Телицын Андрей Александрович
Вне Тени (Главы 0 - 6)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Что, если реальность — это не то, чем кажется? В мире, где грань между явью и сном истончается до предела, обычный человек начинает замечать странные закономерности. Планерки превращаются в галлюцинации, коллеги говорят загадками, а в воздухе витает ощущение надвигающейся катастрофы. То, что начинается как поиск ответов на личные вопросы, превращается в путешествие по изнанке реальности. Здесь каждый может оказаться не тем, кем кажется, а привычные законы физики — лишь частью большой иллюзии. Способен ли обычный человек стать проводником между мирами, или его разум просто не выдержит столкновения с истиной? Это история о том, как один шаг за пределы привычного может изменить не только жизнь, но и представление о самой природе реальности.
  

Глава 0

  Мир в тот день напоминал заезженную видеокассету, которую слишком часто перематывали на одном и том же месте. Серое небо над двором-колодцем казалось небрежной декорацией, натянутой поверх чего-то слишком огромного, чтобы быть правдой. Я смотрел на свои дешевые электронные часы «Montana», где секунды чеканили ритм чьего-то чужого ожидания, и вдруг время споткнулось.
  Человек возник прямо из этого сбоя. Он пах озоном и старыми ламповыми телевизорами — тот самый щекочущий запах, который я так часто ловил дома, копаясь в схемах.
  — Я не знаю, КАК ты это сделаешь, — заговорил он быстро, будто у него заканчивались монеты в таксофоне. — Но ты должен вытащить сюда Инженеров! Привлечь их внимание к этому слою... иначе всё. Нам конец. Полный и окончательный.
  Он не дожидался ответа. В мою ладонь лег осколок зеркальца — холодный, ртутный, пульсирующий. Стоило мне сжать его, как левая рука начала растворяться, превращаясь в живое серебро, в текучую пустоту, которая не отражала бетонные джунгли, а поглощала их. Человек схватил меня за плечи, и в его глазах я увидел бесконечную усталость атланта, у которого чешутся лопатки под грузом неба.
  — Помни, — прошептал он. — Охотник — это не тот, кто убивает. Это тот, кто видит нить прежде, чем она станет петлей.
  А потом меня вывернуло наизнанку. «Нырок из сферы в сферу» — так это, наверное, называлось в учебниках, которых мне еще не довелось прочесть. Мой двор, город, материк — всё это сжалось в крошечную точку, в битый пиксель на фоне колоссального черного океана. Я увидел Луну, но не ту безжизненную пыль из учебника астрономии, а подсвеченный мегаполис на её темной стороне — тайный терминал, через который реальность закачивала в нас смыслы.
  Скорость росла. Галактики складывались в сложные узоры и вдруг замерли. Вся Вселенная оказалась огромным биологическим лесом, структурой нейрона в чьем-то невероятном мозгу. И в этом мозгу парили Кубы — монолиты памяти, где хранилось всё: и мой невыученный диктант, и будущие смерти, и плач жены, и холод Жнецов.
  Три гуманоидные фигуры, лишенные лиц, повернулись ко мне. Это были те, кого человек назвал Инженерами. Один из них медленно поднял руку, и вся эта космическая геометрия начала всасываться в одну точку — прямо в мой зрачок.
  

Глава 1

  Серое осеннее небо нависло над школьным двором — огромная дырявая простыня, которую кто‑то забыл снять после стирки на бельевой верёвке горизонта. Солнце, пробивающееся сквозь облака, выглядело сбоем в программе — коротким глюком реальности, когда всё вокруг на какие‑то секунды становится ярче, добрее и понятнее.
  Лишь бы холодный дождь не застал меня по дороге домой. Тот самый дождь, который работает как великий ластик: стирает следы, смывает вчерашние рисунки мелом и заставляет людей бежать быстрее, превращая их в нечеткие серые пятна. Я загадал: если успею добежать до угла школы, пока этот последний солнечный зайчик дрожит на асфальте, — значит, вся эта осенняя тяжесть ненастоящая и у меня все получится.
  Я ускорился. Портфель за спиной зажил своей жизнью, набитый свинцовым балластом учебников, прижимавшим меня к этой конкретной осени. Внутри бренчал пенал — мои личные доспехи, звенящие при каждом шаге. Успею! Над головой проплывали иероглифы облаков — системные сообщения от тех, кто пробегал здесь много лет или даже веков назад, пытаясь разгадать интерфейс этого бесконечного серого дня, прежде чем их смоет дождем, выветривающим из памяти запах школьного коридора.
  На мгновение мир замер. Солнце благословило мой бег и тут же погасло, словно кто‑то наверху захлопнул тяжёлую пыльную книгу. Я коснулся рукой кирпичной стены на углу. Успел!
  И в ту же секунду мне захотелось провалиться. Как же я мог не учесть, что пацаны вышли первыми! Внутренний триумф мгновенно сменился попыткой стать невидимым. Я надеялся скользнуть тенью, выпасть из их поля зрения, раствориться в воздухе, скользнуть до дома без этих вот...
  — Э‑э! Телемаг! Стоять! — голос Виталика распорол хрупкую осеннюю тишину, как ржавая бритва.
  «Телемаг»… Это прозвище липло к коже, как мокрый гнилой лист. Каждая его буква весила не меньше, чем мой ранец, и сейчас они колючим градом посыпались мне в затылок, в прах и пепел рассыпая мою недавнюю сделку с небом. Оно приклеилось ко мне, когда Виталик на уроке математики случайно увидел мою тетрадь с сеткой передач выдуманного телеканала — моей личной частоты, на которую я пытался настроиться, чтобы сбежать от необходимости правильно «бить с носка» и быстро делать удушающий. Теперь это имя жило своей жизнью, как старый неисправный телевизор, который продолжает транслировать помехи, даже если его вытащили из розетки.
  Я чертыхнулся про себя, продолжая идти с таким видом, будто моё сознание всё ещё в стратосфере. Со стороны это выглядело эпично: маленький человек под свинцовым ранцем притворяется колебанием воздуха.
  Виталик небрежно прислонился к опоре, а двое его товарищей пристроились по бокам: один на корточках, второй вальяжно выставив ногу. В их позах было что-то от античных статуй, если бы те лепили из плохого цемента и одевали в засаленные куртки.
  — Сюда иди! — Виталик выплюнул команду, как нечто неприятное на языке. Окружение буравило меня глазами, добавляя веса щуплому лидеру, который на их фоне выглядел мелкой моськой, облаивающей всех проходящих мимо слонов.
