Сон в одиночку - это иллюзия, призрак; сон вдвоем - это уже правда, это реальность.
Мигель де Унамно
...взгляните на него, пока он близко, пока не обратился в точку и не исчез среди дерев, - тот, чья жизнь еще длится, он, и только он один, воистину мертв
Граф де Лотреамон
В темном углу комнаты за письменным столом, поверхность которого слабо освещается свечой, - что делает это место, впрочем, единственно пригодным для работы - отклонившись и перенеся часть своего веса на спинку стула так, что его передние ножки находились в приподнятом состоянии (или иначе, в состоянии приподнятого настроения), что-то спешно записывает, а скорее черкает (судя по резким, отрывистым движениям руки) некий человек. Исходящий от свечи свет, явно догорающей (ибо фитиль ее уже изживает последние секунды своей и так непродолжительной жизни), едва касается его лица, и потому видной остается только та часть, к которой непосредственно примыкают заросший бородой подбородок и тесно сжатые губы, сходящиеся в середине так, как сходятся небо и вода в линии горизонта. И хотя для дел, требующих пристальной скрупулёзности, сии условия будут не иначе как плохими, они вполне удовлетворяют нужды писца и отвечают той деятельности, которой он предан.
Спертый воздух и запах сырости наполняют комнату, пронизывая все находящиеся в ней вещи; а все из-за протекающей крыши, которую уже вот как несколько лет никто не обслуживал (ведь никому кроме самого жильца верхнего этажа неизвестно о том, что такая проблема наличествует). По правде сказать, живущего на чердаке (а в том, что это - чердак нет никакого сомнения) данное обстоятельство мало беспокоит. Время научило его принимать жизнь такой какая она есть, а крыша, прогнившая от частых ливней, как раз одно из таких проявлений жизни. К тому же, через образовавшуюся в ее структуре щель начали подселяться новые (и единственные) жильцы - канарейки. И кто бы ни утверждал, что человек существо, любящее одиночество, он все же не прочь побыть в компании родственных ему душ; а в этом изолированном для людского мира месте гнездо канареек как ничто лучше может стать приятным подарком судьбы. Тем паче, что здесь нет какого-либо музыкального инструмента, наличие которого сослужило бы вечному жителю чердака или средством самовыражения (как то видел Шопенгаэур, определивший именно музыку наиболее чистым выражением мировой субстанции) или средством развлечения, когда его мало и не хватает, или, наконец, средством сопровождения, то есть, аккомпанементом (именно так, по воспоминанием его приятелей, Лотреамон использовал дары муз - левой рукой он наигрывал нужный ритм на пианино, в то время как правой записывал на бумагу возникающие в сознании образы). Так что, поселившиеся под самой крышей (а потому их нельзя увидеть) канарейки служат спутниками нашему герою, сопровождая его в пути, который тот предпринял по листам бумаги в день, когда настал Конец Света.
Скорее всего, последняя строка пробудила в тебе, читатель, чувство любопытства, и тебе не терпеться узнать как можно больше деталей относительного того, что в тот день произошло. Но спешу тебя огорчить, если ты подумал, что, речь пойдет о глобальной катастрофе, в результате которой бы нарушился повседневный ход вещей, или о катаклизме, который бы унес жизни большого числа людей. Нет, мир по-прежнему жил своей жизнью: почтальоны разносили почту также, как и во все остальные дни недели, в конторах юристы в столь же автоматизированном темпе расставляли печати, коммивояжёры с присущими им открытостью и обаянием, пытались разрекламировать все те же товары, строители, врачи, учителя, госслужащие, - все продолжали жить и работать в обычном ритме. Никакого конца света в привычном понимании (несмотря на то, что сам апокалипсис имеет множество различных версий) не случилось. Не могу не принести свои извинения, если именно эти вещи интересовали твой блеклый ум в первую очередь, и потому, не оправдав твоих ожиданий, мне уже не удастся принести тебе своим повествованием чувство удовлетворения.
Теперь же, когда главная иллюзия были снята (хотя и не в гегелевском смысле) можно перейти к сути произошедшего. А то, что произошло носит сугубо психологический, внутренний характер, - это легко заключить именно по отсутствию каких-либо значимых изменений в жизни большинства людей, кроме тех, что относятся непосредственно к жизни нашего героя. Действительно, конец света настал только для него одного. В тот день он осознал, что он это не он, а другие они не другие они. Земля ушла из-под ног и на мгновенье показалось, что он потерял сознание (по крайней мере, именно так впоследствии он вспоминал события того дня). Недолго думая (и в тоже время, продумав все от и до), он немедленно принялась за поиски укромного убежища. Самым отдаленном от источника опасности, а потому и самым безопасным стал для него чердак. И вот в этом угрюмом месте, способном ввергнуть любого в меланхолию (разумеется, кроме того, кто здесь лично проживает), в котором о существовании внешнего мира напоминает разве что тонкий лучик солнца, изредка показывающийся на полу в момент, когда кончик одной из газет, которыми облеплено маленькое оконце в центре стены, вновь оторвется и впустит без разрешения хозяина внутрь солнечного гостя, - вот здесь, в этом месте заточена его призракоподобная жизнь. Большим заблуждением было бы считать ее мучительной, ибо возможно внешний антураж интуитивно и заставляет отождествлять такое существование со страданием или личной трагедией, он необязательно отражает внутреннее духовное состояние. Напротив, мучительной была бы жизнь, если наш герой, руководствуясь не рассудком, а привычкой, продолжил пребывать в мире наличествующей опасности. Как волк в овечьей шкуре или как овца в волчьей шерсти - что здесь является более подходящим сказать трудно в силу аморфности человеческой натуры - пришлось бы ему слоняться по тоскливым улицам, сливаясь в едином такте с бездумною толпой, хлопающей каскадой зловонных ртов. Конечно, он мог бы пойти по сей дороге, но риски... риски слишком велики. История не знает ни одного случая, когда человеку, оказавшись в подобной ситуации, удалось бы выйти невредимым. Вот и наш герой решил не испытывать судьбу и скрылся от нее наверняка как можно дальше, в тени, где чужеродный свет не коснулся бы его знатного обличия и не раскрыл бы его местоположения. За это, надо сказать, он был щедро вознагражден - вознагражден бесконечностью открывшихся его сознанию миров, возможность существования которых он ранее даже не предполагал. Великое множество троп, свобода, не знающая никаких границ, - все это он нашел на том самом заброшенном чердаке, где обычно ожидаешь найти склад тривиальных и всеми забытых вещей, ну или дохлую крысу, при большой удаче.
Запасшись стопкой чистых листов бумаги (хотя о том, что это бумага, может говорить лишь признак белого цвета, а потому нельзя исключать вероятность того, что предмет, на котором пишут совершенно иной природы), а также коробками полные свечей, этот человек отправился в путешествие по дотоле неизвестным мирам. И хотя богатство неизведанного должно увлекать с головы до ног любого проходящего своим таинственным аллюром, что-то преследовало и постоянно толкало его то в бок, то в спину, и порой столь сильно, что и вовсе сбивало с ног. В эти моменты он возносил свою голову к небу и восклицал: 'Если бы только мир из плоти и крови был менее жесток, он мог бы быть хорошим домом!'. Но к кому он обращается? Кто услышит его несчастный лепет? Он призрак среди пустыни, мерцающая точка между бытием и небытием. Чьего ответа он ждет? Возможно, где-то в темных, тесных переулках, в которые нельзя забрести случайно, а только преднамеренно, или в недрах скалистых пещер, чьи входы закрыты валунами, таится такое существо, которое, несмотря на тысячи миль, ответило бы ему: 'он мог бог быть хорошим домом...'. Благодаря этой надежде до сих пор остается в живых обитатель чердака. Жаль, что из-за присущего ему нежелания общаться с посторонними, нам ничего не удастся узнать у него в подробностях. Известно лишь то, что, когда того обуревают эмоции от продолжительного и напряженного воображения своего возможного будущего, он хватается за перо и резкими штрихами принимается выводить на пустующих полях претящие логике, абстрактные фигуры...похожие на сон.
***
Сущность, системность, логичность, всеобщность. Четыре всадника Апокалипсиса... Нет. Ложь! Всадников больше! Рациональность, научность, формальность, критичность, ясность, определенность, объективность, структурность, непротиворечивость, целостность, проверяемость, производимость; их всех не перечесть. Но кого мы считаем? Кто эти всадники? Может быть это плод моего несчастного воображения? Но внутреннее чувство говорит иначе. Чувство же никогда не обманывает. Оно и не способно обмануть, так как всегда дает материал в его непосредственности. Обманывает всегда наш собственный рассудок - он придумывает химеры и заставляет верить в них.
Так, как же они могут быть вымышленными? Нет, их существование слишком реально. Оно, несомненно. Называть ту боль, что горит во мне, ненастоящей значит изменить своему внутреннему чувству. Но я не из тех, кто готов в момент несчастья повернуться спиной к себе и пасть в поджидающую меня ловушку. Ведь обман, который плетут эти умелые пауки, как сеть тонок и неотвязчив - на него так же легко попасться и из него также трудно выбраться. Не изменяй своему внутреннему чувству! Только оно твой верный спутник, твой единственный гарант безопасности в мире, где все и вся пытается друг друга поглотить.
На то они и хотят лишить нас его, пытаясь убедить в его негодности. Они - всадники апокалипсиса, движимые потоками деструктивного начала. Они - ученые, политики, миллиардеры, философы, толпы, несущие в себе погибель былому свету. Их цель - уничтожить мучения и боль, которые доставляет существование человеку. Каким путем они планируют ее устранить? Путем Апокалипсиса. Но в отличии от своей религиозной формы, в которой он является всеобщим божественным планом, этот Апокалипсис антропологичен. Его приход - дело рук человека, а исход - смерть самого человека. Что остается после него? Ничего, остается одна пустота... Человеческая душа не находит ни блаженства в рае, ни вечного мучения в аду. Именно этого и вожделеют воины разума. Душа - предмет традиционной веры, а в мире, в который уже вошли всадники Апокалипсиса, такая вера под запретом. В этом мире остается только две возможности: вера в Апокалипсис, и надежда, что смерть не заставит тебя долго ждать.
