Троян Михаил
Герой Кандагара 3 Ответка

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вселенная дала мне второй шанс. И я попал в тело восемнадцатилетнего парня. В восьмидесятые годы. Вот только перед этим он в военкомате выбрал службу в Афгане. Действие происходит в альтернативной вселенной. Поэтому совпадение имён и локаций случайны.
  Автор пишет здесь Ссылка  
  Поезд набрал ход. Вагон мерно покачивало, но на мягких диванах это ощущалось едва уловимо - так, словно нас баюкали, укачивая в дорогу. За окном, в полутьме, ещё угадывались огни города: последние дома, мигающие на прощание множеством окон. Освещённые луной тянулись пустыри, а ниже, прямо под нами, замелькали тёмные верхушки деревьев придорожной посадки. Они проносились частоколом, словно до них можно из окна дотянуться рукой.
  Рита сидела у окна, поджав под себя ногу, и смотрела туда, где за полосой зелени таял Донецк. Лицо её посерьёзнело, стало отрешённым, будто она мысленно прощалась с чем-то важным.
  Я смотрел на неё. И вдруг с отстранённым удивлением поймал себя на том, что последние дни, особенно последние часы, она заполнила собой всё в моей голове. Каждую мысль, каждую секунду. Как это случилось так быстро? Неделю назад мы были просто знакомы, ну постояли на крыше, посмотрели на вечерний город. А сегодня... бежим вдвоём, и вся моя голова занята только ею.
  Химия. Наверное, это она и есть. И поступки... Они решают больше всего.
  Она почувствовала мой взгляд, повернулась, и в полумраке купе блеснула её улыбка.
  - Чего?
  Я замотал головой, улыбаясь в ответ, и тут же отвернулся к окну, делая вид, что изучаю пейзаж.
  В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
  Я встал, потянул на себя раздвижную створку. Та отъехала с лёгким шорохом. На пороге стояла та самая проводница. Рыжая, строгая, всё ещё в идеальной форме.
  - Чай будете? - спросила она коротко, глядя поверх меня, вглубь купе.
  - Да, - кивнул я. - А во сколько мы будем в Миргороде?
  Проводница перевела на меня взгляд, чуть приподняла бровь.
  - В девять-пол одиннадцатого.
  Я, наверное, слишком явно удивился, потому что она, мельком глянув на наручные часы, пожала плечом и добавила уже чуть мягче:
  - Поезд не скорый. Останавливается на каждом полустанке. Поэтому время прибытия растянуто.
  Я кивнул, поблагодарил, и дверь за ней задвинулась.
  Когда сел обратно на свой диван, Рита всё ещё гладила ладонью велюровую обивку, словно проверяла, настоящая ли.
  - Вот тебе и равноправие! - задумчиво произнесла она, не оборачиваясь от окна. - А рассказывают, что все равны. Ан... нет! Партийные в таких вагонах ездят, а простой народ шикует в общих да плацкарте!
  Я усмехнулся, откинувшись на мягкую спинку.
  - Это ещё ничего. Придёт время, когда у одних будет всё, а другие работать будут и по несколько месяцев денег не видеть.
  Рита повернулась ко мне, вопросительно прищурившись.
  - Знаешь, встретил я одного мужика как-то, ну в той жизни, - я закинул руку на спинку дивана. - Он на заработки в Москву ездил. Приехал, а у него паспорт забрали. Рассказывал мне - а у самого подбородок дрожит, вспоминать страшно. Говорит: дорогу строили. Обещали по триста долларов в месяц. А на руки только сигареты да кормёжка. Родственникам по сто долларов отправляли - тем, значит, хоть что-то перепадало. А остальное...
  - Опять ты про доллары! - перебила Рита, но беззлобно, скорее с любопытством. - В Америке был, что ли?
  Я отшутился:
  - Да так, из прошлой жизни всплывает. Что будут ходить и рубли, и доллары.
  Она фыркнула, но слушать не перестала.
  - Короче, остальное им не давали. Работодатели говорили: запьёте, мол. Всё по окончании получите. Холода пришли, и работа закончилась. Выдали деньги на дорогу и - до свидания. На остальные просто кинули.
  - Это как такое возможно? - Рита даже перестала гладить велюр, уставилась на меня во все глаза.
  - Да это так, мелочи, - я развёл руками. - Времена беспредела. Тогда много чего творилось. Женщин заманивали за границу на работу якобы нормальную, а там они принимали по куче мужиков в день. А кто против был, тех избивали. Всё равно потом заставляли. А если пытались сбежать, убивали.
  - Бррр! - она передёрнула плечами. - Давай не будем об этом! Я человек впечатлительный!
  Рита помолчала, обдумывая, потом спросила:
  - А про этих расскажи... как их? Лохо... роны, что ли?
  - Лохотроны, - поправил я и улыбнулся, вспомнив перрон, бесконечное ожидание и тот случай. - Один раз случилось мне ждать поезд в Джанкое...
  - А что за название странное? - наморщила лоб Рита. - Джанкое?
  - Это в Крыму. В общем, в будущем пойдёт такая тема, как напёрстки. Стоит три бумажных стаканчика вверх дном. Под один прячется шарик, он из поролона, чтобы его можно было сжать в ничто. И вот жулик начинает эти стаканчики быстро перемещать между собой. И говорит: Кручу, верчу, запутать хочу.
  Рита смотрела, но с пониманием. Она следила внимательно за моими руками.
  - Вокруг собирается толпа, - продолжил я. - Ставка двадцать пять рублей. И вот любой из толпы может положить на банк двадцать пять рублей, и если угадает, где шарик, получает деньги. А если нет, то деньги переходят к жулику.
  - А в чём тогда обман? - с любопытством спросила Рита. - Вроде всё честно.
