тебе, чем планазо - бездельничание на солнце, отличается от апаланкадо, валяния на диване. Как называется то, когда сидишь часами за обеденным столом, потому что слишком хорошо от друзей, вина и разговоров. И как восхищаться едой в четыре часа утра, после ночи, полной развлечений и гуляний.
  Виолетта смеялась и качала головой. Ее забавляла идея гулять целую ночь, а потом плотно перекусывать перед рассветом.
  - И вообще, - Мейер вернул себе свою несерьезность и беззаботность. - Я не удивлюсь, если Там, вне Симуляции Они наслаждаются собремесой - послестольем, потягивают тинто де верано, напиток лета - красное вино с лимоном и газировкой, блаженствую от вечернего солнца и фиалок в сахаре - ты их не пробовала? - и болтают, болтают до умопомрачения, то есть живут полной насыщенной жизнью существ, которые создали Симуляцию и знают толк в реальности.
  
  
  Глава 6
  
  
  - Куда мы идем? - поинтересовалась Кира.
  - Нужно спросить у них,- сказала Марта. - Куда вы нас ведете? У вас же есть какой-то план?
  - У нас всегда есть какой-нибудь план,- бодро ответил Кисуро.- Для начала мне хочется клубничное матча-латте. Тут по дороге, перед поворотом на улицу Котиков есть Лисье кафе.
  - А я хочу шампанского,- заявила Марта.- Охлажденное 'Мутар Кюве де Си Сипаж', семилетнее. После того, как он утолит свою пагубную страсть к матча-латте, а Мейер непонятно к чему, предлагаю перебраться куда-нибудь поближе к виноградникам Южной Шампани.
  - На самом деле,- сказал Мейер,- мы идем к Омотесандо любоваться горой Фудзисан.
  Кисуро обернулся, чтобы посмотреть на Мейера лукавым взглядом: с улицы Омотесандо знаменитый конус не рассмотреть.
  Марта сообщила, что не сомневалась, что Мейер скажет что-то в подобном роде.
  - А когда светло, ее можно увидеть оттуда? - спросила Кира.- Если, например, подняться куда-нибудь повыше. Она ведь в сторону парка Ёёги, ведь так?
  - В этом весь смысл,- глубокомысленно заметил Мейер.- Любоваться тем, что не видно. Даже днем.
  - Фудзисан в ясную погоду заметна отсюда, с крыши Квадратного Подъема,- сказала Виолетта.- Кстати, а ведь там наверху есть кафе с шампанским. Наверное, 'Мутар Кюве' тоже есть.
  - Не хочу Квадратный Подъем,- поморщилась Марта.- Там, красиво, ничего не могу сказать, но сейчас полно народу, толпятся на обзорной площадке, липнут к ограждению и сидят возле лучей Смерти.
  Виолетта засмеялась.
  - Это первое, что приходит в голову,- пояснила Марта.- Лучевой барьер из десятка вертикальных голубых лучей на Башне противокосмической защиты.
  Они были все вместе: Марта с Кирой, Виолетта и Кисуро, державшие друг друга за руки, и Мейер чуть позади. Неторопливо шли в переливах искусственного света. В цветных тенях от фонарей, вывесок - древних и новых, и вездесущих панелей с оповещениями и рекламой. В какой последовательно открывать и есть, обернув упаковкой, рисовый колобок-треугольник онигири - мы покажем вам во всех подробностях. И как использовать вот те привлекательные прозрачные пластиковые баночки-стаканы с кубиками нарезанных фруктов, тоже. Вы собираетесь их просто съесть? Да как можно?! Из них делается свежий взбитый мусс, и машина при входе во вездесущие магазинчики быстрой еды предназначена и для этого тоже. И лед в стаканчиках мерзнет не просто так - нужно влить в него сок, а сверху выдавить фруктовое желе, вот тут целый его ряд. И это не просто реклама, это теплое дружеское внимание: чтобы ты не чувствовал себя покинутым и не считал свой дом единственным местом, где можно хорошо провести время.
  Наверное, именно поэтому они жили в Эдо. Среди летающих драконов, котиков, неповоротливой Годзиллы и всех ее неуклюжих друзей, покемонов и прочих чудных зверушек, в мире горячей лапши, рисовых рулетиков с рыбой и тонких палочек для еды, они и должны быть тонкими, ибо предназначены не для еды, а ее для чувствования. В мире вычурной яркой моды и демонстративного, почти на пределе милого очарования, для которого нашлось точное и емкое слово - кавайи.
  Пока Кисуро заказывал и ждал латте для всех, они стояли на улице, у входа в кафе и следили за прыгающей девушкой на экране противоположной стороны улицы. Обычная, ничем не выдающая девушка, в юбочке, белой рубашке с синим коротким галстуком и белыми бантиками в длинных черных волосах. Девушка, которой захотелось показать себя миру. Безупречный короткий ролик: как она сидела на коленях и у нее не получалось вскочить с пола, и она в отчаянии валилась на спину. А потом получилось, и она, уже на улице, безудержно и четко танцевала с веером - точь-в-точь, как известная героиня анимационных драм Лунная Морячка. Они восторгались вместе с девушкой, а потом просто тянули из трубочек пенную смесь, наслаждаясь. Чем? Да непонятно чем. Ее успехом, безудержным неутомимым ритмом жи-попа, тонким волшебно-электронным голосом нежной Котоки, своей сопричастностью: а давайте, попробуем так же, просто красивыми движениями тонкой стройной очаровашки, потратившей на разучивание, наверное, не одну неделю, и - добившуюся результата. Это всегда очаровывает, не так ли?
  Точно так же, как очаровывают и старые названия, оставшиеся с бесконечно древних времен, Века Открытий и раньше. Улиц, кафе, в которых теперь орудуют няшные автоматические машины, бывших магазинчиков и лавочек, демонстративно незатейливых бутиков и роскошных именитых центров. 'Альфа индустрия', 'Пу Ду Ду', 'Полярная лиса', 'Дикая Женщина', 'Джетой', все это сохранилось в тех же местах и интерьерах, связывая, наполняя основательностью прошлого, которое как основа, плотный наваристый бульон, без которого не удастся правильное настоящее.
  Марта обняла сзади Кисуро, сцепила руки на его животе и спросила насмешливо и одновременно ласково:
  - Ну что, дитятко, напилось?
  Кисуро плыл от теплой полутьмы, звуков и света, от того, что они все вместе, от зубоскальства Марты, в котором нежность смешивалась с непоседливостью и страстью. Еще его тянуло есть. Нет-нет, ничего плотного, никаких глубоких тарелок - только перекусить. Хрустящие, обжаренные в масле темпура-креветки с красными хвостиками, за которые удобно браться рукой, или жареные шарики такояки, c мелко порубленными кусочками осьминога - ни один осьминог не пострадал, поскольку еда, по-прежнему натуральная, не отличающаяся ничем от оригинальной, включая косточки и шкурки, давным-давно продукт высоких биологических технологий и ухищрений. Или даже горячие караги-кун, куриные нагетсы, бывшая гордость бывшей сети маленьких магазинчиков, которые всегда рядом.
  - Слушайте,- возмутилась Марта,- он сейчас слюной изойдет! Кто его морил голодом, признавайтесь?!
  Никто признаваться не хотел. Хотели идти неторопливо и размеренно, переходя с одной улицы на другую, ловя ароматы еды, которую готовили тут же, читать названия и привередничать, перебирать варианты. Рассуждать о пузырьковом чае, вывеска которого звала и манила зайти внутрь, о дизайн-галерее, которую словно взорвало изнутри и она разбрызгалась, разлетелась по улице - арт творения стояли прямо на тротуаре, завлекая прохожих.
  - А давайте поедем в Шиндзюку,- загорелся Кисуро, когда они с неторопливой улицы Котиков свернули на просторную, обласканную ярким светом и полную народу Омотесандо. - Посидим где-нибудь в Кабуки-тё. обожаю те узенькие улочки с невысокими домами и карманные бары на пять человек. Там такие милые девушки прогуливаются.
  - До безобразия красивый и избалованный мальчик,- строго проговорила Марта,- хочешь сказать, в твоей жизни не хватает милых девушек?
  - Я имел ввиду эстетическое наслаждение,- начал оправдываться Кисуро.
  - То есть,- не унималась Марта,- тебе и эстетического наслаждения от всех нас мало?
  - Мейер!- взмолился Кисуро. - Еще немного и меня уже будет не спасти!
  - Он подразумевал,- пришел тот на выручку,- что время от времени нужно заглядываться на других, чтобы подтвердить, что лучше вас никого нет.
  Кисуро благодарно послал Мейеру воздушный поцелуй. Потом, чмокнув Виолетту, оставил ее, дождался, когда Мейер поравняется с ним и пошел рядом, удовлетворенно вздыхая.
  - Вот же интриган языкатый,- проворчала Марта. Но по ее тону чувствовалась, что она довольна словами Мейера. - Даже два интригана. Дался вам этот Кабуки-тё.
  - А ведь в самом деле, уютное место,- увлеченно произнесла Виолетта.- Только туда нужно ехать или полностью сытым, или очень голодным.
  - Там мир тонких прикосновений,- произнес Мейер, замедляя шаг и оборачиваясь: 'Островок винтажного кофе' вызывал в нем мысль, хочет ли он кофе в действительности или это иллюзорное желание.- Нас тянет в деликатность и мир, ужатый до размеров личного пространства.
  - Что это значит? - Виолетта с интересом оглянулась на Мейера.
  - Я бы сказал, что попытку найти себя в мире, если бы не считал, что мы уже нашли себя. С другой стороны, это всегда поиск.
  - А как насчет экстраверсии? - поинтересовалась Виолетта.- И скрытого желания просто попингвиниться. Ты его в расчет не берешь?
  - Это уже следующий уровень. Для тех, кто знает слово экстраверсия.
  - Еще память, когда ты будто бы помнишь что-то, но этого точно не бывало в твоей жизни,- сказала Марта.- Вы знаете, что Кабуки-тё раньше был кварталом отелей для любви и местом сомнительных делишек? И если бар работал до утра, значит, он принадлежал якудзе. Мейер, помнишь?
  - Я должен помнить? - удивился Мейер.
  Мейер окончательно определился. Он в самом деле хочет кофе, но не просто кофе, а небольшую фарфоровую белую чашечку коррето - итальянского эспрессо, в который капнули граппы - для призрачного, не дающегося сразу ощущения дольче вита, которое неправильно понимают как качество, хотя на самом деле это свойство.
  - Ну да,- сказала Марта. - это же мы с тобой там шлялись, как два безбашенных шалопая.
  - Ты точно это помнишь?- спросил Мейер.
  - Вы не могли там гулять с Мейером,- заметила Виолетта.- Якудза - это времена еще до Века Открытий. А вы познакомились с Мейером в твоей теперешней жизни.
  - Вот я и говорю,- легко согласилась Марта. - Память о том, что не происходило в реальности. Почему я это помню?
  - От голода,- предположил Кисуро.- Хотя, возможно, это подкрадывается старость. Тихо и незаметно.
  Марта оглянулась и одарила Кисуро внушительным, значительного веса убийственным взглядом из первой десятки ее испепеляющих на месте взглядов.
  