***
Антропологическая катастрофа, о которой вновь заговорили в последнее время, - событие, на самом деле, не новое. Мысль о том, что человек переживает время масштабного социального кризиса и духовного упадка, констатировалась задолго до того, как о нем заговорили различные философы, начиная от традиционалистов в 20 веке, заканчивая современными русскими философскими антропологами в настоящем. Так, согласно, Упанишадам - древне индийским священным текстам, мы живем в Кали-Юге - эпохе морального и духовного упадничества, уже несколько тысячелетий. Этому последнему циклу во всеобщем временном цикле отводится беспрецедентное количество мирового зла и разрушений, связанных с самим человеком. С одной стороны, антропологическая катастрофа здесь проявляется постольку, поскольку определяется человеческим поведением, с другой стороны только изменением человеческого поведения описание данной катастрофы ограничиваться не стоит. Следует расширить границы этико-религиозного дискурса до онтологии.
Главное замечание к настоящей форме антропологической катастрофы можно сделать относительно того чем эта форма обусловлена. Разъяснению данного момента служит корневой вопрос антропологии - 'что есть человек?'. Религия на него ответила - но ее голос заглушила философия. Философия воздвигнула данный вопрос в качестве основного в 18 столетии, но веком позже кардинально пересмотрела свой подход, чтобы затем полностью отказаться от его дальнейшего рассмотрения. Наука же, отделившаяся от последней, вопрос 'что такое человек?' изначально предпочла не ставить. Лишь искусство, наблюдавшее в стороне за тем как, у престола сменялась одна система знаний за другой, знала где таится священный Грааль, ведь спрятан он был ею, он же был ею и выдуман.
***
В момент кризиса мы наблюдаем всеобщее забвение к центральному вопросу антропологии. Лишь в недавнее время о нем вспомнили, решили заглянуть в историю, и попытаться вновь на него ответить. Не ясно, чего надеются достичь сегодня те, кто возвращает человеческий дискурс в центр обсуждения и стремится своими действиями запустить процесс реантропологизации. Их намерения вызывают улыбку на моем лице, ведь участь этих бедных антропологов уже предрешена. Следует только пождать пока силы неподконтрольной для них инстанции в лице научного прогресса волной не накроют их и не унесут в далекие пучины технологического океана.
Не забудем упомянуть и про сторону наблюдателя. Ведь и он тоже принимает решение остаться созерцать. Что можно сказать про его судьбу? Она идентична как той, что имеет тот, кто ведет войну против превосходящей его в разы силы власти, так и той, которую имеет тот, кто этой властью обладает... Что ж, кажется, при таком исходе дел должны быть довольны все. Всем удастся отведать нанопирога!
***
Посмотрите на этого озорника! Он стоит на голове! И что-то хочет нам сказать. Ну, пожалуй, виртуоз, удиви нас ловкостью своего анализа, своей акробатикой мысли. И так он начал говорить: Искусство занимает первую ступень в процессе самопознания Духа. Используя критерий соответствия раскрытости содержания к форме, следует делить искусство на: символическое, существовавшее на Древнем Востоке, классическое, существовавшее в Античность, и романтическое, существовавшее в христианской Европе. Высшей стадией является классическая, где форма и содержание произведения существуют в гармоничном единстве. В остальных стадиях - символической и романтической - наблюдается нарушение этого принципа; в первой превалирует содержание над формой и потому предметы искусства абстрактны; во второй - форма над содержанием, потому предмет искусства слишком рефлексивен; вследствие этого, произведение искусства перестает быть таковым и переходит в область религии... Наверное, за то время, что он пытался удивить нас своим умопомрачительным перфомансом, его голова сильно опухла. Да что там! Она полностью оторвалась от тела! Лежит себе на полу и что-то говорит. Говорит, как слышится, уже про бытие-в-себе. А тело... куда-то ушло - видимо, по важным делам...Что ж, не будем его задерживать!
***
Идеализированное рассмотрение мировой истории и истории искусства, может и является высшей, совершенной мыслью, конечным продуктом логики, однако оно не опирается на реальные данные как на основу своих умозрительный построений, и прибегает к ним разве лишь тогда, когда чувствует необходимость в доказательстве ею утверждаемых идей. Следовательно, подход такой совершенен лишь условно и применим только к определенной группе объектов, к одной только идеальной стороне онтологии. Неудовлетворённость исследовательского интереса ученого заставляет его тут же требовать эмпирической базы и искать поэтому альтернативы.
Я поддержу такой подход и соглашусь с вошью, что завет себя ученым. По крайней мере, она так мило перебирает лапками, так сильно пытается вырваться из моих крепко сдавливающих ее ногтей, что я не могу не сжалиться и не отпустить этого милого создания на волю. Однако, с целью удовлетворить свой исследовательский интерес и только для того, чтобы раздавить ее ногой!
***
Анализ эмпирических данных палеоантропологии проливает свет на некоторые аспекты касательно вопроса о происхождении человека. И хотя в научном сообществе нет единого мнения на счет того, каковы его объективные причины, многие убеждены, что именно от искусства берет начало история человеческой культуры. Не древние орудия труда, которые были продолжением природного инстинкта человека, не примордиальный язык, а палеолитическое искусство, впервые свидетельствует о следе небиологического присутствия на планете. До конца не ясно, какой вид искусственной деятельности был исторически первым - наскальная ли живопись, скульптура или музыка. Но это и не важно. Главным и однозначным фактом остается то, что эксплицитное отделение человека от природы происходит в момент его самообозначения, в момент первого объективирования им внутреннего чувства.
С появлением общественных взаимодействий и структур их упорядочивающих: табу, игры, ритуала - искусство перестает быть единственным человеческим отношением. Будучи частью социума, индивидуально направленное искусство сменяется коллективно направленной деятельностью, закономерно оказываясь в подчинении у религии. Искусство начинает выполнять роль предписываемую ему мифом племени, затем полиса, а после появления института Церкви - церковным словом. В таком положении, лишенного свободы самовыражения, искусство (если мы говорим о Европе) пребывает с начала первых мистико-религиозных практик до самого конца средневековья.
В эпоху Ренессанса, с постепенной оттепелью от векового религиозного догматизма, человек, теперь более ясно видящий свой онтологический горизонт, открывает некогда запертые им же самим двери творческой потенции. Начинается бурное эстетическое возрождение. Однако дионисийский порыв изобретательного ума длится не долго. Еще не заживают следы от прежних оков, как тут же на руки гуманиста надеваются другие.
История вступает в 'Новое Время'. На смену закостеневшим догматам религии приходит аполонический дух рациональной философии с ее неповторимыми амбициями критически познать все истины бытия и грандиозным проектом 'человека Просвещения', стремящегося к утопическому социальному будущему, где несчастья и конфликты преодолены и оставлены в прошлом как пережитки. С этого момента искусство вновь обращается в траурную форму существования, и становится по сути немыслимым в условиях той будущей реальности, которую мечтают воплотить в жизнь авторы Просвещения.
'Коронация' науки положение искусства не улучшает. Рассматривая через линзу научных знаний и методологии, ученый снимает с произведения искусства художественный покров и находит за ним неприглядную естественную реальность бессознательных структур. Как выясняется в творческом акте творец выражает не внутреннее, присущее только ему чувство и личную раздвоенность мира, а закономерную работу психики. Все сводится к причинно-следственной цепи, в которой акт самовыражения - ничто иное как акт выражения внешних обстоятельств. Но если это так, то непонятно почему человеческая психика вообще развилась в такую сложную, совершенно неоправданную с точки зрения эволюции структуру. Что заставило первобытного человека начать рисовать линии и фигуры, а затем и сюжетные изображения на стенах пещер, вместо того, чтобы использовать эту энергию на более биологически полезное поведение?
***
Научное сознание забило последний гвоздь в гроб человеческой особенности. Антропологические константы: душа, интуиция, эмоция, вера и пр. превратились в константы природы. Человек как выяснилось, на самом деле, мало чем отличается от птицы или гриба. И правда, утверждение о том, что Ленин был грибом, и попытка это 'научно' доказать, в современном мире звучит уже не так безумно, как раньше. Человек 'is nothing but a pond scum' говорят ученые. Он лишь высокоразвитая форма примордиальной водоросли, по-своему уникальная, но в основе своей существующая в такой же неразрывной связи с природой, как и его предок с океанским дном. Аура, которую возводила вокруг него тысячелетиями Традиция, была развенчана и объявлена предрассудком, продуктом недоразвитости и нецивилизованности.
Легко заметить, что существование антропологических констант, в сегодняшнем мире, все менее оправданно. Зато, оправданным считаются их высмеивание, уничижение, а в конечном счете и уничтожение. Ранее это было помешательством, признаком больной души. Сейчас же без этого в обществе превалирующей науки не обойтись. Здесь ты либо играешь по местным правилам, либо отказываясь, становишься изгоем.
Человеческие константы отправляются на склад ненужных атавизмов, в самые далекие его углы, туда, где никто не будет их искать. Блеск этих побрякушек утратился, красочный цвет помутнел, рельефные узоры стерлись, и было решено от них избавиться. К тому же, сейчас они выглядят неважно. Что некогда приковывало внимание, будоражило и влекло энтузиазм - сейчас вызывает отвращение. Кто любит человеческую душу? Несовершенную человеческую плоть? Кто остается в наше время искреннем гуманистом, не ищущим средств его преодоления? Кто воздает хвалу аффектам, страданиям и переживаниям?
Было бы приятно услышать, что все перечисленное не становится под давлением общественного сознания 'пережитком прошлого', а те, кто разделяют подобные ценности остаются в большинстве. Даже если это в действительности и так, то ненадолго, ведь тоталитарный режим науки уже трудится над тем, чтобы это изменить.
