Аннотация: Продолжение взросления Михаила Строгова, ставшего свидетелем гибели последнего осколка Великой Тартарии
Эпиграфы
"Страна великая Сибирь было царство а ныне за Россиею родятся в ней соболи куницы бобры и белки и иных зверей множество страна студеная лесу в ней много"
"Книга глаголемая козмография переведеная с римскаго языка в ней описаны государства и земли и знатные острова и которой части живут какие люди и веры их и нравы и что в которой земле родится и о том значения к сочиненном образе сем", карта типа Mappa Mundi, ориентировочно после 1721 года.
"1741 год.
7 июня в 5 часу дня, при ясном небе внезапно последовал удар грома, наподобие пушечного выстрела, после которого показалась огненная полоса наподобие молнии, протянувшаяся снизу вверх, и над нею облако, образовавшееся как бы от дыма, из которого происходил гром, через короткое время облако исчезло".
"Сибирская летопись" Черепанова, о небесных и воздушных явлениях, замеченных в старом Тобольске с 1665 по 1753 год.
"Этот беспрецедентный пожар накрыл дымом пеплом Сибирь в июле 1896 г. Дым растянулся на запад до Урала, в то время как очаг возгорания, вероятнее всего, находился в пустынных районах Средней Тунгуски (правый приток Енисея). Пепел, покрывший луга по берегам Енисея, по всей видимости, содержал какие-то вредоносные субстанции, потому что вызвал падёж скота. Реальность этого колоссального пожара оспаривалась учёным из Минусинска, который объясняет это явление встречей с неким космическим объектом, накрывшим часть Сибири. Что касается меня, то я не верю в эту астрономическую гипотезу; многочисленные свидетелями говорили мне, что это действительно был дым, а астрономическая теория не в силах объяснить массовый исход дичи из тундры, в особенности лосей и северных оленей, которые убегали к югу".
"В Сибири" Жюль Легра.
Глава первая
Царственный град Тоболеск
Высокий гость из Санкт-Петербурга остановился на пороге главной присутственной залы бывшего Дворца наместника в Тобольске и обратился с вопросом к генерал-майору Шпринбаху:
- Здесь стоял трон Сибирского царства?
- Не могу знать, ваше сиятельство, сие относится к чрезвычайно древней истории.
Поскольку разговор вёлся на немецком, то Шпринбах подозвал служителя, сопровождавшего их на почтительном удалении, и на русском потребовал разъяснения.
- Так точно, ваше превосходительство, только трон был отправлен обратно в Петербург ещё в 1799 году от Рождества Христова. Осмелюсь отметить, что и сама зала выгорела в пожаре 1788 года и в нынешнем состоянии восстановлена при генерал-губернаторе Кашкине в году 1831! - бойко протараторил губернский секретарь из местных.
- Любопытно, - гость из Петербурга тоже перешёл на русский, - значит, трон мог сгореть за десять лет до того, как вернулся в российскую столицу из развенчанной сибирской столицы?
Служитель смутился: по его виду было понятно, что отдельные факты из истории царства Сибирского его занимали мало и существовали в его памяти только в виде разрозненных обрывков.
- Не трудись припоминать, милейший, - благодушно проговорил петербуржец, - это просто досужее любопытство, и не более того.
Всё же он в почтительной тишине прошёлся мимо рядов столов и рядов склонившихся в-поклоне писарей, а на выходе, уже за порогом проговорил:
- Sic transit gloria mundi, как ни банально это звучит, любезный Август Филиппович! Вот так и проходит слава царств! Пески покрыли великие Фивы и Вавилон, над гордым Римом нынешние пошлые итальянцы торгуют реликвиями древности - а некогда царственный Тобольск погребен в канцелярскую скуку! И неизвестно, что сильнее скроет приметы былого величия от пытливого взгляда потомков ее.
- Ах, да, - визитёр обернулся к своей свите, поджидавшей у входных ей ' мне интересна история трона, присланного матушкой-Екатериной, и вернувшегося - если он на самом деле вернулся - в Петербург. Кстати, любопытно, существовали ли ещё какие-то регалии потешного Сибирского царства...
Затем последовало движение руки и свита осталась на месте, а его сиятельство рассеяно пошёл дальше; Шпринбах поневоле последовал за ним.
Август Филиппович уже давно тяготился порученным ему сопровождением визита, правда, не подавая вида, и всячески изображая радость от общения с персоной такого высокого полёта. Генерал-майор, в силу своей осведомлённости в нюансах бюрократического общения, уже понимал, что его сиятельство исполняет особую миссию, о которой не осведомлена даже омская генерал-губернаторская, и что выбор принимающей стороны в лице его самого, тоже имеет некое значение. Но уже два дня гость принимал визиты, обедал с тобольским губернатором и градоначальником, в обществе Шпринбаха раскатывал в экипаже по окрестностям, и не проявлял ни малейшего интереса к какому-то делу.
А дело это могло быть только важным, потому что для преодоления двухнедельного пути до Тобольска придворного сановника могли подвигнуть только чрезвычайные обстоятельства. И, насколько знал господин генерал-майор, в Томской и Тобольской губерниях, а также в Омской области, из каковых состояло Западно-Сибирское губернаторство, ничего неординарного не произошло. Об этом верноподданнейше докладывал из Омска генерал-губернатор Гасфорд, а его правая рука по деликатным поручениям Шпринбах - мог поклясться пред иконами, хоть и был лютеранином.
Огромный край привычно заковывался в ледяной панцирь лютой зимою, оттаи вал буйным летом, пахал землю, гонял скот, собирал обозы длиной в версту и принимал толпы каторжников, отбивал набеги степных хищников и полюдье чиновников, таился по урманам и строил церкви на горах - словом, жил привычной жизнью, не совершая, к радости начальства, ничего неожиданного и предосудительного. Для обеих столиц за тысячи вёрст отъявленного российского бездорожья Сибирь выступала в роли родственницы-приживалки, которая вроде бы есть, но на которую мало обращали внимания, предоставляя доживать свой немудрённый век, не привлекая внимания прочих энергичных членов семейства. Сибиряки вполне обвыклись в таком положении и даже находили в том положительные черты: как известно, чем дальше от начальства - тем лучше. Особенно для людей себе на уме, чем всегда славились обитатели отдалённых мест. И служащие в чинах, вроде Шпринбаха, вполне разделяли это мнение. Они чувствовали себя вполне комфортно на безопасном удалении от Петербурга для обделывания своих предприятий разного свойства.
Интуиция многоопытного Августа Филипповича подсказывала, что гость имел достаточно времени, чтобы присмотреться к нему, и что время объяснения близилось.
Князь прошествовал по деревянным настилам и остановился в опасной близости от стен, нависавших над обрывом по-над Иртышом. Несколько прясел Тобольского кремля поодаль уже сползли вниз, так что Шпринбах позволил себе выразить обоснованное опасение за здоровье собеседника.
- Полноте, Август Филиппович, каков бы ни был риск, но он стоит того. Насладитесь прекрасным видом на Иртыш -- батюшку: так, кажется, принято именовать-величать эту реку? Да, сейчас наш батюшка особо оправдывает свой титул!