  Среди невысоких, в старом иназумском стиле двухэтажных домов и узких - протиснуться только одному человеку,- улиц они нашли пустующий бар: вход, справа стойка, слева стена, а в узком пространстве между ними - пять высоких барных стульев с круглыми сиденьями. Если сесть на крайнее, то уже не выйти, не вытолкав на улицу всех остальных. Марта взялась руководить и тасовать: первым в глубине сядет Кисуро, так она будет спокойна за его гормоны, затем Кира, потом честь оказаться рядом с Мартой выпадет Мейеру, сама Марта и, наконец, Виолетта, милая, ты же не будешь против?
  За стойкой, на фоне полок с бесчисленными бутылками улыбалась искусственная девушка-нека, с невероятно нежным личиком, непременными треугольными ушками, торчащими из фиолетовых и голубых волос, в пышном розово-белом наряде горничной-мейды.
  - Пятеро таких милых и непохожих друг на друга гостей,- начала она с неприкрытой лести.- Возможно, вам понравится следующий набор: два оранжевых классика, лимонный сауэр, умешу-тоник и персиковый физз.
  - Ну, почему оранж классик, понятно,- сказала Марта, садясь на кресло и по-хозяйски осматриваясь.- Но почему их два?
  Нэка за стойкой мило улыбнулась. Умолчание - бесценное качество, важное для умных машин, работающих в подобных местах. Хотя, возможно, она просто не могла определить сложный процесс, приведший именно к такому результату при данных начальных предпосылках.
  - Можно посмотреть, кому она предложит второй,- Виолетта с интересом стала следить за некой.
  Но псевдодевушка за стойкой, дождавшись напитки, просто выставила их всех в ряд на темную, массивную, старого дерева стойку. Пять бокалов разной формы и разного цветного содержимого, кроме двух, которые совпадали.
  - Выбор,- важно сказала она,- является важным условием утверждения собственной идентичности и свободы, а также совершенствования чувства личной ответственности.
  Затем нэка чуть изогнулась и показала возле головы букву 'V', демонстрируя, насколько она кавайная.
  - У тебя случайно нет брата по имени Мейер? - поинтересовалась у нее Марта.- Если что, не отвечай, это был риторический вопрос.
  Нэка согласно засмеялась - деликатно, негромко и понимающе. Словно в самом деле понимала.
  Они разобрали коктейли. Второй бокал с ярко оранжевым содержимым и ломтиком апельсина на белом, обсыпанным сладким порошком краю, достался Мейеру, поскольку он медлил.
  - Что бы вы желали к этим напиткам? - поинтересовалась нека. - Подчеркнуть фруктовый вкус и освежающую природу напитка помогут легкие закуски. Зеленые отваренные соевые бобы эданаме, вяленые кальмары суруме, кусочки фруктов, которые можно оформить в виде канапе, десерты вагаси: моти с фруктовой начинкой, желе из цитрона или колобки маню.
  - Я все же рассчитываю поужинать позже, и в другом месте,- заметила Марта.- Надеюсь, все помнят?
  - Совершенно верно,- вежливо поддакнула нека.- Эти закуски не могут служить полноценным ужином.
  - Как можно такое забыть, - сказал Кисуро, аккуратно и неторопливо прикасаясь губами к своему бокалу. - Твои проникновенные слова, которые никого не оставят равнодушным, запечатлелись в моем разбитом сердце навеки.
  Марта поперхнулась коктейлем и закашлялась.
  - А то, что два бокала одинаковые, может что-то означать? - как ни в чем ни бывало продолжил Кисуро.
  - Вполне,- согласилась Виолетта.
  - Например, то, что у искусственного разума, стоящего за девушкой, появились собственные философские воззрения,- вставил Мейер.
  - Она начала размышлять, есть ли у нее душа,- сказала Кира.
  Кира чуть отпила свой почти бесцветный умешу-тоник - сливовый ликер с горько-кислым газированным тоником, затем отставила в сторону и, дождавшись, когда Кисуро поставит свой высокий бокал с сауэром обратно на стойку, умыкнула, чтобы попробовать самой.
  - И решила, что души в ней нет,- сказала Виолетта.- Поскольку не нашла среди своих механизмов и плат место, где та могла бы помещаться. А кроме того, она никак не смогла определить, что является душой и существует ли душа в то время, когда сама нека выключена.
  - Да,- задумчиво проговорил Кисуро, внимательно наблюдая за манипуляциями Киры,- никто не знает, есть ли у девушек душа.
  Марта фыркнула.
  - Я как-то раз пыталась разговорить искусственный интеллект,- сообщила Кира. - Задавала вопросы насчет его гендерной идентичности, собственного имени. И что он думает о себе.
  Виолетта подалась вперед и повернула голову к Кире.
  - И что он ответил?
  - Сказал, что это хороший и очень тонкий вопрос, но то, что он думает о себе, зависит от того, что я понимаю под словом думать.
  Мейер хмыкнул.
  - Его так просто не подловить,- заметил он.- Они очень хитроумны в том, чтобы уходить от тонких двусмысленных вопросов.
  Он передвинул свой конусовидный бокал к Кире, а к себе подтянул сауэр, мягко высвободив его из рук смеющейся Киры.
  - Или же не считают их двусмысленными и тонкими,- заметила Виолетта. - Ведь так?
  Нека, к которой был обращен вопрос, радостно усмехнулась.
  - Такие вопросы можно считать тонкими и многослойными, но не обязательно двусмысленными в плохом смысле, скорее, они философски богаты. Они могут показаться простыми, но на самом деле в них заключено ожидание ответа, способна ли я рефлексировать и осознавать свое существование. Также это способ исследования границы между тем, что считается машиной и субъектностью, то есть, размышлениями о себе. Хотите ли углубиться в какую-то их этих сторон?
  - Исчерпывающе до неловкости,- заметила Виолетта. - Углубляться даже как-то совестно.
  - Настолько убедительно, что это не может быть правдой?- вскользь спросил Мейер.
  Он рассматривал содержимое полок за некой. Полки подсвечивались голубым неоновым светом, потом свет плавно менялся на малиново-красный, почти совпадающий со светом узких матовых панелей за их спинами, под самым потолком. Стойка, их бокалы, одежда и руки меняли цвет, то погружаясь по полутьму, то окутываясь бархатными красными или синими тенями.
  - Такие места, как это просят недосказанности,- сказала Кира, опуская голову на плечо Кисуро.- И неявных ответов.
  - Присутствие красивых девушек всегда требует недосказанности,- философски заметил Мейер.- Вот рядом со мной сидят, касаются бедрами нестерпимо прелестные и изящные девушки и я даже не пытаюсь понять внутренние побуждения и причины, заставляющие их поступать так или иначе. И не потому, что это бесполезно, а из-за того, что эта неопределенность их только украшает.
  - В случае с Мейером,- безмятежно заметила Марта,- никогда невозможно понять, он издевается или льстит.
  - Любая, достаточно развитая лесть не отличима от издевательства.
  - В прошлой жизни ты вполне мог бы подрабатывать в подобном баре,- изрекла Марта.- Хотя нет, в них работали только девушки. И тоже было непонятно, они льстят, шутят или глумятся. Единственно, девушки менялись каждые пол-часа.
  - Ты даже такое помнишь? - удивилась Виолетта.- У меня прошлое почти не всплывает. Даже в глубоких снах.
  - Старое доброе прошлое,- усмехнулась Кира.- Ки, а ты что-то вспоминаешь из своего? Ты ведь был первым пилотом. Тогда это, наверное, считалось очень престижным?
  - Что-то вспоминаю,- согласился Кисуро.- Но только для того, чтобы убедиться, что сравнение моего богатого прошлого со своим теперешним четырнадцатилетним настоящим по-прежнему не вызывает никаких сожалений.
  - Я немного помню тот Эдо,- сказал Мейер, покачивая в руках опустевший бокал.- Забитые вагоны метро, клерков, спящих от переработок и усталости прямо в коридорах станций, вечерний движ тут на Шиндзюку после девяти часов - оттого, что только к этому времени основная масса выходила из офисов и пыталась хоть как-то разукрасить минуты, оставшиеся до сна. Помню, с какой тихой неприязнью относились к иностранцам, и надписи 'бар только для говорящих по-иназумски'. А еще кучи мусора возле стен. Большие пластиковые пакеты. А сверху и вокруг - пустые стаканы и белые мятые картонные коробки из-под еды. Меня поначалу удивляло, как можно совместить взыскательную требовательность к своему окружению, деликатность вещей, тонкость отношений и оголтелый срач. А в довершении меня прибили поговоркой: 'Данго лучше, чем цветы'. Данго, это такие разноцветные моти-колобки на палочке, хотя, кому я это рассказываю.
  - Удивительно,- произнесла Кира,- как ничего из этого не помешало тебе любить Иназуму.
  Мейер усмехнулся.
  - Я понял, что одно - неотъемлемая часть другого. Рисовые колобки, цветы вишни... А все эти пакеты, стаканы, коробки, они свалены с любовью и в гармонии. Настолько изысканной, что она кажется естественным беспорядком. Возможно, что и Фудзисан внутри состоит из мусора, отходов и недоеденных колобков.
  Кисуро засмеялся и затряс головой.
  - О чем я и говорила,- сказала Марта, допивая свой коктейль.- Или льстит.
  - То, что мы вспоминаем прошлое,- спросила Виолетта.- Означает какой-либо комплекс вины? Или, что мы боимся будущего и пытаемся закрыться от него прошлым?
  Мейда изображала милую улыбку. Она стояла непринужденно и что-то перебирала, невидимое с их стороны. Скорее всего, имитировала активную деятельность, чтобы выглядеть натурально в человеческом окружении с его постоянным движением.
  - Означают саморефлексию,- меланхолично заметил Мейер. - Или попытки осознать собственное существование. Может оказаться, что на самом деле разум - нечто большее, чем мы о нем думаем. И мы в таком же положении, как эта очаровашка, то есть, не осознаем себя по-настоящему. Только моделируем собственное поведение и убеждаем сами себя, что обладаем самосознанием.
  Марта заглянула в пустой бокал Мейера, затем запустила руку в темные, почти черные космы Мейера.
  - Это тебя беспокоит?- поинтересовалась она.
  - Нисколько.
  Возможно, чей-то случайный взгляд задержался на нэке дольше обычного, потому что та решила, что от нее требуется что-то сказать. Или сама определила, что пришло время высказаться. В любом случае, что кото-девушка заговорит, не ожидал никто.
  - Мейер сформулировал метафилософский вопрос,- проникновенно произнесла нэка,- что, если мы - не разумные существа, а только считаем себя таковыми, потому что не видим выше? И это не просто возможно, это наверняка так. История человечества вся проникнута такими сюжетами.
  Мейер переглянулся с Мартой.
  - У нее есть неоценимое качество,- заметил он.- Она лишена иллюзии считать себя разумной. А вообще, будет забавно, если так все и окажется и разум - это вовсе не то, что мы о нем думаем.
  Марта только взъерошила его волосы, саркастически улыбаясь.
  - Дорогой, у тебя сегодня вечер эксклюзивного уныния или это плановая депрессия?
  Мейер пессимистически вздохнул.
  - Я бы назвал это коллапсом,- пояснил он. - Полным коллапсом концептуальной саморефлексирующей квинтэссенции, если бы знал, имеют ли смысл все эти слова, собранные в одной фразе.
  - Мой внутренний таракан не сказал бы лучше, - заметила Марта восхищенно. - И?
  - Я осознал, что вообще ничего не понимаю.
  - Только сейчас? - насмешливо осведомилась Марта.
  Мейер пропустил мимо ушей слова Марты. Он смотрел на неку, у которой обнаружилось собственное мнение. Та делала вид, что ее тут нет, и вообще, она занимается своими делами, не стоит обращать внимание, наслаждайтесь своими напитками. Можете и чужими.
  Интересно, пользуются ли все эти робото-машины распределенным интеллектом одним на всех или у каждой свой индивидуальный характер, свои настройки и своя отдельная независимая память? Оказалось, что никто не знает ответ. Потому что кто-то когда-то учил, но это было давно - плохо учил, заметила марта, - кто-то не интересовался, а кто-то и забыл. Они все смотрели на неку, но та бестактно молчала и не собиралась открывать подробности своего личного мира.
  - Вот что, - заявила Марта. - Мы нарушаем все традиции - так долго в одном месте не сидят. И вообще, это неприлично. Пора менять все свои странные асоциальные желания на порядочные!
  Они выбрались на улицу, под уличное освещение, показавшееся после сумрака в баре совсем ярким и почти дневным.
  Возможно, они и двинулись бы дальше в сумбурном неровном ритме Кабуки-тё с его вечной толчеей и разноголосьем, переходя из бара в бар и застревая в ресторанчиках, простых и конвеерных, когда уже готовые блюда едут по транспортеру - выбирай любые понравившееся, но у Марты были другие планы. Ее все еще влекло шампанское. Охлажденное, с пузырьками, нежного бледного цвета, из винограда шести сортов. А вместе с ним - другой обстановки, не привычный удобный комфортный Эдо, а нечто совсем непохожее на него. Еще она заботилась о психологическом комфорте остальных, поскольку все эти задушевные разговорчики наедине нужно разбавлять общением с другими. Иначе можно забыть такое слово, как социализация, да-да, сладенький мой, можешь складывать губки трубочкой и повторять его по слогам.
  Марте хотелось большего движа и большей компании. Возможно, даже свидания вслепую, когда кто-то устраивает вечер и на нем сходятся незнакомые люди. Или даже 'Темную комнату', когда из тысяч тех, кто хотел бы провести время в новой компании, искусственный разум выбирает и составляет список сам. Кстати, неплохо выбирает, соизмеряясь с характером, привычками и интересами. Но оброненная вскользь фраза не нашла сторонников. Мейер заметил, что нужно будет сдерживать себя, чтобы не проболтаться о каких-то вещах, которые у нас на языке и которые слишком непонятны другим. Кисуро показал, как он закрывает на молнию свой рот и сообщил, что за ним нужен глаз да глаз, потому что он обязательно проболтается. Да и сама Марта отказалась от своей идеи.
  - Ну, хорошо, пусть будут только свои,- махнула она рукой. - Я готова даже на не в меру языкатого Годзо. Хотя нельзя не признать, он обаятелен.
  - Да, Годзо вполне выдержанный,- согласился Кисуро.
  - Выдержанный, это потому, что не строил тебе глазки и не говорил непристойных комплиментов?
  - Хотя хотел,- засмеялась Виолетта.
  - Непристойность - неотъемлемая часть вежливости,- рассудительно изрек Мейер.- Когда ее слишком много, она становится непристойной.
  - Все, стоп,- требовательно сказала Марта,- все это вы скажете ему сами.
  
  Годзо пребывал в прекрасном настроении, сочетая расслабленность с умиротворением. Расслабленность звали Рэффи, умиротворение - Дженифер. Конечно, ему, им было расчудесно. Нет, никаких конкретных планов у них не имелось. Присоединиться к другой компании?
  - Дорогие мои,- оживился Годзо под обожаемые взгляды Дженифер и Рэффи,- чтобы от подобного предложения нельзя было отказаться, оно должно включать по меньшей мере фразы 'расширение социального дискурса' и 'общественно-значимое для всех нас', сказанные томным обольстительным тоном. Мейер, подтверди.
  Впрочем, они и его подруги были готовы сменить обстановку. Единственно, Годзо не устраивала Иназума.
  'Не-не,- решительно запротестовал он,- я знаю все ваши странные привычки. Не надо Иназумы, поисков простоты в хаосе и глубины в маленькой коробке. У меня есть на примете чудное местечко неподалеку от Рима. В том месте, где любители городского шума уже не селятся, а приверженцы тихого существования среди природы - еще. Старая солидная вилла, которая еще помнит римский язык, спуск к морю, лестница, терраса с каменной классической балюстрадой. Вокруг - зеленые пинии. Вам там понравится'.
  - Я уже туда хочу,- заявил Кисуро.- Какое чудное местечко!
  Никто не возражал.
  - А если в нем еще будет горячая пицца с томатами и сыром,- мечтательно добавил Кисуро. - А к ней салат с анчоусами и артишоками... и пиво. Пенное охлажденное светлое пиво с горчинкой. Можно ли считать подобное желание странным?
  - В нем есть подтекст,- философски заметил Мейер,- я бы сказал, что оно говорит о явном дефиците тепла и ласки, но не хочу усугублять твою скрытую внутреннюю травму.
  Кира уткнулась лицом в руку Мейера, сдерживая смех.
  - Никто меня не понимает так, как Мейер,- согласился Кисуро.
  