***
Правила пишут те, у кого есть на то власть. В современном обществе правила пишет наука. При помощи своей силы убеждения, ей удалось завладеть властью сравнимой разве лишь с властью когда-то обладаемой религией. Сегодня ей прямо или косвенно подчинена преобладающая часть жизнедеятельности общества. Принято считать, что больше всех благ производится именно ею.
За свои производительные мощности, не имеющие в истории подобия, наука приобрела огромный успех и репутацию. Сегодня, она неотрывна от успеха, так как является основной движущей силой современной экономики. Экономический успех значительно детерминирован интегрированностью научных достижений в область практики и товаропроизводства.
При таких условиях, у человека мало остается действительной свободы. Единственное пространство, где она возможна - пространство грез и мыслей. В общественно-физическом мире господствует наука. Наличие у нас в нем выбора - иллюзия и, что самое страшное, зачастую она не осознается. Чтобы свободно выбирать нужно понимать, как соотносится то или иное решение с этическими принципами, а о них мало кто задумывается. В действительности большинство решений делается нами автоматически, без осмысления и соотнесения с тем, что мы считаем для себя благом. Те, кто этого не понимают, не способны делать свободный выбор.
***
Бесконечно голубое небо раскинулось над мирно цветущем полем человечности. Тысячи мелодичных голосов в порыве неутомленной страсти поют блаженную рапсодию природе. Тысячи счастливых душ танцуют совместный хоровод любви. Колотятся сердца в едином ритме. Резвятся витальные стихии в потоке жизни. Прохладный бриз, гонимый океаном, вселяет живость в грудь и содвигает праздный дух на новый танец. Внимите же этому прекрасному пейзажу, этой инфантильной непосредственности, еще не знающей оплошности художника! Изящность здешних красок, словно фантасмагория, помрачает ум... Но подождите, что я вижу!? На всех парах и клубах дыма приближается... комбайн! Машина с бычьим ревем пробивается вперед все ближе, ближе. Косит все, что может зацепить своим массивным лезвием. Сильнее давит на педаль газа машинист. Все дальше продвигается комбайн, оставляя за собой дорожку из отрубленных голов. От увиденного не трудно потерять сознание! Но не переживайте - сейчас их подберут, отчистят от плевел прежних мыслей, старательно перемелют, смешают полученные комочки в тесто, и затем через систему печей они уже отправятся свежими и душистыми на стол к заждавшемуся заказчику.
***
Наука антигуманна. Несмотря на то, что многие воспетые ученые пытаются заявить об обратном, говоря о том, что они истинные защитники человеческих ценностей, сама же научная картина мира, которую они представляют, в основе своей имеет античеловеческую целеустремленность. Это становится ясным из рассмотрения тех идеалов, к которым стремятся на протяжении многих поколений ученые. Изначальным научным идеалом был человек Просвещения, полноценно подчинённый ratio. Как тогда предполагалось, все беды жизни: болезни, войны, нищета и прочие социальные проблемы - происходят от человеческого невежества, незнания блага. Задача, следовательно, заключалось в том, чтобы разработать научную теорию познания и универсальный метод, который бы открыли большинству путь истины. В достижении этой цели сплотились вместе философы и ученые. В следствии совместных усилий был достигнут большой успех. Первые научные методологии, разработанные Бэконом, Декартом, Галилеем привели к появлению мануфактур. Производство упростилось, сделав блага более доступными. По мере того, как теории усложнялись, научный прогресс развивался, материальное производство росло, военные конфликты не переставили уменьшаться. Тем не менее убежденность в достижимость поставленной просветителями цели сохранялась долгое время, пока не наступил двадцатый век с его двумя разрушительными мировыми войнами. Опыт показал, что на практике реализация проекта 'человека Просвещения' невозможна. Сегодня мы лично наблюдаем за очередным подтверждением этого тезиса. Видимо человеческая природа в корне своей остается иррациональной. Как бы мы не пытались скрыть наше варварство за слоями цивилизованности и образованности, все же окончательно устранить ее нельзя. Даже если бы это было возможно, новая реальность вряд ли бы пришлась по нраву большинству из нас.
***
Нажатие. Правая педаль поднимает глушители - теперь все струны свободны и готовы вибрировать. Нажатие. Задняя часть пяти клавиш толкает вверх сложные рычажные механизмы. Деревянные стержни с войлочной головкой ударяют по струнам и производят ноту Си-бемоль. Звучит глубокий, гулкий удар колокола. Два быстрых нажатия. Молоточки ударяют по хору струн, настроенных в унисон, производя ноту Соль-бемоль и следующей за ней ноту Фа. На землю падают две соленые слезы. Очередная группа деревянных молоточков обрушивается на струны. Звучит пара Ми-бемоль и Ре-бемоль. Последняя замирает, заполняя пространство тянущимся мрачным звуком. Последовательность нервных вибраций струн рождает первые очерки траурной мелодии... Однако, постойте. Я вижу кто-то хочет возразить! 'Нет никакой мелодии - кричит физик, показываясь откуда-то из-за спин, - все это не более чем причинно-следственная связь жестко детерминированных физических явлений. Движение клавиш, педалей, молоточков, - легко вычисляется по формулам; вибрация струн - легко определяется по частоте, длине, плотности и натяжению струны; таким же образом можно определить характеристики звуковых волн и их колебаний. Все это чушь! Нет никакой мелодии и нет никакого траура!'. Так кричит физик. Не будем бросаться в споры с этим идолопоклонником науки. Его вера в непоколебимость научных средств познания слишком сильно разъело ему ум. Теперь он ничего не видит в мире кроме бесконечных формул и всегда готов убедить в их истинности других. Хотя не видно, чтобы усопший, в честь которого играет 'Покойный марш' Шопена и собравшиеся вокруг его гроба родные торопились с этим соглашаться.
***
Критика антигуманности науки началась с критики классических систем. Иррационалисты: Шопенгауэр, Кьеркегор Штирнер, Ницше, стремились в первую очередь развенчать непоколебимые, как тогда, казалось, столпы философской рационалистической теории, которую классики на протяжение многих веков доводили до идеала. Научная форма познания тоже была подвергнута критике, но удар пришелся преимущественно на философию. Помимо иррационалистов стоит отметить романтиков, которые считали, что познание природы должно быть делом не ученого, а поэта, ибо только последний обладает соответствующим инструментарием, с помощью которого возможно наиболее проникновенное описание объекта исследования.
К сожалению, в философскую традицию не принято вписывать литераторов, хотя философские мысли часто находят свое место среди художественных произведений. Собственно, многие труды представителей иррационализма, как и экзистенциализма, таковыми и являются. Поздний период Ницше, считающийся апогеем оригинальности, эстетико-философское творчество Кьеркегора, литературное творчество Сартра, Камю, Кафки и многих других писателей - наглядные примеры. Если целью ставится критика позитивизма и научного редукционизма, то выбор в пользу романического и драматургического изложений очевиден. Здесь не удачна попытка сломить врага его же оружием. Нужно иметь получше. Тогда поставленная цель может быть достигнута.
Это особенно касается антропологии. Только иррациональная художественная форма способна раскрыть ее предмет, именно через нее становится возможным познание ускользающей от рационального схватывания человеческой природы.
***
Литературным манифестом против науки и рациональной философии, совокупным образом которых был проект Просвещения, можно назвать 'Записки из подполья'. Часто говорят, что Достоевский предвосхищает экзистенциализм. Конечно, никакой речи об экзистенции у него не идет, а в произведении практически не найти философской терминологии. Но как было ранее сказано, форма изложения мысли о человеке может быть любой - научной, мистической, драматургической - выбирай на вкус и цвет. У Достоевского, она литературная. В случае с 'Записками' - парадоксальная.
Парадоксальность открывает дневник главного героя и красной нитью проходит через весь его текст. 'Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек' - какая откровенность с первых строк! -подумаете вы. Никаких тебе прелюдий, предисловий, - сразу начистоту и без преувеличений. Но не торопитесь делать какие-либо суждения, ведь рассказ только начинается, а вы уже готовы определить судьбу героя. Пропустим несколько предложений... 'Это я наврал про себя давеча, что я был злой чиновник. Со злости наврал'. Не требуется семи пядей во лбу, чтобы найти в сказанном противоречие. Врать со злостью о своей злости...Напоминает парадокс лжеца! Хорошо, читаем дальше. 'Я, например, ужасно самолюбив. Я мнителен и обидчив, как горбун или карлик, но, право, бывали со мною такие минуты, что если б случилось, что мне бы дали пощечину, то, может быть, я был бы даже и этому рад'. Быть ужасно самолюбивым и быть радостным пощечине - две, казалось бы, контрастирующие вещи. Цель пощечины как публичного действия - вызвать стыд, повредить самооценку, то есть воздействовать на человека через возместительный акт т.н. социального насилия. Для самолюбивого человека это - нестерпимо. Настоящий нарцисс всегда будет стремиться избежать пощечину, дабы сохранить хороший образ, во-первых, в собственных глазах, а во-вторых в глазах других. Однако наш герой, видится, не из традиционных рядов нарциссов, и самолюбив как-то иначе. Его притягивает страдание. Можно сказать, что это первые, хотя еще слабые намеки на фетишизацию насилия. Он наслаждается страданием. А потому он любит себя как страдальческое существо. В глубине он любит наслаждение, но жизнь всячески мешает таковому осуществиться. Выход видится в том, чтобы заставить свои страдания работать на себя. Страдание перестает быть противоположным счастью. Оно сливается с ним, образуя гармоничное единство - аутентичное человеческое состояние. Особенность человека не в том, что он способен рефлексировать страдание - так сказали бы ранее рационалисты - но в том, что он единственный из живых существ на планете, кто способен сделать страдание своей целью, смыслом своего существования.