Подумав, его сиятельство продолжил говорить по-немецки, вроде бы, не обращаясь к Шпринбаху, но явно имея в виду последнего:
- Вид вздыбившегося Иртыша напоминает моё маленькое приключение по пути в Тобольск;
- Чрезвычайная срочность подвигла мой выезд в самое преддверие распутицы, но погоды стояли морозные и я с легкостью преодолел путь на санях почти до самой Тюмени, и только там пришлось отдать долг весне с её раскисшей дорогой в ледяном крошеве. Из-за этого мы припозднились к Бекеревской переправе, хотя ямщики прилагали все усилия. Утром третьего дня я с горечью стоял у накатанной колеи через Иртьш, в окружении испуганных чинов, стращавших меня ужасами верной гибели в готовом вот-вот разверзнуться ледяной пучине. Но для меня задержка на несколько дней была нестерпима, и я был готов рискнуть;
- Подле нас расположилась партия каторжан, в схожем раздумье. Конвойные криком и бранью заставляли несчастных ступать на лёд и преодолеть смертельное препятствие, чтобы достичь очередного этапа. Колодники только молились и падали под самые штыки конвойных, призывая умертвить их на месте, а не подвергать их жуткой гибели в готовом разверзнуться водовороте. Я приказал привести начальника партии, каналья был настолько пьян, что не уразумел с кем разговаривает - видимо, этим обстоятельством объяснялись спешка и отсутствие должной осторожности;
- Мне показалось остроумной идеей пустить вперед партию каторжников по переправе и следовать за нею. Если бы они угодили в полынью, то мои возки имели бы шанс повернуть обратно. Увы, исполнение государственного долга не всегда связано с человеколюбием... но, согласитесь, интересы государства требуют от нас о жертв! Я приказал капитану немедля выдвигаться: он подчинился - точнее, горячительное не протестовало в нём против опасности - и приклады обрушились на каторжан, поднимая их в колонну. Они уже не роптали, угюмо подчиняясь судьбе, зато сопровождавшие партию бабы и дети подняли совершенно звериный вой, от которого разрывалось сердце у всех присутствующих - а их, при виде редкого зрелища. скопилось преизрядное количество;
- И тут из толпы зевак вышел старичок, совершенно невзрачный, мне запомнилась лишь седая борода да изношенный треух. Он медленно подошёл к ледяной кромке, бухнулся на колени и начал откладывать поклоны, непрерывно крестясь. Повинуясь непонятному порыву, все зеваки перестали горланить и завороженно стали наблюдать за ним, словно подчиняясь ходу неведомой литургии, Все застыли в ожидании действа... И вот старичок поднялся и решительно указал рукой: "Вперёд!" Без всякого понукания партия с конвойными вступили на лед и решительно двинулись в сторону города;
- А старичок без особого почтения подошёл ко мне и проговорил:"Не суетись, барин, к полудню будешь обедать с губернатором, дело своё сверстаешь как велено, а уж остальное - то как Бог положит. Так что не обессудь, если что..." И с этой загадочной фразой он уверенно прошествовал по Иртышу, хотя лёд под нами уже трещал, а вешки, ограничивающие ледяную переправу, раскачивались от сотрясения и вспучивания. И всё же старичка это совершенно не беспокоило, а его спокойствие передалось нам. Каторжники беспечно брели гурьбой, хотя цепи, сковывающие их, совершенно лишали несчастных даже возможности спасения при подвижке льда. Конвойные жались к ним, словно видя в ватаге преступников свою надежду на спасение. Я высунулся из возка, чтобы иметь возможность выпрыгнуть, если экипаж уйдёт под лёд; к счастью, предосторожность сия, слава Богу, не была востребована;
- Мы не успели подняться на взвоз к кремлю, как раздался грохот вроде пушечного выстрела. И несколько трещин избороздили место, которое мы только что преодолели. Глыбы льда вздыбились и завертелись, уничтожая приметы ледовой переправы. Моя благодарность Всевышнему за счастливое избавление была как никогда горячей и искренней! Я приказал отыскать давешнего старичка и узнать на чём основывалась его уверенность в ходьбе аки посуху, и выдать рубль в награду. Как оказалось, он не имел при себе никаких бумаг, так что ему, наверное, всыпали плетей, да выслали... Куда, кстати высылают из Сибири, а, Август Филиппович?
Шпринбах помрачнел, потому что администрация Сибири не могла справиться с тысячами бродяг, попадавшими ежедневно в поле зрения полиции, которых задерживали, пороли для острастки, и, убедившись, что они не собираются объявлять своего имени - спроваживали в соседний уезд, откуда они исчезали на следующий же день. Поэтому он отделался туманными заверениями, что полиция исправно очищает уезды от беглых, на что его сиятельство сделал вид, что поверил.
(На следующее утро Шпринбах послал к полицмейстеру, чтобы получить отчёт о происшествии, приключившемся в день приезда его сиятельства в Тобольск. К его удивлению, ни сам начальник, ни его чины не смогли рассказать ничего вразумительного о человеке, проведшем партию каторжан и возки с сиятельной свитой через лопающийся лёд Иртыша. Он исчез, хотя точно был в руках полицейских и при том, что слухи об этом происшествии переполняли губернский город. К сожалению, спустя несколько дней, к моменту возникновения интереса у Шпринбаха, они приобрели совсем уж баснословный характер, и вычленить рациональное зерно из городской легенды уже не представлялось возможным).
Князь продолжил, обернувшись к реке:
- И вот, вид утихающего буйства стихии, прокатившейся по Иртышу, теперь представляется мне аллегорией на мою деятельность на государственном поприще. Народ наш склонен к неразумным упорству и буйству, при всех его христианских добродетелях. И не всегда знаешь, с чем столкнёшься; с помощью или с угрозой. Путь наш, верных слуг государя, всегда пролегает по тонкому льду, под которым назревает бессмысленный бунт или столь же неожиданное рвение в помощь нам. Вам приходилось ощущать нечто подобное, Август Филиппович?
- Никак нет, ваше сиятельство. Я солдат, я исполняю приказ и требую того же от других. Единственное, в чём мое послабление - в том, что я иду первый и беру на себя всю тяжесть решения. Мне недосуг раздумывать об опасностях и о чувствах подчинённых!
- Что ж, это весьма похвально, господин генерал-майор, и, видимо, не напрасно первой кандидатурой на исполнение особого поручения - была Ваша! И, поверьте, она была одобрена настолько вышестоящим лицом, что даже упоминание о нём будет выглядеть неуместным!
- Какого поручения? - вполне натурально показал удивление Шпринбах. - Впрочем, я готов исполнить любую службу на благо отечества!
Визитёр, казалось, потерял интерес к разговору и снова остановил взор на величественной картине ледохода.
Низкие лучи склоняющегося светила делали особо рельефной картину борьбы ледяных глыб с бурлящей водой. Казалось, что лёд одушевлён, и сопротивляется напору реки, что льдины ищут малейшую возможность задержать свой бег, выставить свой арьергардный строй и выставить свои порядки в правильной позиции. Но тщетно - стихия крушила остатки зимнего царства, и, хотя концу ледоходу пока не намечалось, исход борьбы был предрешён.
И всё же - как величественно зима принимала свою погибель, не помышляя о сдаче!
Потом продолжил, словно они обсуждали это уже пару часов кряду:
- Несчастливая для нас Восточная война в Крыму имела своим следствием некие тайные обязательства, которые вынуждена была взять на себя Россия - под устное заверение государя в адрес европейских монархов, что оно будет исполнено. Не будем касаться прочих тем, а рассмотрим то, что мы с Вами, как верные слуги императора, должны всенепременно исполнить;
- Речь идёт о Собири, волостях бывшего Сибирского царства, до сих пор сохранившихся в Ишимском и Тюкалинском уездах Тобольской губернии, а также в Киргизской степи. Они возникли ещё даже до Ермака, когда русские переселенцы в Сибирь вошли в подданство Великой Тартарии, слабеющей дланью держащей власть над данными местностями. Если Сибирское ханство было покорено, если княжества Конда и Югра принуждены к ясаку, то русские волости угасшей Тартарии мирно перешли под высокую руку Москвы. В награду за верноподданичество русская власть сохранила за ними прозвание Царства Сибирского как наследника Великой Тартарии со столицей в Тобольске, вкупе с подтверждением всех принятых обязательств. В таковом статуте древние волости сохранили внутреннее управление и договорные отношения с Царственным Домом даже в окружении более позднего расселения казаков и старожилов, каковые и образовали современные губернии. Реформы Сперанского по устроению Сибири оставили в неприкосновенности их положение. Впрочем, сейчас оригинальность Собири во многом умалилась от тесного общения со старожилами и новопоселенцами, и в Петербурге уже даже не выделяют Собирь как особые уделы в уездах рядовых губерний. Вам они, Август Филиппович, отлично знакомы, поскольку сейчас полоса волостей тянется от Каинска до Кургана, да и в самом Омске, под боком у губернских властей, существует Собирская улица в Кадышевском форштадте;
- Так вот, секретная статья Парижского договора касается Собири: она должна перестать существовать!
Шпринбах оказался изумлён донельзя:
- Помилуйте, ваше сиятельство, где Париж - и где Иртыш? Какое дело англичанам и французам до нашей глухомани, и кто как зовётся в пяти тысячах верстах от Парижа?
- Отставить, господин генерал-майор! Есть государственные соображения высшего порядка, которые не положено знать даже высокопоставленным персонам! И всё, что связано с наследием Тартарии в России - относится к ним!
- Слушаюсь, ваше сиятельство! Но, воля Ваша, я не могу по-прежнему взять в толк суть распоряжения... Что значит "перестать существовать"? По взмаху какой волшебной палочки могут исчезнуть тысячи человек и десятки селений?
