Всё началось, когда вас, студентов первого курса физфака МГУ, выгоняли на Ленинский проспект - махать флажками высоким государственным гостям.
Место сбора группы было у столба с номером 119. Слинять было невозможно, за рядами людей стоял складной столик с журналом, и замдекана отмечала каждого дважды, в начале и в конце. Это было тяжёлой обязанностью первого курса. Махать флажками приходилось раз или два в месяц. Замдекана к тому же следила, чтобы все выучили, какую именно дружественную Чучундру сегодня встречаем. Зачем? А вдруг остановится и захочет поговорить с народом? Смешная советская мертвечина...
Приходилось ждать. Кортеж запаздывал, пустой Ленинский проспект переметала позёмка, а Нина стояла в трёх метрах от тебя. Вдруг она посмотрела на небо. Просто посмотрела. Запрокинула лицо к серому небу и подставила его снегу на секунду. Ты ещё подумал, от холода она странно краснеет - яркими пятнами на скулах. В эту секунду тебя и стукнуло!
Каре. Пронзительные пьяные зелёные глаза. Низкий, всегда тихий голос.
Скромная. Ведёт себя как зубрилка и синий чулок, ходит постоянно в одном и том же, но в чистеньком... Через тонкую ткань рельефно проступает на спине лифчик - из самых простых и дешёвых, советского дурацкого образца, с пуговками. А ведь фигура, между тем, великолепная, зачем она так себя держит? А почему ты не подумал о ней раньше? Почему не замечал эти глаза? Ведь уже три месяца учитесь вместе?.. О ее каре, в стиле Мирей Матье, в группе шутили - никто никогда не видел ушей нашей старосты: "Нина, покажи ушки" - и ты поддерживал эти шутки. Не подозревая, во что это выльется.
Теперь ты таскался за ней, как партизан, выискивая поводы приблизиться, поговорить. Ты начал провожать её до общаги на Мичуринском, впервые это удалось, когда группа задержалась до позднего вечера на занятиях в машинном зале ЭВМ. Тебе было достаточно быть рядом, смотреть и слушать, ты наслаждался моментом и не делал попыток объясниться, чувствуя, что добром это не кончится.
Она рассказывала про свой украинский угольный город, про друзей, про родителей. Наконец она призналась тебе по-дружески, что в неё почему-то многие то и дело влюбляются, и её тяготит, что приходится отказывать хорошим ребятам, причиняя им мучения и лишаясь их как друзей. (Такая простая - 'Почему-то влюбляются'. А как можно не влюбиться?) И что тебе было делать в ответ? Так всё и вывалить на неё тут же? И еще один друг долой? Объяснение, таким образом, откладывалось.
В сессию ты провёл с ней перед экзаменом два дня наедине в её комнате, соседка отсутствовала. Объяснял ей аналитическую геометрию и решал с ней задачи - она ничего не подозревала, сидела рядом, чистенькая, аккуратная и бледная, и пахла советским земляничным мылом, но для тебя это был божественный парфюм. Как ты это выдержал и не сошел с ума?..
Рухнуло всё весной. Пришлось объясниться. Скрывать стало невозможно. Вы сидели на одной из массивных скамей сталинского времени в главном здании МГУ. Она говорила все банальности, которые умные девочки говорят в таких случаях. И "что ты во мне нашёл", и "я же обыкновенная", и "это пройдёт", и даже "есть много девушек получше, давай я тебя познакомлю", и всякое ещё. Поцеловать себя не дала и даже руку отдёрнула. Под конец ты от отчаяния пошёл ва-банк и сделал уже совершенно дикое - попросил просто одноразового секса без любви, в виде милости. Но она не обиделась, а призналась тебе, трогательно покраснев, что девственница, что вообще не представляет, чтобы с кем-то...
- Нет. Не расстраивайся. Это невозможно. Ни с кем вообще...
'Ну, спасибо и на этом', - подумал ты.
Жизнь покатилась себе дальше: занятия, физпрактикум, летняя сессия - безумно тяжело было ежедневно видеть её, а деваться некуда. Ты начал курить, тебе понравилось, как это успокаивает.
Пробовал напиваться с друзьями, а летом поехал на Белое море волонтёром в экспедицию на научную станцию. Давно собирался, для этого зимой закончил курсы судоводителей.
И там ты водил катер, бродил по тайге, колол дрова, работал в лаборатории, всегда при случае с удовольствием пьянствовал - а между делом потерял в баньке невинность сразу с двумя весёлыми студентками. Ты покорил их нечаянно и легко, чёртов упоротый романтик! Опередив всех матёрых мужиков. Это были специально выписанные под видом поварих либеральные девушки, почти профессионалки, а ты, не разобравшись, читал им стихи Есенина, пока вез их со станции на катере... Такого столичного ухаживания эти псковские девушки не видали никогда, стихов им ещё никто не читал. Они млели и благодарили тебя потом долго и горячо, когда ты хитроумно предложил истопить для них маленькую баньку далеко на берегу, "попариться с дороги".
Все эти приключения неплохо помогали. Да и просто не видеть Нину целое лето было полезно.
Кстати, в мае, перед сессией, возле неё появился крепкий такой сибирячок Колька. Ты знал, что он провожал её, видел, что они играли в бадминтон. Вместе сидели, готовились к экзаменам и явно выглядели парочкой. Что там было дальше, неизвестно. Но ты, конечно, и так знал, что подобные девичьи обещания работают недолго. Позже, на четвёртом курсе, они с этим Колькой поженились, тебя на свадьбу не позвав, а когда они уехали вместе по распределению в Сибирь, Нина была вовсю беременная.
Когда ты вернулся, тебя на физфаке познакомили с девушкой-второкурсницей из твоей школы. Почему-то ты её раньше не видел. Очень милая, женственная. И какая-то грустная.
Ты посмотрел на нее и сразу решил влюбиться. Сказано - сделано! Клин клином. Знаешь - а тебе всё удалось!
Ты атаковал её с такой голодной энергией, что у неё не было шансов устоять. Она пришла к тебе домой после первого же свидания, после первого же поцелуя ты повёл ее к себе, а она пошла! Ты стал осторожно раздевать её, она была нежная, податливая, с немаленькой крепкой грудью, с торчащими сосками и восхитительными большими тёмными ареолами, при виде которых у тебя сразу закружилась голова. Она обнимала тебя, она отвечала на поцелуи, но с какой-то грустью, как будто почти плача... И позже, в постели, уже войдя в неё, ты всё старался заглянуть ей в глаза, а она всё закрывала их. Потом вы разъединились, и сразу нахлынуло острое чувство вины - Post coitum omne animal triste est.* Что я натворил, подумал ты, она же ни в чём не виновата. И вскоре ты услышал, что она плачет.
- Что случилось?
- Скажи честно, ты... сейчас... не со мной?...
- А ты? Ты тоже! Но тогда - что мы с тобой вдвоём тут делаем?
- Не знаю... Спасаемся...
- Спасаемся? Иди ко мне!
И ты набросился, схватил, обнял ее крепко, стал целовать это мокрое заплаканное лицо, потом любил её ещё и ещё. И больше не отпускал.
Под утро она - уже точно она - уснула в твоих - уже точно в твоих - объятиях, тихая, удовлетворенная, на скомканной сырой простыне, а ты вспоминал "Повесть о принце Гэндзи":
- Может ли влюблённый благородный муж лежать с одной, а тосковать о другой?