  - А обман состоит в том, что выигрывает подставной, свой человек. Люди, видя, что человек выигрывает, начинают ставить ставки и остаются без денег.
  - Не могу себе такое представить, - она смотрела на меня с удивлением. - Ну ладно, карты. Но чтобы так...
  - И вот в Джанкое, - продолжил я. - такой подставной играет. Видно, что калач тёртый. Народу мало, пара мужиков поставила, продули деньги и стоят все смотрят. А подставному нужна движуха. И тут в круг игры всовывает своё лицо бабуля. А игра не идёт. Подставной делает ход, но даёт знак шулеру и проигрывает. Поворачивается к бабуле и говорит: Бабушка, проигрался. Займи четвертной, ща отыграюсь, отдам тебе пятьдесят!
  - И что, она поверила ему? - Рита удивлённо ахнула.
  - Жажда лёгких денег и азарт. Ну, в принципе, на этом и ловили. Бабуля, услыхав про пятьдесят рублей, быстренько отсчитывает подставному четвертной. Он его сразу проигрывает. И говорит: давай ещё двадцать пять, не пошло что-то. Ша отыграюсь, всё отдам. Та озирается и не поймёт, куда она попала, и где её деньги.
  - А попала она на крючок, как рыба! - Рита подняла вверх палец.
  - Естественно жаба бабули хочет вернуть деньги во что бы то ни стало, хотя бы уже свои. Она начинает листать четвертной за четвертным, а подставной их с радостью проигрывает.
  - И чем всё это закончилось? - с любопытством спросила Рита.
  - Тем, что у бабули деньги кончились. Она стоит растерянная. Говорит: А у меня денег больше нету! Подставной её успокоил: Не переживай, бабушка! У тебя же вон кольцо и серьги! Давай снимай, ща я все деньги отыграю! Не может же мне столько раз подряд не везти! Снимает она кольцо, начинает серьги, но пальцы дрожат от волнения, не получается. Видя это, подставной говорит: Давайте я помогу! Снимает серьги. Решающий момент, золото на банке, ну и всё уплывает в сторону шулера. Подставной разводит руками: Не мой день сегодня, бабушка! Бабуля, поняв всю абсурдность ситуации кричит: Меня дед убьёт! Дальше срывается с места и бежит искать милицию.
  - А куда же она смотрит, что такое на вокзале творится?
  - Дело в том, что тогда у них была маленькая зарплата, они сами кормились от этих жуликов. А закончилось это дело тем, что когда бабуля пришла с ментами, там никого уже не было.
  - Ужас... Неужели люди такими могут быть? - она посмотрела в окно. - Знаешь, ты когда начал мне рассказывать про будущее, я думала, что ты фантазируешь. А сейчас понимаю, что нет. И мне страшно.
  - Да нормально всё. - я отмахнулся. - А один раз в Донецке тоже в напёрстки играли на улице. Там толпа большая собралась. И вот жулик спрашивает: В каком стакане? Мужик показывает, протягивает деньги. Вдруг жулика позвали сзади. Их же ходило немало на это дело. Он отворачивается. Мужика снедает любопытство. Он приподымает стакан, а шарика там нет. Он ошарашен, ставит его на место. И тут африканец студент наклоняется и стаканы местами раз, и поменял. Разворачивается жулик. Мужик же стакан указал. Он уверен, что там ничего нет. Поднимает, а там шарик! Он смотрит удивлённо на мужика, но деньги отдавать надо - толпа смотрит. Он отдаёт полтинник и говорит: На деньги, жульман. И чтобы я тебя больше здесь не видел!
  - Нормально! - Рита заулыбалась. - Но это только маленький успех.
  - Ну да... - я вздохнул. - Печально будет. Прямо на вокзалах будут стоять телевизоры, где людей будут обирать до нитки. И даже не прятаться.
  - Это как до нитки?
  - А как бабушку. Будут работать круглосуточно, и никто им не будет мешать. Менты будут разводить руками: А тот, кто с вами играл. Уже ушёл. А то, что там в это время уже опять играют другие, то это нормально. Одна женщина проиграла за десять минут пять тысяч долларов и повесилась на дереве у вокзала.
  В дверь снова постучали. Проводница вошла без лишних слов, поставила на полированный столик два стакана в тяжёлых металлических подстаканниках - серебристых, с тиснёным узором из колосьев. Чай плеснулся, ударившись о тонкие дольки лимона. Рядом легли два кусочка рафинада в бумажной обёртке, пара галет в прозрачной упаковке и ложки, которые звякнули о стекло, когда вагон качнуло на стрелке. Пахло крепкой заваркой и дорогой.
  - Приятного чаепития, - сухо сказала проводница и вышла, задвинув дверь.
  Рита засуетилась, подалась вперёд, расстегнула спортивную сумку с олимпийскими кольцами и принялась там копаться.
  - Я тут курицу в дорогу сварила, - сказала она, не поднимая глаз.
  - Ты есть хочешь? - спросил я.
  - Нет, - мотнула она головой, потом подняла взгляд и тихо добавила: - Я думала, может, ты...
  Я помотал головой. Есть не хотелось, но внутри что-то дрогнуло и разлилось теплом. Мать, бывало, собирала, но чтоб так девушка, сварила курицу в дорогу... Я вдруг понял, что это и есть оно. То самое, настоящее. Когда о тебе начинают заботиться просто так, не прося ничего взамен.
  Чтоб скрыть улыбку, я потянулся к гитаре и положил на колени. Пальцы сами забегали по струнам и по колкам, проверяя строй. Гитара отозвалась чисто, только верхняя струна чуть фальшивила.
  - А какие песни ты умеешь петь? - спросила Рита, отодвинув стакан и подперев щёку рукой.
  - Разные, - я крутанул колок, прислушиваясь. - Чужие и уже свои.
  - Свои? - она удивлённо вскинула брови.