- Слава Богу и милосердию наших государей, сейчас не требуется применение таких мер, какими решался вопрос с прежними провинциями бывшей Тартарии вроде Дона при Стеньке Разине или Яика при Емельке Пугачёве. Те времена давно в прошлом, а мы имеем счастье жить в просвещённой европейской стране под мудрым и гуманным правлением ныне здравствующей династии! Так что достаточно простого забвения прежних статутов и признания собирянами себя самих русскими! Тем паче, что они и есть всамделишные русские по происхождению, нравам и образу жизни, что никогда в их среде не подвергалось сомнению. Их отличия остались далеко в прошлом, когда имело значение разделение на тягловые сословия, формы взимания дани и тому подобное. Слияние с коренной частью великоросского населения откроет перед ними пути процветания и развития, коих они лишены в своём замкнутом мирке!
- Тогда прошу прощения - в чём же ваше сиятельство видит трудности, почему дело окружено секретностью и в чём будет заключаться участие Вашего покорного слуги?
- А в том, милейший Август Филиппович, что собиряне не согласятся с предложенными выгодами! Они хотят остаться в своём прежнем состоянии в давно исчезнувшем Сибирском царстве!
Его сиятельство замолчал и принялся наслаждаться видом Иртыша с низменной частью Тобольска.
Весеннее закатное солнце пронизывало вертикальный струйки дымов, чёрные влажные крыши, полосы нерастаявшего на улицах, придавая романтический вид совершенно тривиальной картине - и скрывая неприглядную правду с весенней грязью и множеством скособоченных домишек.
-...Итак, милейший Август Филиппович, Вы употребите все свои умения во имя исполнения высочайшего приказа?
- Я дал свой ответ сорок лет назад, когда перешёл на службу его императорского величества из вюртембержского полка "Гогенлоэ"! С тех пор, надеюсь, ни у кого не было повода усомниться в искренности моей присяги России!
- Я в Вас не сомневался... и мой покровитель - тоже! Я пробуду в Тобольске еще пару недель, чтобы разобраться с наследием Сибирского царства в бывшей столице, перед тем как немного погодя приступить к собственно Собири и понять, как ловчее проделать порученное дело - я предвижу много сложностей, и что быстро свершить это не удастся. Так что у нас будет время побеседовать на интересующую нас тему, и на днях, и в будущем. У Вас есть верные люди для поручений подобного рода?
- Они есть, и в них я уверен. В данном случае, ваше сиятельство, нужны не просто верные, но и смышлёные. Среди прочих у меня есть на примете молодой человек, которому я покровительствую, из простых казаков, но при этом в перспективе обладающий влиянием среди сибиряков благодаря своему происхождению из неявной сибирской аристократии. Более того, это положение как раз связано с нашим обоюдным интересом к Собири.
- Простите великодушно - не расслышал: у вас в губерниях своя табель о рангах? Вот удивятся при Дворе!
- Никак нет, ваше сиятельство, речь идёт об укоренившихся среди старых поколений старожилов и сибиряков представлений о неком древнем договоре между Москвой и Сибирью, с гарантией прав всем сибирякам. Этот мифический контракт назывался Злат-Заветом, а потомки людей, присутствовавших при этом и способных свидетельствовать о его существовании - заветниками. Их весьма почитают, потому что считают ходатаями перед чиновниками. Я не преминул направить одного из потомков этих людей на государственную службу и определил в Омский кадетский корпус, чтобы иметь в дальнейшем влияние на население более тонкими методами.
- Весьма дальновидно, Август Филиппович, весьма и весьма. Вы даже лучше своей репутации! Так как зовут Вашего протеже?
- Он кадет, будет выпущен через год. Его зовут Михаил Строгов.
Глава вторая
Кадет Строгов
Михаил Строгов, упомянутый в разговоре двух высокопоставленных особ, менее всего подозревал, что на него имеются какие-то виды. Разумеется, он мечтал о карьере и том, что на него обратит благосклонный взгляд могущественный человек, но в тот день его занимали более насущные заботы.
В тот майский вечер кадеты после обязательных самостоятельных занятий в дортуарах всеми правдами и неправдами выбирались на плац. После зимней скуки в тёмном огромном здании и весенней грязи, из-за которой невозможно было выйти на улицу, тёплые ясные деньки казались подарком судьбы.
Надо быть сибиряком, чтобы по достоинству оценить счастье первых тёплых и ясных вечеров, возможность подставлять лицо солнечным лучам и освобождаться от груды одежды. Так что даже беспорядок в верхнем обмундировании не вызывали окриков дежурных офицеров.
По уровню расстёгнутости можно было судить о сроках учёбы. Младшие позволяли себе только освободить воротник от верхних пуговиц. Старшие курсы вроде Михаила весьма вольнодумно расстёгивались полностью. А выпускной класс вообще щеголял в небрежно наброшенных шинелях, несмотря на волны стылого холода, набегающие с Иртыша от груд проходящего льда.
Михаил находился в сложном стратегическом положении.
В игре в "ножички" он продвинулся от своего 'городка' на десять шагов, выстроив цепочку "солдатиков" - прямыми бросками ножичка, дополнительно усилив "наездниками"- бросками с оборота. Очередной бросок был неудачен, перочинный ножик упал плашмя. Васька Крячной загодя выстроил вокруг своего городка целую фалангу и теперь воспользовался промашкой, одним броском преодолел разделявшее их армии пространство и принялся перебивать "солдатиков" Михаила. У Васьки рука была верная, в прямых бросках ему не было равных. А вот с оборотом дело обстояло хуже, и очередь перешла к противнику. Михаил задумчиво перебирал ножик в руках: по правилам ему надлежало отбивать своих угольнички и ромбики, нацарапанные на мягкой земле, вновь втыкая в них лезвие.... Или оставить противника на расстоянии семи шагов, а самому смело провести коммуникационную линию к его "городку". Такое как бы не допускалось... Но Михаил был на голову выше тщедушного Васьки и мог предъявить соответствующие аргументы. В истории корпуса такие казусы уже случались и третейский ареопаг из старших признавал манёвры с обходом цепочки "солдатиков" вполне правомерными. Тем более, что на кону стояло пирожное, которое должен был принести третьекурсник фон Левенсдорф на свои именины, а Михаил в азарте уже умудрился проиграть три сдобные булки за последние два дня.
- Мишаня, вспоминаешь что написано у фон Клаузевица по случаю ретирады? - съехидничал Васька.
Вокруг расхохотались: соль шутки была в том, что как раз Клаузевица кадет Строгов не читал, за что получил выговор от преподавателя.
Михаил решился. Он поставил ножичек на сгиб локтя и метнул его. Под восхищённое всеобщее "Ох!" лезвие вошло в землю. Этим удачным броском Михаил отвоевывал десять своих "солдатиков" и оказывался в двух шагах от фронта боевых порядков Васьки. Компания приближалась к генеральному сражению. Методично Михаил расправился с авангардом противника и снова замер в раздумьях.
- Господа кадеты! Строиться на ужин! - раздался призыв с крыльца.
...
Если сообщить о кадете Строгове сведения помимо краткой рекомендации генерал-майора Шпринбаха, то он действительно происходил из простых сибирских казаков, из той жилистой крепкой породы русских, откованной историей для беспрестанных тягот и опасностей.
Тело юноши ещё не сформировалось до конца, и всё же в нём проглядывала грядущая стать: высокий рост, поджарость хищника, крепость длинных рук, цепкий взгляд охотника. Лицо не отличалось классической правильностью черт; несмотря это, вызывало симпатию прямым честным взглядом и твёрдой линией губ. Такой сорт людей не привлекал внимание с первого взгляда, зато со временем оставался в памяти надолго.
Его поступление в кадетский корпус, причём в так называемую "роту", куда принимались дети офицеров и классных чиновников, было связано с ходатайством всемогущего Августа Филипповича, который как-то покрыл и низкое происхождение своего протеже, так и его слабую подготовку к учёбе. Смышлёный парнишка сразу приглянулся генералу, а его сметливость, храбрость и умение держать язык за зубами послужили дополнительными рекомендациями. Если в первый год Михаил ловил на себе косые взгляды из-за покровительства известного интригана и недостатка в образовании, то позже, испытав на деле качества отрока, его безоговорочно стали считать своим даже отпрыски высокопоставленных фамилий. Михаил с честью вышел из испытания "цуками", не бросился с жалобами к классному надзирателю, когда надо - давал отпор, используя весь опыт жизни в буйной станице, а когда надо - не чураясь просить помощи в сложных предметах. А за свой дортуар он стоял стеной - местные забияки привыкли видеть его холодный оценивающий взор перед очередным решительным отпором, так что обитателей его комнаты на втором этаже предпочитали обходить стороной.