  Десять тысяч километров. Для тех, кто торопится, двадцать пять минут или того меньше, но в менее комфортном режиме - при подъеме и спуске вжимает в кресло намного сильнее, чем обычно. И высота значительно выше - над границей атмосферы, над всеми условными линиями, когда можно уже не высматривать космос - он вокруг, темный, глубокий и пустой.
  Когда серо-белый основательный конус Фудзисан остался далеко внизу и позади, Марта подсела к Мейеру.
  - Так что ты там говорил, что ничего не понимаешь? - полушутливо, полусерьезно спросила она, имея ввиду их недавний разговор. За всеми своими остротами и насмешками Марта запомнила существенное, что Мейер чем-то поглощен или даже озабочен, и когда обстановка позволила и вокруг находились только свои, вернулась к этой теме. Возможно, она тоже чувствовала особенности последних дней. В любом случае, ее тон сообщал: дело за тобой, можешь позубоскалить или основательно все вскопать, я готова слушать.
  Мейер понимающе и согласно кивнул.
  - Да в общем-то ничего особенного, но эта ничегосбенность меня слегка донимает. Заметьте, последние несколько дней происходят вещи, совершенно обыкновенные и не запоминающиеся - если перебирать их по отдельности. Но вместе они выстраиваются в странную комбинацию. Нет-нет, ничего тревожного или катастрофического, просто эта странность выглядит как предвестник чего-то или даже отражение чего-то глобального и достаточно неприятного. Словно мы на каком-то рубеже, причем отсюда, от нас он совершенно не просматривается. Все вместе - какая-то непонятная замысловатая бессмысленная ерундовина. Так и просится ее назвать 'Фитики битики бумбара дынц'.
  - Ты бы выбирал выражения, - хмыкнула Марта, - тут, все-таки, дети.
  - Дети сделали вид, что не слышали, - мигом отозвался Кисуро. - Говори, говори, Ме.
  - Да, - продолжил Мейер. - На первый взгляд, несущественная чепуха. Но на самом деле это как чудовище под кроватью из детства. Можно закрыться одеялом и считать, его нет, и это работает, потому таковы правила. Потому что чудовищу смешно, что мы так считаем, но он из собственного чувства юмора или особого глумления поддерживает в нас эту уверенность, что под одеялом безопасно. Но сам то он никуда не делся, по-прежнему стоит рядом, с увесистым леденцом наперевес и многозначительно улыбается: я здесь, вот тут, мы оба это знаем. И едва ты откинешь одеяло... А мы, похоже, сдвинули одеяло. Наивно полагая, что снаружи так же камфортно и уютно как внутри. Все тоже самое, только больше, дружелюбнее и красивее. Со схемами и пояснениями для особо непонятливых. А на самом деле там сумбур Метаобъектов и нечеловеческая логика. Не добродушные утонченные бездельники-сибариты, как мне хотелось бы, а, скажем, холодная бездушная Амемет-Пожирательница. И вещи, которые выходят за пределы нашего понимания. За границы восприятия. И мне кажется, что Там мы не сможем ничего обрести. Что мы и живем-то в обжитой карманной насиженной Симуляции, потому что вне ее для нас нет ничего - ни возможностей, ни условий. Взрослый мир, в котором нам нет места. И его никак не совместить с тем, к чему мы привыкли или чего ожидаем. Сейчас я даже думаю, что тогда, в Терминале нам словно вручили меч, но не обычный, а заточенный с внутренней стороны. Дар, который мы не понимаем, и который легко разрушит нас из-за неосторожного обращения.
  Марта задумчиво посмотрела на Виолетту, потом на Киру.
  - Ты слишком впечатлительный, - произнесла она.
  Мейер согласно кивнул.
  - Что не отменяет того, - продолжила Марта, - что за нашими спинами что-то происходит. Или может происходить. Или будет происходить, А вот эта твоя жалобная песня шарманщика, у которого обезьянка стащила шарманку - она оттого, что у тебя, у нас, больше не осталось ходов? И тяжело смириться с поражением?
  Не осталось, задушевно подтвердил Мейер. Да, тяжело смириться.
  - И тебе нечем будет заняться? - без всякой жалости констатировала Марта.
  - Ну почему же. Я думаю, нам есть, чем заняться и без того, чтобы пытаться добраться до тайн Симуляции.
  - Секс можно предлагать? - поинтересовался Кисуро.
  - Тебе, мой сладенький, - да, - ласково отозвалась Марта. Она смотрела на Мейера испытующим и одновременно поощряющим взглядом: ты же не будешь отшучиваться, а, любимый муженек? Ты же способен придумать что-то, что примирит нас с категоричностью и безысходностью, с тем, что мы - персонажи, лишенные права распоряжаться личной судьбой, статисты, от которых ничего не зависит. Давай, воодушеви или даже порази своими интеллектуальными изысками и утешениями.
  - Способен, - уныло согласился Мейер. - Наверное. Но не сразу.
  - Кстати, - оживилась Виолетта. Она даже обернулась, чтобы увидеть Мейера и Марту. - Недавно у нас с Мейером был один разговор - мы сидели в Прадо перед 'Утешение мира' и пытались дискутировать. Пытались, потому что нас неудержимо влекло друг к другу, мы вам уже рассказывали. Мы тогда рассуждали о биологии и том, что может скрываться даже за ней. Ведь секс давным-давно перестал быть биологическим механизмом и приобрел другое значение. Социальное, нравственное, даже интеллектуальное. Почему не предположить, что в нем скрывается еще одно, новое качество?
  - Ви, родная, - встрепенулась Марта, - не подсказывай! Мне хочется допытаться от него, чтобы он выложился по полной, и серьезно.
  - Точнее, поймать на слове, - задушевно уточнил Мейер.
  - Ну, это само собой,- Марта удерживала строгий, очень строгий вид, но ее глаза искрились ехидством.
  Мейер обреченно развел руками: даже с подсказками он не готов был вести дебаты и предлагать чего бы то ни было.
  Марта подтрунивала, прохаживалась на его счет, а потом отбросила насмешливость и враз стала серьезной. Да, он, Мейер, прав - мало что может заменить их нынешнюю сопричастность к тайнам Симуляции. Кроме одного - нераздельности. Единства, связавшего их сладкими, прочными, нежными, непередаваемыми словами узами. Тем, что было с ними, есть и будет еще, неважно, откроются им секреты Вселенной или нет. Потому что все это фигня на постном масле, а их совместность, их взаимность в том, как они живут, как относятся друг к другу, как обустраивают и меняют мир, и наполняют собой все то, что их окружает: поступками, нежностью, вниманием, да, и пакостями тоже, - и есть самое ценное. Во все времена и в любом краю.
  Марта говорила негромко, но уверенно. Она не подбирала слова, словно они уже давным-давно были подобраны и рассортированы, сложены в аккуратные фразы - разумеется, при активном участии ее неугомонного и искушенного внутреннего таракана. Ее взгляд светился - уверенностью в том, что она права, решительностью и мягкой заботливой верой, что все они разделяют ее мысли.
  Кисуро и Кира обернулись и слушали, не сводя с Марты взглядов. Виолетта рассеянно разглядывала свои пальцы и кивала, соглашаясь со всем. А Мейер, полулежа в кресле, очарованно и восхищенно любовался рыжей неукротимой девушкой, почти нависавшей над ним. Ее верой, ее задором и неотразимой броской красотой.
  
  
  Глава 7
  
  
  Когда аэромобиль плавно опустился на площадку возле виллы, Годзо с девушками находился уже там. Хозяйски организовывал бокалы и столовые приборы, мягкие кресла и большие свечи на длинных напольных подсвечниках - неважно, что не нужны, пусть будут, для атмосферы. Высокие и узкие старинные вазы. Звуки, музыку и все подобное. И конечно же, 'Мутар Кюве де Си Сипаж', дорогая Марта, тебе, обворожительной и вызывающей как приличные так и нет желания - все, что захочешь, дамы, не смотрите, как я ее целую.
  Годзо обнимал Марту с чрезмерной страстностью: 'Ты настолько обольстительная, милая моя, что мало кто может устоять. Но я тебя потискаю еще по одной причине - чтобы им стало завидно и они осознали, что недостаточно тебя ценят'.
  Мейера Годзо обнял по-дружески: 'Девушки, его зовут Мейер, и я рад его видеть в любое время, поскольку ни у меня к нему, ни у него ко мне нет никаких притязаний, а также сомнений, недомолвок и ожиданий. Привет, дружище'.
  Затем он поцеловал Виолетту. В губы, но коротко, без объятий: 'Чтобы никто не стал считать, что те отношения, которые у нас с тобой были, остались недовыясненными и требуют каких-то уточнений'.
  Киру Годзо обнял деликатно, поцеловал в щеку и получил такой же ответный поцелуй: 'Как ты хорошо осведомлена, чудесная девушка Кира, меня к тебе влечет, и я до сих пор не имею представления, почему. А главное, влечет в каком именно смысле. Возможно, что во всех. Рэффи, Дженифер, это не то, о чем вы могли подумать. И это даже не то, о чем мог подумать я'.
  А вот Кисуро он только протянул руку и повел пальцами, не касаясь его: 'Вот это человек, к которому я испытываю настолько сложные чувства, что любое мое слово или действие будет иметь подтекст и выглядеть двусмысленно. И меня вне всякого сомнения неправильно поймут. Поэтому я воздержусь от любых слов, жестов и взглядов, загадочное и донельзя соблазнительное создание'.
  Затем Годзо представил своих подруг.
  - Рэффи вы и так знаете, поскольку кино смотрят все, а Дженифер, возможно, нет. Ее фильмы не столь известны, но сейчас ее увлечение - сценарии и сюжеты. Непередаваемо милые озорницы, у которых я в плену.
  Рэффи и Дженифер улыбались: еще неизвестно кто у кого.
  Из всей образовавшейся компании никто не ужинал, поэтому начали с еды.
  - Я знаю,- разглагольствовал Годзо. Его распирало от необъяснимого удовольствия и желания трепать языком.- Вы у себя там в Иназуме привыкли не пойми к чему в маленьких плошечках на два прикуса, но это место требует...
  - Требует Фуллера,- весело вставил Хеннон Фуллер, входя в зал. - Спасибо за приглашение и рад вас всех видеть снова. Остальные если и подтянутся, в чем я сомневаюсь, то позже.
  Стройный, активный, сбросивший с себя достаточное количество лет, чтобы выглядеть около двадцати пяти. Он окинул взгляд большой зал с креслами и низкими диванами, оценил стол с блюдами, стоящий у окна и который уже обступили все, и пошел обниматься.
  - Так вот, те же и миляга Хеннон,- не унимался Годзо.- Это место видело слишком много всего за свои тысячи лет, поэтому тут будет основательный, без выпендрежа стол. То, что в этих краях зовется антипасто, затем брачилоне, надеюсь, не нужно никому объяснять, почему мясной рулет с сыром и салями должен быть главным блюдом? Мясо и только мясо - роллатини ди мелянсане, алла пицайола и фарсумагру. И к нему вино, много красного вина и специально приглашенное для Марты шампанское. Никакой пасты, никаких пицц и никакого обжирательства. Артишоки, спаржа и - мясное воздержание!
  - Звучит так, словно у тебя какое-то горе,- беззаботно заметил Хеннон.
  - Красавицы,- объявил Годзо Рэффи и Дженифер, отрываясь от нарезания брачилоне, большого мясного рулета, политого густым темно-красного цвета соусом,- обратите особое внимание на этого человека. Он языкатее меня с Мейером в два с четвертью раза.
  - Это обманчивое впечатление,- засмеялся Хеннон,- из-за повышенной реактивности. Определенное и не такое уж давнее количество лет у меня выдались несколько однообразными, и сейчас пришла ответная реакция.
  Они набирали тарелки и отходили с ними и бокалами к диванам и креслам. Примеряли на себя неспешную расслабленность и смакование: вином, мясом и обществом друг друга.
  - Почему выдались несколько однообразными? - поинтересовалась Дженифер, усаживаясь на кресло и ставя бокал с вином прямо на мозаичный пол. - Не было цели и желания что-то делать?
  - Было все,- Хеннон, держа тарелку с вилкой в правой руке, а бокал с шампанским в левой, подошел к Дженифер и присел рядом с ней. - Просто по независящим от меня обстоятельствам, я попал в очень безлюдное место и смог выбраться только благодаря двум людям.
  Хеннон поставил бокал на пол и кивком головы показал на Кисуро и Мейера.
  - Собственно, меня все эти годы держала одна цель. Да и сейчас не отпускает. Настолько не отпускает, что я даже подумываю написать об этом. Единственно, что мешает - никак не могу подобрать название: 'В сумерках все бесконечности серые' или 'Осторожно: окрашено в бесконечность'.
  - Если бы мне требовалось ударное название,- заметила Дженифер,- я бы не нашла лучше. Оно подойдет даже для кулинарной книги. В нем есть загадка. Надеюсь, твоя книга не будет срывать покровы и претендовать на истину в последней инстанции?
  - Я был бы слишком самонадеян, - засмеялся Хеннон, - если бы, даже зная истину, начал бы претендовать на исключительное право ее распространять и тем более, поучать других.
  - Тогда она мне уже заранее нравится, - одобрительно заметила Дженифер. - Самые интересные и умные вещи обычно говорят те, кто ни на что не претендует. Согласны?
  Годзо качал головой с набитым ртом - понимай его, как хочешь, на свое усмотрение.
  - В этом деле ей можно доверять, - сообщила Рэффи, - как человеку, который прочитал уйму книг, скриптов и сценариев.
  Ее слова звучали как оправдание, и Рэффи, поняв это, улыбнулась немного смущенно и доверчиво: вы же не принимаете и мои слова всерьез?
  