Мысли героя Достоевского об особенностях человеческого страдания подтверждаются многократно и на практике. Одним из наиболее известных таких практических примеров можно найти в кровопролитном двадцатом столетии - в опыте заключенных концлагерей. Анализу жизни в нацистских лагерях смерти много посвятил страниц небезызвестный психолог Виктор Франкл. В частности, его интересовал вопрос - почему люди на все, казалось бы, объективные причины, попав в концлагерь не кончали жизнь самоубийством? Что давало смысл людям продолжать жить в таких нечеловеческих условиях, приносимые непомерные физические и ментальные страдания? Ответ, по его мнению, кроется в смыслообразующей деятельности человека. 'Коль скоро судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их свою неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания - ведь во всей Вселенной нет ничего подобного; никто не может лишить его этих страданий, никто не может испытать их вместо него'. Страдание носит сугубо индивидуальный характер. Оно всегда конкретно и онтологически неповторимо. Боль может быть схожей, но ее проживание - нет. Сущность человеческого индивида совпадает с его особенностью. Страдание - одно из многих состояний, в котором раскрывается это сущностно-особенное начало. С точки зрения биологии и инстинкта, последовательна реакция или действие избегания страдания. Однако человек, как мы постоянно наблюдаем, не вписывается в рамки биологической картины, а если и вписывается, то только при задействовании прокрустова ложа. Человек по себе парадоксален. Он ломает инстинктивную программу данную ему природой и порождает смысл для своего действия. В ситуациях, когда жизнь становится невыносимой, человек открывает новый смысл существования во страдании. 'После того как нам открылся смысл страданий, мы перестали преуменьшать, приукрашать их, то есть 'вытеснять' их и скрывать их от себя, например, путем дешевого, навязчивого оптимизма. Смысл страдания открылся нам, оно стало задачей, покровы с него были сняты, и мы увидели, что страдание может стать нравственным трудом, подвигом в том смысле, какой прозвучал в восклицании Рильке: 'Сколько надо еще перестрадать!' Рильке сказал здесь 'перестрадать', подобно тому как говорят: сколько дел надо еще переделать'.
В этом заключается специфика и сущность человека. Этический принцип автора 'Записок' в том, чтобы 'грызть, грызть себя за это зубами, пилить и сосать себя до того, что горечь обращалась, наконец, в какую-то позорную, проклятую сладость и, наконец, - в решительное, серьезное наслаждение'. К слову, если по мысли классика Гегеля, синтез тезиса и антитезиса происходит в сфере логических категорий, то по мысли экзистенциалистов, синтез происходит в сфере жизни. Иными словами, разрешение противоречия возникающем в человеке неустанно порождает в нем абсурд.
В отличии от рационалистического определения, исходящего от времен Сократ, человека как души, т.е. разумной субстанции, персонаж Достоевского занимает противоположную позицию характерную иррационализму - соль человека в свободе воли: 'человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея). Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, - вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода...Я ведь тут, собственно, не за страдание стою, да и не за благоденствие. Стою я... за свой каприз и за то, чтоб он был мне гарантирован, когда понадобится'.
С такой позиции он нападает не только на рационализм, но и следующий вместе с ним детерминизм. Рационализм и детерминизм не отъемлем друг от друга, так как первый при попытке абсолютизировать его в человеке неминуемо приводит к тому, что законы, какой бы они вид не принимали, всегда противостоят свободе. С человеком, лишенного сферы иррационального происходит тотальная дегуманизация. Такое разчеловеченное состояние -это состояние механизма, в котором все внутренние и производные процессы происходят в соответствии с четко установленными законами природы. Когда вся жизнь может быть переведена в схемы и таблицы, в закономерности и числа, человек исчезает из поля зрения. На его месте появляется мертвый, лишенный внутренностей объект. Здесь мы имеем уже не человека, а события, преобразуемые в числа, действия, переводимые в системный код. Человеческая жизнь превращается в календарь, в котором все безошибочно расписано до секунд.
Записки главного героя - доказательство об обратном. Это - восстание против системного подчинения, бунт против насильственного уподобления человека фортепианной клавише. Перед существом, желающим страдание, существом, постоянно двоящий мир, существом, который был выкован абсурдом, никакое научное объяснение не может считаться эффективным.
***
'Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу - единомиллионно кончаем. И, сливаясь в единое, миллионнорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, мы подносим ложки ко рту и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал Тэйлоровских экзерсисов, отходим ко сну...'. Так повествует о своем повседневной жизни Д-503, строитель 'Интеграла'. В нашей реальности он больше известен как главный персонаж романа Замятина 'Мы'.
Замятин дает подробный взгляд на мир победившего разума - того 'утопическое' будущего, которое стремились воплотить идеологи Просвещения в реальность. Считается роман, к слову, антиутопией. Обозначение условное. Такие понятия как 'утопия' и 'антиутопия', в принципе не имеют фиксированного значения - одна и та же реальность может быть одновременно утопией для одних и антиутопией для других. Все зависит от той точки зрения, которой придерживается человек, а потому и разбираемый роман может быть рассмотрен под совершенно различными углами, оставляя за читающим право выбрать более предпочтительный.
Для ученых-просвятителей мир, описанный в книге - идеал. Государственная машина в паре с наукой заставила всех жителей следовать Скрижалям - общему для всех расписанию, где лишь от 16 до 17 и от 21 до 22 установлены 'Личные Часы'. Хотя еще не найдена формула счастья, но строительство величайшего изобретения человека - Интеграла, с помощью которого будет проинтегрировано бесконечное уравнение Вселенной и дано математическое непогрешимое решение к задаче счастья, уже практически завершено. Уже найдены алгебраические формулы инстинктам, желаниям и эмоциям. Благодаря им стала возможным стандартизация жизни. Все живут и мыслят в унисон. Все имеют идентификационные номеры. Здесь нет людей и граждан, есть только нумеры. От индивидуальной свободы практически ничего не остается, кроме той, что заключается в праве выбора для себя полового партнера. Но отношения между половыми напарниками не выходят за рамки простого удовлетворения природного инстинкта. Любовь в ее платоническом понимании давно забыта, точнее 'побеждена, то есть организована, математизирована'. Любви души к душе здесь больше нет, она не более чем полезная функция организма 'так же, как сон, физический труд, прием пищи, дефекация и прочее'. Собственно, и душа в этом стеклянно-металлическом мире является пережитком прошлого, признаком варварства. Отношение к ней куда более репрессивно чем, к тем же инстинктам. В Едином Государстве душа находится под запретом, ведь из-за своей индивидуальности она препятствует достижению всеобщего счастья. Долг же науки и Единого Государства как раз в том, чтобы заставить всех быть счастливыми. Никто не имеет право в этом обществе искать собственные пути достижения счастья. Любые попытки это предпринять заканчиваются операционном столом Медицинского Бюро. Душа признается болезнью. Причем самой страшной и неизлечимой: 'Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа...- Это... очень опасно, - пролепетал я'. Это тот самый икс, который Д-503 предчувствует у себя внутри, однако в страхе отрицает его наличие: 'Странно, я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой истории, я все время дышал чистейшим горным воздухом мысли, а внутри как-то облачно, паутинно и крестом - какой-то четырехлапый икс... странное чувство внутри - все от того же самого моего квадратного положения, о каком я говорил вначале. И не во мне икс (этого не может быть) - просто я боюсь, что какой-нибудь икс останется в вас'. Связанное с душой воображение все еще имеется у нумеров, и среди них даже находится много поэтов. Однако 'составлять трактаты, поэмы, манифесты, оды или иные сочинения' необходимо только 'о красоте и величии Единого Государства' - что не удивительно. Ясно, что об оригинальности этих поэтов говорить не приходится. Некоторую параллель, кстати, можно найти в реальной истории нацистского режима, когда под запрет попала, по сути, вся литература, в которой не пелись гимны фюреру и рейху. Цензура привела к оттоку гениальных, оригинальных поэтов и писателей. Произведения же что писались были до смерти скучными и очень сомнительного качества. Последнее объясняет в романе одна из героинь: 'Быть оригинальным - это значит как-то выделиться среди других. Следовательно, быть оригинальным - это нарушить равенство... И то, что на идиотском языке древних называлось 'быть банальным', у нас значит: только исполнять свой долг'. На протяжении всего конспекта мы видим, как Д-503 становится все более неуверенным и менее последовательным в следовании своего ежедневного расписания. Опухоль, доставшаяся ему от предков, в виде остатков человеческой души, сеет хаос в его мыслях и сбивает от поставленной задачи - построить Интеграл. В конце концов система одерживает победу. Формула по удалению последнего варварского реликта - воображения - была найдена. Д-503 проходит процедуру, и избавленный от чувства икс, заверяет о победе. 'Потому что разум должен победить'...
***
Крах утопического идеала не привел к краху самой науки. Этого не произошло по той причине, что был задан новый ориентир. Если человека не изменить - начали рассуждать философы и ученые - значит надо его, выражаясь языком Ницше, преодолеть. Потому и назвали они себя - трансгуманисты. Вектор их усилий сместился с преобразования человеческого духа на модификацию человеческой природы. Старая утопия стремилась воспитать нового человека внутри старого тела; новая же поставила целью создать для него принципиально другое, 'усовершенствованное' тело и разум, отбросив биологию как ошибочный эскиз.
***
Человек - канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Так любят они говорить вслед за своим вождем. Однако изначальный смысл был давно утерян. Порядок букв, пробелы, интонация - все осталось тем же. Поменялось представление. Для трансгуманистов не играет никакую роль мораль сверхчеловека - они закоченелые нигилисты, последние люди, воплощающие в себе ресентимент к человеческой природе. Трансгуманисты используют прежние средства, однако их цель несет в себе качественные изменения. Вместо цели окультивирования человека, они ставят цель его улучшения технологическим путем. Ведь что такое человек? Недоразвитая плоть, посмешище природы! Даже муравей, и то сильней чем он! Ему необходим апгрейд, чтобы прикрыть от публики позор, что именуется его телом. Нужно сорвать с него всю кожу, высосать из него всю кровь, извлечь из тела органы и кости и, оставив только мозг, из стали, нефти, силикона, засунув транзисторы в голову, как конструкт сплавить совершенство - Deus ex machina - 'Бог из машины'.