Для кадетских "дядек" из выслужившихся казаков он оставался Мишаней со станицы Мельничной, для господ офицеров из Расеи - подростком, отмеченном не сколько прилежанием, как ловкостью и сметкой, для всего кадетского братства - верным товарищем. Из тех, кто не в первых рядах, но от присутствия которых рядом можно решиться на любые предприятия.
О втором обстоятельстве, упомянутом Шпринбахом, нужно дать дополнительные разъяснения.
Михаила действительно принадлежал к древнему роду заветников, то есть свидетелей заключения союза - СоглГласия между Московской Русью и угасающей Тартарией без малого три века тому назад. Тогда вся Сибирь перешла под руку царя, тогда-то и началась история одного из уделов - Собири, упомянутая князем из Петербурга. В те годы казаки Строговы мало интересовались делами чужой Собири: они отстаивали перед царскими воеводами права и вольности тобольских старожилов и казаков- выходцев из Расеи. Потом уж отрасль их рода отправилась на юг, на степной рубеж. И вот уже более века Строговы во всеоружии стояли на казачьей Линии, протянувшейся от Кургана до Зайсана; пусть в невеликих чинах, зато с уважением от всего люда за храбрость, рассудительность и верность древнему Завету.
Михаил первым из них начинал карьеру офицера. И звание заветника в его сознании изрядно потускнело по сравнению с перспективами ношения эполет и карьеры в армии.
Европейская Россия тогда оправлялась от позора несчастливой Восточной войны, принесшей поражение в Крыму. В Сибири, удалённой от театра военных действий, да и вообще от расейских дел перед Уралом, в ходу были другие устремления, только отчасти связанные с поражением. Сибиряки желали, чтобы столица обратила внимание на свой огромный край, на редкое - но зато таровитое население, на его нужды и пожелания. Сибирь слыла пространной и малонаселённой - что, несомненно, было правдой, а её апатичное состояние во многом заключалось в препонах в виде границ. Рубежи империи застыли в неизменном состоянии уже полтораста лет и толь слабо расширялись за счёт привлечения киргизских родов в русское подданство. Казачьи разъезды, охраняя лояльных киргизов от барантачей, уже выходили на хивинские и бухарские границы, всё более утверждаясь в мысли, что вот-вот падут заслоны - и объявится новая страна, в которой сойдутся воедино расейская промышленность, сибирская предприимчивость, лёгкость в перемещении киргизов и усердный труд сартов.
Такой обширный край в составе русской державы, с такими перспективами и возможностями, был бы способен многократно компенсировать потери от неудач в Европе. Поистине, десятая часть затрат европейской политики империи, перенаправленная на восток, вернулась бы десятикратным прибытком в территории и населении.
Рано или поздно даже Петербург должен был задуматься о такой перспективе...
На степных рубежах России, в генерал-губернаторских столицах и в дислокациях казачьих войск, уже ощущалось волнение от чаемого продвижения на юг. В те самые бескрайние киргизские степи, к горным хребтам, пики которых не могли преодолеть облака, к утонувшим в роскошной зелени древним городам Срединной Азии, к баснословно богатым Индии и Ирану, к теплым южным морям, переполненным жемчугом и золотом. Туда, где уже миражом проглядывали очертания Новой России, на новых землях и под новыми небесами, избавленной от ужасов своего отсталого состояния и обогащённой мудростью новых приобретений. Однокашников Михаила одушевляли мечты о походах и битвах, о славе империи, и о своём участии в этих судьбоносных событиях. Кадеты по обмолвкам офицеров - учителей и по мечтательности родных уже знали, что в их очерёд предстоит идти дальними походами, нести русское знамя в заповедные края дальней Азии. Тогда сотни и тысячи сердец начинали учащённо биться от слов "Азиатская Россия", в которой провозглашался манифест новой страны, в сторону которой сместился бы центр тяжести всей русской жизни - вглубь континента, подальше от врагов, на девственные богатые земли.
И Михаил вполне разделял их порыв, к которому их готовила могущественная держава. Его ждала новая жизнь, ради которой он без сожаления оставлял старую.
...
Разговор, который мог хоть как-то намекнуть на поворот в его судьбе, случился двумя месяцами позже, в июне, после окончания экзаменов пятого курса.
Кадет Строгов был одним из первых в воинских артикулах и в физическом воспитании - увы, гораздо меньше он преуспевал в дисциплинах, требующих умственных усилий.
Он стоял, опустив голову, и гадал при этом, есть ли в немецких обычаях поговорка, что повинную голову меч не сечёт. По крайней мере, от генерал-майора Шпринбаха он её никогда не слышал.
Сейчас сам Август Филиппович расхаживал по своему кабинету, и половицы под его тяжёлыми шагами скрипели весьма грозно:
- Друг мой, манкирование науками есть плохо и недальновидно. Ты не есть простой казак с простонародного лубка, на коне, с шашкой и с ружьём. Ты есть офицер, почти офицер, в звании каковом, должен иметь взгляд выше и шире, чем у тривиального хорунжего. В Сибирском корпусе много бравых рубак, но мало офицеров, которые есть думать. Ты рискуешь в толпе затеряться и не проявиться в избранных!
Август Филиппович машинально распушил бакенбарды, что, по его мнению, придавало ему дополнительно угрожающий и величественный вид, так как, по его же тайному рассуждению, он становился таким образом похож на льва:
- Твои наставники отменные рекомендации дают, светлый ум твой отмечают! Ты по праву выце-унтер-офицер курса! Но не усердие, друг мой! Не дисциплина! Не прилежание! Не усидчивость! Не...
Тут генерал-майор остановился, потому что на данном этапе его педагогический опыт по отношению к любимцу оказался исчерпан. Детей у старого служаки не было, как и жены, а потому он переносил на близких людей казарменные воспитательные приемы - и в какой-то момент начинал ощущать, что они уже перестают работать.
Кадет Строгов патетически вздохнул, изображая глубокое раскаяние. Сердце Августа Филипповича дрогнуло, и он поспешил отвернуться, чтобы отыскать на письменном столе платок и украдкой промокнуть глаза. Педагогика изрядно его утомляла и вызывала несвойственные ему добросердечные чувства, поэтому он счёл свою воспитательную миссию на сегодня исполненной, Тем более, что ему гораздо больше нравилось, сменив мундир на шлафрок, кабинет - на библиотеку-бюхерай, беседовать с Михаилом на темы, не относящиеся ни к службе самого генерал-майора, ни к обучению кадета, Оба обожали такие часы - тем более что служба и учёба делала их крайне редкими.
Тем не менее Август Филиппович принуждал себя исторгать тяжёлые вздохи и метать грозные взгляды поверх очков, поскольку приучение к дисциплине в его представлении было процессом бесконечным и требующим напряжение всех сил - тем более для русских, отличавшихся особенной расхлябанностью в роде человеческом.
- Друг мой Михаэль, человек есть сырьё, прах и глина, первобытный хаос и стихия. И только твёрдая воля из него истинного человека делать, подобие образа Господа нашего. Природа тебе много задатков дать, но без уверенной руки садовода - это пустоцвет или сорняк растить. Я есть суров к тебе, и в этом моя любовь к тебе есть.
Данное утверждение Михаил не осмелился оспорить, даже если бы имел к тому желание: только так из кадетов делали настоящих офицеров.
Смягчившись, Шпринбах продолжал развивать свою любимую тему:
- Тем более, что мы место пребывание в стране девственной иметь, не освещённой светом цивилизации. Сибирь есть пустота и мрак, хаос. Страна - лёд, где человек - лёд! Но это не есть плохо! Это есть надир натуральной истории, из которого открывается в зенит! В великое будущее, способное затмить остальной мир! Ибо Сибирь есть пространство, но не есть воля: Европа нет пространство, но есть воля. Сибирь без людей и энергии страдает, Европа людей и энергии в избытке иметь, но заперта как в клетку географией. Оба мира созданы для друга, как тезис и антитезис, как две половины магдебургских полушарий. В физическом опыте два полушария соединять и из них воздух выкачивать - и тогда их не разделить усилия шестнадцать лошадей, впустить воздух - их ребёнок разнимать. При соединении Сибири и Европы синтез рождается, нерушимое единство появляется. Человеческая раса своё полное развитие иметь!