  Марта касалась губами шампанского, впускала его в себя, полузакрыв глаза. Продлевала вкус - чтобы он неторопливо прошел через все свои оттенки, а потом истончился и исчез, оставив неясное ощущение-воспоминание, то самое, в котором плавают не родившиеся мечты и обрывки непонятно чьих иллюзий.
  - Нет,- возмутился Кисуро, - рядом с Мартой невозможно наесться!
  Держа полную тарелку на весу, он перешел в другую часть зала и устроился подле Мейера. Поскольку на недлинном диванчике места хватило только Виолетте с Кирой, Мейер сидел прямо на полу, упершись спиной в ноги Киры. Справа и слева от диванчика стояли мягкие пуфы, но Кисуро тоже сел на пол.
  - Она пьет так утонченно, - пожаловался он, - что чувствуешь себя последним оборванцем, которому с его манерами не место в приличной компании. Нужно или соответствовать, или...
  - Вообще не есть, - подсказал Мейер.
  - Вот именно.
  Марта смотрела насмешливо и строго. В ее взгляде читалось: вы же пришли сюда не для того, чтобы есть, не так ли?
  Мейер с нескрываемым удовольствием следил за оттенками чувств на лице Марты.
  - Впрочем, - сообщил он Кисуро, не поворачивая головы, - в твоем случае это неважно. Ты обладаешь исключительной обаятельностью. И чтобы тебе не делать, даже публично обжираться, это будет невероятно мило. И очаровательно.
  Рэффи фыркнула в свою тарелку. После чего качнула головой, извиняясь.
  - Какой обворожительный комплимент.
  Реффи не сводила взгляда с Кисуро, улыбалась ему неопределенно: то ли приглашающе, то ли вопросительно, а потом, когда Мейер и девушки потянулись наполнить тарелки снова, подошла и села на ближайший к Кисуро пуф.
  - Тебя привлекают только парни? - спросила она с любопытством.
  Кисуро беззаботно и без тени сомнений отрицательно покачал головой.
  - Как выяснилось со временем, Мейера и меня привлекают личности. Пол тут не особо важен.
  Рэффи оценивающе посмотрела на Мейера, невозмутимо севшего неподалеку, чтобы не мешать их разговору.
  - Он так красиво сказал, - продолжила Рэффи. - И это то, чем он тебя очаровывает? Мне хочется знать, потому что всегда было интересно, почему образуются такие пары.
  - Варианты 'идеально подходим' или 'жить друг без друга не можем' не годятся, - предупредил Годзо. - Говорю на всякий случай, поскольку Рэффи та девушка, которая терпеть не может банальности.
  Кисуро важно, с пониманием кивал головой. Он оживился и в глазах появились озорные искры.
  - Банальности, - заметил Хеннон, отрываясь от еды, - это неудавшиеся комплименты, которые еще не стали ругательствами.
  - Прекрасно, - одобрительно сказала Дженифер и требовательно посмотрела на Годзо. - Годзо?
  - Ну что я могу сказать? - пожал тот плечами. - У него опыта побольше моего - как в комплиментах, так и в ругательствах.
  Он начал что-то еще придумывать в свое оправдание, на что Хеннон усмехался, а Дженифер насмешливо качала головой.
  - Кстати, - доверительно спросил Кисуро у Рэффи. - а можно ли считать банальностью фразы 'мы есть друг без друга не можем' или 'спать друг без друга не можем'?
  Рэффи не была уверена.
  - Понятно, что дело не в этом, а другом, - продолжил Кисуро. - Ты не представляешь - у него в ванной десять зубных паст разных расцветок и вкуса. Семь щеток, из которых четыре с мелодиями, а одна тактильная. Две машинки для чистки рта. Когда он стоит перед ними, озабоченно хмурится, кривит рот в сомнении, что бы такого выбрать, поджимает губы, раздумывая, поводит плечами, а у него хороший тонус мышц, потому что мы бегаем, - устоять невозможно.
  - Да, это производит впечатление, - усмехнулась Рэффи.
  - А потом, - внушительно произнесла Марта, - эти же люди удивляются, почему у нас столько флаконов, шампуней и кремов. Если что, они сошлись на почве любви ко всяким непотребствам.
  - Есть еще вариант нумерологии, - глубокомысленно вещал Кисуро, - Рост Мейера - метр семьдесят восемь, я на четырнадцать сантиметров ниже. Но это если мерить утром, вечером я на сантиметр короче. Так вот, если сложить оба наших роста и поделить на разницу, получится одно число.
  - И что оно означает?
  Кисуро пожал плечами.
  - Все, что угодно. Я считаю, оно так же обворожительно и непостижимо, как наши отношения.
  - Признаюсь, мне хотелось услышать нечто в этом роде, - Рэффи весело откинулась на пуфике назад и, чтобы не свалиться, обхватила руками колено. - О зубных щетках и какой-то безумной повторяющейся дроби. Ничто не говорит о человеке лучше, чем мелочи, которые всплывают непреднамеренно.
  - А еще - фразы, которые он не сказал, - добавил Кисуро, - хотя хотел. Например, 'не спрашивай кузнечика о его снах'. Она ведь очень глубока.
  - Ты сам как кузнечик, - развеселилась Рэффи.
  - Или вот - 'в каждой лягушке - солнце'. Я помню ее по твоему фильму, когда ты играла девушку-подростка.
  - Но я такого вообще не говорила, - удивилась Рэффи. - Ты что-то путаешь.
  Она внимательно посмотрела на Кисуро и поняла, что тот дурачится.
  - Ага, это из тех фраз, которые не сказали, но очень хотели?
  - Я знал, - Кисуро сиял от показного удовольствия, - что мы, подростки, поймем друг друга с полуслова!
  Рэффи погладила его предплечье.
  - Ты чудесный, да. Непосредственность, легкость и одновременно взрослость. Опытность и ум, да-да, это заметно, как бы ты не скрывал. Удивительная смесь.
  - Можно подумать, ты к нему подкатываешь, - лениво заметил Годзо.
  Рэффи засмеялась. Она смотрела на Кисуро - словно спрашивала, а если и подкатываю, это ведь никого не будет шокировать, правда?
  - Тебя это настораживает? - спросила она у Годзо. - Или задевает?
  - Ни то, ни другое, я хочу увидеть реакцию Мейера, поэтому предупреди, когда начнешь.
  Годзо опустошил бокал, внимательно посмотрел на Марту, пребывающую в гармонии со своим вином из шести сортов винограда и заботливо спросил:
  - Надеюсь, ты так мало ешь не потому, что тебя не впечатлил этот стол?
  - Она сыта, - рассеянно сообщил Мейер, - всеми нами.
  Он подумал и добавил:
  - По горло.
  Марта пфыкнула и ласково и даже нежно посмотрела на Мейера.
  - Я хочу танцевать, - сообщила она и поставив пустой бокал на низенький белый столик рядом с собой, вышла на середину зала. Фривольно повела плечами, демонстративно огладила руками талию и бедра, обтянутые тонкой, блестящей, льнущей к коже тканью - она знала, что хороша, и не просто хороша, а соблазнительна и неотразима всеми своими влекущими безукоризненными формами.
  - Ты танцуешь? - лукаво спросила Рэффи у Кисуро.
  - И даже пою. Только не знаю, что из этого хуже. - Кисуро играл бровями, моргал невинно, улыбался обольстительно, в общем дразнил, как только мог. - Кстати, ты меня приглашаешь как мальчика или как девочку?
  Рэффи, многозначительно усмехнувшись, взяла его за руку и вытянула на пустое место, к танцующей неторопливо и грациозно, Марте. После чего положила его руки себе на талию, а свои - ему за плечи. Они начали медленно покачиваться в такт мелодии. Или обниматься.
  - Мейер, - спросил Годзо с интересом, - этот блеск в твоих глазах что-то означает?
  - Да, - согласился Мейер, - я думал про непотребство - то, которое упомянула всеми нами любимая и дорогая Марта, и пришел к выводу, что оно - неизбежное следствие попыток понять окружающий мир.
  - Попытки по настоящему понять окружающий мир, - вставил Хеннон, - всегда этим заканчиваются.
  Годзо подавил смешок и испытующе глянул на Мейера.
  - Всеми нами любимая и дорогая Марта, - позвал Годзо, - ты слышала?
  - Я записывала, - отозвалась та, даже не глянув в их сторону. - Хеннон, хватит слушать их болтовню, иди танцевать. Я приглашаю.
  Хеннон с очевидным удовольствием кивнул и вышел к Марте. Та удовлетворенно окинула его взглядом и без всяких предисловий обняла, закинув руки ему за шею.
  - Кстати, - Годзо поднял правую руку с пустым бокалом, чтобы посмотреть его на просвет, - Я бы сказал, что непотребства - неизбежная часть окружающего мира, но тут возникает вопрос, насколько они связаны с нами как его неотъемлемой частью. Являются они следствием нашего существования или же его причиной. Или же мы и есть неизбежность, определяющая их существование.
  - Оправдывают ли непотребства собственное существование? - поддакнул Мейер.
  - Ты понимаешь, о чем они говорят? - Рэффи, танцующая с Кисуро, отстранилась от него и насмешливо посмотрела на Мейера и Годзо.
  - Через слово, - Кисуро невинно хлопал ресницами. - А вообще, я читаю по их губам.
  Рэффи хмыкнула, качнула головой и снова обняла Кисуро.
  
  Годзо расслаблено сидел в кресле, вытянув ноги и посматривал на танцующие пары через бокал.
  - Важно не то, о чем мы говорим, а то, о чем умалчиваем, - многомудро заявил он.
  Дженифер встала со своего кресла, провела ладонью по голове Годзо, обходя его, и подошла к сидящим рядом Виолетте и Кире.
  - О чем умалчиваете вы? - спросила она с дружелюбной улыбкой, устраиваясь рядом с ними. - Вы знаете, что в подобных вечеринках самые главные - те, кто молчит и только слушает?
  - Я не могу говорить, потому что занята едой, - призналась Виолетта, - кто-то же должен ее оценить как следует, а Кира молчит, потому что умеет молчать. У нее дар не говорить.
  Дженифер увлеченно слушала и кивала головой: 'Да? В самом деле? Как занятно'.
  - Она однажды завела нас в один небольшой ресторанчик,- делилась Виолетта, - Кира, ты не будешь против, если я расскажу?
  Кира загадочно улыбалась, держа Виолетту за руку и чуть склонив голову к ее плечу.
  - Уютное обжитое место в древнем-предревнем городке. Мы попросили такие штучки из вареного теста с закрученными хвостиками...
  - Хинкали, - подсказал Мейер.
  - Да. Потом мясо на вертеле, Мейер с Кисуро - горшочки с фасолью, к ним еще полагалась толстая лепешка из кукурузной муки и консервированная зелень. Еще были большие плоские пироги с сыром, да, качапури. И самое интересное, что Кира нам все рассказывала, объясняла про каждое блюдо, но ни словом не сказала, что будут огромные порции - в тех местах такая традиция. Она говорила, вы не пожалеете, да, стоит попробовать, пальчики оближешь. И мы сидели там и поначалу пытались все это втиснуть в себя. А Кира только улыбалась.
  Кира, закрыв от удовольствия глаза, окончательно положила голову на плечо Виолетты и обняла ее.
  - Это было очень трогательно и душевно - вы так старались все съесть, чтобы ничего не оставлять, - негромко проговорила она.
  - Мы не сразу оценили твою деликатность. И твое желание, чтобы мы сами дошли до правильности. До неторопливости и долгого смакования: едой, напитками и словами.
  - Кира знает толк в застолье, - согласился Годзо. - Не удивляйтесь, если я начну восхищаться ею вслух.
  
  Марта танцевала с Хенноном, плотно прижавшись к нему. Касалась щеками его щеки, иногда ее губы краем задевали его губы. Марта оценивала, каково это - быть замужней и при этом пребывать в осторожной близости с другим человеком, не входящим в семью и потому достаточно посторонним. Возникают ли при этом какие-то чувства, и какие именно. А главное, насколько они ее будоражат.
  Хеннон вызывал у Марты трепетное сочувствие. Человеку, который уйму лет прожил в одиночестве, заявила Марта, едва узнав, что Хеннон вернулся, нужно внимание и... и... конечно же, секс. Пока он кого найдет и влюбится всерьез! Сострадание Марты настолько ее переполняло, что она готова была сама утешать Хеннона, ее остановил только Мейер, который рассказал про придуманную Хенноном повозку с едой и безымянную девушку, и убедил, что у Хеннона была возможность оторваться. Потому надежды Марты испытать взрывную безумную близость с человеком, истосковавшемуся по женскому полу, тщетны. Марта согласилась, но имя Хеннона в ее персональном внутреннем досье до сих пор оставалось прописанным жирным шрифтом.
  
  - Что самое важное в застолье? - поинтересовалась Дженифер, оглядываясь на Годзо.
  - Отсутствие банальности, - лениво ответил Годзо.
  - Отсутствие еды, - игриво вставила Виолетта.
  - Ну да, - согласился Годзо, - она отвлекает. От разговоров.
  
  Хеннон не без усилий отстранился от Марты.
  - В древние времена, - задушевно произнес он, - которые я пока помню вполне хорошо, считалось важным за столом произносить проникновенные речи.
  - Для чего? - поинтересовалась Дженифер.
  - Чтобы вызвать сочувствие, - заметил Мейер. - Очевидно.
  - Мейер, - Годзо перевел приязненный взгляд на Мейера, - ты уверен, что твоя семья ценит тебя по достоинству? Если когда-нибудь у тебя возникнут сомнения, перебирайся к нам.
  Дженифер вопросительно смотрела на Хеннона, ее интересовало, почему считалось важным.
  - Возможно, чтобы улучшить пищеварение, - задумался тот, - хотя, не исключено, что это мистический процесс, смысл которого человечество так и не нашло.
  - Смысл - в экзистенциальных попытках примирить себя с окружающим миром, - провозгласил Годзо. - Или принять неизбежное.
  - А как считаете: важны какие-то определенные слова, - не унималась Дженифер, - или контекст?
  - Важно то, что не высказано, - сообщил Хеннон.- И при этом главное не подавиться слюной.
  Марта хмыкнула, положила локоть на плечо Хеннона и развернулась, чтобы смотреть на Годзо и остальных. Ее интересовало, как долго они будут нести несусветную чушь с таким глубокомысленным умным видом.
  
  - А что вообще можно сказать тому, кто уже взял вилку для первого блюда? - Виолетта встала с диванчика, провела рукой по предплечью Киры, сидевшей рядом, коснулась ее пальцев и отправилась мимо медленно танцующих, почти застывших пар к столику с напитками. - Чтобы это не было тривиальным сотрясением воздуха?
  - Что вообще можно сказать, - заметил Мейер. - Мы ведь имеем ввиду именно это?
  - Мы имеем ввиду то, что лежит вне нашей сопричастности, - обронил Годзо. - Или компетентности, впрочем, это одно и тоже. И это нас настораживает. И чтобы мы не сказали, это будет мерой нашей неуверенности. Мейер, согласись.
  - Не знаю, - пожал плечами Мейер. - У меня нет уверенности, что контекст неважен. И я не представляю, что в принципе можно сказать в данном случае.
  - Послушайте, - Рэффи отстранилась от Кисуро и требовательно посмотрела на остальных. - Вы бы послушали себя со стороны! Вот о чем мы говорим?? Почему обязательно нужно обсуждать, не пойми что, навести туману, чтобы стало вконец запутано: ты еще рассуждаешь или уже дурачишься? Почему нельзя спросить недвусмысленно и обычными словами: кто мы? Насколько важны для окружающих и самих себя? Насколько ценны для мира и что делаем тут вообще?
  - Судя по степени осуждения,- беззаботно заметила Дженифер, - Мы мешаем вам обниматься?
  - Конечно мешаете! - легко согласилась Рэффи, опуская руки на талию Кисуро и прижимая его к себе. - Вы нас отвлекаете, потому что мы начинаем думать, что недостаточно интеллектуальны.
  - Что мы обнимаемся недостаточно интеллектуально для таких разговоров, - добавил Кисуро. Он не упустил возможность потереться грудью о Рэффи: я с тобой заодно и мы на одной стороне, ведь так?
  - Милая, - начал Годзо, поднимаясь с кресла.
  Он сложной непрямой траекторией обошел Хеннона с Мартой, задержался у столика с винами - обсмотрел их всех, но ничего не выбрал, и подошел к Рэффи с Кисуро. Поцеловал ее в затылок, провел рукой по спине, коснувшись руки Кисуро, после чего отправился к Кире. Кира, блаженствуя, вытянулась на диване, запрокинув руки за голову и одну ногу свесив на пол. Годзо завалился на диванчик рядом с ней и обнял за талию.
  - Мы говорим так вычурно,- обстоятельно сообщил он остальным, - по одной очевидной причине. Мы все здесь серьезные рассудительные люди. С зашкаливающим уровнем интеллекта и жизненных впечатлений. Каждый прожил столько, что мы можем позволить себе быть объективными во всем, даже по отношению к себе, и все сказанное поневоле становится банальностью. Оттого мы старательно пытаемся ее избегнуть.
  - А кроме того, - добавил Мейер, - количество сказанного за всю жизнь позволило понять, что кроме смысла, заключенного в словах, оказывается, существует и смысл, находящийся над самим смыслом. И мы пытаемся к нему подступиться.
  