  - Ну да. - Я поднял на неё глаза. - И про тебя уже есть.
  Она звонко рассмеялась, откинувшись на диван:
  - Да ну! Про меня, скажешь тоже! Врёшь, наверное!
  - Вчера сочинил, - я смотрел на неё серьёзно, не отводя взгляда. - Как домой вечером пришёл.
  Она замерла. Смотрела на меня в ответ, и в этом молчании не нужно было слов. Вагон покачивал, за окном мелькали огни полустанков, а мы просто сидели друг напротив друга, и между нами было что-то, чему я пока не знал названия.
  Я дотянул последнюю струну, провёл большим пальцем по всем. Аккорд рассыпался чистым, ровным звоном, вписавшись в перестук колёс. Рита замерла, не сводя с меня взгляда.
  Я ударил по струнам и запел... Энергично, драйвово.
  Я бежал по краю и искал ответ
  Сколько судеб перелистал, а счастья нет
  Ты пришла же случайно, в весенний день
  И развеяла вокруг меня мрачную тень
  Говорили друзья мне, очнись
  Сколько девушек рядом, ты оглянись
  Только мне никто не нужен, поверь
  Я нашёл ту, в которую верю теперь
  Рита слушала, и на её лице смешалась гамма чувств. Удивление, этот первое. Дальше понять сложно. А я грянул припевом...
  Ты моя, люблю тебя, Рита
  И ты знай, моё сердце открыто.
  Этот мир без тебя просто стена
  Не сравнится с тобой ни одна, ни одна
  Она слушала, приподняв брови и прикрыв рот ладонью. А я не умолкал...
  Мы построим дом, и в нём будет светло
  В нём не спрячутся наши чувства в стекло
  И в нём будут смеяться наши дети
  Это, Рита, с тобою хочу... на этом свете
  Последний аккорд растаял в перестуке колёс. Несколько секунд ещё дрожала струна, а потом и она затихла, растворившись в ночном шуме поезда.
  
  Я сидел, прижимая гитару к груди, и смотрел, как за окном проплывают огни забытого полустанка - редкие жёлтые точки в черноте. Поезд замедлил ход, вагон качнуло, где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса - кто-то вышел покурить на перрон.
  А у нас было тихо.
  Я опустил гитару на колени, провёл ладонью по струнам и посмотрел в окно. В мутном стекле отражалось наше купе - ночник под абажуром, два стакана в подстаканниках с остывшим чаем, и она. Рита сидела на диване, подобрав под себя ногу, и смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто я только что спел ей не песню, а что-то большее. Да в принципе, это и есть большее - признание в любви, да ещё таким способом.
  Снаружи протопали сапоги по гравию, хлопнула дверь тамбура, и поезд снова тронулся, медленно и лениво набирая ход. За окном поплыла тёмная стена леса, и на несколько секунд в стекле остались только мы вдвоём - отражения, призраки, плывущие в ночи.
  Я перевёл взгляд на Риту. Она смотрела на меня как-то странно. Глаза блестели в полумраке купе, отражённый свет ночника скользил по её лицу, высвечивая маленькую родинку у губ. Левая рука лежала на столе, кисть безвольно свесилась с края, расслабленная, беззащитная.
  Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Пальцы у неё прохладные, тонкие, и когда я сжал их, она ответила. Едва заметно, одними подушечками.
  Встал. Пересел к ней.
  Она не отодвинулась, не отвернулась. Только подняла глаза, и в них было столько доверия, что у меня перехватило дыхание. Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Сначала осторожно, будто спрашивая, потом смелее, чувствуя, как её губы отвечают, раскрываются навстречу.
  Ладони легли ей на спину, прижимая ближе. Под жёлтой футболкой я чувствовал, как дрожит её тело. Мелко, часто, будто от холода, хотя в купе было тепло. Она дышала прерывисто, пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы на затылке, притягивая ещё ближе.
  Я потянул край футболки вверх. Она приподняла руки, помогая. Пальцы дрожали, никак не могли ухватить ткань. Потом футболка полетела в сторону, на соседний диван.
  Джинсы. Пуговица, молния... Всё как в тумане, на ощупь. Она откинулась на спину, приподняла бёдра, стягивая их, а я уже стаскивал через голову свою футболку, и где-то на краю сознания мелькнуло: как же хорошо, что дверь заперта.
  - Подожди... Рита резко поднялась, схватила белоснежную простынь. В одних белых трусиках она выглядела так, что я бы написал картину, если бы умел. - Надо застелить.
  Я смотрел как она хлопочет, а как увидел, что готово, обнял её и повалил на наше ложе.
  Тёплый свет ночника рисовал тени на её лице. За окном проносились редкие огни полустанков, вагон покачивался в такт рельсам, и весь мир сузился до размеров этого купе - двух диванов, столика с остывшим чаем и её глаз, смотрящих на меня снизу-вверх.
  А потом время словно остановилось...
  
  Стук колёс вернулся в сознание первым. Ритмичный, убаюкивающий, он вплёлся обратно в тишину купе. За окном было уже совсем темно - только редкие фонари вспарывали черноту и тут же тонули в ней.
  После всего я сидел на диване и, наверное, выглядел полным идиотом - счастливым, опустошённым и слегка офигевшим одновременно. В голове было пусто и звонко, как бывает только после чего-то очень важного.
  Рита лежала на боку, поджав колени к животу, лицом к стене. Я слышал её дыхание. Прерывистое, со всхлипами.
  Тревога кольнула где-то под ложечкой.
  - Что? - я тронул её за плечо, развёл руками, хотя она и не видела. - Что случилось?
  Она помотала головой, не оборачиваясь, потом всё же повернулась. Глаза блестели от слёз, но она улыбалась. Растерянно, по-детски.
  - Не обращай внимания, - голос охрип, ей пришлось откашляться. - Это я от счастья.