  Расстояние до них измерялось в ударах сердца о рёбра. Солнечный луч окончательно схлопнулся до точки, в которую целились три пары глаз.
  — Че, Телемаг, опять телепузиков показывают? Антенны‑то хоть настроил?
  Спутники заржали — коротко, по‑собачьи. Виталик кинул пробный камень, остальные проверили на звонкость. Я остановился, чувствуя, как рюкзак впечатывает меня в асфальт. Взгляд непроизвольно забегал, выискивая безопасный выход из этого затянувшегося сериала о неудачнике.
  — Че ты зыришь, а?! — сидевший на корточках «цепной пес» подпрыгнул, почуяв мой взгляд.
  Виталик остановил его великодушным жестом, наслаждаясь моментом.
  — Есть десять рублей, что ли? — по его внезапно сменившемуся тону уже сочилось неминуемое: «Дай денег и вали».
  — Нет, — мой голос предательски мямлил.
  — А пятьдесят? — Виталик заулыбался, и за ним загаркали остальные.
  — Нету, — я зачем-то попытался изобразить, что шутка смешная, и этим окончательно подтвердил свою роль в этом сценарии.
  — Тут для пацанов надо скинуться… — начал было Виталик, вводя меня в классическую петлю вымогательства.
  Но тут сработал код. Реальность сделала резкий монтажный стык.
  — Виталя! Габс! Слыышь, черти! Вы куда пропали-то?! — из-за угла вынырнула новая фигура, обрывая эпизод.
  Все трое обернулись и расплылись в приветливых улыбках. «Пес» вскочил и с наигранной яростью понесся навстречу:
  — Слышь! Ща за черта ответишь!
  Это был мой билет. Пользуясь тем, что камера внимания переключилась, я на цыпочках ускользнул из кадра, стремясь как можно быстрее выпасть из этой сюжетной линии.
  Я прошел около двухсот метров и успел уже насладиться свободой, когда кожей и ушами ощутил зловредный сюжетный твист:
  — Э-э-э!!! Телемааг! А ну стоять!
  Голос Виталика долетел до меня как далекое эхо из недр плохо работающего кинескопа. Они все-таки сосчитали нас и поняли, что количество персонажей в кадре не совпадает с количеством розданных подзатыльников. Подавив инстинктивный порыв к бегству, который превратил бы меня в легкую и азартную добычу, я выпрямился и зашевелил ногами, стараясь незаметно набрать скорость.
  Ранец за спиной отозвался ритмичным, издевательским грохотом пенала — мой внутренний метроном отсчитывал секунды до неизбежного сбоя системы. Я чувствовал, как пространство позади меня уплотняется, сжимаясь в тяжелую, липкую массу их коллективного внимания. Сюжет не хотел отпускать главного неудачника так дешево. Им нужны были мои десять рублей, которых не существовало, или мои слезы с синяками, которые были слишком дорогой валютой для этого серого вторника.
  Впереди маячил узкий проем между двумя обшарпанными пятиэтажками — техническая щель в архитектуре реальности, за которой уже слышался гул проспекта. Трамваи, машины, люди, спешащие по своим делам — там была настоящая жизнь, там плотность массовки позволила бы мне окончательно развоплотиться.
  Я нырнул в проулок.
  Здесь свет был другим — мутным, застоявшимся, словно в банке с грязной водой. Стены домов, покрытые лишаем облупившейся краски, сближались, превращаясь в коридор, по которому гулял холодный сквозняк. Я почти видел выход — спасительную полосу света впереди, за которой начинался шумный мир. Мои шаги по битому кирпичу и мокрому песку звучали слишком громко, как будто кто-то выкрутил громкость в этом конкретном секторе на максимум.
  — Проснись, — прогрохотал голос, похожий на долгое эхо в пустом бетонном тоннеле. Я даже не удивился его возникновению у меня в голове, потому что впереди, возле кирпичной стены, возникла огромная черная собака. Она была настоящей — мокрый нос, оскаленные клыки, низкое рычание. Но теперь я видел не только её шерсть. Я видел черную, липкую нить, которая шла от её загривка куда-то вверх, в туман, где притаилось нечто темное.
  Страх, который только что заставлял мое сердце колотиться о ребра, вдруг сменился странным холодком. Руки, спрятанные в рукавах куртки, налились теплом и легко отделились от физических. Теперь они мерцали, пальцы казались длиннее. Мир вокруг замедлился до состояния густого киселя. Я не просто смотрел на собаку — я «вынырнул» в неё. Каждое мое движение теперь было актом Воли и Намерения, нацеленной в самое нутро зверя. Я почувствовал её сердце как свое собственное. Мысль стала командой: собака рванула прочь, к оживленной дороге, туда, где реальность совершила свой обязательный, кровавый размен. Визг тормозов, удар, тишина... и я отделился от зверя в момент столкновения, взмыв вверх.
  Осколки иной реальности исчезали, пазлами встраиваясь обратно в пространство. И я тут же снова почувствовал под ногами битый кирпич. Но что-то изменилось. Я больше не был просто щуплым пацаном с набитым учебниками ранцем за спиной, не был забывшим себя статистом в массовке. Я стал точкой пересечения.
  Я снова стоял у кирпичной стены. Руки дрожали. Дыхание было глубоким. Я посмотрел сквозь проем между домов — там замерли четверо моих врагов. Они видели нелепого пацана, но я знал, что за моей спиной сейчас смыкается Круг, который они не в силах осознать.
  

Глава 2

  Рабочий день заканчивался со звуком, напоминающим предсмертный хрип старого кулера — надрывный, сухой и совершенно безнадежный. Я опустил рольставни компьютерного магазина, отсекая себя от улицы, и на мгновение замер в полумраке торгового зала, вдыхая запах перегретого пластика и бессмысленности.
  — Ладненько! До завтра! — вечно бодрый замшефа уже стоял в дверях, спеша то ли на очередное свидание, то ли на вечеринку выходного дня.
  — Ага… — отозвался я, непроизвольно поморщившись от этого набившего больную оскомину «ладненько».
  Внутри всё сжалось. Мне хотелось не отвечать, а швырнуть связку ключей ему прямо в череп — просто за то, что он такой двуликий, такой плоский и такой невыносимо «ладненький». Вместо этого я выдавил тактичную, почти свойскую улыбку и протянул ключи:
  — Ты же завтра открываешь? И много не пей! Мало тоже не пей!