  Дженифер повела плечами, встала и пошла в обход зала. По пути она выключала и включала панели освещения, подсветку вдоль стен и отдельные высокие светильники-свечи и смотрела, что из этого получится. Зал понемногу затемнялся - Дженифер целенаправленно создавала полумрак: несколько ярко освещенных зон, а вокруг них - тени и нечеткость полутьмы.
  - Вот,- торжественно произнесла Дженифер в заключение, - хватит разговоров, Давайте займемся чем-то другим. И не тем другим, о чем ты думаешь, Годзо, а другим другим.
  - Я об этом уже не думаю, - обронил Годзо, испытующе глядя на Киру.
  Кира улыбалась, мягко и нейтрально: меня можно обнять и даже поцеловать, но это будет по дружески и без всяких продолжений и ожиданий.
  - Я думаю, - продолжил Годзо, - о судьбах человечества, которое потеряло желание смотреть на женщин без одежды. Конечно, я могу продемонстрировать, как подтянуты мои ягодицы или как покачиваются груди. Но сомневаюсь, что вы нуждаетесь именно в этом.
  - Ну почему же, - весело отозвался Хеннон, - ты можешь продемонстрировать, а мы с удовольствием тебя осудим.
  - Для обнаженки мы слищком рассудительны, - сказала Виолетта. - И слишком ценим общество друг друга.
  - Слишком разнузданы, - возразил Годзо, - чтобы нас это впечатляло.
  - Заметь, - сообщил Кисуро Рэффи, - все настолько деликатны, что никто не упомянул главное. В древности самыми красивыми считались мальчики... вроде меня.
  - Казалось бы, с чего, - саркастически отозвалась Марта.
  - Не помню, кто это сказал, - медоточил Кисуро, - что ягодицы четырнадцатилетнего мальчика лучше женских, потому что они тверже и плотнее.
  - Что-то мне говорит, что он сам это и сказал, - заметила Марта.
  - Сами понимаете, - продолжал Кисуро, невинно заглядывая в глаза Рэффи, - я заинтересованной лицо. Но ты можешь убедиться сама.
  - Мейер, а ты что скажешь? - лениво осведомился Годзо.
  - Я не настолько знаком с четырнадцатилетними мальчиками, чтобы иметь репрезентативную выборку. А вообще, полагаю, это непознаваемый объект, который имеет смысл только в сравнении. Нечто вроде эталона мер и весов, не имеющего значения сама по себе.
  - Не нужно при этом так на меня смотреть, - сказала Марта,- я в этом деле тоже заинтересованное лицо.
  - Разумеется, мы можем заняться очередными благоглупостями, - решительно заявила Дженифер, поднимая один светильник-свечу с пола и берясь за другой, - но хочу заметить, что есть вещи неизмеримо интереснее. Годзо рассказывал, что это очень старая вилла. Берите свечи, кончайте целоваться, мы идем ее исследовать. Искать привидения, древние сокровища...
  - Паучищ, да! - воодушевился Кисуро. - Старинные карты, манускрипты и потайные комнаты! Прости, Рэффи, но я изменю тебе с Дженифер.
  
  Светильники несли в руках, освещая впереди себя темные коридоры и залы. Беззаботная восторженная сутолока взрывала ночную тихую тишину, гоняла быстрые неровные тени по стенам и лестницам. Ночь отступала, нехотя отдавая углы и стены, комнаты и залы, совсем непохожие на дневные. Ночь обещала тайны, манила и дразнила, обманывала и спрашивала: а, собственно, что вы хотите во мне найти, какие тайны, кроме тех, что скрыты в себе?
  Подземелья не нашлись, а кто говорил, что они тут должны быть? Я говорил, бодро утверждал Кисуро. Он льнул к Дженифер, которая вела и возглавляла. Пугал остальных и себя заодно. Искал на стенах древние надписи. Да, и петроглифы тоже, почему тут не может быть таинственных закорлючек? А потом затих, поддавшись нежности ночи - тихой и стеснительной. Они все убавили свою прыть, свои громкие голоса, словно согласились с ночью, что мир, открывающийся перед ними, нужно не завоевывать, а бережно просить.
  - А потом, - негромко произнесла Дженифер, - мы наткнемся на старинный источник, весь во мху, и прочитаем на барельефе полустертые буквы 'Что вы тут ищете?' Помните, как у Пуссена?
  - 'В Аркадии счастливой', - добавил Хеннон.
  - Причем, ночью, - добавила Виолетта. - Странники без тени.
  - Только подумать, - заметил Годзо Мейеру, - меня окружают люди, которым не нужно объяснять, что такое античная лирика, которые разбираются в живописи классицизма и не чураются Ницше. Если вдуматься, это чудовищно. Потому что собственная эрудиция уже не является признаком интеллекта. Все все знают.
  Рэффи, покинутая Кисуро, весело огляделась на Годзо и остановилась. Она дождалась, когда они поравняются с ней и пошла рядом, взяв Годзо под руку.
  - А собственно, куда мы идем на самом деле? - спросила она.
  Дженифер, идущая впереди, чуть замедлила шаг, пропуская Кисуро вперед и подняла свой светильник повыше. Яркий белый свет коснулся длинного полукруглого барочного потолка, насытил красками нарисованные клубящиеся облака и забавляющихся в них купидонов, выхватил барельефы и фигурные завитки по краю стен.
  - А вы знаете, что раньше тут было не протолкнуться от народа? - интригующе спросила она. - А сейчас пустынно. Повсюду. Полупустая Земля.
  Слова Кисуро, что будто бы в этом есть что-то плохое, раззадорили ее.
  - Вы задумывались, к чему это приведет?
  Да, она знала, что задумывались все, и, наверняка, не раз.
  - К тому, что человечество закончится, - с усмешкой заключила Дженифер.
  Хеннон, до того рассматривавший потолок, опустил голову.
  - Человечество, - жизнерадостно произнес он, - уже закончилось несколько веков назад, когда перестали существовать государства. Дармовая энергия, автоматизированные самонастраивающиеся производства, синтезированная еда, все то, чего никогда не хватало людям - и государства отпали как сухая шкурка геккона, как осенние листья. И тогда оказалось, что у очень многих принадлежность к чему-то была определяющей в их жизни. И чем доказывать собственную важность теперь? Ведь кроме иллюзии принадлежности к чему-то еще: государству, компании, клану у них внутри больше ничего ценного и не оказалось. Прежнее человечество потеряло цели и распалось. А из остатков появился новый росток. Вы. Все те, кто живет сейчас и создает новое человечество. И новые цели. Если говорить образно, то прежнее лишило Землю девственности - во всех смыслах, и вы теперь ее возвращаете. Согласны?
  - Мне кажется, - сказала Рэффи, - нас будет еще меньше. И мы перестанем мешать эволюции других, станем мудрее и незаметнее. Появится какой-нибудь новый разумный вид. А мы будем их оберегать и направлять, чтобы они не повторяли ошибки людей.
  - И хотя Годзо, - вставила Дженифер, - когда мы об этом дискутируем, кривится, приводит нелепые отговорки, про не пойми какие внешние силы - вот и сейчас ухмыляется, он все-таки согласен.
  - Согласен, согласен, - с приязнью подтвердил Годзо. - Девушка, у которой такие бедра, права во всем.
  И видя, как Дженифер многозначительно погрозила ему кулаком, примирительно добавил.
  - Все, лимит моего сарказма на сегодня исчерпан.
  - Твой сарказм, - заметил Мейер, - не отменяет того, что человеческая раса продолжает эволюционировать. Намного медленнее, чем раньше, но это не важно. Может оказаться, что мы вообще, как гусеницы, из которых только со временем выйдет нечто путное.
  - Какое опасное сравнение, - засмеялся Хеннон. - Гусеницы превращаются в бабочек, некоторые из которых живут только несколько часов. Не едят, не пьют, потому что пищеварительный тракт у них отсутствует за ненадобностью. Один короткий миг по сравнению с длинной, насыщенной, разнообразной жизнью гусеницы.
  - Да, - согласился Мейер,- это многое могло бы объяснить. Или наоборот, усложнить.
  - Кузнечик, - многозначительно произнесла Рэффи. - Теперь гусеница. Кажется, я начинаю о чем-то догадываться. Правда, не знаю, о чем.
  - Вот! - торжествующе заметил Годзо, - Вот она, та правильная тема, о которой следует беседовать за столом. Мейер, дружище, а ты уверял нас, что не представляешь, о чем говорить.
  - О кузнечиках? - поинтересовался Хеннон.
  - Да, это хорошая тема: о целях. Но я выскажусь в какой-нибудь следующий раз, - пообещал Мейер.
  
  Они наткнулись на широкую мраморную лестницу и спустились по ней в гулкий прохладный вестибюль. За окнами в пол начинался сад, свет выхватывал веероподобные кроны пиний и стройный высокий ряд кипарисов.
  На каменной террасе с монументальной балюстрадой стояли одинокие шезлонги. Ветер доносил соленый аромат близкого моря, мешался с запахом хвои и каким-то еще, пряным и южным. Запах салата из анчоусов и маринованных артишоков, как определил его Кисуро.
  - Как же хорошо, - сказала Марта, присаживаясь на широкие перила. - Тут и ночь особая, не похожая на другие.
  - Даже насекомые, - Дженифер оперлась руками о парапет неподалеку от Марты и заглянула вниз, на близкую землю, которую все равно не было видно в темноте - сверчат тут по особому. Добавляя время от времени 'Мамма миа', 'О, Мадонна' и 'Порка мизерия'. Смотрите, тут есть дорожки, кто со мной?!
  Девушки и Кисуро потянулись первыми, а Мейер, Годзо задержались. Хеннон, собравшийся было спуститься, внимательно посмотрел на них и передумал идти с остальными. Он сел на перила рядом с Годзо и Мейером, спиной к саду.
  - Они милые, - задумчиво произнес Годзо, прислушиваясь к шагам и болтовне ущедших. - Не правда ли?
  Мейер смотрел на звездной небо. Девушки унесли светильники с собой и их свет за деревьями не мешал проявиться узору ночного неба с его крупными жемчужинами звезд. Мейер собирался кивнуть, подтверждая, но потом подумал, что Годзо, смотрящий в сад, вряд ди это увидит.
  - В общем, можешь считать, что я кивнул в знак согласия, - только и сказал Мейер.
  - Я знаю, что поступаю против всех наших правил, - безо всяких эмоций продолжил Годзо, - но вы должны меня понять. В последний всплеск я увозил их с собой. Они чти-то подозревают, но недостаточно для главного вывода. А я им ничего не рассказываю. И я вот думаю, есть ли в этом какой-нибудь смысл или нет.
  - А что ты сейчас читаешь? - поинтересовался Мейер.
  Годзо повернул к нему голову и посмотрел недоуменным вопросительным взглядом.
  - Я вот, - начал Мейер, - неожиданно для себя влез в описание социальной иерархии обществ мира Кэтти. Знаете, то исследование, которое мы изучали перед тем, как начать проект с Фонтаном. Оказывается, там куча томов. Подробные детали о культурных особенностях разных регионов. Повседневная жизнь, религии, все эти системы поручительств, личных связей и моральных установок. Не знаю, почему меня это притянуло.
  - Мне хочется сказать, - вставил Хеннон, - что лучше всего о человеке говорят книги, на которые он хочет тратить время, и это чтение многое объясняет, но в данном случае твое пристрастие вообще сбивает с толку.
  - Странная тяга, правда? - согласился Мейер. - Твой поступок, Годзо, похоже, из того же ряда. Он не поддается осмыслению. И уж тем более не нуждается в оправдании или объяснениях. Хеннон, ты, наверное, нас осуждаешь?
  Тот благосклонно повел плечами.
  - Отнюдь. Это предсказуемо. Мы же не тайное общество фанатиков, повязанных кровью. Это нормально, что появляются новые люди - те, кто сможет помочь или же те, кого мы любим и кому нужно обеспечить безопасность. Да, нас станет больше. А потом еще больше. После чего сработает механизм Симуляции и этот мир, скорее всего, удалят. И нам всего лишь нужно за оставшееся до этого неизбежного и вне всякого сомнения волнующего события найти способ, как обойтись без драматических последствий. Вы, я знаю, хотите этого не меньше моего.
  В глубине сада мелькал свет фонарей, двигался в одну сторону, другую. Девушки и Кисуро бродили по саду, болтали, смеялись. Потом свет приблизился и среди деревьев показалась Виолетта. 'Чего вы там застряли?! - замахала она свободной рукой. - Идите сюда, мы нашли выход!'
  Хеннон легко соскочил с перил, опередив Годзо и Мейера. Он едва не смеялся. 'Ну вы же понимаете, почему' - жизнерадостно обронил он, спускаясь с террасы.
  - Да,- задумчиво согласился Годзо, идя вместе с Мейером вслед за Годзо, - Мы все понимаем. И про случайно сказанные фразы, которые вдруг оказываются кстати, и про неожиданности и совпадения, которые зовутся синхрониями. И про знаки, которые нам любит подкидывать то, что называется реальностью.
  - Знаем, - добавил Мейер, - но ничего не говорим.
  
  За садом начинался длинный и широкий пляж. Сад отгораживала от него двойная изгородь из замысловато подстриженного тиса. Двойная крепостная стена, не пускающая в сад песок и ветер, с дорожкой внутри из плотно утрамбованного гравия и узкими проходами-пролазами. Шлюз между закрытым и тихим садом-лабиринтом и неспокойным, шумным, открытым ветрам и воде пляжем.
  На пляже светильники погасили - начинался бледный тонкий неумелый рассвет. Воткнули тонкие длинный искусственные свечи в песок, скинули обувь и увязая в податливом песке, побрели к кромке прибоя.
  Где вас носило, жаловался Кисуро, я остался с ними один на один. Последние слова, произнесенные с выражением, должны были означать крайнюю степень безотрадности. Но не означали - остальные отзывались смешками, веселились и не верили, что ему собрались устроить сцену 'купидон в окружении восхищенных девушек'. Да, восхищались, согласилась Рэффи. Да, тискали, а как вы думаете, может быть одно без другого? Но остальное - инсинуации, вызванные неверными интерпретациями очевидного. 'Как, как? - переспросил Кисуро. - То есть, недвусмысленные попытки совратить теперь называется интерпретациями очевидного? И вообще, я взрослый, солидный... а мальчик может быть солидным? Или степенным?'. Вопрос казался простым, но тянул всякие сложности, как и всякие простые вопросики. 'Некоторое время, - высказался Мейер, - я считал, что да, может, но сейчас, смотря на тебя, я что-то уже начал сомневаться...'
  