  Она помолчала, провела ладонью по простыне, разглаживая складку.
  - И знаешь... никогда не думала, что это первый раз случится в поезде. - вдруг фыркнула, сдерживая смех. - Кому расскажи, не поверят!
  Я смотрел на неё и думал, что этих женщин никогда не понять. Только что плакала, и уже смеётся. Или наоборот. И от этой мысли, от её улыбки сквозь слёзы, от качки вагона и запаха её волос, в котором смешалось что-то цветочное и просто живое, человеческое, мне вдруг стало так хорошо, что захотелось, чтоб этот поезд ехал вечно.
  Я придвинулся, обнял её со спины, притянул к себе. Кожа у неё тёплая, мягкая, и когда я провёл ладонью по её боку, по изгибу талии, она вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, развернулась ко мне, уткнулась лицом куда-то в ключицу и затихла.
  - Ты чего? - шепнул я в макушку, гладя её по спине, по плечам, по влажным от пота волосам.
  Она только мотнула головой, не поднимая лица. Я чувствовал, как её ресницы щекочут кожу, как сбивчиво она дышит. Всхлипы всё ещё прорывались, но уже реже, тише.
  Мы лежали так в полумраке купе. Ночник под абажуром бросал тёплый свет на столик с остывшим чаем, на гитару в углу, на нашу разбросанную одежду. За окном проносились огни - редкие жёлтые точки в черноте, и каждый раз, когда поезд нырял в темноту, вагон наполнялся гулом колёс, ровным, убаюкивающим.
  Я приподнял её лицо, хотел поцеловать, но она замотала головой, выдохнув куда-то мне в шею.
  - Хватит...
  Я улыбнулся, прижал её крепче и сам уткнулся носом в её волосы. Пахло слабо духами, потом и ещё чем-то неуловимым. Может, просто ею, Ритой.
  - Знаешь, - начал я тихо, - я вот думаю...
  Она сопела. Ровно, глубоко, уже по-настоящему. Тело её обмякло, расслабилось, и только изредка вздрагивало - то ли от моих слов, то ли во сне. Я прислушался. Дыхание спокойное, ровное, без всхлипов.
  Улыбнулся в темноту. Говорил, говорил, а она уже там, в объятиях Морфея.
  Я лежал, чувствуя, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, как бьётся её сердце под моей ладонью. За окном проплыл ещё один полустанок. Мелькнул фонарь, чья-то фигура на перроне, и снова темень. Колёса стучали, вагон покачивало, и во всём мире сейчас было только это купе, только она, только тепло её тела и запах волос.
  И я подумал: наверное, это оно и есть. Счастье. Не то, что показывают в кино, не громкое и пафосное. А вот такое... тихое, когда она сопит на плече, и ты боишься пошевелиться, чтоб не разбудить. Когда можно никуда не спешить, ничего не доказывать, просто лежать и слушать стук колёс.
  Я прикрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений, под мерный перестук уносящего нас в неизвестность поезда.
  
  
  
  
  
  
  
  Стук в дверь прорвался сквозь сон, резкий и настойчивый. Я вскочил, спросонья не понимая, где нахожусь. Купе качнулось, за окном мелькнули проплывающие деревья, и всё встало на свои места. Голый, я заметался в поисках хоть чего-то, прикрыться.
  - Сейчас! - крикнул я в сторону двери, хватая свои джинсы.
  - Через пятнадцать минут Миргород! - донеслось из коридора. Голос проводницы, строгий, будничный.
  - Спасибо! - ответил я. Шаги удалились.
  Я выдохнул, повернулся и замер.
  Рита спала. Лежала на боку, поджав колени почти к подбородку. Поза эмбриона, беззащитная и уютная. Простыня сбилась, сползла, открывая длинную линию спины, изгиб талии, округлость бедра. Одна рука под щекой, другая вытянута вдоль тела, пальцы расслабленно касаются простыни. Волосы разметались по подушке. Светлые пряди на белом, и в них играли блики света от качающейся шторки. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое.
  Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Вся суета мира осталась где-то там, за дверью. А здесь была только она. Спящая, доверчивая, моя.
  Времени не было. Совсем.
  Шагнул к дивану, осторожно тронул её за плечо. Кожа тёплая, бархатистая.
  - Рита! Просыпайся.
  Она сморщила нос, мотнула головой, пытаясь зарыться глубже в подушку.
  - Рит, - я погладил её по спине. - Через пятнадцать минут Миргород.
  Один глаз приоткрылся, мутный, несфокусированный. Потом второй. Она посмотрела на меня, на свои голые плечи, на сбитую простыню, и вдруг улыбнулась - сонно, но довольно.
  - Ну ты и соня, - сказал я.
  Она потянулась, как кошка, выгибая спину, и хрипловато ответила:
  - Ага. После такой колыбельной...
  Я фыркнул, но отвернулся и начал быстро натягивать джинсы.
  Одевались молча, но в этой суете было что-то родное, уже своё. Она натянула ту же жёлтую футболку, я накинул свою.
  - Я в туалет первая, - Рита чмокнула меня в щёку и выскользнула в коридор.
  Я дозаправил футболку, пригладил волосы, глянул в зеркало. Вид ещё тот, но сойдёт.
  Поезд уже сбавлял ход. В окне проплывают первые дома, сараи, огороды.
  Рита вернулась быстро, свежая, с блестящими глазами.
  - Есть будем? - спросила она, кивая на сумку.
  - Какой есть! - я мотнул головой на окно. - Через пять минут в тамбуре надо быть. Вон, город уже.
  Выглянул в окно: за стеклом тянулись частные домики, палисадники. Потом потянулись какие-то склады, ржавые цистерны на запасных путях. Миргород уже проснулся. Десятый час, солнце уже вовсю заливало перрон, блестело на рельсах, на стеклах редких машин.