***
Стоя на непрерывно раскучивающимся мосту, не трудно свалится в бездну. Окружающая мгла к тому же не облегчает работу зрению. Но это не страшит и не ломает во мне уверенности, ведь у меня есть ориентир - рядом я слышу звуки и решаю направиться в их сторону. Мне хочется узнать, что может издавать такую ужасную какофонию. Ничего, что я когда-либо слышал (а я бывал во всех частях света!) этот внеприродный гул не напоминает. Кто-то мычит, но не по-коровьи, кто щебечет, но не по птичьи, кто-то визжит, но ни как визжат свиньи...Вдруг, я слышу людские голоса. Радостная новость! Наверное, по близости находится деревня, и теперь я наконец-то смогу заполнить чем-то свой проголодавшийся желудок. Немедля я направился в их сторону. Кстати, сколько времени я здесь уже брожу? Один час? Два часа? День? Может быть и больше... Кажется время здесь условно... Но и людские голоса, к которым я внимательнее прислушался, на самом деле, оказались нереальными. Это раздается тот же самый мистичный рокот... Сколько же мне еще идти? Когда увижу живые формы? Должно быть прошла вечность, а я так ничего и никого не встретил. Все тот же чуждый земному миру гам, беспросветная, не рассеивающаяся ни на миг мгла, и этот шаткий, скрипящий мост... Какой бы жуткой тайной не представлялось это место, какая бы инфернальная сила не скрывалась за его происхождением, единственная, кто имеет ответы на все мои вопросы это - пребывающая в вечном молчании мудрая бездна.
***
Логическим продолжением трансгуманизма и одновременно завершением гуманизма как такового является постгуманизм. Именно в постгуманизме находит свое место технологическая сингулярность - реальность, где человек полностью растворился в технологии, где индивид слился с всеобщей цифровой системой.
В философском плане постстгуманизм - это критическое переосмысление гуманистических идей и полный отказ от антропоцентрической системы. Он постулирует о том, что старая модель понимания мира - т.н. корреляционизм (принцип отношения мышления и бытия, субъекта и объекта), на котором основываются просвещенческий гуманизм и трансгуманизм, несовершенна. Прежде было принято считать, что научное познание инициирует субъект познания, а его утверждение, соответствующее объекту, имеет истинностный статус - это форма антроцентризма. В эпоху постиндустриализма и постмодернизма, от антропоцентризма было решёное отказаться. В результате этого деантропологического поворота, граница между человеческим и нечеловеческим, культурным и природным, живым и неживым, размылась. Отринув какой-либо центризм, стало невозможным впредь говорить о человеке как о чем-то особенном. Вместо определённой темы, определенного дискурса, появилось множество тем и дискурсов. В социологии акцент сместился с человеческих на нечеловеческие агенты. Согласно прежней традиции, социальная реальность рассматривалась как автономная среда, заполненная сугубо человеческими агентами. В постчеловеческих проектах, каковым, например, является, акторно-сетевая теория, самостоятельность действий приписывается не только людям, но всем объектам без исключения. 'Агентность, таким образом, обнаруживается не только у людей, но и у множества других акторов - грибов, почв, лесов, бактерий, роботов'. Взаимодействия социальных, биологических, символьных, информационно-цифровых и иных процессов стали рассматривается под единым углом зрения. В философии такую онтологию также называют объектно-ориентированной или плоской.
Ранее говорилось, что общая идея трансгуманизма - улучшение человека - рождается на развенчании идеи просвещения - усовершенствования человека. Однако, если проследить сами истоки этих идей, то мы обнаружим, что корни просвещения, трансгуманизма, как и вырожденческая форма последнего - постгуманизма лежат в 6 веке до нашей эры, когда греками были заложены основы научной формы познания. В тот исторический момент они предопределили всю дальнейшую ветвь развития человеческого знания. Без греков и их достижений в области теоретического познания современный проект аннигиляции человека был бы не возможен.
***
Мир, каким мы его знаем, близится к своему концу. Живая плоть и человеческое сознание изживают свои последние лета. Публикуются последние очерки с критикой постгуманистических проектов, научной рациональности и плоских онтологий. На смену им приходит эпоха новых фельетонов, в которых высмеивается человеческое несовершенство. Отупевшие от постоянного потребления так называемого brainrot контента, массы требуют уважительного отношения к нечеловеческим субъектам и рьяно выступают за наделение их правами равноценными человеческим. Бурными темпами продолжает развиваться субститут естественного интеллекта, а момент наступления технологического сингулярного события, в котором произойдет смена человеческой истории на постчеловеческую, уже зияет на горизонте. Известно пять массовых вымираний на земле, в результате которых подавляющая часть прежде живших биологических видов перестала существовать. Сегодня же все чаще разговор заходит о шестом - связанном с вымиранием человеческого вида. Причем в качестве наиболее вероятной из всех возможных причин называют причину антропо-техногенного характера.
Впрочем, никого этой новостью не удивить. С начала вступления истории в эпоху антропоцена, природные явления будь то катаклизмы, болезни, дикие животные, перестали быть лидерами по количеству убийств людей. Они были смещены антропогенными событиями - войнами, техногенными катастрофами, различными конфликтами. Из-за человека погибло не только бесчисленное количество представителей его рода, но и огромное количество иных биологических видов. Не безрассудочно было бы потому считать его возможное полное исчезновение с лица земли результатом его же деяний. При таком исходе, впрочем, как уже и на стадии рассмотрения его возможности, мягко говоря странно, а на деле, абсолютно глупо, говорить о том, что человек - продукт эволюции. Чтобы говорить об этом, нам бы потребовалось пересмотреть наше понимание эволюционного процесса, однако, то возможно лишь в ущерб устоявшейся научной форме. Производимый в любимой науке манере редукционизм, как в данном случае - эволюционный, не способен последовательно объяснить все подводимые под него насильственным путем явления, главным образом, имеющие отношение к антропосу, а потому следовало бы прекратить столь вопиющее непотребство к человеку.
И все-таки эта проблема временная. Скоро, как видится, нам не нужно будет мучиться над попытками найти истинный подход к антропогенезу. Не будет того, с кем он сейчас связан, а пришедший в будущем искусственный интеллект будет к нему безразличен.
***
Встав рано на рассвете, я изумился той дивной картине, что представилась моим пробуждающимся после сладкого сна глазам. Бесподобная красота, секрет которой таит в себе первозданная природа, как чашка свежего кофе заряжает меня на весь день бодростью и хорошим настроением. Теплые солнечные лучи шлют на мою кожу свой нежный поцелуй. Мелодичное пение птиц в единстве с шелковистым шелестом листьев и травы, умывающейся утренней росой, журчанием пруда и звуками, издаваемые дикими животными - местными жителями, пришедших сюда на водопой, сливаются в гармоничную симфонию, дарящую усладу слуху. Ничто не может испортить этот прекрасный день и мое счастье. Разве что, в близи мне не повстречается вшивый представитель сообщества паразитов - человек.
Раз я увижу эту ходячую опухоль природы, разросшейся до одной огромной опухоли, как мне сразу же хочется бежать - бежать так далеко, пока эта слащавая фигура полностью не исчезнет из моего сознания и не забудется его гнусный голос, из-за которого каждый раз на моих руках встают дыбом волосы. И ведь это недоношенное создание так воспевает самого себя, так любуется собственным отражением в зеркале, что недостатки свои оно провозглашает за достоинства. Какое отвратительное и невиданное себялюбие! Даже обезьяна в разы мудрее него. К ней я, право, питаю значительно больше уважения, чем к этому беспредельному воплощению высокомерия.
Ох, как же эгоистичен и надменен человек! Его меркантильная природа принуждает его обращаться со всеми так, как если бы они были отребьем, а не он. Понять умом его нельзя - ведь здравый рассудок, в результате всеобщего соглашения, был признан неугодным для новой жизни. Потому развилась до беспрецедентного масштаба злокорыстная совесть. Под предлогом взаимопомощи (так, как если бы истинный человек в ней нуждался!) они предложили не враждовать, а жить друг с другом. Но ничего у них не вышло. Вместо того, чтобы помогать друг другу они живут в раздорах. И необязательно, чтобы шли войны и проливалась кровь, - их ненависть может проявляться и иначе. Однозначно то, что бы человек не делал, даже тогда, когда он убежденно верит в добродетель своего бескорыстного поступка, он всегда ищет в этом выгоду для себя, какую-нибудь причину для самодовольства. В гражданском мире, где нет войны и явной цели насильственного приобретения добра, там превалируют иные средства; самое вопиющее из них - лицемерие. Если ты не на учился прятать под общественную маску 'любви' свои мысли, чувства и истинные намерения, ты можешь очень сильно за это поплатиться! Все так называемые пацифисты и гражданские, не использующие очевидные средства насилия - непомерные лицедеи. Их облик - самое неприятное, что мне, когда-либо приходилось повидать. Воры, хамы, насильники и убийцы придутся во много раз честнее чем их сородичи, ведь действия первых говорят сами за себя - и именно так поступает настоящий, неизвращенный человек. Кто-то скажет, что я не прав. Но все дело в моей непереносимости фальши. От вас так смердит вонючим притворством, и от него так сильно начинают слезиться глаза, что я невольно перешагиваю на сторону вашего врага. Хотя с ним я тоже не готов сосуществовать, впрочем - этого и не случится. Там, где я нахожусь не может ступить нога другого.
***
Человек - оплошность природы. Человеческое сознание - раковая опухоль эволюции. Или же не эволюции...Точного ответа современная наука дать не может. Она бессильна. Антропогенез остается для нее и по сей день остается неразгаданной тайной. Точнее тот момент истории земли, в котором обнаруживается впервые след человека - инородного для этого мира существа, остается непроясненным в своих причинах. Всем будет лучше, если перестанут опираться на научную экспертизу в вопросе происхождения человека, ибо использование здесь научных средств равносильно изнуряющему труду Сизифа.