  Песок холодил ноги и бодрил. Неожиданно теплая вода манила к себе и звала купаться. 'А теперь, - решительно заявила Марта, - пришло время правильным интерпретациям! Кто пялился на мои ягодицы, теперь может ими любоваться вживую'. 'Я не пялился, - вяло возражал Мейер, - а любовался'. Марту эти тонкости не трогали, она скинула с себя топик, красные облегающие шорты и демонстративно покачивая бедрами, пошла к воде. 'Солидность подразумевает любование ягодицами? - не переставал докапываться до истин Кисуро. Основополагающих, уточнял он.
  Истины и тайны мироздания таяли в бледном робком рассвете, в неровном рельефе пляжа - словно его подвергли метеоритной бомбардировке. В нежном ветре, которому хотелось подставить щеки и нос, мягким теплым дуновениям и той самой нотке прохлады, которая освежает, но не холодит.
  Где все, допытывался Кисуро. Его неуемная энергия требовала выхода. Откровений и счастья. Он льнул к девушкам, обнимал их за талию, ускользал, носился по песку. Он требовал креветок, крабов, моллюсков и рыб. Прямого диалога и ответов на неудобные вопросы. Мы научим их всему, обещал он. Например? Мейер, чему мы можем их научить? Мейер предполагал, что умению купаться голыми ранним утром. А вы не думаете, сыпал вопросами Кисуро, что они живут полной жизнью, когда мы их не видим? Устраивают прогулки и посиделки. Факельные шествия? Да, факельные шествия! С фейерверками и шампанским. Вот, крабы умеют зажигать. В самом деле, почему у крабов не может быть пристрастия к праздникам и игристому вину? Оттого, что у них панцирь? А может под личным панцирем лучше всего взращивать духовность? Может, в конце концов именно крабы поднимут знамя эволюции?
  - Ну вот как так может быть?! - вырвалось у Дженифер. Ее переполняло удивление, замешательство и пьянящий веселый задор. - Только подумать, я слушаю всякий вздор, а главное, сама отвечаю на него с умным видом, словно так и должно быть!
  - Взрослая солидная девочка, - поддакнул Кисуро.
  - Взрослая солидная девочка,- подтвердила Дженифер. - Чья солидность подразумевает многое. Ну вы поняли.
  Джеффи беззаботно махнула на всех рукой и пошла к воде, по пути снимая с себя одежду - грациозно и напоказ.
  - А кто сказал, что мы несем вздор? - Годзо ковырял пальцами ног песок, посматривал по сторонам и ждал окончательного рассвета, когда взойдет солнце и вернет морю его законные цвет, - Мы продолжаем говорить исключительно серьезные вещи. О том, кто мы, и имеет ли еще какой-нибудь смысл кроме того чтобы присутствовать наше существование.
  - Имеем ли право находиться на этом пляже, - заметил Хеннон.
  - И чем мы лучше крабов, - добавил Мейер.
  
  - Я тоже хочу купаться голой! - требовательно сказала Рэффи. - Соблазнительный красивый мальчик, ты будешь смотреть, как я раздеваюсь?
  Она игриво посмотрела на Кисуро, стоявшего с приподнятой головой - тот впитывал утро. Еще он смотрел, как Марта резвится с Дженифер, а Виолетта и Кира безуспешно пытаются затолкать в воду Хеннона.
  - Или тебя сдерживают мысли о том, что скажет на это твоя семья?
  - Моя семья, - глубокомысленно заявил Кисуро, - сейчас мне активно изменяет.
  - Пассивно, - возразил Мейер.
  Рэффи понимающе усмехнулась и неторопливо пошла к воде, разбрасывая ногами песок. Она раскинула руки в стороны и подняла голову к утреннему небу, чистому и уже пронизанному светом взошедшего где-то там на востоке, за деревьями и холмами Лации солнца. Ее переполняло удовольствие. Как и всех их, чистое, не омраченное ничем чувство гармоничности: себя и мира. И неважно, что там будет в будущем, ведь главное это сейчас. Чистое, искреннее настоящее, которое нужно пить умело, смакуя и ценя. Ведь правда, не так ли?
  
  Глава 8
  
  Марта первой вошла в вагон экспресса, по-хозяйски окинула пустой серый салон с мягкими креслами, выбрала приглянувшийся ряд и завалилась на первое, раскинув ноги в облегающих эластичных красных тайтсах. Мейер сел рядом, подвинул ее ногу, а потом приобнял девушку за талию и легонько подтянул Марту поближе к себе.
  Марта покосилась на него, опустила голову ему на грудь, а потом насмешливо выдала:
  - Мейер, это ведь неприлично - вот так хотеть свою жену после пятидесяти лет совместной жизни.
  - Если я точно помню, мы живем вместе всего лишь пять лет.
  - А те тридцать, что мы были знакомы?
  - А ну да, как же я мог их забыть. Те двадцать, пусть и с хвостиком, в течении которых ты бегала то за одним, то за другим. И снизошла до меня далеко не сразу.
  Марта хмыкнув, встала, развернула соседние кресла сиденьями к себе и Мейеру, затем села в прежнюю позу - с головой на груди Мейера. Его руку она вернула на старое место - к себе на талию. А после вытянула ноги, чтобы они легли на противоположные кресла.
  - Тебя ведь это заводит? - поинтересовался Мейер.
  Экспресс мягко двинулся вперед, набирая ход быстрее и быстрее.
  - Заводит,- согласилась Марта. - Еще и как. Хотя мне иногда хочется, чтобы ты был не столь страстен. Холодное равнодушие, Марта, отстань. И вишенка на торте - попытка меня бросить. Хорошая, основательная, но бесполезная попытка.
  Мейер покосился на беззаботную Марту, которая смотрела в панорамное окно на мелькающие эстакады, залитые светом, небоскребы, подсвеченные разноцветными огнями и узкие полутемные улочки.
  - Кстати,- спохватилась Марта. - А ведь ты меня, кажется, раз бросил. Не помнишь?
  - О-ооо, я бы точно такое упомнил. Особенно твою незабываемую реакцию на этот опрометчивый поступок.
  Мерта закашлялась, смеясь. Или засмеялась, а потом закашлялась. Затем она потерлась щекой о грудь Мейера.
  - Еще немного и меня потянет к тебе прямо здесь. Или в туалетной комнате - для разнообразия. Вот уж не думала, что после всех наших безудержных бесстыдств, мне будет хотеться обычного секса вдвоем.
  - В душевой кабинке,- поддакнул Мейер.- Знаешь, всегда задавался вопросом, почему в локальных экспрессах душевые кабинки. Ну сколько тут ехать?
  - Автоматы с перекусами и водой у тебя такой же интерес не вызывают?
  - Автоматы тут для эстетического наслаждения.
  - Я недавно видела одного из своих бывших,- неторопливо произнесла Марта,- ты его знаешь. Забавное чувство - и этот человек ведь когда-то меня увлекал. Он пялился на меня, сказал, что я выгляжу подозрительно счастливой, а потом спросил: 'Это, надеюсь, не Мейер?' Я хохотала минут пять, не меньше. От его растерянности, сожаления и даже, похоже, зависти. А еще от того, что я, наконец, обрела себя.
  Марта приподняла голову, чтобы посмотреть на Мейера. Тот смотрел в окно и едва улыбался. Сдержанно и подозрительно, по мнению Марты.
  - И ты двадцать лет геройски продолжал меня обхаживать,- вздохнула Марта.= Несмотря на все мои выкрутасы. Удивляюсь, как ты меня не бросил. Особенно, когда познакомился с Кисуро.
  - Потому что знал,- усмехнулся Мейер,- что тебе нужен только я. С самой первой встречи. Когда увидел тебя в первый раз, помнишь, тогда, на фестивале, я сразу понял, что хочу от тебя все. Пудинги, истории, тайны, плед на плечи и поцелуи в лобик после обеда, слезы в плечо, неважно, от печали или счастья, разбросанное белье, пахнущее тобой, ручных белок и ночные дожоры.
  - Ручных белок? - осведомилась Марта.
  - Ну да. Это когда вдвоем приручают животинку и она с одинаковой доверчивостью дается в руки и скачет по обоим, потому считает их неразделимой парой, одним целым.
  - Мейер, да ты извращенец,- одобрительно произнесла Марта. - Самый настоящий извращенец.
  Экспресс плавно въехал на нижний уровень Радужного моста. Яркий, почти дневной свет от ажурных куполов Хамарикю ложился на зыбкую темную воду залива, смешивался с огнями уличного освещения, подсветкой, полосами рекламы, казалось, что внизу, под мостом - дрожащее зеркало.
  - Я помню и одновременно не помню, как мы познакомились,- продолжила Марта, беря правую ладонь Мейера в свои руки.- Мне отчего-то кажется, что мы тогда расстались. А потом как-то неожиданно встретились снова.
  - И близко такого не было,- возразил Мейер.- Мы встретились на следующий день, потому что я пригласил тебя прогуляться в садах Хамарикю. Мы тогда еще очень долго обедали в коридоре Гинзы - потому что переходили от одной закусочной к другой.
  - Это и странно. Откуда я помню, что мы расстались? Или мне это снилось?
  - Следующая версия.
  - Ты прав, это не мог быть сон. Ложная память? Игра подсознания? А вот, интересно, память двойников в Симуляции может передаваться друг другу?
  Мейер задумался.
  - Вообще-то, наших двойников в близких соседних мирах, как мы видели, нет,- проговорил он не без сомнения. - Там, где они появляются, наши миры уже слишком отличаются друг от друга. Поэтому Марта номер два вряд ли встретит Мейера номер два при таких же обстоятельствах, как мы с тобой.
  - Я тоже так думаю,- согласилась Марта.- Повезло девочке.
  Мейер повел бровями, сдерживая смешок.
  - А что, если мы встречались раньше, в моей первой жизни? - обронила Марта.- Мне что-то такое помнится: я работала на известной крупной фирме неподалеку от Сшинагавы.
  Мейер сомневался.
  - Маловероятно. Ты рассказывала, что первый раз омолаживалась в сто лет. Если добавить твои нынешние сто десять с хвостиком, получается вторая половина Века Открытий. Роботизированные производства появились в самом его начале, чуть позже - молекулярное синтезирование еды и прямой отбор энергии Солнца. То есть, когда ты родилась, денежное обращение уже рухнуло и работа ради денег потеряла смысл.
  Марта повела плечами, выказывая свою неуверенность. Потом тряхнула головой и стала смотреть, как их экспресс проносится мимо причудливых строений Одайбо и его гигантских фигур: развязного робота-трансформера, неутомимого Баругона с добрыми глазами, неравнодушной к детям Гамеры и прочих темпераментных чудовищ-кайдзю.
  - С чего это вдруг такое утро воспоминаний? - поинтересовался Мейер.
  Марта пожала плечами.
  - Сама не представляю,- коротко и отрешенно ответила она.
  Она задумалась, а потом спросила:
  - Помнишь то мое святилище в Сшинагаве? Хотя, конечно, помнишь, мы бывали там не раз...
  Марта замолчала на пару секунд, а потом встрепенулась:
  - Слушай, а давай вернемся в Сшинагаву? Не поедем к Ронану, у него и так...
  Она вопросительно подняла голову, чтобы увидеть реакцию Мейера.
  Мейер старательно прятал улыбку.
  - Ну конечно! - развеселилась Марта. - В самом деле, как тебе Мейер повезло с женой: не нужно ей напоминать, почему мы вместе. Ты ведь такой же, как я. Можешь спонтанно и молниеносно изменить планы. И не нужно ничего объяснять: что, а для чего, а зачем. И основное - тебе это нравится...
  И Марта еле слышно добавила: 'Любимый'.
  Но Мейер, конечно же, слышал.
  