  — Ладненько! — подхватил он, фальшиво оскалившись в ответ, будто я только что выдал невероятно смешную шутку уровня прайм-тайм.
  «Менеджер по продажам и инженер сервисного центра». В девяностые это звучало бы как титул полубога, повелителя кремниевых империй и заклинателя двоичного кода. На деле же это означало, что весь день я втирал термопасту в радиаторы чужого досуга и механически врал покупателям, что их сгорающие видеокарты — это просто временные трудности, а не запланированная смерть железа. Под ногтями зудела въевшаяся пыль из чужих системных блоков — концентрированная серость сотен чужих квартир, которую я вычищал кисточкой. Между настоящим Инженером и мной была разница размером с бесконечность, где я был не инженером, а скорее патологоанатомом дешевой офисной техники.
  Я вышел на улицу. Воздух в этой части города был слишком густым и грязным, чтобы колебаться; он напоминал теплую серую взвесь, забившуюся в легкие и поры кожи — плотную субстанцию, сквозь которую приходилось продираться, возвращаясь домой. Когда-то давно я отчаянно пытался убедить себя, что я — всего лишь легкое дрожание эфира, случайная вибрация пространства, которую нельзя прижать к стене. Но реальность тридцатилетней выдержки просто намотала чей-то чужой, опостылевший сценарий на мои кости, превратив «колебание воздуха» в тяжелый, сутулый силуэт, бредущий мимо витрин под безразличным небом в маленькую коробочку в большом человейнике.
  Дома меня ждал привычный натюрморт: продавленный диван, однокомнатное безмолвие и телевизор — мой единственный работающий иллюминатор в миры, где всё еще что-то происходит. Я открыл бутылку виски. Резкий запах дешевого спирта на мгновение перебил вонь пыльных штор — это был мой личный ритуал по снижению разрешения, способ превратить колючие углы бытия в мягкое, расплывчатое марево, где не так больно осознавать отсутствие смысла. Первый глоток прошел огнем через горло. Хорошо. В голове сонной мухой шевельнулась мысль о завтрашнем утре. Планерка. Шеф с его бесцветными глазами, в которых отражаются только графики продаж и личная неприязнь к любому проявлению жизни.
  Главное сегодня — не частить и не борщить. Нужно лечь пораньше и проснуться без перегара, который заставляет тебя на каждом выдохе вжимать голову в плечи, боясь выдать свою тайную капитуляцию. Если я приду «со шлейфом», моя легенда нормального человека окончательно рассыплется, и под ней не обнаружится ничего, кроме пустоты и заржавевших транзисторов.
  Иногда мне казалось, что вокруг ВСЕ такие же и я лишь формально разделен с ними по некоему оценочному признаку «Неудачника», широким жестом назначающего «своих» и «чужих». Будто всё это «успешное» человечество — просто результат более дорогого рендеринга, а под текстурами дорогих костюмов и уверенных лиц скрывается та же самая серая пустота и битые пиксели надежд. Мы все были персонажами одной и той же бюджетной драмы, просто кому-то выдали реквизит побогаче.
  Впрочем, в другие дни маятник качался в обратную сторону. Тогда мне становилось ясно: мир вокруг идеален и грандиозен, а системная ошибка закралась только в один-единственный файл — в меня. Я был единственным бракованным элементом в этой безупречной машинерии успеха, «Бозоном Хиггса», который вместо того, чтобы придавать массу вселенной, просто мешал ей работать.
  Но со временем я понял, что и те, и другие мысли — лишь рябь на поверхности стоячей воды, шум в ненастроенном приемнике. Они были такими же иллюзорными, как рекламные ролики в перерывах между новостями. Настоящими были только телевизор, бубнящий о курсе валют, и наполовину пустой стакан в руке, чье ледяное дно ощутимо холодило ладонь.
  Я сделал еще один осторожный глоток, глядя в окно на серую простыню неба. Просто нужно выспаться. Просто нужно завтра выстоять. А «колебание воздуха» подождет. Оно ждало тридцать лет — подождет и до выходных.
  Когда перестаешь считать глотки вискаря, он становится самым честным — не лжет о том, что жизнь не удалась, а просто делает эту правду мягче, как потертую обивку дивана, на котором я прорастал последние десять лет. Телевизор в углу продолжал свою беззвучную пантомиму — бесконечный поток пикселей, изображающих чью-то чужую жизнь. И весь мой внутренний мир, когда-то вмещавший нейронные леса галактик, снова схлопывался до размеров этой однушки, где даже пыль казалась монументальнее моих амбиций.
  Раньше на этом диване было два продавленных места. Второе принадлежало Еве. Она была единственным человеком, который смотрел на меня не как на сломанный транзистор, а как на неисправное, но всё же живое чудо. Я ушел от неё десять лет назад — не потому, что перестал любить, а потому, что моя внутренняя серость стала заразной. Я испугался, что мой «серый шум» заглушит её музыку, и решил, что спасу её, если просто исчезну.
  Теперь, глядя на пустую половину дивана, я понимал: я не спас её, я просто оставил её один на один с той пустотой, которую принес в её жизнь. Мой уход был не жертвой, а дезертирством. И каждый раз, когда я подносил стакан к губам, я пытался смыть вкус этого предательства.
  Я потянулся за пультом, и рука задела стопку старых квитанций и каких-то пожелтевших газет, которые я использовал вместо подставок. Одна из них — газета «Вестник» из середины девяностых, чудом сохранившаяся под слоем этого бытового перегноя — скользнула на пол.
  Мой взгляд зацепился за маленькое объявление в самом углу, обведенное когда-то жирным черным маркером. Чернила почти выцвели, но буквы всё еще цеплялись за сетчатку: «ЛАВКА ЧУДЕС. Ремонт безнадежного. Настройка частоты. Спросить Дарью».
  Странно. Я не помнил, чтобы обводил это. Я вообще не помнил эту газету. Но в ту же секунду по затылку пробежал фантомный зуд, знакомый со времен школьного двора. Воздух в комнате на мгновение перестал быть густым и серым — он стал прозрачным.
  — Ладненько… — прошептал я сам себе, и от собственного голоса, прозвучавшего в пустоте квартиры, стало тошно.
  Я допил стакан. Завтра планерка. Завтра шеф. Завтра термопаста и серость. Но это объявление, этот бумажный артефакт из прошлого, теперь горел в моей голове, как битый пиксель на черном экране. Сигнал пытался вернуться. И, кажется, я начал догадываться, куда он меня ведет.