Трудная проблема сознания, в частности, показывает, что научные методы не применимы к полноценному прояснению вопроса о происхождении сознания из мозга онтологически отличного от него. Феномен человеческого сознания попросту не вписывается в научную парадигму, а человек, единственный известный нам его носитель, таким образом, лишается места в общем процессе эволюции.
Через природу и эволюцию никогда не будет объяснен антропогенез, ибо если для природы важна репродукция, человека не должно было бы быть. Главной преградой для дальнейшего размножения человека является его сверхординарные для природы интеллектуальные способности. Этот факт порождает вопрос относительно непоколебимости природных законов. Следует признать, что эволюционные законы не абсолютны и природа может порождать такое, что ее способно ее же погубить. При том следует учесть, что естественный отбор не терпит биологических неудач. Однако, человеку вопреки естественным законам, удалось избежать вымирания и продолжить род... Только вот, он вышел за границы эволюционных терминов, оставив вымирание животному и растительному миру. Человек выжил благодаря неестественным средствам, и если ему суждено когда-нибудь вымерить, то не иначе как тем же не укладывающимся в естественную логику путем.
***
Антигуманна не только наука. Философия в классическом ее виде тоже таковой является, ибо представляет собой тоталитарный проект науки и имеет подобную ей теоретическую форму познания. О человеке она ничего не говорит. Она избегает это делать потому, что человек постоянно от нее ускользает. Попытки рационально познать и определить человеческую сущность были прекращены после неудавшиеся проектов построения философскими антропологами исчерпывающих антропологических систем. Те, кто понял, что наука и философия не адекватные средства познания человека, были оставлены за границами академического дискурса. Машина поехала дальше, в направлении аналитической мысли. Экзистенциалисты и антропологи были оставлены у обочины.
Однако, философия в отличии от своей расцветающей молодой сестрицы науки, сковывающей на себе все взгляды подрастающих умов, мало чем может навредить философским антропологам. Влияние ее на общество представляет не более чем горстку трухи. Дай легкому дуновению коснуться ее сухих волокн, как они тут же развеются по воздуху. Кто же в здравом рассудке захочет разделить с ней ложе? Чтобы полюбить это печально выглядящее существо, нужно быть поистине отпетым извращенцем!
Вся трагичность состоит в том, что когда-то философия была якорем общественного сознания, когда-то двигала духом миллионов людей и могла своими идеями изменить действительность. Теперь же ее решения мало на кого производят эффект, а от предлагаемых ею идей мало что зависит в реальном мире.
***
Я слышу, кто-то кричит о помощи! Кажется, человек в беде! Подойдя поближе, на самый край каменного выступа, куда другие не решились бы ступить, я увидел, как в дали темную фигуру, напоминающую крошечную щепку, среди серебристых пен швыряют из стороны в сторону буйные волны океана. Несчастный всеми имеющимися силами пытается удержаться на плаву и ухватиться руками за одну из рядом возвышающихся прибрежных скал. Наблюдаемую сцену можно было бы назвать битвой воли и судьбы, битвой Жизни и Смерти. Однако замечу, состязание не справедливо! Силы сторон не равнозначны! Будет самым настоящим чудом, если утопающий, ожесточенно борющийся за свою жизнь, выйдет из этого сражения победителем. Хотя и Давид однажды одолел размерами превосходящего его Галиафа. Может быть и нам сегодня удастся запечатлеть повторение истории? Но надежда продолжает иссякать. К тому же, оказывается, это была лишь разминка! Теперь же посейдоновы воды принялись всерьёз за дело. Все больше становятся отливы, уходя все дальше к горизонту, и все мощнее и яростнее становятся приливы. Какое динамичное и устрашающее зрелище! Видя твой гнев, древний океан, даже я прихожу в волнение, а мое сердце начинает необычно сильно биться. Со мной такое бывает крайне редко, и лишь в моменты высшей точки наслаждения... Но, как только я отвлекся, произошло то самое чудо - страдальцу все-таки удалось припасть телом к одной из глыб. Какое счастье! На этоn раз девятый вал останется без пищи...Но, подождите. Дайте мне прищуриться, кажется, зрение меня обманывает... Да, я вижу молодого человека на гряде тёмно-серых скал, обмываемых потоками пенящихся волн, но, что-то не похоже, чтобы он продолжал звать о помощи и как-либо то двигаться, давая о себе знать другим, а ведь так его точно смогут заметить спасатели и вынести на берег. Признаться, для живого он ведет себя неважно, можно сказать, даже слишком подозрительно мертво, а для утопленника...О, горе! Да ведь, юнец убит! Он действительно мертв! Видимо, ударная волна выбросила его прямиком на скалы и расшибло ему голову, причем так сильно, что череп оказалась вмятым в каменную породу.
Тут же я увидел, как мигом из воды синхронно повыскакивали плавники - это стая проголодавшихся акул. Резким планом бушующие силы океана сменились тихим штилем, позволив хозяевам древних вод подплыть к добыче. Одна за другой принимаются они выпрыгивать из своего дома - энигматичной голубизны, взмахивая плавниками словно птицы, к тому месту, где распростёрлось мертвое тело. Трудно не заметить, с какой поистине величественной грацией эти хищники пожирают свежее мясо! Отрывая рядами многотысячных зубов целые конечности, они заткнут за пояс самого голодного и свирепого пса! В мгновение ока им удается не оставить и следа от того, что только что бездыханно лежало на холодной каменной поверхности...
Что ж, кажется, публика от увиденного в большом восторге! Тянущаяся длинной цепочкой толпа хладнокровных зрителей не скупится на эмоции и требует еще. На это я могу сказать одно - долго ждать вам не придется, к уступу уже ведут нового страдальца... Пожалуй, пойду и я, покуда не стану следующей жертвой этого зверского развлечения, который вы завете 'жизнью среди людей'.
***
Бесполезна в отношении человека и социальная теория. Нет сомнений на счет того, что развитие индивидуального сознания обусловливается коллективными процессами и структурами. Однако, когда мы говорим о личности, происходит подмена понятий. Вместо личности взятой самой по себе, берется личность, сформированная коллективным сознанием, вместо единичной вещи - общее воплощенное в единичном.
Все наши мысли, желания, цели - все оказывается, в таком случае, детерминированным социальным прошлым и настоящим. К этому добавляется и то, что человек сам напрашивается на обозначение социального животного, стремясь к коллективному образу жизни. В результате принимается в качестве аксиомы социальность человека. С одной стороны, он оказывается детерминирован биологией, с другой - социальной средой. Но не будем забегать вперед. Социальная и трудовая теории - рациональный способ познать сущность человека, а значит и внешний. Напрашивается закономерный вопрос - можно ли познать человека извне, как внешний объект? Бихевиоризм, например, скажет, что можно, т.к. поведение человека вскрывает наружу внутренние его процессы. Но раз так, то и отличий между ментальным и наглядно-физическим никаких нет, и значит внутренние процессы для наблюдателя непосредственно не существуют. Все так - подтвердят вслед бихевиористы и возрадуются своему открытию.
Что ж, такие размышления до добра не доведут. Впрочем, это всем и так понятно, кроме, конечно же, самих бихевиористов, которые явно недальновидны в своих идеях. Если их теория была бы верной, и мои действия опережали ход моих спонтанных мыслей, то им бы не пришлось лежать сейчас в неуклюжих позах на полу, скрючившись и стоня от боли, которую я причинил им своим двуствольным ружьем. Надеюсь, в конце мне удалось их переубедить и вывести из губительного заблуждения. Хотя, кажется, моя аргументация произвела на них сверх ожидаемого эффект...
***
Общество, как и природа, есть свод законов. Закон - всеобщее правило, универсальная необходимость. Подчинение закону требует от нас самоукрощения, и тем самым отказа от себя. Ведь, что такое человек, как не существо реализующее свою самость, свою свободу? Последняя возможна только там, где человек непосредственно дан самому себе. Это мир субъективности, грез, воображения. Субъективности противостоит общественная объективность. Взаимодействие индивидов всегда есть процесс объективного характера.
Однако, общество, как и природа, не лишена поломок. Источником поломки всегда является человек, его самореферентное, аутистическое поведение. Замечу, речь идет не о болезни - это узкое определение, впрочем, и некорректное. Аутизм - это человеческое состояние свободы. В обществе можно найти аутистическое поведение, но нельзя назвать его общественным; оно не направлено во вне, но вовнутрь. Аутистическое поведение асоциально, оно не содействует коммуникации индивидов и их взаимовыручке, а потому является болезнью общества. Эпигоном аутистическое поведения в художественной литературе представляется случай Бартлби.
'Писец Бартлби', пожалуй, наиболее популярный труд Германа Мелвилла после 'Моби Дика'. Данному произведению посвящено бесчисленное множество интерпретаций философов и филологов: Бартлби как активный не-деятель и воплощение потенциального бездействия, как политический протест против капиталистического мира, социального предписания и ролей, как патология (аутизм, шизофрения), как автоматон, который просто сломался и пр. Толкования очень разнообразны, и наверно, это лучший критерий того, что мы имеем дело с хорошим литературным произведением.
Сказать, что случай Бартлби исключительный, не похожий не на один другой образец поведения, значит не сказать ничего. Вместо того, чтобы попытаться выдумывать такую интерпретацию, которая поразила бы другого своей остроумностью и оригинальностью, я предпочту здравый смысл, сохранив при этом личное мнение, и скажу, что Бартлби исключителен, ибо в основу своего действие он закладывает самого себя.