- Европейская Россия, Расея по-сибирски, друг мой - есть начало синтеза, первый этап. Европа осветила Россию, но не до конца. Свет до Сибири идти. И тут есть завершение истории! А ты - новый человек в новом мире, на новой земле под новыми небесами, как апостол призвать!
- И в тебе, друг мой, много сибирского есть: широта - хорошо, сила - хорошо, верность - хорошо. Прививки нет! Прививки науки, культуры, техники, дисциплины! Ты номад на коне, гунн, монгол, казак! Сражающийся копьём с драконом! А должен стать воителем новой эпохи, паровой механизм оседлавший и рукотворными молниями поражающий! И цель твоя не допотопная рептилия есть, а хаос природы и грехи человечества умом пронзать!
На юного Строгова такие речи производили гипнотическое впечатление: простодушный казачок, выросший в обстановке чуть ли не средневековья в сибирском безлюдье оказывался причастным чему-то могущественному и невероятному. Он мог бы сопоставить такое чувство с воссиянием радуги над притихшей от грозы степью или с восходом холодного чистого солнца над заснеженной равниной, то есть с тем, что творилось высоко над ним, что он мог наблюдать только мельком и украдкой. И человек, перед которым трепетал весь Омск, протягивал ему руку и благословлял на путь в далёкие эмпиреи.
- Мне уже таким не стать, - огорчённо сказал Шпринбах, - я стар есть и чересчур немец есть! Я груз моей милой доброй родины в горсти обречён нести, там где надобно снаряжать обозы на тысячи вёрст! Но ты, друг мой Михаэль, мой путь до конца пройдёшь, своего назначения достигнешь! Нашего! И за меня, старика, и за Ганса Гербера, и за Артура Майера, за наше братство студиозов! За тех, кто только о далёких землях имел мечтать, о том, чтобы факел просвещения нести!
И снова платок был применён в дело расчувствовавшимся немцем.
В который раз Август Филиппович продемонстрировал свой перстень, который был заказан в числе нескольких на то давишнее студенческое братство: на площадке ладони держали череп, а по ободку вился готический девиз"mein Нirn ist mein Universum", мой мозг - моя вселенная", если в переводе.
Строгов сделал верный вывод, что вполне заслуженная им выволочка откладывается на неопределённый срок... до следующего учебного курса... а там и до выпуска, после которого он надеялся употребить все свои способности и тем самым доказать своему ворчливому опекуну, что он достоин ожиданий генерала. А что не в науке - так твёрдая рука и бойкая шашка всегда найдут применение!
Шпринбах почувствал себя обязанным смягчить выговорю
- После лагерей, друг мой, могу тебя на Лихомановскую заимку отправить, отдых и охоту познать...
- Прошу извинения, Август Филиппович, Строговы бедны, а батюшка мой хворает, в дальний извоз уже не годен. Я сговорился пойти приказчиком с обозом в Семипалатинск, а как расторгуемся и закупим сало, то вернусь в Омск и наверстаю упущенное в науках.
- Бедность не есть повод извиняться. Бедность есть знак свыше идти по пути честного достатка. А твоя забота о родителях честь тебе делать. Хм... Семипалатинск... Прошу обождать!
Вид Шпринбаха из мечтательного переменился на озабоченный. Он покинул библиотеку. Чуткий слух Михаила уловил многократное поскрипывание: так открывался потайной ящик секретера в кабинете.
Август Филиппович явился обратно с листом бумаги:
- Господин кадет, имею к Вам поручение рассмотреть. Рапортом из омской штаб-квартиры сибирского жандармского округа касательно сношений сибирских магометан с суфийским орденом Накшбандия отмечены опасные призывы. Пересылка через татарских купцов Ниязовых имеет место быть. Среди киргизов призывы к установлению имамата ходят и будоражат, как на Кавказе под водительством Шамиля. Ты же довольно киргизский язык знать? Расспрос проведи, имеют ли хождения суфии среди киргиз, из Бухары ли они, какую связь с Тарой и Казанью.
- Это опасно для Сибири, Август Филиппович?
- Пока не знаю. Жандармы много шума пробуждать, из которых при проверке выходит пшик. Приказом генерал-губернатора тайное расследование назначено. А мне нужно доподлинно знать, от человека, которому я всецело доверяю.
- Будет исполнено, Август Филиппович, замечу только загодя, что истовая вера не в обычаях здравомыслящих киргизов и ради магометанства на газзават они не пойдут. Лучше бы жандармы ввели надзор за султанами и исправниками внешних округов, которые целые роды пускают по миру - вот тут прямая причина быть недовольной русской властью.
- Дойдёт ход, друг мой, дай только срок, будет в Сибири порядок! И ты, кадет Строгов, важное дело поможешь свершить!
- Какое, ваше превосходительство?
- Принести прогресс в Сибирь! - заговорщицки, как своему, подмигнул Август Филиппович.
Глава третья
Знакомство с Липовскими
В тот зимний день Михаил заскочил к Шпринбаху на короткий час. Учитель истории корпуса, майор Гонсевский пользовался книгами из библиотеки Шпринбаха для составления своих лекций, и в тот раз попросил вернуть связку книг. Взамен кадет Строгов должен был забрать только что выписанные Августом Филипповичем из Берлина два первых тома "Истории Римской империи" Моммзена. Хозяин попенял за то, что связка книг не была обвёрнута рогожкой или бумагой, и на корешках осел иней, на что Михаил привычно пропустил ворчание мимо ушей, зато торжественно обернул момзеновы фолианты в два слоя бумаги из-под сахарной головы.
Шпринбах остался доволен проявлением аккуратности и попросил Михаила задержаться.
- Друг мой, имеешь ли ты купца Липовского знать?
- Знать не знаю, птица для меня больно высокого полёта, а вот слышать - слышал. Под ним кожевенное дело всех южных уездов Тобольской губернии. Известный в Омске богатей! Батюшка мой ему от киргизов яловые конские шкуры привозил...
- Он с Собирской улицы?
- Так точно, слышал, что приехал из своей Собири в Омск, завёл дело и приумножил капитал. А вот откуда деньги его взялись - никто не ведает, в Омске слухов много ходило, да все поутихли: человек он верный, прямой, к простым добр, на милостыню скор.
- С прочими собирскими знакомство имеешь, друг мой?
С собирскими Строгов был мало знаком, кадетская жизнь оставляла ему мало возможностей для расширения круга знакомств такого рода. Его татко, Пётр Афанасьевич, имел приятелей везде - и среди собирян тоже, тем более, что они тяготели к старине - а уж старший Строгов таковую ставил во главу жизнеустройства.
Сам же Михаил мог припомнить разве что несколько кулачных боёв со сверстниками с Собирской улицы.
Бои "стенка на стенку" и "переведывание" одиночных бойцов было излюбленной зимней забавой омичей: улица ходила на улицу, форштадт на форштадт, а мещане Кадышевского форштадта выбрали себе любезных противников в казаках из посёлков Мельничной станицы: благо те жили поблизости от них, к северу от города. Парни и молодые мужики под визг молодух и подначивания стариков сходились на пустырях и добросовестно лупили друг друга до первой крови - и в тот же вечер напивались в кругу своих соратников и противников, уже не разбирая их. Сходы взрослых бойцов предваряли стычки ребятни, до серьезной драки не допускаемых ввиду малолетства. В тех драках Мишане рассекли бровь и лишили загодя пары молочных зубов, что сразу же вызвало уважение к нему что у станичных, что у городских. Стоит ли уточнять, что в кадетском корпусе подобные развлечения не поощрялись (хотя удержать отъявленных хулиганов от этого не было никакой возможности), так что кадет Строгое наверняка уже выпал из воспоминаний былых заклятых приятелей.
Впрочем, собиряне держались в Омске особняком, примерно, как сами казаки: жили своим укладом, занимались своими делами, роднились и приятельствовали с соседями. Так было принято в деревнях и в сибирских городах, насколько кругозор юного Михаила давал возможность делать ему такие обобщения. Как бы прельщала чужая жизнь новыми веяниями и блестящими перспективами, вот только выживать способнее было в привычном кругу знакомых нравов; Сибирь легка на подъем, да тяжела в переменах. Для казачьего отпрыска армейские, мещанские, собирские, расейские и прочие полу-чужаки вызывали любопытство, но не желание сблизиться. Случись казаку очутиться хоть на Тихом океане, хоть в Персиянии, хоть в Петербурге - он всё равно принялся 6ы обустраиваться не по тамошним обычаям, а по казачьим заветам - присуду, по дедовой правде, подбирая окружение из таких же как он.