  

Глава 3

  Утро встретило меня вкусом горелых тостов, позавчерашними макаронами и вязким ощущением «шлейфа», который ни разнообразный завтрак, ни двойная доза сублимированного кофе так и не смогли сбить. Выдалось утро мутным и тяжелым, как вода в стакане, в котором слишком долго мыли кисточки. В голове около висков горьким густым маревом болезненно пульсировали остатки алкоголя.
  Вскоре я стоял на планерке, вжимая голову в плечи, и изучал затылок «Ладненького», пока наш шеф дробил утреннюю тишину сухими цифрами продаж. Воздух в торговом зале пах кипяченым пластиком и застоявшимся офисным унынием.
  — Нам нужно повысить вовлеченность… — монотонно бубнил шеф, но в моем воспаленном сознании его голос вдруг поплыл, расслоился, как некачественный аудиофайл. — …привлечь внимание Инженеров к этому слою… иначе сегмент схлопнется. На тренинге же все проходили воронку продаж, так ведь?
  Я вскинул голову, чувствуя, как по спине пробежал электрический разряд. Только я это услышал? Шеф продолжал «пробегаться по персоналу», и его слова падали в пустоту зала тяжелыми свинцовыми каплями, от которых дрожали стены.
  — Вот посмотрите на Константина. За год он поднял продажи комплектующих на тридцать процентов! Тридцать! У Марины средний чек почти к ста тысячам приблизился! А Максим… — шеф посмотрел на меня своими глазами-отражателями. — Максим, как был на десяти процентах, так там и сидит.
  Заиграла заезженная пластинка. Все «Ладненькие» вокруг сияли своей эффективностью, вписываясь в матрицу торгового зала как родные детали, и только я чувствовал себя бракованным чипом, который система вот-вот выплюнет в корзину. Только чип этот был с каким-то странным нюансом, который вот-вот всколыхнет бегущие по экрану оператора зеленые символы.
  Знаки посыпались один за другим, словно реальность решила окончательно сорвать резьбу и показать свое истинное нутро.
  Когда мы вышли в торговый зал, Костя — наш тридцатипроцентный эталон — вдруг обернулся ко мне. Вместо дежурной шутки он произнес с пугающей, нечеловеческой серьезностью:
  — Слышь, Макс, у кассового компа напряжение души падает. Глянь, а?
  Я застыл, глядя в его пустые, блестящие глаза.
  — Чего у них падает? — переспросил я, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким.
  — Бэпэшка. Питатель. Напруга там. Пэ-Эс-У. Макс! Блок питания! — он ядовито улыбнулся, и на мгновение мне показалось, что его лицо — это просто плохо натянутая силиконовая маска. — Проснииись!
  Я тряхнул головой и направился к кассе. На мониторе вместо привычного окна загрузки вдруг выскочило системное сообщение, набранное мертвенно-белым шрифтом: «Error 404: Reality not found». Я зажмурился, досчитал до трех и снова посмотрел на экран. Надпись исчезла, сменившись привычным синим экраном смерти — честным и понятным символом моей нынешней жизни.
  Ко второй половине дня рой мыслей в голове уже не поддавался никакому контролю. Даже радио, бубнящее из колонок под потолком, вместе с фоновой музыкой и рекламными сбивками выдало абстрактное: «...физика это то же чудо, только с известными переменными... » Это не были галлюцинации перепившего инженера. Это была настройка — грубая, болезненная юстировка моего восприятия. Мир вокруг меня, обычно плотный и безнадежно тупой, вдруг стал прозрачным, как старый пергамент, за которым проглядывали очертания чего-то колоссального и пугающего. Каждая оговорка коллеги, каждый системный сбой и каждый «случайный» обрывок фразы из эфира тянули меня за невидимую нить к объявлению в кармане. Реальность больше не хотела делать вид, что она надежна. Она требовала, чтобы я вспомнил, для чего именно я здесь нахожусь. «Лавка Чудес» нашлась именно там, где ей и следовало быть — в архитектурном аппендиците города, в глухом переулке, который, кажется, провалился сквозь текстуры градостроительного плана. Воздух здесь не давил серой взвесью, а скорее вибрировал, как натянутая струна. Я вошел, стараясь сохранять лицо «нормального человека». Внутри пахло сандалом, канифолью и старым, остывающим железом. На полках, среди сушеных трав и тяжелых фолиантов, пылились осциллографы с круглыми, как у водолазных шлемов, экранами. За прилавком сидела женщина, сосредоточенно копаясь тонкой отверткой в нутре какого-то допотопного транзистора. Видимо, это была Дарья. У неё были длинные, спутанные волосы и тяжелые браслеты, которые негромко позвякивали, соприкасаясь с медным корпусом прибора. — Здравствуйте, — я кашлянул, стараясь придать голосу деловитости. — Я по поводу объявления… Насчет «настройки частоты». Хотя, честно говоря, это звучит как… ну, как минимум, метафора. Наверное, просто так совпало... — Добрый день, эмм… Максим, верно? — оборвала он меня на полуслове, даже не подняв глаз, продолжая точную манипуляцию. — Я Дарья. Вы уже, наверное, догадались. — она свободной рукой указала на стул. — Присаживайтесь. Я опешил. И просто кивнул, так и не произнеся ни слова от внезапного изумления. Сел на указанный стул. — Каждая консультация — пятьсот рублей, диагностика экзистенциальных контуров — отдельно. Мы здесь не занимаемся гаданием на кофейной гуще. Мы занимаемся юстировкой восприятия. У вас есть при себе технический паспорт вашей реальности? — голос её был сухим и официальным, как у секретарши в министерстве бытия. — Технический… что? Послушайте, я … Работаю с компьютерами. И в последнее время происходит что-то странное. Думаю, мне пора к психиатру... — Понимаю. Стандартная жалоба, — Дарья наконец отложила отвертку и подняла на меня глаза. В их глубине дрожало что-то ртутное, живое. — Большинство клиентов думает, что у них просто высохли конденсаторы здравого смысла. Хотят перепаять пару привычек и вернуться к своему бюджетному счастью. Вы из таких? — Я из тех, кто хочет тишины, — отрывисто бросил я. — Чтобы планерки не превращались в галлюцинации, а коллеги не разговаривали загадками. Дарья вдруг замерла. На её губах появилась странная, почти мальчишеская ухмылка — та самая, которая обычно предвещает драку или откровение. — Тишины? — она негромко хмыкнула. — Вам не тишина нужна, вам антенна нормальная нужна. А то ловите сигнал на обрывок ранца… Антенну-то пробовали поправить? Или телепузиков сегодня не показывают? Внутри меня будто лопнула высоковольтная линия. Прошлое, которое я так старательно заливал виски, рвануло наружу гейзером ледяной воды. Весь мой официальный панцирь, вся эта инженерная броня осыпалась на пол серым пеплом. — Откуда… Как вы это делаете?? — мой голос сорвался на подростковый писк. Дарья резко подалась вперед, и весь официоз «Лавки» исчез. Теперь передо мной была не продавщица, а...