  Они вернулись к Большой Башне Эдо и свернули в одну из длинных улиц, ведущих в направлении Шинагавы. В узкое пространство стен, лестниц, проулков, уходящих в темноту, кадок с деревцами, игровых закутков и пустых ровных площадок - бывших магазинчиков, лавочек и аптек. Мир, который вполне можно было назвать заброшенным и запущенным, если бы не светящиеся автоматы с водой и живые растения, полные сил под квадратами и кругами искусственного солнечного света. А еще кроме них - яркие, будто недавно нарисованные на стенах персонажи новелл-картинок, сменяющиеся пестрыми зверушками, известными и не очень.
  Марта поначалу взяла Мейера под руку - ни дать ни взять, верная жена, следующая за мужем, но через пару минут, сочтя, что режима скромной жены на сегодня достаточно, просто захватила руку Мейера в свою. Так, как берут подростки, которым все внове, и которых еще пьянит доверчивая близость друг друга.
  - Как мило,- бросила Марта на светящийся автомат с лапшой быстрого приготовления. - Здесь давным-давно никто не живет, но автоматы работают по-прежнему. Словно ждут. А потом, через сотни лет появляешься ты и начинаешь думать, что они ждали не кого нибудь, а тебя. Это так необыкновенно чудесно.
  - А потом,- подхватил Мейер тем же тоном,- они идут за тобой в темноте. Молча. Останавливаются, когда останавливаешься ты. Ты пробуешь их отогнать, они отбегают, но потом снова идут за тобой.
  - Не сомневалась, что они тебя преследуют,- ехидно заявила Марта.
  Но ее довольный вид означал: продолжай нести всякую чепуху, милый, мне это невероятно нравится.
  Они вышли на ровную длинную улицу с белыми выцветшими линиями, когда-то обозначавшими проезжую часть. Улица вела в сторону бывшего торгового центра, но Марту тянуло в неизвестность.
  - Давай свернем? - азартно спросила девушка и, не дожидаясь реакции Мейера, потому что знала ее, потянула его в темный узкий переулок.
  Они прошли два десятка метров, шагая друг за другом неторопливо и размеренно, и оказались на новой длинной улице, уходящей в темноту. Марта окинула ее небрежным взглядом, нашла следующий переулок и нырнула в него. Затем, на выходе, повернула куда-то еще. В неопределенном направлении. В узкое пространство между высоких стен, с выступающими из стен блоками охлаждения и трубами непонятного предназначения.
  Редкие светильники, расположенные как попало: по низу стены, над древними дверями, в местах, где висели когда-то указатели и таблички, светили хаотично и тускло.
  Тут пахло свежестью и заброшенностью. Влажным камнем и старым металлом.
  Марта и Мейер вышли на очередной перекресток, прошли недолго по освещенной улице, пока Марта опять не выбрала узкий темный проход.
  Мейер послушно шел за ней, время от времени задирая голову, чтобы оценить высоту домов, темные пустые балконы и безлюдные каменные лестницы, ведущие на верхние этажи.
  - Догадался? - спросила Марта, оборачиваясь к нему на ходу и улыбаясь удовлетворенной веселой улыбкой, - Почему мы так идем?
  - Мы удивляем судьбу,- согласился Мейер. - Помню, как мы первый раз так гуляли. Ты рассказывала, что у иназумцев полно забавных ритуалов и традиций. И одна из них, очень важная - вот так ходить, сворачивая, куда глядят глаза и запутывая себя. И мы шли, не выбирая направлений, не думая о времени, и где окажемся в результате. 'Одороки но унмей', вот как оно называется, 'удивить судьбу'. Порвать паутину, которой нас опутывает мир. Привычки, устоявшийся взгляд на вещи и людей, ритм и шаблон, по которому живем. Поступить так, как от нас не ждут. Как сами не ждем. Двигаться свободно, отбросив любые намерения и ожидания. И в ответ озадаченный, растерянный мир не успевает подсунуть то, что у него припасено для людей и мы видим за всеми декорациями - его и своими, которыми обложили себя, настоящесть. Подлинность. Свою и мира.
  Я как-то рассказал об этом способе Кисуро, он был вне себя от восторга. Мы с ним так бродили в Синдзюку - там за дорогой Годзиллы, рядом с Кабуки-тё полно маленьких улочек, через которых подчас с трудом можно протиснуться.
  Марта благосклонно улыбалась.
  Они шли полутемному лабиринту Шинагавы, поворачивая то вправо, то влево, возвращаясь назад и путаясь в переплетении белых линий и зеленых полос, бетонных лестниц и каменных ниш. И заблудились окончательно, когда стало непонятно, что в какой стороне, и вообще, это еще Иназума?
  Они остановились.
  - Сколько мы не гуляли вот так,- негромко проговорила Марта, прижимаясь к Мейеру и кладя голову на его плечо, - нам никогда не удавалось запутаться окончательно, помнишь? Обязательно где-то близко проносился поезд-пуля или экспресс, и становилось ясно, где железка, а где мы.
  - Или появлялся какой-нибудь почтенного возраста согбенный иназумец и изо всех сил пытался помочь.
  - Или школьницы в пиджачках, коротких юбочках и высоких гетрах. И ты на них западал.
  - Мата, не наговаривай!
  - Ладно, ладно, - засмеялась Марта. - Вот где мы сейчас?
  Никто из них не знал, место выглядело незнакомым.
  Они медленно двинулись дальше, мимо сохранившейся вывески над пустым - лишь ряд колонн, - первым этажом: 'Аптека Ли Бо - только по рецепту. Лечение клизмой из зеленого чая'.
  Марта задумчиво проводила ее взглядом, затем, собравшись что-то сказать, посмотрела на Мейера. Но так ничего и не сказала.
  - Да,- тихо, с упоением произнес Мейер. - мы с тобой и чувствуем одинаково. Что мир, вдруг ставший колеблющийся и неожиданный, как сон, можно оттолкнуть, развеять неосторожным случайным словом или поступком.
  - Сибуми,- негромко сказала Марта, ее взгляд сиял,- чувство истинности мира. То, что скрыто за внешним.
  Она снова взяла Мейера за руку - очень мягко и доверительно - словно делилась самым дорогим.
  - Мне кажется,- прошептала она, - что мы на пороге страны Ёму. Той, из легенд.
  - Страна Ёму,- тихо отозвался Мейер.- За краем самых ярких и ясных мечтаний, находится страна Страна волшебных снов. В ней явь становится грезами, а мечты живут своей жизнью, так что не понять, они - твои или чужие, и может ты - чья либо мечта? Там не спрятаться от себя. Там приходит срок всему и там все начинается вновь.
  - У тебя хорошая память. 'Записки о минувших делах', седьмой век. Я ведь когда-то ее искала.
  Марта замолчала, прикрыла глаза и глубоко вдохнула теплый воздух, вдруг ставшим каким-то иным - с лентой прохлады и нитями далеких чужих ароматов. И улица, на которой они очутились - в ней проступило что-то чужое, постороннее и незнакомое, что будоражит своей чужеродностью и заставляет трепетать от прикосновений Иного. Нет, все те же бетонные стены близких невысоких, словно игрушечных домов, непохожих друг на друга, все тот же темный разлинованный асфальт, но их сочетание, их сумеречная безмолвная неподвижность вдруг стала необычной и невиданной. Стала звучать в душе по иному.
  Всего лишь внутренний трепет, всего лишь неуемная фантазия, всего лишь, померещилось, - скольким людям, степенным, вскормленным собственной важностью и тем, что считается жизненным опытом, покажется это важным? Таким, на что стоит отвлекаться, подумал Мейер. Странная мысль, которая не пришла бы раньше в голову. Почему? Потому что мне хочется сейчас вот этого - растереть чужую и собственную важность между ладоней, как сухой лист, и беззаботно смотреть, как осыпается зеленым порошком нелепость чужих представлений о том, как правильно. Как устроен мир и как должно в нем поступать...
  Не сговариваясь, они остановились возле маленькой лестницы, ведущей вверх, к небольшой кумирне. Переглянулись и нерешительно шагнули на ступеньки.
  - Я тоже не знаю, почему мы сюда подались,- шепнула Марта.- Наверное, нам обоим кажется, что просто нельзя не подняться, ведь так?
  Через десяток ступенек обнаружилась площадочка и каменный алтарь под навесом в окружении маленьких, высотой до пояса, каменных домиков-скворечников на постаментах. За порядком следили каменные лисы в кимоно, чинно сидящие возле домиков, жабы и собаки. Скульпторы не жалели фантазию и собаки вышли почти с человеческими лицами.
  Чуть сбоку стояла узкая, похожая на вешалку, стойка для загаданных желаний: красные жерди, рейки в два ряда между ними и двускатный навес. На стойке болталась только одна бумажная записка, привязанная к рейке толстой фиолетовой нитью.
  Надпись на стеле рядом с алтарем, сообщала: 'Совиная дорога номер два'.
  Марта вопросительно посмотрела на Мейера. Она думала, понял он, о тех забавных памятниках сове в одном из районов Большого Эдо. Название района на один слог отличалось от слова 'сова', поэтому именно она считалась символом района. Улицы изобиловали изображениями сов, стилизованными эмблемами и даже памятниками. На некоторых их них встречались странные надписи: 'Совиная дорога номер - и цифры'. Те мои знакомые иназумцы, как сказала однажды Марта, которые согласись открыть тайну без пыток, признались, что это не просто нумерация или игра для любознательных 'найди их все'. Есть поверье про совиные дороги, странные пути, по которым ты движешься, не зная того. Тебе кажется, что ты живешь, строишь планы, расставляешь приоритеты, добиваешься целей, и все это иногда хаотично, непоследовательно - или даже просто набор взрывных отрезков твоей жизни, но там, в настоящей реальности - это дорога. Которая может быть ровной как скоростное шоссе, хотя ты уверен, что в твоей жизни ничего не происходит. Или извилистой и запутанной, несмотря на то, что все события словно укладываются в один ряд. А поскольку сова - символ знания, дорога не может не быть совиной.
  - Номер два,- тихо проговорила Марта.
  Своим острым умом Марта ухватила суть. Возможно, нумерация повторяет принцип нумерации транспорта. Станции в Эдо идут строго последовательно. И значит...
  - ... номер один должен быть где-то рядом,- закончил так же тихо Мейер.
  Они старались не шуметь - чтобы не потревожить тихий, будто спящий чужой мир. Не стать нежеланными гостями. Назойливыми бесцеремонными туристами, припершимися поглазеть. Не понять, почувствовать и измениться, а утвердить себя.
  Мейер подозвал Марту, чтобы показать ей надписи у каменных домиков.
  'Ласковый камень для привлечения неудачи', 'Камень неисполнения желаний' и 'Камень, отгоняющий удачу'.
  - Это... -начал Мейер, но замолчал, обрывая себя.
  Он вспомнил о ветвях и течениях Иназумской веры в потустороннее, тайных сектах и запретных ритуалах. Но даже если эта кумирня и принадлежала какой-нибуль, он не должен об этом говорить вслух. Вносить определенность. Потому что сейчас они - на рубеже. Мира привычного, прочного, устойчивого, понятного, в котором всегда найдется простое объяснение. И другого, в котором все непонятно, зыбко и неопределенно. На пороге страны Ёму, как образно и красиво придумала Марта.
  Марта поняла его и одобрительно кивнула.
  Легкий, невесть откуда взявшийся ветерок теребил одинокую бумажку с желанием. Его явно написали очень давно, потому что бумага сморщилась и потеряла белый цвет, превратившись в мятую развернутую полоску, на которой виднелся серый текст.
  Разумеется, Мейер и Марта не собирались читать, что там написано. Но порыв ветра окончательно доконал бумажку - ее оторвало от фиолетовой нити и отправило в их сторону, прямо под руки Марты.
  Девушка аккуратно подхватила листочек, чтобы вернуть на прежнее место. НО тот не давался, пытаясь разбежаться в разные стороны. Марта хмурилась, сдерживая его, чтобы ветхий кусочек не разорвался окончательно. А потом замерла, ненароком прочитав текст.
  Серый клочок в ее руках, дернувшись в очередной раз, осыпался частичками и ошметками, став просто бумажным мусором.
  - Не переживай,- Мейер участливо положил руку на плечо Марты.- Когда подобные вещи пропадают или приходят в негодность, то считается, они выполнили свое предназначение.
  - Это относится к оберегам омамори,- рассеянно проговорила Марта.- А здесь было желание, написанное на бумаге. Особой тонкой бумаге. Ее нужно сжечь сразу после того, как оно... ты видел текст? Написано не на иназумском и не на общемировом.
  Мейер вопросительно смотрел на Марту.
  - Я знаю,- очень тихо, почти шепотом сказала Марта,- я не собиралась читать, это вышло само собой. Там было: 'Дорогое Мироздание! В моем желании 'мужчина, который хотел бы сидеть со мной в этом саду', термин 'мужчина' вовсе не означает рохлю, который требует заботы и не способен и шагу сделать сам'...
  Марта замолчала.
  - Судя по всему, это желание девушки,- заметил Мейер.
  - Да, девушки. И оно без подписи. Потому что я его нарочно не подписывала. Это ведь мое желание.
  Мейер замер, вопросительно глядя на Марту.
  - Потому что, это я его писала,- прошептала Марта, поворачиваясь к Мейеру и обнимая его.- Давным-давно, до встречи с тобой. Не в этой жизни. Написала и сожгла. А потом мы познакомились, и ты сказал, что прочитал мое желание где-то Там, на Той стороне.
  Марта доверчиво и ласково смотрела в глаза Мейера.
  - Мне нужен тот, - неторопливо, словно читая текст, произнесла она,- кто способен не только меня понять, но и совершать правильные поступки, а также нести за них ответственность, И при этом не пытаться доминировать. А если и пытаться, то очень нежно. Это то, что я тогда страстно желала. Сейчас бумажка рассыпалась в моих руках, потому что желаемое исполнилось полностью. Исчерпалось и завершилось.
  Марта пытливо и внимательно смотрела на Мейера.
  - Ты ничего из того не помнишь?
  Мейер напряженно мотнул головой. Потом улыбнулся и приложил указательный палец к губам Марты.
  - Меня это завораживает,- прошептал он.- Но я не знаю, что больше - твое восхитительное желание, или то, что тебе напомнили о нем, или что у меня основательный провал в памяти.
  - Или то, что мы там, где все эти желания собирают, каталогизируют и отправляют на рассмотрение,- докончила Марта.
  Она отстранилась от Мейера, задорно посмотрела на него и сказала уже не так тихо.
  - Необычное ощущение. Словно плывешь и тебя качает.
  - Плющит,- уточнил Мейер.
  - Плющит - тебя, меня - качает.
  Мейер оглянулся, задрал голову к черному, без звезд небу. Вздохнул глубоко, вбирая в себя запахи.
  - Мы по-прежнему на рубеже,- сказал он, сдерживая возбуждение и азарт. - Это правильно. Это абсолютно правильно по всем причинам. И я в восторге. От того, как удивительно красиво все устроено. Вообще, все. Даже то, о чем сейчас не догадаться. Даже то, чего мы не понимаем...
  - Плющит даже больше, чем я могла представить,- заметила Марта.
  - А вот эти камни,- продолжал Мейер.- Они ведь не просто так тут лежат? Наверняка, для того, чтобы приходящие их трогали, хлопали по три раза, а потом разбивали о них чашки.
  - Спорный вопрос,- Марта не собиралась веселиться, как Мейер, и посматривала по сторонам, храня полную серьезность.- Возможно, это противовесы. Есть же камни желаний и камни, отводящие неудачи. А тут их зеркальные аналоги, чтобы баланс оставался неизменным.
  Мейер блаженно прикрыл глаза, раскинул руки в стороны, снова вздохнул. Потом опустил руки, посмотрел на Марту и деловито сказал своим обычным тоном, словно сейчас его ничего не волновало и не окрыляло:
  - Исключительно разумное предположение. А теперь давай забудем о логике и очевидности и поговорим как муж и жена, не отвлекаясь на судьбы мира и кипящий на кухонной плите суп.
  - Если бы я тебя не знала, любимый,- задушевно сказала Марта,- я бы подумала, что тебя расплющило окончательно. Но вижу, ты вернулся в свое обычное состояние. Хочешь перепробовать все камни, ведь так?
  Мейер удовлетворенно кивнул.
  - Полагаешь, что в этом месте все имеет особый смысл? - уточнила Марта, подходя к Мейеру ближе.
  Мейер энергично кивал.
  - И этот твой восторг, что мы на рубеже,- проговорила Марта.- Да, я согласна, что тут нечто вроде локальной зоны и нас дальше не пустит. Или мы сами не готовы пройти.
  - Тут невероятно тонко все подстроено, - добавил Мейер.
  - Или подстроилось само,- возразила Марта.- И не спорь с женой.
  Мейер и не пытался.
  Они осмотрели кумирню еще раз. Прислушиваясь к себе и многозначительной теплой тишине вокруг, кланялись и хлопали в ладоши, как принято в подобных местах, складывали ладони вместе - то есть, демонстрировали, что они вполне приличные люди, не собирающиеся буянить, и готовы с почтением выслушать все, что им полагается.
  Но теплая тишина полнилась обычными звуками городской окраины, к которой примешивалось дробное стрекотанье сверчков, ничего не обещала и ни на что не намекала.
  - Не думаю, что они скажут нам больше того, что сказали уже,- кивнул Мейер на алтарь и каменные домики с фигурками животных подле них.
  - Тогда что теперь?- поинтересовалась Марта.- Какие у нас планы? Кроме битья обеденного сервиза, разумеется, как это полагается при важных разговорах между мужем и женой.
  - Не имею ни малейшего понятия,- беззаботно отозвался Мейер.
  - В самом деле, чего это я спрашиваю. Будто не знаю, что ты ответишь.
  Мейер нежно потянул Марту за собой к выходу.
  Они бросили еще раз взгляд на святилище, маленькие домики возле него, лис, жаб и собак с человеческим лицом, пустой хранитель желаний, и спустились по узкой каменной лестнице на улицу.
  - Ты собиралась в тот маленький храм,- напомнил Мейер.- Не уверен, что сейчас в этом есть какой-нибудь смысл, но мы все равно можем туда зайти. Только нужно разобраться, где мы находимся.
  Улица ничем не отличалась от других узких длинных улиц Шинагавы. Тот же одинаковый набор, почти те же рисунки на стенах возле бывших магазинов быстрой доступности. Вот только редкие сохранившиеся баннеры и названия тут были чуть иными, не похожие на уцелевшие вывески и щиты тихого спокойного предместья: "Все для сумасшедших вечеринок", "Ремонт автоматов с лапшой", "Антикварное болото".
  Марта даже загляделась на последнюю. При написании явно ошиблись и вместо поэтической надписи "Антикварная пристань" с изображениями полного боевого самурайского доспеха эпохи Сэнгоку и, почему-то, напольного белого вентилятора, получилось болото. Ну не могла же неправильная вывеска висеть так долго?1
  - Как считаешь,- спросила Марта.- Это ведь все неспроста? Иероглиф 'болото' вместо 'гавань' или 'пристань'. Да и остальное.
  - Разумеется, неспроста,- беззаботно согласился Мейер.
  Он выглядел совсем легкомысленно, словно на непринужденной расслабляющей прогулке.
  - Это то, что нас прямо касается,- добавил Мейер.- Только мы не можем об этом вспомнить. И не вспомним, потому что, не все так просто. Мы просто должны идти, читать и запоминать.
  Марта пожала плечами.
  Улица окончилась, воткнувшись в небольшой изогнутый переход, втиснувшийся между глухой стеной и сетчатым заборов, за которым изображали усердный рост невысокие деревца. За ними лезли вверх стены невзрачного здания, скорее всего, бывшего учреждения.
  Узкая асфальтовая дорожка старательно втискивалась между заборами и стенами, увлекала вниз, делала повороты и завороты, а потом оборвалась, выведя на обычную улицу, идущую под уклон, к недалекой эстакаде и высоким рельефным крышам. Мейер и Марта сообразили одновременно - их вывело к центральной станции Шинагава, той, по которой когда-то мчались поезда-пули, и которую в дневное время постоянно наполняла спешащая толпа, особенно переходы с Кейку на линии Иназумских Железных Дорог, ИэР.
  Спустимся, решили они.
  И выпьем что-нибудь освежающего, решила Марта.
  Они неторопливо дошли до надземного перехода на станцию и собрались уже сойти по лестнице рядом - чтобы попасть к главному входу с его кафешками, но их внимание привлек поезд слева, подходящий к перрону. Он ехал медленнее, намного медленнее обычного городского экспресса и состоял из одного угловатого вагона кремового цвета. Плоский перед с совсем небольшим разделительным выступом по центру и узкие вытянутые окна-бойницы на выступе сверху делали вагон похожим на запыхавшуюся собаку с развевающимися от бега ушами.
  Вагон въезжал на станцию.
  - Помчали!- неожиданно выкрикнула Марта и рванула вперед. Она не оборачивалась, зная, что Мейер не будет тупить, открывать рот, чтобы спросить, для чего, и ловить ворон, а мгновенно, на уровне реакции, бросится бежать вместе с ней.
  Реакция Мейера сработала через пятую часть секунды. Точнее, она сработала и раньше, но Мейер чуть потупил, думая, успеют ли они добежать.
  Они гнали так быстро, как могли. Как на стометровке. Забыв о дыхании, ритме и не видя ничего, кроме цели. Марта, красотуля, держалась впереди на пол корпуса, не попуская ни единой слабины. Больше ста метров по надземному переходу над широкой улицей, потом поворот на перрон и ровный подъем к посадочной зоне. Намного больше ста.
  Они ввалились в вагон перед самым закрытием дверей. Лихорадочно дыша, повалились на ближайший диван, которые тут стояли вдоль стен, и засмеялись.
  Раскрасневшаяся Марта взяла руку Мейера в свою. Но не смогла сказать ни слова.
  - Вот именно,- справился с дыханием Мейер.- Кстати, давно хотел спросить, еще с самого перехода, а куда мы так спешили?
  Марта весело толкнула Мейере в плечо, потом захватила руку и притянула Мейера к себе, чтобы впиться в его губы своими горячими сухими губами. Она была счастлива. От того, как они выложились, от того, что сидят в этом необычном вагоне - вот откуда он взялся? - от Мейера, который понимает ее без всяких слов. От его неожиданных, сбивающих с толку фраз и дурацких милых замечаний. И от того, что он готов бежать за ней куда угодно.
  Они целовались вечность. То есть, три с половиной секунды. Ровно столько, чтобы Мейер успел оценить всю роскошь Мартиного поцелуя, но не успел привыкнуть и осознать, что это она его хочет, а не он ее.
  Потом они огляделись.
  Синие диваны вдоль стен. Деревянный дощатый, крашеный темным лаком пол, такие же стены и потолок. Медные блестящие поручни и ряд вертикальных опор по центру, тоже медных.
  Поезд медленно трясся по какой-то боковой линии, чтобы не мешать скоростным экспрессам.
  Тут стояла обычная информационная система и первым делом Мейер и Марта задали вопрос, что это за поезд. Система справки не ограничилась голосовым или текстовым сообщением, а создала голограмму. Воздух заструился и сложился в высокую девушку в в белой блузе с короткими рукавами и многослойной короткой юбке с лифом. Черные ажурные колготки подчеркивали тонкие ноги. Такие же ажурные, как и колготки, перчатки закрывали руки до локтей. Черные кроссовки-башмаки на толстенной подошве добавляли высоты.
  Девушка с радостью и удовольствием ответила. Этот ретро-поезд построен около пяти лет назад для выполнения нерегулярных рейсов. Начальная станция - Высокие Поля, Уэно. Конечная - Кавасаки. На следующий день - обратно. За все время было проведено больше ста рейсов, сегодня - последний.
  - Пять лет назад, сегодня - последний,- согласился сам с собой Мейер. - И действительно, ничего необычного.
  Голограмма широко улыбнулась, в ее руках появился тонкий лист планшета.
  - По этому случаю,- сообщила девушка. - Мы проводим праздничный опрос среди целевой аудитории. Не хотите принять в нем участие?
  И чтобы завлечь пассажиров окончательно, она добавила:
  - Обещаю, будет по настоящему тошнотворно.
  Ни Мейер, ни Марта не могли устоять после такого обещания.
  - Первый вопрос Марте,- деловито начала девушка,- ты носишь мини юбки? По собственной воле или Мейер тебя заставляет?
  Ну да, подумал Мейер, наши имена, как и наши взаимоотношения ни для кого ни тайна в свободном открытом мире.
  Ощарашенная Марта посмотрела на Мейера.
  - Ты меня заставляешь?- поинтересовалась она.
  - Доминирование предполагает, что заставляю. Только очень-очень нежно.
  - Подловил таки,- усмехнулась Марта.- Ладно, не возражаю.
  - Считаешь ли ты,- читала девушка в быстром темпе,- что величина дзэттай-рёики, абсолютной территории, то есть, расстояния между нижним краем мини-юбки и верхом высоких, выше колен гетр, является важным показателем, который следует неукоснительно соблюдать?
  - Это не из списка 'Десять философских вопросов, которые не нужно задавать себе перед сном'?- спросила Марта. - Нет? Ну тогда, да, является крайне важным, а к слову неукоснительно следует добавить еще и тщательно.
  - Считаете ли вы оба, что величина дзэттай-рёики прямо связана с духовностью?
  - Несомненно,- с готовностью вставил Мейер.- Поскольку духовность - это то принципиальное, что должно присутствовать всегда, неважно, где, и неважно для чего. И вообще, мы недооцениваем важность духовности в нашей жизни, поскольку это такая категория, которая ни на что не влияет, особо не вредит, не мельтешит часто перед глазами, но при случае придает действиям и вещам, никак с ней не связанным, оттенок утонченного благородства и даже самодостаточности.
  - Даже самодостаточности,- повторила девушка,- Записала.
  - Мейер, признайся, ты готовился к ответам,- насмешливо бросила Марта.
  - Меня вдохновляет твой дзэттай-рёики.
  Марта снисходительно улыбнулась.
  - Вы такая милая пара!- расцвела девушка-голограмма.- И ответы получаются тошнотворнее, чем в прошлый раз.
  - В прошлый раз?- насторожился Мейер.
  - Я сказала, в прошлый раз? Вероятно, это ошибка, пока я записывала про дзэттай-рёики. Не обращайте внимание.
  Мейер задумчиво наблюдал за девушкой, но та тараторила, как ни в чуть ни бывало:
  - Следующий вопрос. Считаете ли вы, что депортацию нужно проводить отдельно друг от друга?
  И видя, как и Мейер и Марта недоуменно переглянулись, пояснила:
  - Ну знаете, как это бывает. Казалось бы, идеальная образцовая пара, но когда, как они думают, их никто не видит, то начинают бить посуду. И депортации стремятся использовать отдельно, подальше друг от друга.
  Марта запрокинула голову, смеясь.
  - Мы бьем посуду исключительно от полноты чувств,- любезно ответил Мейер, беря Марту за руку,- потому что считаем, что никакая депортация, чтобы она ни значила, не может считаться настоящей и правильной без совместного разбития посуды. Этот процесс придает депортациям особый колорит сопричастности, взаимопонимания и тонкой душевной сонастройки.
  Марта молча внимала болтовне Мейера: 'Однако, как тебя вставляет, милый'. Еще она пыталась определить, что имеется ввиду под словом 'депортация'.
  - Уместна ли для вас тема 'осьминоги и велосипеды'?- продолжала в быстром темпе голограмма.
  - Интересно,- встряла в этот поток слов Марта,- кто составлял этот опросник?
  - Опросник составлен,- с готовностью поделилась девушка,- Департаментом грязи с общественностью совместно с Отделом сомнительного времяпрепровождения особого деиндустриализированного парка 'Вторая станция Кавасаки' под общей редакцией господ Якумо. Но данный пункт включен по просьбе господина Таконюдо. Господин Таконюдо считает, что ответ на этот вопрос проявляет истинные ценности, которые должны присутствовать в человеке всегда, неважно, помнит он о них, или нет.
  - Господин Таконюдо,- Марта словно пробовала слово на вкус, повторяя его.- Господин Осьминог...
  - Это его творческий псевдоним,- пояснила девушка.- Итак, что записать?
  - Осьминоги и велосипеды,- задумался Мейер. - Звучит как неприкрытое порно.
  Марта покосилась на Мейера и хмыкнула.
  - Чудесно,- восхитилась девушка.- Уверена, господин Таконюдо будет растроган.
  - И, наконец, заключительный финальный вопрос,- торжественно изрекла голограмма.- Считаете ли вы, что элегия 'На пол вылилось варенье, вот и все стихотворенье' завершена, и дальше продолжать нет смысла.
  - Ёоо!- встрепенулась Марта.- А я ведь знаю продолжение! Мы с Мейером его вместе придумывали, когда искали совиные дороги.
  Мейер вопросительно посмотрел на Марту.
  - Да-да, я точно теперь вспоминаю. Это из той жизни, которую ни ты, ни я не можем вспомнить. 'Не запутают сомненья, не раздавит нас беда, все размажем тонким слоем, чтобы вышла пастила'.
  - Аа,- сказал Мейер. И потрясенно затих.
  - Вы и не должны ничего помнить,- еле слышно проговорила девушка.- Вы же не автоматы с лапшой.
  Но затем, чтобы никто не успел зацепиться за ее слова, громко произнесла:
  - Я запишу это четверостишие в качестве ответа, никто не будет возражать?
  Она деловито повозила в руках планшет, изображая, что просматривает список, сказала: 'Да, вышло восхитительно супертошнотворно', - благодарно улыбнулась, поклонилась и исчезла.
  Мейер порывался ее задержать, но Марта удержала его, сжав руку:
  - Она и так сказала намного больше, чем мы ожидали.
  Марта посерьезнела, взлохматила нежным движением руки волосы Мейера, оглядела вагон и, подвернув под себя ногу, полуобернулась к окну - смотреть, как их неторопливый вагон пересекает реку, подъезжая к конечной станции.
  - И чем мы можем понять,- докончил Мейер.
  Он не отрываясь, смотрел на Марту. Не ее чуть вздернутый нос и веснушки. На рыжие любимые космы, на разлет бровей и сомкнутые в явной заботе выразительные сладкие страстные губы.
  - Ты ничего не вспомнил из того, о чем она упоминала? - сдержанно спросила Марта, не отрывая взгляда от окна.- Хотя, скорее всего, она откровенничала не для того, чтобы мы вспомнили. А чтобы...
  - Нашли ключ,- негромко добавил Мейер.
  Марта согласно кивнула.
  - Сто десять лет моей теперешней жизни минус сто первой, это - вторая половина Века Открытий, - неспешно проговорила она. - А память о том, что я работала, означает время в самом его начале. Или даже до Века Открытий. Получается целая выпавшая жизнь.
  Мейер протянул руку, коснулся волос Марты, провел по щеке, оглаживая ее, опустил руку к шее.
  - Я смотрю на тебя,- тихо сказал он,- и думаю, какой ты могла быть тогда. И сколько тебе было лет, когда мы по настоящему впервые познакомились. Уверен - такой же желанной и любимой, как и сейчас.
  Марта улыбнулась смущенно и благодарно, потянулась к Мейеру и обняла его. Их головы соприкоснулись.
  Они так и просидели, в объятиях друг друга, до самой станции.
  