  - Я быстро, - кинул я и выскользнул в коридор.
  Уборная в нашем вагоне была пуста. Я толкнул дверь - никого. Умылся прохладной водой, растирая лицо ладонями, глянул в зеркало. Вот это повезло. В других вагонах, поди, очереди с утра, а тут людей... раз-два и обчёлся. Элита, блин.
  Вернулся в купе. Рита стояла уже готовая, спортивная сумка через плечо, гитара прислонена к дивану.
  - Готова? - спросил. Она кивнула.
  Мы вышли в коридор. Поезд уже заметно сбавил ход, вагон покачивало лениво, колёса отсчитывали последние метры. За окнами поплыла платформа.
  Состав дёрнулся, лязгнули сцепки, и мы остановились.
  Проводница уже стояла на перроне с флажком, строгая, рыжая, при параде.
  Мы спустились по ступенькам. Под ногами асфальт платформы. В лицо пахнул утренний воздух. Вокзал Миргорода встретил нас своей парадной архитектурой, с колоннами и лепниной. Часы на фасаде показывали без пяти десять.
  Я глянул на свои наручные, сверился.
  - Ну да, - усмехнулся. - Как проводница сказала, так и приехали. В девять-пол одиннадцатого.
  Рита огляделась - перрон пустел. Пассажиры разбредались, кто-то бежал к ларьку с газетами, кто в вокзал. Носильщик катил мимо свою плоскую тачку, цокая небольшими резиновыми колёсиками по бетону.
  - И куда теперь? - спросила она.
  Я поправил сумку, гитару держал в руке.
  - А теперь... за мной, не теряйся! - сказал я, как можно увереннее, хотя внутри было неспокойно. И мы двинулись к выходу с вокзала, в новый город, в новую жизнь, где нас никто не знал и не ждал.
  Рита оглянулась на вокзал, потом на меня. В глазах всё ещё лёгкое замешательство после поезда, после всего.
  - Ты хоть знаешь, куда ехать?
  Я опустил гитару на асфальт, придерживая гриф ногой, и полез в боковой карман сумки. Нашарил паспорт, развернул. Между страниц лежал сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул его, пробежал глазами каракули.
  - Посёлок Яреськи, - прочитал я вслух. - Самарин Дмитрий Иванович.
  - А адрес хоть есть?
  - Неа...
  Рита кивнула, но в глазах мелькнула тень, будто только сейчас до неё начало доходить, что она вчера совершила, уехав из дома.
  Я сунул бумажку с паспортом обратно, взял её за руку, и мы двинулись с перрона к выходу с вокзала.
  Не успели сделать и десяти шагов, как перед нами вырос мужчина. Лет сорока, в выцветшей рубашке и чёрных брюках с костюма.
  - Молодёжь! Вам куда ехать? - спросил он быстро, цепко оглядывая нас, сумки, гитару.
  - В Яреськи.
  - Да это ж мне почти по пути. Подкину недорого! Просто знакомых привозил на поезд...
  - Сколько?
  - Ну, с вас, молодёжь, пятёрка.
  - Пошли, - решительно сказал я.
  Мы вышли за территорию вокзала, свернули в сторону, где у обочины стояли редкие машины. Он подвёл нас к красной шохе. Капот в пыли, но в целом машина выглядела неплохо. Открыл заднюю дверь, мы забросили сумки, гитару, сели сами.
  Машина чихнула, завелась, и мы покатили.
  Город кончился быстро. Дома поредели, потянулись поля, перелески. Я держал Риту за руку, чувствовал, как её пальцы то сжимаются, то расслабляются. Она смотрела в окно, но боковым зрением я видел. Взгляд тревожный, губы сжаты. До неё доходило. Всё доходило: бегство, записка родителям, неизвестность впереди. Я сжал её ладонь крепче. Она ответила, но не обернулась.
  - Смотри! - вдруг вырвалось у меня.
  Машина вынырнула из лесополосы, и сбоку, во всю ширь горизонта красовалась вода. Огромная, до самого края, гладь, в которой отражалось утреннее небо. Озеро было таким большим, что тяжело рассмотреть детали на противоположном берегу. Только сизая дымка на горизонте да чайки, белые точки над водой. Вдоль берега тянулась серая лента дамбы, за ней угадывались трубы, какие-то строения.
  Рита ахнула. Подалась вперёд, чуть ли не носом в стекло.
  - Это что? Море?!
  - Озеро-охладитель, - сказал водитель с гордостью. - ГРЭСовское. Здесь тёплая вода круглый год.
  Она смотрела, не отрываясь, и тревога в её глазах таяла, сменяясь другим - восторгом, почти детским.
  - Здесь мы будем купаться, - сказал я. - И рыбачить.
  Она обернулась ко мне, и в глазах загорелся живой интерес:
  - А я тоже хочу! Научишь меня рыбу ловить?
  - Научу, - улыбнулся я.
  Машина нырнула вниз, озеро на мгновение скрылось за деревьями, а когда снова открылось, мы уже въезжали в посёлок.
  Яреськи оказался аккуратным поселком энергетиков. Пятиэтажки, ДК с колоннами, пара магазинов с вывесками Продукты и Культтовары, остановка с автобусом. Но наш путь лежал дальше, в частный сектор. Дома пошли как мазанки, с палисадниками, кое-где новые кирпичные, крытые шифером.
  - Приехали, - сказал водитель, останавливаясь на окраине улицы. - Дальше пешком, тут везде пройдёте.
  Я расплатился и поблагодарил. Мы выгрузились. Красные жигули фыркнули и укатили, оставив нас вдвоём на пыльной улице.
  Рита огляделась: с одной стороны поля, с другой - частные дома, заборы, кусты сирени. Тишина, только куры где-то квохчут да собака брешет вдалеке.
  - А какой дом? - спросила она, поправляя сумку.