проводник? — Хватит ломать комедию, Максим! Во-первых, давайте уже на «ты», а во-вторых, твоя легенда «нормального человека» дырявая. Ты не инженер по мышкам. И никогда не был ни «нормальным», ни «менеджером продаж»! Кто вообще внушил тебе такую картину нормальности? Я опешил от её слов, челюсть невольно отвисла, а пальцы вцепились в подлокотники стула так, что костяшки побелели. В голове застучало: «Откуда она знает? Кто мог ей рассказать?» —Что… что ты имеешь в виду? —мой голос звучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. — Как ты узнала про все это? Я просто… Дарья перебила меня резким жестом — подняла ладонь, и в воздухе будто повисло невидимое «стоп». — Не надо. Больше никаких «просто». Ты пришёл сюда не случайно. Объявление видели сотни, но откликнулся только ты. Почему? Потому что твоя реальность трещит по швам. Видишь то, чего не видят другие. Слышишь голоса в статике радио. Чувствуешь, как время иногда замедляется, а потом скачет вперёд, как неисправный проигрыватель. Она встала из-за прилавка, обошла его и остановилась напротив, глядя прямо в глаза. Теперь её взгляд уже не казался ртутным — он был острым, как лезвие, и в то же время… понимающим. — Признайся: ты уже пробовал «вылечиться». Таблетки, психотерапия, алкоголь — стандартный набор. Но ничего не помогает, потому что проблема не в тебе. Проблема в частоте. Ты ловишь сигнал, который не предназначен для большинства. И твоя «нормальность» — это просто глушилка, которую ты сам на себя повесил, не желая признавать свою Силу. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Всё, что она говорила, было до ужаса точным. — Допустим… — я сглотнул. — Допустим, ты права. Но что тогда делать? Ты правда можешь это «настроить»? Или это какой-то трюк? Дарья усмехнулась, но на этот раз без насмешки: — Трюк? Нет. Это древнее искусство. Смотри. Она подошла к круглому столу в центре комнаты и положила на него обычное куриное яйцо. Скорлупа была матовой, будто покрытой тонким слоем пыли. — Это не просто яйцо, — произнесла она, проводя рукой над поверхностью. — Это проводник между слоями реальности. Когда мы смотрим в его сердцевину, оно показывает истинное состояние твоего восприятия. Дарья протянула мне свечу: — Зажги. Нам нужен свет, чтобы увидеть отражение. Я поднёс пламя к фитилю. Когда свеча разгорелась, она протянула яйцо: — Держи его так, чтобы свет проходил сквозь. И снова вспомни тот момент, когда всё начало меняться. Я взял яйцо. Сначала оно казалось обычным, но постепенно внутри начал проявляться туманный узор. Жидкость внутри словно закипала, создавая причудливые завихрения. — Видишь эти потоки? — спросила Дарья, указывая на движение внутри яйца. — Это отображение твоего энергетического состояния. Когда реальность искажается, структура яйца меняется. Вода внутри начала темнеть, в ней появились серебристые нити, которые переплетались в сложную сеть. — Твой случай..не совсем...обычный, — продолжила она. — Смотри, как эти линии скручиваются в спираль. Это признак того, что ты способен воспринимать больше одного слоя реальности одновременно. Яйцо вдруг засветилось изнутри мягким голубым светом, а затем в его сердцевине появилась крошечная точка, которая начала расти. — Это твой потенциал, — прошептала Дарья. — То, что ты можешь развить. Но будь осторожен — слишком яркое свечение может привлечь нежелательное внимание. Она взяла яйцо из моих рук и положила его обратно на стол: — Мы работаем с тем, что создала сама природа. С тем, что существует за пределами привычных законов физики. Дарья достала из ящика стола небольшой мешочек: — А это твой первый инструмент. Здесь находятся что-то вроде амулета, который поможет тебе научиться управлять своим восприятием. Но помни — это лишь помощник. Главное всегда было и остаётся в тебе самом. Она протянула мне мешочек, и когда я взял его в руки, почувствовал лёгкое покалывание в пальцах — словно что-то огромное по ту сторону пыталось что-то мне сказать, едва касаясь мешочка. — Вот и ответ, — тихо сказала она. — Ты не сломан. Ты — настроен на другую волну. Вопрос в том, хочешь ли ты вернуться на «общую частоту»… или научиться управлять своей? В этот момент за окном что-то сверкнуло — не молния, а будто сама реальность на мгновение дрогнула. Дарья заметила мой взгляд и кивнула: — Видишь? Сигнал усиливается. У тебя есть выбор, Максим. Либо дальше прятаться за маской «нормальности», либо научиться с этим жить. И, может быть, даже использовать. Я разглядывал мешочек, затем перевел взгляд на Дарью. Внутри что-то щёлкнуло, как переключатель. — Научи, — сказал я. — Научи меня управлять этим. Дарья улыбнулась — на этот раз по-настоящему, без иронии. — Наконец-то разумные слова. Тогда начнём с азов. Первое правило: забудь всё, что ты знал о «реальности». Потому что она — не одна. Их много. И ты только что сделал первый шаг за пределы привычной. — В мешочке корень растения, о котором ты забудешь сразу, как только узнаешь его название. — она улыбнулась — Это твой «якорь». Если станет слишком ярко — сожми его в кулаке. Я ощущал нечто странное, как будто за ширмой пространства есть еще такой же предмет и он пульсирует в такт моему сердцу. — И что теперь? — спросил я, чувствуя, как стены лавки начинают медленно растягиваться, превращаясь в нечто иное. — А теперь забудь про планерку. Завтра вечером приходи ко мне домой. Адрес на обороте газеты, которую ты нашел под стаканом. Мы проведем настоящую практику. Покажу тебе «трюк с собакой» во взрослой версии. Посмотрим, сколько в тебе осталось Инженера, а сколько — простого колебания воздуха. Она подмигнула мне. — И не забудь: в астрале виски не помогает. Там разрешение повышается само собой, хочешь ты того или нет. — Угу… — я как завороженный, встал со стула и направился к выходу. Однако, на мгновенье замер. — И все же. Как ты узнала...про меня...про антенну...? Дарья мягко улыбнулась, возвращаясь к прибору, вооружаясь тонкой отверткой. —Такая уж у меня работа Макс. Я – проводник. И мне положено все это видеть… — Ааа… — я как будто все понял. Но, почему-то внутри уже маячило туманное знание о том, что все именно так и есть…— Понятно теперь. Сколько я должен? Мне показалось, что в лоб прилетела мгновенная вспышка молнии. — Просыпающимся безплатно! — шутливо-серьезный взгляд Дарьи заставил меня заерзать на месте и в той же манере ретироваться. Воздух в переулке всё еще вибрировал, но теперь я не просто чувствовал это — я начинал слышать музыку, которая стояла за этой вибрацией.