И желания вникать в собирскую жизнь у Михаила не возникало, она не вызывала у него ни любопытства, ни отторжения. Таких, мол, много, живут они по-своему, да и пусть их, раз все остальные погружены в свои уклады, куда нет особого хода чужакам. А что бают о них странное да чудное, так и то невесть какая диковина, в Сибири всяк за околицей на свою особицу.
- А что о дочерях его слышать?
- Тоже всему Омску известные крали!
Шпринбах поднял указующий перст:
- Друг мой, правильно изъясняться изволь? Что есть крали?
- Красавицы, Август Филиппович. Гордячки.
- Фройляйн имеют своё положение знать. Это есть плохо?
- Никак нет, Август Филиппович, девицы честь свою блюдут. А мне какое дело до них?
- Я буду иметь честь представить тебя Липовским!
- Э-э... Воля Ваша, Август Филиппович!
Каким-то образом выудить из Старого Лиса, как за глаза называли Шпринбаха, подробности его прожектов и каверз не было никакой возможности, так что Михаил в некотором смущении принуждён был ждать развязки. Шпринбах не раз и не два представлял его персонам из омского общества, рекомендуя как своего протеже. Слава Богу, для Михаила это последствий не имело, и он немного успокоился: купец так купец, а не какая-то там гонорная полячка из Санкт-Петербурга с замашками принцессы во время коронации - и таковые ему попадались.
Богдан Всеволодович Липовский умудрился заполнить собой дом Шпринбаха, ещё не показавшись хозяевам: шумом, густым откашливанием, испуганным шепотом денщика Тихона, скрипом вешалок под тяжестью шуб.
Наконец, он восшествовал в гостиную, едва втиснувшись в дверь: дородный краснолицый средовек, с аккуратно расчёсанной бородой по грудь, в длиннополом кафтане старинного кроя. Машинально взглянул в угол, в другой, подавил вздох, не обнаружив икон и сам же поняв свою промашку в доме немца-лютеранина. Со Шпринбахом они разменялись поклонами и замысловатыми словесами, а вот Михаила, узнав его фамилию, привлёк к широкой груди, помянув тесное знакомство с Петром Афанасьевичем.
Липовский заслонял собой половину гостиной, так что неудивительно, что Михаил не сразу узрел за его спиной две женские фигурки, облачённые с мороза в епанчики - душегреи на меху.
- Мои единокровные, - пробасил купец, - Старшая, Радмила Богдановна, и младшая, Ярослава Богдановна. Прошу любить и жаловать, да не прогневаться на нашу простоту!
Девушки выглядели погодками, но разница в характерах чётко определяла, кто из них старшая, а кто - меньшая. Радмила чуть склонила головку и тут же упрямо вздёрнула подбородок; Ярослава засмущалась, потупила взор, на её устах появилась робкая тревожная улыбка. Определённая схожесть в их чертах присутствовала, только у старшей была некая неправильность черт, из-за чего она имела отчасти юношеский суровый вид, а младшая ещё не избавилась от детской пухлости.
- Фройляйн Радмила Богдановна интересоваться немецким языком изволит: мой юный друг кадет Строгов с моей библиотекой познакомит!
Михаил от неожиданности смутился ничуть не меньше младшей девушки, зачем-то оправил мундирчик, и смог только сделать приглашающий жест в коридор - через кабинет действительно была бюхерай, обитель отдохновения Августа Филипповича, где он в шлафроке и с неизменной трубкой с длинным чубуком проводил время отдыха за чтением своих любимых поэтов. Радмила поблагодарила кивком и направилась вперед, Ярослава совсем съежилась, так что юноше пришлось деликатно прихватить пальцами край рукава и сопроводить в комнату.
- Сударыни, извольте расположиться...
Радмила успела разместиться в широком кресле - бержере, вольно откинувшись на полукруглую спинку, а на долю Ярославы досталась банкетка, служившая самому Михаилу во время бесед с хозяином дома.
- 3еер... шлехт... (очень плохо) - неуверенно произнесла Рада.
У обоих был настолько чудовищный акцент, что они только переглянулись - и зашлись в хохоте. Тут же молодые люди почувствовали себя свободно в обществе друг друга, так, как будто выросли на соседних улицах.
Отсмеявшись, Радмила пояснила:
- Я выучила немного немецких слов у аптекаря на Часовитенской улице, он знает немецкий и польский, свой родной. По правде говоря, он жид, но это строго между нами, весь город делает вид, что верит его паспорту из Лодзи - он добрейшей души человек!
И Радмила мигом представила пана Франца с его застенчивой детской улыбкой. И Михаил припомнил нескладного тощего человека именно по этому выражению лица: пару раз бегал с запиской от кадетского доктора в единственную аптеку в мещанской части города.
Потом Радмила преобразилась, приняла свой привычный высокомерно-отстраненный облик:
- Пан Франц советовал обучаться вначале немецкому, русские легче всего воспринимают его на слух. Да и немцев у нас предостаточно. Как уверял пан Франц, найдётся много желающих помочь мне, вот уж не знаю почему? - тут девушка скорчила кокетливую недоумённую гримаску, словно действительно не понимая, по какой причине эти желающие сыщутся.
- А Вы, Радмила Богдановна, имеете намерение изучить и другие языки?
- В Омске отменно приятно рыбачить, судачить и развратничать. Увы, для меня вышеперечисленные занятия не представляют ценности. Поэтому меня привлекает всё, что находится за пределами Омска. И даже за пределами Сибири и России. Кстати, можете называть меня Радой, без лишних церемоний, как близкие! - благосклонно добавила девушка с видом королевы, принимающей услуги пажа.
- А меня Ярой! - несмело пискнула Ярослава с банкетки.
- С Вашего позволения, Рада, отмечу, что Вы весьма вольно говорите на господском!
- Отец нанимал нам учителя, ссыльного князя, когда мы пятого года покинули родную Улею в Собири: он приучил нас к правильному строю речи, как принято в России, и дал начальное образование, доступное для девиц из низших сословий. Вы, Михаил, слишком снисходительны ко мне, отмечая скромные успехи купеческой дочки!
- Что ж, как казак я тоже прошёл такой же путь, только у меня были более суровые учителя в кадетском корпусе...
Яра так трогательно старалась делать вид, что для неё в привычку находиться в доме генерала от инфантерии среди заумных немецких книг, что Михаил опустился подле неё на колени и спросил:
- А Вы, Яра, тоже испытываете тягу к иноземным книгам?
- Мне многое трудно понять даже в русских книгах, настолько они далеки от нашей жизни! - осмелилась прошептать девушка. - И мне всегда жалко людей, про которых в них написано...
- Моя сестра простодушно считает, - перебила их Рада, - что все персонажи книг подлинные, и что истории списаны с них буквально неделю назад. Переубедить её невозможно!
- А зачем же тогда писать, если это неправда! - загорячилась младшая. - Право слово, это же обман, ложь! Нельзя же поступать так бесчестно! Для меня они как живые! - на её глазах выступили слёзки.
Для Михаила подобная сцена была внове. У него было много подружек-сверстниц из казачек, не дававших никому спуску, но опыта общения с другими барышнями он не имел. Одни из них смотрели на него свысока, других он считал особыми существами, с которыми не посмеет заговорить - и вот, рядом с ним прям царевны из сказок, по крайней мере - по числу сундуков со златом. И с которыми, несмотря ни на что, он ощущал себя на дружеской ноге. Даже несмотря на то, что они казались ему сказочными красавицами...
- Разумеется, Яра, у каждого из персонажей книг есть свои прототипы, - вернул умное слово Михаил, припомнив из уроков словесности, - вот только автор, из соображений приличия и устроения текста по-своему распоряжается их историей, представляя в переработанном виде, чтобы не оскорбить нравственные устои добропорядочных девиц.
Яра победоносно взглянула на старшую, а та ответила тёплой улыбкой им обеим - и младшей, и новому другу.
- Погодите, - Михаил поднялся и подошёл к полкам, - вот, Яра, сказки герра Гофмана с иллюстрациями Гайсслера; Август Филиппович особо отмечает талант рисовальщика и передачу духа сказок!
И Яра погрузилась в рассматривание замысловатых картинок с очаровательными девицами, мужественными офицерами, уютными домиками и даже с крысами, вовсе не казавшимися противными в таком окружении.
- Вы очень добры к девушкам низкого звания, - шёпотом произнесла Рада, - признаться, я боялась проявления высокомерия от генерала и его окружения.