  - Сейчас будем искать, - я двинулся по улице.
  Мы прошли несколько дворов. В одном, за низким штакетником, возилась пожилая женщина. Полола грядки в цветастом халате и платке.
  - Женщина! - окликнул я, останавливаясь у калитки. - Подскажите, где здесь Дмитрий Самарин живёт?
  Она выпрямилась, приложила ладонь к глазам, щурясь на солнце, разглядела нас.
  - Дмитрий? Самарин? - голос старческий, но бодрый. - А вон, на том краю вулыци. Идить прямо, там побачите. Така хата размалёвана, вся в квитках. Вона сама соби таку вчиныла, хозяйка його, Любка. Не пропустытэ.
  Мы пошли по улице, как женщина сказала. Прямо, до самого края. Рита рядом, гитара в руке. Солнце уже припекало, пыль взбивалась под ногами, где-то трещал мопед, пахло нагретой зеленью.
  Дом увидели издалека.
  Он стоял на отшибе, чуть в стороне от остальных, и сразу было видно - здесь живут не бедно. Новый кирпичный забор, крашеный зелёным, ворота и калитка чёрные, с завитушками ковки. А за забором дом. Большой, белый, с высокими окнами и крытый шифером. Ставни резные, крашенные голубой краской. И по всему фасаду разрисовано. Какие-то цветы, завитушки. Рука хозяйская видна. Ярко, весело, в глаза бросается.
  - Ничего себе домик, - выдохнула Рита. - Прямо как с картинки.
  - Размалёвана, - усмехнулся я. - Тётка не обманула.
  Мы подошли к калитке. Я глянул через забор.Во дворе чисто, сложены дрова, стоит блестящая желтоватая жига тройка, и будка у забора. Большая будка, добротная, из досок сбитая.
  - Эй! Хозяева! - крикнул я. - Есть кто?
  И тут грянуло.
  Из будки вылетело огромное серо-чёрное тело, лязгнула цепь, и на нас обрушился такой бас, что Рита вцепилась мне в руку. Московская сторожевая, здоровенная. С умными глазами, но пасть как у волка. Пёс заливался, прыгал на цепи, но до калитки не доставал.
  - Тише, тише! - крикнул я, но куда там.
  Дверь дома открылась. На крыльцо вышла женщина.
  Лет тридцати, молодое лицо, приятное. Светлые волосы убраны под косынку, но выбиваются прядями. На ней фартук, весь в муке, и руки тоже белые. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив мучной след, и прищурилась, разглядывая нас.
  - Вам кого? - спросила с крыльца.
  - Дмитрия нам, - сказал я. - Самарина.
  Она помедлила, глянула на собаку, на нас, на гитару за спиной, на Риту. Потом спустилась с крыльца, подошла к калитке. Остановилась по ту сторону, разглядывая уже вблизи.
  - А его нет, - сказала просто. - И когда будет, не знаю. Может даже завтра. А чего хотели?
  - Приехали к нему по делу, - я запнулся. - К Димитрио...
  Она вздрогнула. Взгляд её изменился, стал внимательнее, острее. Она посмотрела мне прямо в глаза.
  - Димитрио, - повторила она медленно. Развернулась к собаке:
  - Граф! На место! - голос требовательный. Тот гавкнул ещё пару раз, но как-то неуверенно.
  - Место, я сказала! - Люба указала рукой на будку.
  Пёс нехотя поплёлся и залез. Люба закрыла дверцу на щеколду.
  - Заходите! - мотнула головой нам.
  Мы оказались во дворе.
  - Проходите в дом, - сказала она уже другим голосом - теплее, хоть и сдержанно.
  Собака снова зашлась лаем из будки, но она прикрикнула:
  - Цыц, Граф! Свои!
  Мы шагнули во двор. Женщина закрыла за нами калитку и пошла к дому, бросив через плечо:
  - Заходите, чего встали! Руки вот только ополосну.
  И мы пошли за ней в эту размалёванную хату, к незнакомой женщине, которая вдруг стала совсем другой, услышав лишь одно слово - Димитрио.
  Она провела нас через сени, пахнущие сушёным укропом, и толкнула дверь в дом. Внутри чисто, просторно, по-деревенски уютно: беленая печь занимала полстены. Диван, мебель больше напоминали квартиру, как и цветной телевизор Берёзка. В воздухе витал тёплый дух свежеиспечённых пирожков и лука.
  - Откуда сами? - спросила она, оборачиваясь, и кивнула в сторону лавки у окна: - Ставьте вещи пока вон туда, в угол.
  Я сгрузил гитару и сумку, Рита поставила свою рядом.
  - С Донбасса мы, - сказал я. - Из Донецка.
  - Ооо, - протянула она с лёгкой улыбкой, оглядывая нас уже как-то по-новому. - Сдалёку, значит. Ну, проходите, чего в дверях топчетесь. Сейчас я вас покормлю!
  Она засуетилась, шагнула к плите, но я мотнул головой:
  - Да не нужно, спасибо большое. Мы сейчас на рыбалку пойдём, перекусим там. Курицу в дороге съесть не успели... - глянул на Риту, она чуть не прыснула смехом и покраснела.
  Люба остановилась, глянула на меня с сомнением, потом на Риту, перепачканными в муке руками упёрлась в бока:
  - На рыбалку? С пустыми-то животами? Не дело это. Хоть пирожков свежих возьмите, я как раз с яйцом и луком напекла.
  И, не дожидаясь ответа, она сдёрнула с большого блюда чистое полотенце. Под ним горкой лежали румяные пирожки. Пухлые, с золотистой корочкой. Пахнуло жареным луком, тестом и домашним маслом.
  - Да не надо, правда, - запротестовал я, выставляя ладони вперёд. - Мы перекусим, не беспокойтесь. Вот только если лопату дадите, червей накопать.