Глава 4

Следующий день в магазине электроники превратился в затяжную галлюцинацию. Время утратило свою линейную жесткость и превратилось в густую, липкую резину. Оно то растягивалось до бесконечности, превращая пять минут ожидания клиента в вечность, проведенную в созерцании пыли на лопастях вентилятора, то вдруг схлопывалось, проматывая часы короткими, дергаными вспышками. Я стоял за столом, механически втирая термопасту в чип очередного процессора. Тягучий, вязкий процесс. Раз… два… лопатка скользит по серому кремнию. В этот момент время замедлялось настолько, что я слышал, как внутри системного блока оседают отдельные пылинки. В голове вспышкой проносился вчерашний вечер: ртутный блеск глаз Дарьи, запах старой канифоли, антенны, сигналы, частоты… — Макс, ну ты чего завис? Клиент уже пятнадцать минут ждет счет. Я моргаю. Передо мной стоит Костя, а на часах уже два часа дня. Где делись три часа жизни? Я не помню, как выдавал приборы, как общался с Мариной, как подписывал накладные. Всё это прошло на автопилоте, пока моё настоящее «я» перебирало воспоминания о Лавке, как четки. Я потянулся к карману брюк. Мои пальцы коснулись деревянной фигурки. Она была единственным твердым объектом в этом плывущем, расфокусированном мире. Теплая. Вибрирующая. Настоящая. Всё остальное — стеллажи с коробками, фальшивые улыбки коллег, даже мои собственные руки — казалось теперь плохо прорисованным фоном в бюджетном квесте. — Да, сейчас… — выдавил я, чувствуя, как слова с трудом продираются сквозь вязкую атмосферу зала. Я стою у окна, глядя на улицу. Люди снаружи кажутся механическими куклами на шарнирах. Времени больше нет, есть только пульсация в кармане. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к шуму кондиционера, пытаясь разобрать в нем голос Дарьи. Она сказала: «Якорь». Она сказала: «Жнецы». Она сказала: «Приходи». — Макс, рабочий день окончен, ты в курсе? — К выходу уже топал замшефа, гремя ключами. — Ты сегодня какой-то… никакой. Кризис среднего возраста? — Ага… — отозвался я, — Кризис переполнения смыслов, — буркнул я, не оборачиваясь. Кажется, он не слышал. Когда железные рольставни с лязгом опустились, отсекая серый город, я почувствовал физическое облегчение. Резина времени лопнула, отбросив меня в единственно важную точку пространства — переулок, где не наклеивают штрих-коды на души. Я шел к Кристине, и с каждым шагом «шлейф» виски и офисного уныния выветривался, уступая место чистому, ледяному озону предчувствия. Инженер во мне окончательно сложил инструменты. *** Квартира Дарьи оказалась полной противоположностью моей «ячейки» для хранения биологического мусора. Здесь не было запаха застоявшегося виски и пыльных штор; пространство пахло озоном, высушенным шалфеем и чем-то неуловимым — так пахнет лесной воздух перед самой грозой. Весь интерьер представлял собой странный симбиоз этно-лавки и подпольной лаборатории: на полу лежали мягкие расшитые подушки, стены были увешаны картами созвездий, которые не найти в атласах, а по углам тускло мерцали работающие ламповые усилители, опутанные длинными, как щупальца, проводами. Дарья сидела напротив меня, скрестив ноги. В полумраке её глаза казались двумя ртутными озёрами. — Закрой глаза, Макс, — негромко произнесла она, и её голос заполнил комнату, словно гул колокола. — И забудь, что ты инженер сервисного центра. Сейчас ты не чинишь систему, ты сам — её баг. Сожми фигурку. Это твой якорь. Твое тело — это просто тяжелый ботинок, который нужно снять, чтобы зайти в храм. Дыши. Медленно. Я послушно закрыл глаза. Темнота под веками была не пустой — она вибрировала. Мешочек в моей ладони начал нагреваться, пульсируя в такт пульсу. — Представь собаку, — голос Дарьи доносился словно из глубины колодца. — Но не вспоминай картинку. Почувствуй её. Представь, что ты не смотришь на неё со стороны, а вдыхаешь её запах. Запах мокрой шерсти, горячего дыхания и сырой осени. Услышь, как её сердце бьет ритм, отличный от твоего. Я попытался. Сначала перед глазами плыл обычный мусор — цифры продаж, лицо шефа, синий экран смерти. Но потом… мир дрогнул. Я почувствовал это. Тяжесть четырех лап, упирающихся в асфальт. Колючую энергию, которая бежала по позвоночнику зверя. Это было не воображение, это было прямое подключение. Я слышал шелест травы, который раньше считал тишиной. Я видел запахи — они вились в воздухе цветными лентами. — А теперь… — Дарья была уже совсем рядом, её шёпот щекотал само сознание. — Отпусти собаку. Отпусти Макса. Отпусти всё, что имеет имя и вес. Ты — не инженер, не Человек, не тело. Ты — Искра. Точка созерцания, парящая над бездной. Мир вывернулся наизнанку. На мгновение я оказался в пространстве, похожем на глубокую, темно-синюю гладь бесконечного океана. Небо над головой было жидким, как ртуть. Я посмотрел на свои руки — они были прозрачными, сотканными из мелких сияющих частиц, которые постоянно двигались, отказываясь принимать окончательную форму. Я был «колебанием воздуха», но на этот раз — чистым, свободным от серой городской пыли. Как тогда, в детстве. — Открывай глаза, — скомандовала Дарья. Я открыл глаза и первым делом захотел зажмуриться обратно. Квартира осталась прежней, но она... проснулась. Каждая вещь теперь обладала своим «шлейфом», своей частотой. Я видел, как от стакана с водой на столе расходятся круги мягкой, голубоватой энергии, видел, как стены комнаты дышат, пульсируя в едва уловимом ритме планеты. Но самым невероятным была сама Дарья. Она больше не была просто женщиной в этнических браслетах. Вокруг её тела сиял сложный, многослойный кокон — аура, переливающаяся индиго и золотом. От неё во все стороны тянулись тончайшие, как паутина, светящиеся нити, соединяющие её с мебелью, с воздухом, со мной. Мы все были частью одной колоссальной, вибрирующей нейронной сети. Я посмотрел на свои руки. Мое свечение было тусклым, серым, с грязными прожилками — старое эхо выпитого виски