- Ну что Вы, Рада, я сам испытывал тревогу перед знакомством с вами: Липовичи известны всей Сибири, а я казак из простых, одно добро, что не лапотник - в сапоги обут, да и те с заплатами.
- Вы же протеже Шпринбаха! И офицер без пяти минут! Как я Вам завидую, тому, что перед Вами открыты все пути! Увы, наша иная доля - замужняя неволя!
- А что касается высокомерия от Августа Филипповича... - принялся отвлекать Михаил от скользкой темы покровительства генерала, - то генерал истинный немец, честная душа, то есть лишён расейского чванства. Он сын аптекаря, дослужился сам до званий и никогда не забывал, кем он был перед тем как достичь нынешнего положения. Для таких немцев труд и знания почётнее титулов и состояний. А то, что он требует порядка во всём, так на то и служба, тут я с ним в полном согласии, и только мечтаю исполнять свой долг как он.
- Яра, как ты находишь нашего нового друга? -- бесцеремонно спросила старшая.
Младшая отвлеклась от книги, робко взглянула на Михаила и расцвела маковым цветом.
- Вы понравились моей сестре, - продолжила Рада, - а она никогда не ошибается в людях, у неё к тому природный дар. Мне Вы тоже показались с самого начала сердечным и верным человеком, который не сделает насмешки над купеческими простушками, даже если они дадут повод к сему. Позвольте мне надеяться на продолжение знакомства - увы, наше общение ограничено родичами да свойственниками из собирян, и даже пребывание в губернском городе не предоставляет новых друзей. Простите великодушно, что я принуждаю Вас, Михаил, заниматься нами... но как Вам передать стремление в чему-то более высокому, чем уготовано судьбой! И влечение к человеку, уже ступившему на этот путь! Вам, обвыкшемуся к господам офицерам и чиновникам, не представить, как много значит хотя бы прикосновение к Вашему кругу! В котором можно кем-то стать, а не закиснуть среди блинов да сплетен!
- Я буду рад услужить вам во всём! - смутился Михаил и был одобрен парой ласковых взоров.
- У нашего батюшки завелись какие-то дела со Шпринбахом, - уже деловито разъяснила Рада, - отнюдь не негоцианского характера, раз он взял нас с собой. И Ваше появление здесь, господин кадет, тоже не случайно: мне неведомо, что мы должны изображать, раз так - так тому и быть! Я вижу в том знак судьбы!
Михаил предостерёг бы девушку от излишних надежд, потому как приёмы своего покровителя не давали в них места человеческим чувствам и мечтаниям, тем паче - если его милая собеседница выражала надежду в стиле женских романов с их наивными мечтаниями. И всё же он не смог лишить надежды свою новую знакомую - и уж тем более не посмел омрачить детскую радость Яры от картинок в толстых книгах.
Разве что помриялись ему девы-Липовичи, с их величавой статностью, что не сыскать уже е суматошном Омске, так и вот был скорее интерес к девушкам, вполне объяснимый для юноши, вообще лишенному женского общества.
Глава четвёртая
Святки
Распорядок жизни Корпуса дозволял кадетам, имевшим местожительство в Омске, получать увольнительную на выходные. Кадет Строгов принадлежал к этим счастливцам, потому что его родители перебрались из пригородной станицы в Казачий форштадт, в проулок у Никольского проспекта.
Пётр Афансьевич от всех своих жизненных крутых поворотов заметно ослабел, дальний извоз стал ему в тягость, охота - так совсем не по силам, а в городе проще было с работой для слабосильного. Денег от продажи старого дома и накопленных капиталов хватило на покупку ветхой избы-пятистенки на Слободской. Сродственники и знакомые приподняли сруб, укрепили завалинку, перестелили дощатый пол и тесовую крышу, и даже поставили печку с трубой по новому обычаю.
Так и стали жить - поживать, свой век доживать: Пётр Афанасьевич глубокомысленно окуривал крохотный дворик табаком-горлодёром, Марфа Тихоновна нашла себе новых товарок из соседок, чтобы обсуждать свежие сплетни, каурая Пронька привыкла бродить по городским улицам от выгонов и обратно в обществе многообразной казачьей скотины - да и Казачий форштадт мало напоминал всамделишный город. Здесь, за исключением офицеров, жили своим укладом - совсем просто, как в остальных станицах на Линии
А всё же, когда старики Строговы бросали взор вдаль, где над скромными избами виднелись верхние этажи монументального здания Кадетского корпуса, всё честь - по чести, с колоннами и жестяной зелёной кровлей, то переглядывались они с гордостью - там их Мишаня становился большим человеком, для которого, верилось, не то что полу деревенский форштадт, но и сам губернский Омск, окажется мал.
В праздники местножительствующие кадеты получали увольнительные листы не на полтора - два дня, а поболее. Педагогический совет особенно не любил давать послабления на святки, зная, что за разгул начинался в городе, вот только это был тот случай, когда идти против традиции идти было решительно невозможно. Отпускников сопроводили приличествующим напутствием о чести мундира и перекрестили на прощание, в чаянии, что хоть на сей раз обойдётся без драк с мещанскими, забав против солдат гарнизона и прочих приключений, на каковые кадеты были весьма горазды.
Кадет шестого курса Строгов вышел за ворота, отсалютовав дежурному офицеру, строевым шагом пересёк площадь с Никольским собором и Войсковым управлением, а потом затерялся в проулках среди сугробов, где мигом забыл об уставном поведении в компании соседских юнцов.
Строговы в святки привечали всех, поэтому к ним заглядывали соседи ближние и соседи дальние, сродственники и кумовья, знакомцы и сослуживцы, земляки по Захламенской и приятели со всей Линии, да кроме них многообразные встречные из проезжих по зимним путям, с которым Петра Афанасьевича сводила судьбы: расейские, мещанские, челдоны, кержаки, отставные солдаты и варнаки из ссыльных. У всех находилось время заглянуть в убогий домик, перемолвиться словом с хозяином и уверить в своём почтении. На окне строговского дома теплилась свеча, знаменуя сим нехитрым образом, что тут рады всем гостям - они и не заставляли себя ждать. А для тех, кому мало было дня, на пол расстилали потники и попоны, так и ночевали, в тесносте, да не в обиде.
Строгов - младший, если и приходил ночевать заполночь, то пристраивался сбоку - он пропадал пропадом со своими друзьями, по улице и по Корпусу: слонялся по улицам с "маскированными", качался на огромных качелях с девками, смотрел представления в райках. А еще молодёжь со Слободской сговорилась со вдовой Парашкой и за полтину в складчину сняла её дом на "вечёрку", да закупили орехов и конфект. Михаил истратил на то последний полтинник , сбережённый им с летнего извоза.
Сверстницы Михаила незаметно расцвели, пока он проводил всё время в строю, стало понятно, что вот-вот заневестятся, войдут в пору, когда придётся менять одинокую девичью косу на пару замужних. В чаянии того судьбоносного часа юные казачки усердно кроили, шили и расшивали приданное, в котором выходили похвастаться пред товарками и уверить весь честной народ в своём рукоделии. На Святки весь Омск расцветал нарядами девиц на выданье, а уж городским казачкам в том не было равных - разве что купеческие дочки глядели щеголеватее, да обитательницы Крепости блистали иноземными нарядами.
На той вечёрке расфранченные казачки искали бы себе пару из парней, которым предстояло ещё принять присягу и стать настоящими казаками. И на Михаила у них имелись виды, на жениха знатного, по будущему офицерскому званию и по именитости самих Строговых. И Михаилу то было лестно.
"Молодо да зелено - гулять велено!"
А вот потанцевать и поиграть в "целовки" с девками, на что он втайне имел великую надежду, ему не удалось - за ним явился неожиданный гонец. В "проходку" ввинтился соседский Сенька, донельзя довольный тем, что порученное ему дело позволило затесаться в толпу разгорячённых девок и запустить пятерню в блюдо с орехами.
- Мишаня, тебя батька кличет, гости к вам!
- А кто такие?
- Да не знаю я, тройка ладная, о гнедых, седушка рытым бархатом выстлана, на господине шуба медвежья, а две барышни прямо павы!
Партнёрша Михаила по кадрили вывернулась ужом из деликатных объятий юноши и крикнула, перекрывая общий гам:
- Сударушки мои любезные! Никак собирские нашего телка к себе переманивают? Что ж мы, даром уступим? Пошли собирских парней отбивать!