Бартлби - аутист, но в том смысле, в каком он раскрывает вовне свою натуру. Это не лично его специфика как индивида, не психическое расстройство, за которую обычно доктора присваивают клеймо 'больного' или 'человека с нарушениями', а естественное состояние, проектируемое им наружу. По началу, такое поведение, кажется другим экстраординарным. 'Я окликнул его - вспоминает начальник конторы по переписи юридических бумаг - и быстро объяснил, что мне от него нужно, - а именно, проверить со мной небольшой документ. Каково же было мое удивление, вернее, мой ужас, когда Бартлби, не двинувшись с места, ответил необыкновенно тихим, ясным голосом: - Я бы предпочел отказаться. Минуту я сидел молча, как громом пораженный. Потом мне пришло в голову, что я ослышался или что Бартлби меня не понял. Я повторил свое распоряжение как можно отчетливее. Но не менее отчетливо прозвучал и прежний ответ: - Я бы предпочел отказаться'. Фраза, которая стала созвучной с именем главного героя рассказа Мелвилла, - 'I'd prefer not to' - это не преднамеренная издевка, не проявление лености и не нежелание Бартлби работать, это не привычный отказ от выполнения просьбы или приказа, для которого есть объективная причина. В этой фразе не присутствует также и потенциально объективной причины, т.е., изначально личной, известной только произносящему, но при желании могущей стать известной для других. А ведь реципиенты, в лице начальника и работающих в конторе сотрудников, целесообразно усматривают в данном поведении скрытую от них причину, которую они, как и любой бы другой, оказавшись в их ситуации, справедливо хотят выяснить. Неповиновения следовать указу своего начальника и отказ выполнять относящуюся к его деятельности определённый вид работы вызывает у окружающих Бартлби людей смятение и недопонимание, ведь с перепиской бумаг он справляется на удивление лучше всех. Какой же должна быть ответная реакция? Поначалу начальник решает забыть про эксцентричную выходку своего нового сотрудника, но вскоре упрекает его в нарушении правил в очередной раз. Индюк (наиболее вспыльчивый из всех) сперва соглашается с тезисом начальника, но в следующий раз его ответ звучит более пылко и решительно: 'Я думаю, что вот зайду к нему сейчас за ширмы да поставлю ему фонарь под глазом!'. Другой сотрудник, Кусачка, наоборот по началу отвечает призывом 'вышвырнуть его к черту', а затем реагирует более снисходительно. По мере того, как проходят дни, отношение товарищей по работе к Бартлби принимает все более презренную форму. К постоянным отказам выполнить то, что от него просят сделать, прибавляется еще другое странное поведение: он никогда не уходит обедать, и более того, он вообще никуда не уходит из конторы, ни после окончания рабочего дня, ни в выходные дни. В ответ на расспросы почему он так себя ведет, звучит из раза в раз одна и та же фраза 'Я бы предпочел отказаться'.
Примечательно, что на любую просьбу и вопрос, подразумевающий какое-то действие, Бартлби отвечает одинаково негативно. Теория автоматона, можно было бы подумать, подходит для объяснения странного поведения героя здесь как ни как лучше. Произошла поломка и теперь человекоподобная машина выдает ошибку. Но при таком усмотрении, невозможно объяснить почему Бартлби изначально устроился в бюро переписчиком. Даже представив совершенного гуманоида, невозможно объяснить откуда у него взялась потребность в устройстве на работу, ведь автономную субъективность роботы, как мы знаем, по дефиниции иметь не могут. Значит теория эта отпадает.
Объяснить случай Бартлби в принципе невозможно. Его можно понять, только, если мы сами встанем на его место, проживем его жизнь, чувства и мысли, но и это также недоступно нам. Как бы мы не пытались разгадать тайну, скрывающуюся за его необычным поведением, нам не удастся найти тому объяснения. Идентичным образом нельзя рационально познать человеческую субъективность. Любая попытка ее познать заканчивается провалом. Причиной этого является чуждая миру логика, в соответствии с которой живет персонаж Мелвилла. То, что мы пытаемся постичь через наблюдение и анализ не дано нам непосредственно. Однако любознательность, присущая многим, не позволяет на этом остановится и принуждает нас найти хоть какой-то удовлетворительный ответ. Полученный в процессе познания результат никогда не отражает действительное положение дел. Ибо рациональная логика может иметь дело лишь с тем, что дано в качестве объекта. Тело, поведение, язык являются объектами, но они не отражают человеческую 'реальность'. Человек - субъект, и является субъектом постольку поскольку приобщен к субъективности. Обращенность к субъективности приводит к тому, что человек оказывается изъятым из рациональных, чувственно-наглядных отношений. Пребывая в данном состоянии, коммуникация оказывается неосуществимой. Человек открывается своей субъективности, становясь закрытым для внешней реальности и других людей. Это и произошло с нашим героем.
С одной стороны, Бартлби - образец чисто аутистического поведения. Для него нет каких-либо объективных причин, так как предпочтение отказа лежит в спонтанной самоактуальности, сфере абсурда; в следствии этого, объяснение через внешний мир и рациональные методы является невозможным. С другой стороны, пассивное сопротивление приводят в конце к смерти самого персонажа. Завершение рассказа - неизбежный итог пребывания человека в чуждой ему среде. Это - мораль всей жизни. Бартлби открывается себе, становясь уязвимым перед внешней средой. Общество не терпит самопроизвола. Чудаковатость Бартлби и сопротивляемость его перед чужой волей представляют для общества помехой, и как любую помеху, оно стремится ее устранить. Попытки начальника воздействовать на своего досаждающего работника сначала диалог и вразумение, ультиматум и деньги, полноценный переезд в другую контору - все до одной оказываются безуспешными. К тому же это только больше их связывает. Существование Бартлби становится бременем для окружающих - сперва для его сослуживцев, затем для новых арендаторов, юриста, которого они нанимают, чтобы от того избавиться, а в конечном счете - для сотрудников тюрьмы. Но умирает Бартлби не от чужой руки, а от самопроизвольного голода. Природа не терпит самопроизвола. В этом мире все противостоит человеческой субъективности. Бартлби предпочел отказаться от мира в пользу самого себя, понеся соответствующее наказание от общества и природы.
Жизнь как показывает практика всегда жестока по отношению к нам. Если жизнь, как говорил Шекспир, - театр, то только такой, каким его представлял себе Арто - театр жестокости. Если мы избавимся от той идиллической картины мира, что веками прославлялась поэтами, эстетами, музыкантами, кинематографистами, решим склониться перед истинной сущностью жизни, то нам не останется другого пути как прибегнуть к изображению жестокости. Только через нее раскрывается суть той реальности, в которую мы закинуты. Практическая бессильность личности перед вышестоящими законами природы и общества, с одной стороны, и человеческая свобода воли, исходящая от неподдающейся определению субъективности, с другой, иллюстрируют жесткость в ее субстанциальной форме.
Может показаться, что история, сочиненная Мелвиллом просто на всего вымысел, который породил массу неоднородных комментариев и таких же экстравагантных толкований. Но все мы знаем действительную причину такого разногласия, все мы в глубине души понимаем, что это делается затем, чтобы завуалировать жестокую реальность, убежать от истинного положения дел, ведь в каждом из нас живет Бартлби, случай которого мы боимся повторить.
***
Неприятный, тухлый запах тины, застоявшейся воды и чьего-то разлагающегося трупа, внезапно ударил в мои ноздри. 'Вот так не неожиданный подарок от друга Ветра! - ослабевшим голосом воскликнул я и рухнул наземь. Спустя же какое-то время, я пришел в себя и тут же осознав всем своим нутром, что случившееся не было насмехательством богов или вздорной прихотью Фортуны (а понял я это, исходя из нависшего и не рассеивающегося облака зловония, которое меня окружило), я заподозрил что-то неладное. Опасаясь чего-то - чего именно точно сказать не могу - я решил, что это дело следует немедленно наделить высшим приоритетом внимания, и со всем имеющимися у меня арсеналом аналитических способностей, как детектив bona fide, провести самостоятельное расследование. Тщательно проштудировав в мыслях, так чтобы не забыть, детально разработанный мною план, который состоял из одного единственного пункта - найти источник запаха -, стряхнув с себя прилипшие куски травы и задрав пальцами кончики усов, я устремился в направление источника смердящего амбре.