и десятилетий самообмана. Но сквозь эту серость уже пробивались первые искры того самого серебра. В этот момент Дарья протянула мне кристалл, отполированный до зеркального блеска: — Смотри в него, Макс. Это — линза восприятия. Через неё ты увидишь структуру реальности. Видишь эти линии? Это энергетические потоки, которые обычные люди называют судьбой. На самом деле это просто траектории движения энергии между точками притяжения. Я посмотрел в кристалл и увидел, как пространство вокруг нас заполняется светящимися нитями разного цвета и толщины. Некоторые из них были тонкими, как паутина, другие — толстыми, как канаты. — Каждый человек — это узел в этой сети, — продолжала Дарья. — А твои видения — это способность видеть места пересечения потоков. Когда потоки сходятся, образуется точка бифуркации — момент, когда реальность может пойти по разным путям. Она взяла мою руку и положила её на кристалл: — Чувствуешь вибрацию? Это резонанс между твоей энергетической сигнатурой и матрицей реальности. Когда ты видишь «галлюцинации», на самом деле ты улавливаешь моменты, когда ткань реальности истончается, и можно увидеть другие варианты развития событий. Дарья достала древний свиток, на котором были начертаны странные символы: — Это карта энергетических узлов города. Видишь эти точки? Это места силы, где потоки сходятся особенно плотно. Именно там происходят значимые события. А вот эти линии — это пути между мирами, по которым могут перемещаться те, кто знает, как их использовать. Она указала на один из символов: — Это твой путь. Он начинается здесь, в этой точке пересечения трёх потоков. Ты можешь либо остаться в серой зоне, где всё предсказуемо и безопасно, либо шагнуть в неизвестность, где каждый шаг — это новое открытие. Я посмотрел на карту и увидел, как символы начинают светиться в такт моему дыханию. — Теперь ты видишь, — добавила она, и её тон стал серьезным. — Проблема в том, что когда ты начинаешь видеть эти потоки… они тоже начинают видеть тебя.

Глава 5

Пробуждение на следующее утро напоминало попытку загрузить тяжелую графическую оболочку на древний процессор. Мир вибрировал. Стены квартиры дышали. Но самой болезненной вибрацией была та, что исходила из моей собственной груди — тонкая, ржавая нить, тянувшаяся в сторону старого района. К Еве. Вчерашний опыт с Дарьей сорвал все фильтры. Теперь я видел: всё это время, пока я заливал виски свое одиночество, Ева была моим единственным невидимым «якорем». И этот якорь сейчас искрил от перенапряжения. Я понял, что больше не могу делать вид, будто её нет. Мое сожаление, которое я годами трамбовал в подвал подсознания, вдруг обрело форму энергетического долга, который требовал немедленного погашения. Днём я решился поехать к ней. Дорога в частный сектор всегда казалась мне путешествием в иную временную зону. Здесь город переставал быть монолитом и рассыпался на отдельные клетки — за сизыми заборами из профнастила и старым штакетником доживали свой век яблони и приземистые дома, хранившие верность доцифровой эпохе. Воздух здесь не вибрировал от гула магистралей, но сегодня он был пронизан чем-то другим — липким, едва уловимым шепотком, который вяз в ушах, как старая вата. Я шел к Еве, и с каждым шагом ощущение «правильности» этого пути становилось почти физическим. Это не была логика — это был инстинкт мигрирующей птицы, которая внезапно поймала нужный поток. Мое сожаление об уходе больше не грызло меня изнутри; оно превратилось в чистую энергию искупления. Я ушел десять лет назад, потому что мой внутренний сигнал стал слишком слабым, и я побоялся, что превращусь в черную дыру, которая поглотит их свет. Тогда я считал, что спасаю их. Теперь я понимал: я просто оставил их без защиты. Дом Евы стоял в глубине сада. Стоило мне подойти к калитке, как щекочущий шепот на границе слуха усилился. Казалось, сами доски забора тихо переговариваются, обсуждая мою капитуляцию. Дверь открыл Данила. Ему было уже восемнадцать — крепкий, спокойный парень с честным взглядом, в котором не было ни капли той мути, что отравляла мою жизнь. Он не был моим сыном по крови, но когда он кивнул мне, в этом жесте было больше признания, чем в любом тесте ДНК. Данила принял меня давно, еще в те годы, когда я учил его паять радиоприемники и объяснял устройство Вселенной на примере старого кинескопа. — Здорово, Макс, — просто сказал он, отступая в сторону. — Мам, тут Макс пришел. Ева вышла в прихожую. Время не коснулось её лица, оно лишь добавило взгляду той глубины, которая бывает у людей, привыкших справляться в одиночку. Мое сердце дрогнуло. Всё это время я заливал виски фантомную боль, не осознавая, что настоящая рана — здесь. Её аура, которую я теперь видел без фильтров, была тусклой, подернутой серым налетом, словно кто-то методично вытирал пыль о её душу. Мы сели на кухне. Данила деликатно ушел к себе, оставив нас в этом тяжелом, настоявшемся безмолвии. — Я не должен был уходить, Ева, — сказал я, глядя в чашку с чаем. — Я думал, что я — поломанный механизм, который испортит всё, к чему прикоснется. Я искал тишины, а нашел только пустоту. Прости меня. Ева молчала долго, глядя, как за окном качаются ветви яблони. — Я не злилась, Макс. Мне просто было... холодно. В этом доме стало очень холодно, даже когда на улице плюс тридцать. Всё начало рассыпаться. Кот, огород, я сама. Словно из нас по капле выцеживают силы. Я почувствовал, как в углу кухни, возле плинтуса, воздух задрожал и выдал неразборчивый, сухой звук, похожий на шелест сухих листьев. Знаки больше не прятались за оговорками коллег. Они были здесь. — Ева, в этом доме есть что-то еще, кроме холода, — я подался вперед, стараясь говорить спокойно. — Я теперь вижу вещи... иначе. Как будто у мира сняли верхнюю крышку. Я встал и подошел к порогу комнаты. Мой взгляд зацепился за край старого платка, который застрял под косяком. Я вытянул его — серый, невзрачный, он источал запах