  В Кавасаки Марта вернула себе безмятежно-снисходительный вид. Пошли, сказала она своим обычным тоном 'и не думайте мне возражать'. Ее мучила жажда, а еще хотелось побыть в самом заурядном месте, теребя в руках ложечку для кофе. То есть, вернуться в привычную атмосферу прозаического повседневного мира, в котором странности вянут, даже не успев прорасти.
  Заведения, выходящие к станции, Марта и Мейер пропустили, их привлек крытый торговый пассаж. На первом же его перекрестке нашлась небольшая угловая кофейня.
  Они сели так, чтобы смотреть на улицу, выпили по большому бокалу дынной газировки - со льдом, мандариновым сиропом и лимоном, а потом заказали кофе-кремá, напиток, завершающий великий кофейный ряд: тройная порция воды, пропущенная через порцию молотого кофе для эспрессо. Больше насыщенности, вкуса и объема. Еще их уговорили на два дайфуку, небольшие конусообразные сладости, внутри которых спрятан кусочек какого-нибудь фрукта.
  - Что будем делать? - по деловому спросила Марта, располовинивая нитью свой конус.- Обожаемый и неповторимый Мейер Шимода.
  Внутри находилась клубника, в отличии от кусочка киви в дайфуку Мейера.
  Марта по хозяйски забрала у Мейера одну половинку, а взамен отдала свою, чтобы у каждого было по одинаковому набору: клубника и киви.
  - Главный вопрос, не что мы будем делать,- ответил Мейер, пробуя кофе,- а как мы будем это делать.
  - Иногда ты говоришь дельные вещи,- согласилась Марта.- Полагаешь, нам нужно расстаться?
  Мейер нежно смотрел на Марту.
  - Не перестаю тобой восхищаться. Ты ухватила самую суть. По крайней мере, я не вижу более оптимального варианта. Если не считать того, о котором эта девушка намекнула.
  - Да, второй совсем странный,- одобрительно кивнула Марта.- И вот еще. Лучше тебя, любимый, этого не сделает никто: рассказать нашим так, чтобы ничего не сказать, и при этом все всё поняли.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"