Ответом был взрыв хохота и предположений насчёт Михаила, отчего тот опрометью выскочил налегке, схватив шинель с папахой подмышку.
Важный кучер Липовских у скромных ворот Строговых торжественно поклонился запыхавшемуся юноше, и тут Михаилу пришло в голову всё-таки привести себя в порядок. Они вместе прошли в строговский дом.
Богдан Всеволодович восседал в красном углу вместе с Петром Афанасьевичем; его обычный долгополый кафтан по случаю праздника был дополнен богатым поясом, расшитым золотом. Его дочери чинно стояли у печки подле Марфы: по мизансцене Михаил понял, что все ожидали его появления.
- Михаил Петрович, - вальяжно обратился к нему купец, - не обессудь, что оторвали от вечёрки, от гульбища позвали. Сделай милость, прокати-ка моих дочерей, а мы тут по-стариковски посидим-посудачим, не в наши-то года на тройке гонять.
Обычаи у собирян были странные, и Михаил не стал удивляться, что кучер допущен к какому-то важному совещанию. Его больше занимала теперь тройка лошадей, нравы которых были ему неизвестны. И ещё святочный хаос, воцарившийся на омских улицах. Благодаря ему зимние омские улицы, кое-как расчищенные от снега и превратившиеся в тропинки меж сугробов, заполнялись шумными ватагами, лихими экипажами и стайками детворы. Иначе говоря - становились вовсе непроезжими. Весь немалый опыт Михаила в обращения с упряжками тут оказывался бесполезным - в любой момент в него могла врезаться другая шальная тройка или свои же перепуганные лошади могли понести невесть куда.
Лукавый взгляд старшей и опасливый взор младшей не добавляли ему уверенности, пока он разбирал вожжи коренника и привожжеки пристяжных. Лошади казались напряжёнными не меньше своего новоявленного кучера, они не ощущали твёрдости привычной руки. Коренник резко стронулся с места, так что левая пристяжная пресеклась передними ногами, а правая сбилась с шага. За спиной Михаила раздалось хихиканье. Он лихорадочно перебирал возможные пути, по которым можно было выбраться из худо очищенных улиц Казачьего форштадта: на площадь к Никольскому собору? К мосту через Омь и на гору, к эспланаде Крепости? Или за кладбище за город, куда, вообще-то, устремились все приличные тройки, чтобы испытать резвость своих упряжек на воле? Как ни хотелось ему покрасоваться в городе на роскошном экипаже, опасения заставили выбрать путь в чистое поле, на паутину трактов и просёлков на выгонах, где можно было разогнаться и померяться бегом с такими же бесшабашными упряжками.
Коренник перешёл на мощную рысь, пристяжные припустили галопом, поддерживая его бег. Железные промёрзшие полозья засвистели на утоптанном снегу, лёгкие ладные санки казались не в тягость упряжке, хотя выезд богатого купца был чрезмерно отягощён блестящими накладками и ворохом полостей. Михаил доверился лошадям, а те приняли его, благо пока новый кучер пока не дёргал их без нужды. Михаил осторожно подёргивал упряжку, выводя на открытое пространство. Тут даже коренник разогнался и пустился в галоп, ровно и чисто приноровившись к бегу пристяжных. Тройка заметно прибавила ходу, так что за спиной Михаила раздалось взвизгивание - не картинное, как положено благовоспитанным девицам, а вполне искреннее, от испуга. В кузов влетело изрядное облако снежной пыли от взметённого копытами снежного намёта на дороге, девушки радостно засмеялись и закричали: "Гони! Гони!"
В сотне саженей от них в ту же сторону летела другая тройка под пьяный мужской гогот.
Михаил заорал:
- Шель-шевель! - не будучи уверенным, что породистые городские лошади понимают язык сибирских трактов.
Но они поняли и наддали; крики донесли, что соседняя тройка приняла вызов. Они мчались прочь от города, к смутно белеющим вдали берёзовым колкам, по сходящимся направлениям. Впереди был перекрёсток или развилка; столкновение казалось неизбежным, если бы обе тройки прибыли одновременно. Неожиданно Яра соскочила и вцепилась в Михаила, заорала ему ухо нечто непонятное.
- Яра! Михаил! - предостерегающе кричала Рада, но их было уже не унять.
То был тот редкий момент, когда кучер мог не управлять бесполезной упряжью, когда три сердца бились в унисон и двенадцать ног работали в едином порыве, отправляя лошадей в настоящий полет)
... Они опередили соперников буквально на два корпуса; Михаил вырвался вперёд под торжествующий вопль Яры! Взметённый снег с обочины покрыл посрамлённых соперников с их проклятьями.
Обратно они возвращались шагом, иногда Михаил спрыгивал и принимался выважить разгорячённую упряжку, попутно нахваливая лошадей в закуржавленные уши. Те тянулись к нему и ласково тёрлись мордами.
Подле строговского дома Михаил на ватных ногах едва сполз с облучка; его сорочка под шинелью промокла насквозь. Рада чопорно поблагодарила за лихую гоньбу, а Яра задержала свою ладонь в подставленной руке юноши и заговорщицки шепнула:
- Погоняем ещё?
Оказывается, они прибыли рано: старики громко спорили, стуча кулаками по столу со стопками, и едва обратили на них внимание.
- Пройдёмте-пройдёмте, - заторопила их вынырнувшая Марфа. - вот сюда, сударушки мои!
И увлекла их за занавеску в закуток. Михаил поколебался, ему, как казаку и почти офицеру вход в бабий угол был заказан, но и к совещанию его не допускали, так что пришлось с независимым видом встать у стола. Сказать по правде, тема беседы его не слишком увлекала, потому что он уже расслышал что-то про Шпринбаха, с прибавлением крепких слов, а все эти тайны мадридского двора омского разлива казались ему скучными.
Девушки растирали руки, они раскраснелись от встречного потока морозного воздуха, и тихой скороговоркой -- чтобы не мешать мужчинам - делились впечатлениями от праздничной поездки; в угоду хозяйке похвалили своего кучера, не преминув пострелять глазками в его сторону, так что ему осталось только засмущаться. От лошадей вернулся Никодим, похлопал Михаила по плечу, мол, молодец, с тройкой всё в порядке, и занял своё место молчаливого слушателя в другом углу дома.
Марфа Тихоновна сперва с опаской поглядывала на гостей, не чураются ли дочки богатея скудного казачьего быта, да сёстры-Липовичи ничем не выказывали брезгливости, за скобленным дощатым столом сидели так же непринуждённо, как восседали у себя за наборной мебелью в купеческой гостиной.
Яра освоилась быстрее, принялась расспрашивать о казачьих гаданиях на Святки, чем вогнала Марфу Тихоновну в смущение: мол, такие-то нелепицы рассказывать приличным барышням!
Яра сказала, что в этот вечер собирячнки из ведающих плетут кудесы из пряжи, и что сейчас самое время погадать на всех присутствующих. Она попросила три мотка шерсти: белый - на благость, чёрный - на горе, и красный -- на живление. Марфа Тихоновна отыскала в своём сундуке требуемые мотки шерсти, хотя таковыми ими назвать было затруднительно: красно-бурый цвет придал подмаренник, грязно-черный -щавель, а за белый сошёл естественный овечий. У девушки в объемистом кошеле, привешенном по собирскому обычаю к поясу-цепочке, нашлись маленькие ножницы тонкой работы.
Яра распутала концы клубков, вытянула к себе, глубоко вздохнула и прикрыла глаза; легкая отстранённая улыбка застыла на её личике; руки заскользили над столом, словно нащупывая что-то невидимое. Вот она притянула одну нить, намотала на безымянный палец, застыла - и внезапно молниеносным движением приплела другую, навязав пару узелков, обрезала, тут же взяла другую нить на другую руку, переплела их и пошла ловко выстраивать косую сетку - замерла - мигом отхватила концы, пропустила другую нить по готовой сетке, навивая новые узелки и узоры - и дальше, и всё быстрее, и всё чудеснее... На её лице появилось иное выражение, как будто обиженное, страдальческое, совсем детское - и при этом настолько значительное, что все присутствующие оробели. Её толстенькие пальчики мелькали с невероятной быстротой, за ними трудно было уследить, так что в ясном сознании Яра вряд ли могла навивать с такой же скоростью, и даже повторить нечто подобное.
Наконец, Яра вздрогнула, по телу прошла судорога, а по выражению лица показалось, что она причинила ей боль. Она с усилием открыла глаза, обвела присутствующих невидящим взором, который спустя какое-то время стал осмысленным.