формалина и старой шерсти. — Вот. Такие вещи сами собой не появляются. Это не быт, Ева. Это программный код, который кто-то прописал в твою жизнь, чтобы выкачивать энергию. Ева побледнела, глядя на платок в моих руках. — Я находила странное... иголки в занавесках, землю у порога. Думала, это просто старушечьи причуды. Соседи же... — Я видел одну женщину, — продолжал я, описывая тот черный, битумный силуэт, который почуял за окном. — Пожилая, немного полная, прихрамывает. Светлые волосы, как крашеные, карие глаза. Она стоит и смотрит, Ева. Она питается вашим теплом. Ева замерла, и в её глазах промелькнуло узнавание. — Твое описание... Макс, это очень похоже на Валентину. Бабушку Данилы, по его отцу. Она живет в городе, но в последнее время повадилась заходить к нам. Говорит — скучает по внуку. Но после её уходов у Дани всегда голова болит, а Барсик вообще перестал вставать. Я всегда чувствовала, что от неё веет могилой, но думала — просто старость такая... — Это не старость, Ева. Это инвестиция в чужую смерть. Она использует Данилу как канал, потому что они одной крови. Она — «крадник», который присосался к вам, чтобы продлить свою собственную дрянную трансляцию. Я посмотрел в окно. Где-то там, в серой мгле города, Валентина сейчас наверняка чувствовала, что её любимый «передатчик» начал транслировать сигнал протеста. — Теперь слушай меня, — я взял Марину за руки, и мои пальцы, всё еще хранившие жар деревянной фигурки, передали ей импульс уверенности. — Я не просто вернулся. Я пришел вырезать эту опухоль из вашей реальности. Больше никто не будет греться за счет твоей жизни. Данила вошел в кухню, услышав мой голос. Он посмотрел на платок в моей руке, затем на меня. — Я так и знал, что бабка Валя не за пирожками ходит, — хмуро бросил он. — Макс, если ты знаешь, как это остановить — делай. Я помогу. Я кивнул. Мой выбор был сделан окончательно. Сценарий неудачника был разорван. Охота на бабку началась.

Глава 6

Я сидел на полу в комнате Данилы, сжимая в ладони деревянный якорь. Я больше не боялся «выныривать». На этот раз я не просто уходил в астрал, я отправлялся туда с четким техническим заданием: демонтировать нелегальную точку доступа. Я закрыл глаза, и мир привычных вещей осыпался, как старая штукатурка. Квартира бабки на этом уровне выглядела как кошмарный серверный узел, собранный из гнилой плоти и ржавой арматуры. Она сама, Валентина, больше не была старухой. Она была огромным пульсирующим сгустком черного дегтя, от которого во все стороны тянулись хищные «хоботки» — те самые кабели, по которым она качала жизнь из Евы, Данилы и еще десятков людей. Она почувствовала мой приход. Черные щупальца зашевелились, выбрасывая в мою сторону облака астральной сажи — чистые сгустки страха и уныния. — Пришел… — прошипел её голос, резонируя в пустоте. — Думаешь, вырвал платок и победил? Я — их кровь! Я вписана в их ДНК! Ты — ошибка, которую я сейчас сотру! Я не стал отвечать. В моем инженерном сознании её нападение выглядело как попытка заспамить канал. Я «приподнял руку», и она налилась тем самым ртутным светом. Пространство вокруг меня мгновенно кристаллизовалось, превращаясь в абсолютный лед. Сажа Вали просто осыпалась на пол черными льдинками. Я увидел главный узел. Корень, которым она вросла в Род Данилы. Это была толстая, багровая магистраль, по которой грязная, наследственная энергия текла от неё к парню и обратно. — Пакетный сброс, — произнес я. В моем воображении я с силой вогнал серебристый щуп прямо в центр её черного сердца. Это не было ударом меча. Это было короткое замыкание. Нити «крадников» начали вспыхивать и лопаться с сухим треском, похожим на звук сгорающих предохранителей. Бабка закричала — этот звук был похож на визг циркулярной пилы по ржавому металлу. Её черная форма начала терять плотность, расслаиваться, превращаясь в обычный серый дым. — Твое время на линии истекло, Валя, — я крутанул «регулятор» своей воли до упора. — Учетная запись аннулирована. Вспышка была ослепительной. Когда она погасла, на месте астрального монстра стоял лишь жалкий, замерзший призрак, который медленно втягивался в воронку, попутно сотврнную мной в качесве “черной дыры”. Я открыл глаза. Руки дрожали, но внутри было тихо. Впервые за тридцать лет я не чувствовал «шума». Через час зазвонил телефон Евы. Она долго слушала, бледнея, а потом медленно опустила руку с трубкой. — Что там? — спросил я, хотя уже всё знал. — Соседи… — Ева сглотнула. — Сказали, бабушку Валю нашли в квартире. Живая, но… Она как будто выключилась. Врачи говорят — обширный инсульт, полная потеря личности. Она просто смотрит в одну точку и не узнает никого. Говорят, мозг как будто… стерли. Я подошел к ней и обнял. Мы стояли вместе — я, Ева и Данила. И я чувствовал, как дом начинает дышать иначе. Холод уходил. Черные нити на крыльце истлели и превратились в обычную пыль. Но тут я посмотрел на Данилу. Он стоял у окна, глядя в сторону города. На его лице не было облегчения. Его аура, которую я только что очистил от «крадника», внезапно дернулась. В её глубине, там, где должна быть чистая синева молодости, проступила странная, багровая тень — того самого цвета, что была магистраль Валентины. — Знаешь, Макс, — Данила обернулся, и в его глазах я на мгновение увидел не восемнадцатилетнего парня, а кого-то гораздо старше. Кого-то, кто не боялся бабку, потому что сам был её создателем. — Она ведь была просто предохранителем. Слишком слабым для такой нагрузки. Его голос на секунду изменился, став ниже и суше. — Теперь линия свободна. Прямая связь восстановлена. Ева ничего не заметила, она радостно гладила ожившего Барсика. Но я замер. Победа над Валентиной не была концом войны. Мы просто убрали посредника. Кровь Данилы, в которой была вписана ее программа и её сына — биологического отца Данилы, — теперь начала транслировать нечто гораздо более мощное.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"