  - Червей? - женщина удивилась, но в глазах мелькнуло одобрение. - А удочки где?
  - Леску я купил, крючки, грузила, - я похлопал по карману сумки. - А удилища мы вырежем из веток.
  Она усмехнулась, покачала головой:
  - Ну вы даёте, городские. Ладно, пошли во двор, покажу где копать. У меня возле перегноя их валом. Червяки жирные, карп на такого дуром прёт.
  Мы вышли на крыльцо. Она сбегала в сарай, вынесла штыковую лопату с блестящим от работы штыком. Ткнула в угол двора, где темнела куча перепревшей соломы и навоза:
  - Вот тут копни. Только глубоко не надо, они сверху, в тепле.
  Я взял лопату, вонзил в рыхлую землю. И правда - едва откинул первый пласт, как земля зашевелилась: толстые дождевые черви, красные, сочные, уходили вглубь. Рита охнула, отшатнулась, но с любопытством заглянула через плечо.
  Пока я копал, возился, собирал червей в принесённую хозяйкой консервную банку из-под кильки, женщина куда-то пропала. Вернулась, когда я уже затаптывал яму. В руках у неё телескопическая удочка. Старенькая, но ухоженная.
  - На, - протянула она. - А то вы со своими выструганными... - она с сомнением глянула на кусты за забором. - Идите лучше на плотину, там глубины сразу много. Если охрана подойдёт, скажете, что вы к Самариным приехали. Не тронут.
  Я взял удочку, растерянно повертел в руках.
  - Спасибо... Люба.
  - Давайте я вам пирожков соберу на ставок!
  Я остановил её жестом.
  - Правда, не надо. У нас целая курица. На день хватит. Вот только попить бы...
  - Попить... сейчас, - перебила она и скрылась в доме.
  Вернулась через минуту с литровой стеклянной банкой, закрытой полиэтиленовой крышкой. Внутри плескалось белое, холодное даже на вид молоко.
  - Держите. Из холодильничка, свежее.
  Поблагодарив мы взяли Ритину сумку и удочку. Наш путь лежал к озеру.
  Минут через десять мы уже шли по тропинке, уводящей от посёлка к водоёму. Впереди, меж редких кустов, уже синела вода - огромная, почти до самого горизонта.
  Рита шагала рядом, ловко пристроив телескопическую удочку на плечо, как опытная рыбачка. Я нёс на плече её сумку.
  - Люба хорошая, - сказала Рита, глядя на озеро. - Уютная. И дом у них... чувствуется, что хозяйка.
  Я кивнул. Мы вышли из-за деревьев, и озеро открылось во всей красе.
  Рита остановилась, ахнула.
  - Ничего себе... Оно же огромное! - обвела рукой горизонт. - Вон тот берег глянь, где! Его, наверное, переплыть сил ни у кого не хватит!
  Мы пошли дальше, вдоль берега, там, где начиналась дамба. Слева шуршали камыши, справа тянулись редкие деревья - ивы, тополя, какой-то кустарник. Я приметил молодую лещину, сломал ветку покрепче и подлинней, присел на корточки и перочинным ножом начал готовить удочку.
  Рита присела рядом на корточки, наблюдала. Через минуту я поднял то, что должно было стать удилищем. Ветка оказалась кривоватой, с сучком посередине и корявой рукояткой.
  - Ну и страшилище, - фыркнула Рита и вдруг засмеялась - звонко, по-доброму. - Ты с этой палкой на карпа собрался? Он же со смеху помрёт, как такую увидит!
  - Зато честная, удочка рабочего класса! - сказал я. - Не то что эти телескопические, буржуйские.
  Она толкнула меня плечом, и мы пошли дальше, к плотине.
  На плотине кипела рыболовная жизнь. Несколько мужиков в кепках и по пояс раздетые, сидели на ящиках, ожидая поклёвки. Поплавки замерли на тёмной глади воды. Чуть поодаль человек пять пацанов лет пятнадцати, кто с удочками, кто просто глазел на нас. Когда мы вышли к дамбе, все головы как по команде повернулись в нашу сторону. Разговоры стихли, нас провожали любопытными взглядами - приезжие, сразу видно, не местные.
  - Пошли туда, - я кивнул в сторону, где берег загибался, уходя от плотины к зарослям ивы. Там, на травке, было тихо, никто не мешал.
  Мы спустились, выбрали место. Рита скинула сумку. Пока я вырезал рожки - два крепких раздвоенных прута, чтобы удочки положить, Рита уже расстелила на траве газету, достала курицу, хлеб.
  Раздевшись я зашёл в воду, она оказалась тёплой, ласковой. По дну хлюпал песок с мелкими камушками. Поставил рожки, отошёл, прикидывая, где лучше закинуть.
  - А вода как парное молоко!
  - Значит сейчас купаться будем. Иди есть! - крикнула Рита.
  - Ща, управлюсь!
  Я наживил червей, закинул обе удочки. Поплавки встали ровно, чуть покачиваясь на мелкой ряби. Хорошо.
  Вернулся к Рите и вдруг поймал её смеющийся взгляд. Она смотрела на меня, и только тут я заметил, что стою перед ней в одних семейках, синих с чёрными полосками, пресекающимися в квадратики.
  Рита прыснула, прикрыв рот ладонью.
  - А ты чего, плавки не надел?
  - Где? - я развёл руками. - В поезде, что ли? А дома как-то не подумал...
  Она засмеялась громче, запрокинув голову, и я залюбовался ею, как она умеет смеяться, открыто, по-детски.
  - А у меня, между прочим, купальник в сумке! - она кивнула на свою спортивную, с олимпийскими кольцами.
  - Ну ты запасливая, - усмехнулся я, присаживаясь на траву.
  Рита уже ловко орудовала ножом. Резала хлеб - не давила, а пилила, держа буханку снизу, пальцы под самым лезвием. Умело, по-хозяйски.
  - Откуда так умело хлеб режешь? - спросил я, принимая ломоть.
  - Мать научила, - пожала плечами. - Она говорит: настоящая женщина должна уметь всё в доме.
  - Хорошая у тебя мать...
  Я откусил кусок. Рядом на газете лежала курица, разобранная на части, посыпанная солью из спичечного коробка.
  Пахло едой, водой и рыбой. Где-то за спиной, на плотине, загомонили пацаны - кажется, у кого-то клюнуло. Солнце припекало, по воде бежали блики, а в небе, высоко-высоко, кружили чайки.
  - Хорошо-то как, - выдохнула Рита, жуя крылышко. - Аж не верится!
  Я кивнул, глядя на поплавки. Один из них дёрнулся, но сразу замер.
  - Научишь? - спросила она, кивая на удочки.
  - А как же, - я обернулся к ней. - Твоя телескопическая, следи за ней. А я буду на это рыгало ловить.
  - Ну ты и сказал! Я и слова такого не слышала!
  Когда поели, Рита отряхнула руки, поднялась и подошла к воде. Ополоснула ладони, глянула на меня, потом достала из сумки яркий синий купальник.
  - Пойду в кустики переоденусь, - сказала она, кивая в сторону зарослей.
  - Как ты так говоришь красиво... кустики. Тебе помочь там? - ляпнул я.
  Она фыркнула, закатила глаза:
  - Если ты мне будешь там помогать, то у тебя и удочки утащат! И добавила с иронией: за поплавками вон смотри!
  - Если что, кричи! - добавил я вслед.
  - Да ты услышишь сразу! - донеслось с иронией уже из-за кустов.
  Я усмехнулся и перевёл взгляд на удочки. Поплавок на моем самодельном удилище дёрнулся, ушёл под воду, вынырнул и снова нырнул. Я подхватил удилище, подсёк. В руках забилось упругое, живое. Карась... Небольшой, грамм на триста, золотистый, с тёмной спинкой, отчаянно молотил хвостом по траве.
  - Ага, попался! - я снял его с крючка, огляделся. Кукан нужен.
  Сломал длинный ивовый прут, завёл карасю в жабры. Затянув петлёй на конце кусок ветки, воткнул рогульку в мокрый песок у воды. Рыба заходила на кукане, плескаясь у берега.
  Только управился, моя удочка опять дёрнулась. Ещё один карась, чуть побольше. Насадил следом.
  Из кустов вышла Рита. Волосы растрепались, купальник сидел ладно, подчёркивая фигуру. Синий, на завязках. Она увидела, как я нанизываю на кукан второго карася, и руки в бока упёрла.
  - Вот ты хитрый! - притворно возмутилась она. - Пока я переодевалась, ты уже вон сколько натаскал!
  - Ну я же тебе лучшую удочку отдал! - я развёл руками, кивая на телескопическую, мирно лежащую на рожках.
  - Ну вот, опять! - она засмеялась. - Ты как знал, что на корявую лучше клюёт!
  - Да ты же сама с неё смеялась! - я шагнул к ней. - Хочешь, давай поменяемся?
  - А давай! - она подошла, взяла мою корявую палку, я сел на её место у телескопа.
  Не прошло и минуты, как Рита взвизгнула:
  - Ой! Клюёт! Сильно!
  Я обернулся. Она вцепилась в удилище обеими руками, поплавок ушёл под воду, леска натянулась струной.
  - Подсекай! - крикнул я.
  Она дёрнула, неловко, но крючок засел. Рита закричала, заохала, пятясь от воды, и через несколько секунд на траве запрыгал крупный карась, золотой, тяжёлый.
  - Ой! Ой! - она подпрыгивала рядом, боясь прикоснуться. - Большой какой! С кило, наверное!
  - С полкило, - усмехнулся я, снимая рыбу с крючка и насаживая на кукан. - Но для первого раза - отлично! Крупнее моих!
  И тут телескоп, закинутый мной поглубже, дёрнулся так, что удилище чуть не улетело в воду. Я метнулся, схватил. В руках заходила тяжёлая, мощная дуга. Леска звенела, резала воду.
  - Ого, - выдохнул я. - Что-то большое...
  - Тащи! - Рита подбежала, замерла рядом.
  - Потихоньку надо, не рвать... - я начал вываживать, подтягивая рыбу ближе. Руки тряслись от волнения.
  Из воды, у самого берега, показалась тёмная спина, мощный хвост ударил по воде, обдав нас брызгами. Карп! Настоящий, огромный, килограммов на пять-шесть, боролся отчаянно, мотал головой, пытаясь сорваться.
  - Мужики! - заорал я в сторону плотины. - Подсак есть?
  - Нету! - донеслось оттуда. Пацаны повскакивали, глазели на наш берег.
  - Держи удочку! - я сунул телескоп Рите. - Я его сейчас руками на берег выкину!
  - Я не удержу! - она ахнула, чувствуя, как мощные рывки передаются в руки. Леска натянулась до звона.
  - Удержишь! - крикнул я и кинулся в воду.
  Карп метался у ног, я попытался подхватить его снизу, но он был скользкий, мощный, рванулся, оттолкнулся хвостом от моего колена, и в тот же миг леска ослабла. Крючок вылетел из воды, а карп, взметнув хвостом веер брызг, ушёл в глубину, растворился в тёмной воде.
  Я замер по пояс в воде, тяжело дыша.
  - Ушёл? - растерянно спросила Рита. Она стояла на берегу в купальнике, с удочкой в руках, и лицо у неё было такое озадаченное, по-детски обиженное, что я не знал, смеяться или плакать.
  - Ушёл, - выдохнул.
  - Вы кто такие, что ловите в запрещённом водоёме рыбу? - раздался с плотины грозный окрик.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"