По счастливому случаю, идти мне долго не пришлось. Однако, если уж на то пошло, и потенциал моей выносливости, раскрыт тоже не был и, потому мне не чем похвастаться перед вами. Ну, да и неважно! В следующий раз, когда мне предстоит пересечь широты океана - все еще на собственных ногах - Да, да не удивляйтесь! (хотя ни в коем случае и не являюсь жидом) - тогда вы точно поразитесь насколько сильны быть могут мои мышцы. Но продолжу свой рассказ. Когда же мой чуткий нос (которому, со всей очевидностью, пришлось несладко) привел меня точно к месту происшествия, то я сначала и не понял, что оказалось передо мной. Почесав макушку головы, чтобы включилась и заработала на полную смекалка, я понял, что, то был населяемый стаей рыб водоем, площадь которого едва составляла пару десятков квадратных метров, или (если руководствоваться вычислительной системой для интеллектуально одаренных) одну трехсотую от площади футбольного поля. Нельзя сказать, что водоем сей отличался какой-либо значимой особенностью, кроме той, что был творением не матери природы, а кровожадных человеческих рук, как и той, что в нем помимо тех рыбин, что были еще живи, можно было лицезреть и останки тех, что некогда были живыми. Недоумевая, я было подошел поближе, дабы произвести форензическую экспертизу и выявить причину массовой гибели морских созданий, как вдруг, из мутной воды появилась целая армада населяющих ее созданий и непредвиденно, в мгновенье ока (Да, нет же, куда мгновеннее!) отряд плавников синхронно бомбардировал мое лицо. Удар пришелся настолько сильным, что сшиб меня с ног, на время унеся с собою и мое сознание (то был воистину невезучий день!). Очнувшись после мощного knock-out'а (нанесенный по всей видимости никем иным как мастерами боевых искусств), и приоткрыв глаза, я тут же очумел - у самого края воды на меня пристально глядело многотысячное войско хлопающих ртов. 'Постойте, прошу вас! - вскричал я, чувствуя адское жжение по всему лицу, и боясь, как бы снова не быть подверженным повторной атаке - Должно быть возникло недоразумение, позвольте мне все объяснить! Ах, вы, наверное, приняли меня за представителя человеческого рода! Нет, не стоит беспокоиться, я не человек. По крайней мере, в моих венах течет кровь совершенно отличной природы, не ядовитая и не горькая на вкус. Вот, удостоверьтесь сами!' - сказав сие слова, я достал складной ножик (носимый мною как раз для подобных случаев) из внутреннего кармана пиджака, филигранным движением сделал надрез на правом запястье и расточил потоки хлестанувшей из раны алой жидкости над поверхностью воды. Рыбины, из всех мочь забившие плавниками, рванулись к водопаду красной амброзии. Желающих было так много, что пришлось надрезать и другую руку, дабы поскорее утолить голод страдающих существ. Прошло не мало времени, пока всем не досталось поровну и, те не погрузились в состояние блаженства, которое обычно приходит при первичной пробе опьяняющего напитка. Сам же я, почувствовав легкое головокружение от столь щедрого пожертвования жизненным ресурсом (ибо, повторяю, что не являюсь жидом и, потому превращать воду, кой было здесь полно, в иную субстанцию не в моих силах), присел на землю, надеясь получить взамен ценную для проводимого мною расследования информацию. В это время над водой выскочила голова одной из обитательниц, и так она обратилась ко мне: 'От всего сердца встречаем мы тебя и благодарим, о кто бы ты ни был, незнакомец, за твое великодушие! Ты и в правду оказался не тем, за кого мы тебя изначально приняли. Внешний вид твой обманчив, ибо похож на того, что в здешних кругах ныне слывет убийцей, однако внутри ты ни такой как остальные, напротив, душою ты ближе к нам! Что же касается меня, то зовут меня Скумбрия и принадлежу я к семейству скумбриевых. И хотя каждый из нас по-своему уникален, нас всех одинаково зовут Скумбрия, так как все мы принадлежим к одному семейству. Обладая знаниями ихтиолога, тебе, наверное, хотелось бы узнать какие именно виды здесь проживают - но я отвечу, что все мы просто Скумбрияи - нет среди нас ни тунцов, ни макрелей, ни пеламид. Наш род ни более чем выдумка человеческого ума и другого у нас нет. Когда-то наши предки бороздили просторы морских вод (а как ты знаешь скумбрии столь же быстрые твари как и их наземные родственники - гепарды), охотились на мелкую рыбешку и планктон (ибо так было повсюду заведено в природе), тысячи родов размножались и плодили (не то что сейчас) миллионы икринок, в общем, предки наши жили свободную, непринужденную жизнь, как подобает чадам общей для всех Матери. Но золотой век всего живого закончился, когда из недр плодородных земель выползло Оно и, мир увидел каким уродливым и омерзительным может быть создание, чья естественная непорочность была принесена в угоду свободе. И имя сего чудовища - Человек! Судьба его трагична - рожденный свободным, он вместе с тем был пленником своего же Я. Впрочем, все это тебе и так хорошо известно, ведь и сам некогда был зачат во зле, воспитывался и рос в среде убийц. Но в укор системе, не вышел духом - ты вожделел воссоединения с Землей, Небом, Океаном, с Лесами и Горами, Степями и Болотами, Пустынями и Ледниками, с Пеликаном и Пингвином, Змей и Коршуном, Медведем и Совой, Дельфином и Слоном - ты чувствовал себя другим, а потому и отчужденным на земле, в которой был рожден. Ты превозмог свои страдания, прошел через серию трудных испытаний, и все для того, чтобы очутиться здесь, на краю мира... Однако до сих пор ты стыдишься своего прошлого и не изрядно мучаешься от страшных снов, что насылает на тебя проказа бессознательного'. В этот момент из глаза моего потекла слеза.
'Что, угадала? Ну то же! Чувство не обманешь! Знай, что теперь ты свободен, поистине свободен, свободен духом, а кровь твоя чиста как прозрачные воды рудника. В этом вдоволь убедился каждый из нас...Я вижу ты хочешь задать вопрос. Прошу же, спрашивай, что тебе угодно, я отвечу на все твои вопросы! Ах, тебя интересует причина гибели моих сородичей... что же, я поведаю тебе об этом во всех подробностях - только бы воздать равному равным. Сия трагедия - результат невиданной жестокости, что проделал с нашим родом человек. Как я сказала, предки наши испокон веков жили в естественной среде - кто-то в индийском океане и средиземном море, кто-то у берегов Норвегии и Ирландии -, в душе не чая, какое страшное будущее им причитало проведение. Явился человек и принялся их вылавливать своими гигантскими рыболовными сетями, спастись от которых не помогла бы ни самая обтекаемая форма тела , ни самые проворные плавники, а детей еще в икряной стазе он сладострастно похищал у их родителей. Некоторых он прожорливо поедал сам - других разводил и взращивал в специальных резервуарах, чтобы продавать на рынке, но в конце концов с той же целью - набить себе брюхо. Так вот все мы здесь, как и сотни поколений, нам предшествующих, рождались в этом водоеме, или как их называли люди - рыбной ферме. Предполагается, что подобных мест, сооруженных человеком, по всему земному шару неисчислимое количество. Но несмотря на это, все мы кончаем одинаково - под пристально наточенным лезвием ножа; конечно, исключения, в виде болезней или технических причин, всегда присутствуют - тогда говорят, что рыба забракована. Теперь ты знаешь предназначение сего артефакта, но прежде, чем поведать тебе о причине нашего нынешнего заточения, долг мой велит рассказать тебе одну историю, связанную с беспрецедентным проявлением силы воли, вошедшую в эпос местной фауны. Этот случай послужил для нас уроком, жаль, что было слишком поздно...В пору моей юности, в нашей тесной и небольшой коммуне какое-то время проживала одна Скумбрия. Внешне она мало чем отличалась от остальных, разве что была скромной и неприглядной. Обычно все друг дружку знают, но вот именно жизнь ее была окутана тайной; для кого-то она и вовсе не существовала и мигрировала мимо них словно невидимый призрак - и дело здесь отнюдь не в невнимательности или плохой памяти других, а в неприметности ее натуры. Друзей у нее не было, родственников тоже, точнее семья как раз у нее была, но по крови, а не по душе, и потому легко можно было понять почему та ведет себя столь отчужденно в кругу близких ей людей. Как и для всех нас, местом ее рождения был данный водоем, - все принимали это за должное, но вот то, что ее так сильно отличало от других - это ее воинствующее несогласие с такими условиями обитания и доходящее до бурления желание выбраться всеми возможными средствами из заточения. Так странно, что ни наши предки и никто из нас этого не понимал, напротив, все принимали общее несчастье со смирением, без всякого сопротивления, хладнокровно обуславливая это фразой - 'такова судьба'; а у некоторых даже образы разделочной доски и отточенного лезвия не вызывали чувства страха, ибо покуда кормят, - объясняли те - нечего бояться, ведь для счастливой жизни большего и не требуется. Но эта Скумбрия воспитала в себе совершенно иное мировоззрение и мириться с общей для всех судьбой она ни на шаг не собиралась. Так, в дневной время, вдали от всех она выныривала из воды, и держа голову ровно над ее поверхностью, застыв как мраморная статуя, с нетерпением ждала пока какой-нибудь белоголовый орал не пролетит по небосводу. Завидев безупречную грацию размаха его крыльев, его плавное скольжение по воздушным потокам и гордый разворот клюва, она наполнялась безудержным восторгом и, вдоль ее туловища расходились вибрации, кончающихся в конвульсивных судорогах плавников. В её неподвижных, широко распахнутых глазах отражалось всё величие этого мига, горело пламя страсти слиться с ним. Она ловила это видение, как единственное сокровище, дарованное бесконечным, однообразным днём, и скрыто верила во спасение. Часто бессонными ночами можно было заметить, как она уходила на самое дно водоема (а он, надо сказать, был не глубок), а на обратном же пути устремлялась со всей дарованной ей скоростью вверх и воспаряла в небо словно ракета, выпущенная из подводной лодки. Плавники ее забивались еще более учащено, и она зависала в воздухе, как птица. Но вопреки воли Скумбрии, Провидение не спешило столь быстро признавать за собою поражение, и через секунду непоколебимые силы гравитации в агонии обрушивались на нее и заставляли ее нестись к воде так, как будто это был падающий метеорит. Каждый раз она взвинчивалась ввысь, борясь за свою свободу, но каждый раз проигрывала жесткой неотвратимости Рока - уж бодрствующий филин, созерцающий данное представление от заката до рассвета, не даст солгать. Проходили годы, многие, кто к этому моменту успел вырасти во взрослую особь, уже покинули границы водоема, но эта Скумбрия с той же упорностью продолжала свои ночные осцилляции. Пока не пришел и ее час расплаты, и она не оказалась вместе с другими в капкане рыболовецкого сочка. Как бы не были усердны ее попытки выбраться - хотя бы и продлив тем самым свою жизни всего лишь на долю вечности - все безуспешно. Человек и его арсенал оружия были непобедимы...Вот она видит перед собой сплошь красный от крови ее сородичей фартук раздельщика рыбы. Вот он уже избавился от отрубленной им рыбьей головы, выбросив ее в специально отведенный контейнер, что стаял по левый бок. Вот он резко взмахивает правой рукой, в которой находится то самое оружия линчевания, и равнодушно сокрушает его на разделочной доску, где, предвкушая сей момент, распростерлась Скумбрия. Но не успел раздельщик выполнить сие действие, которое за свою жизнь уже выполнял более десятка тысяч раз, как серебристая чешуя его беспомощной жертвы вдруг оперилась, став темно коричневой, плавники вытянулись в длину и в ширь, а из побелевшей ее головы вырос острый клюв. На все рыбо-разделительное помещение раздался пронзительный, оглушающий крик. То, что секундой раннее было жертвой, сейчас представляло несомненную угрозу. То была уже не Скумбрия, то был белоглавый Орлан готовый расцарапать и растерзать своего палача до мяса мощными клювом и когтями. Секундное замешательство стоило раздельщику жизни: когтистые лапы хищника мертвой хваткой впились в его грудь, пронзая плоть сквозь окровавленный фартук. Одним яростным движением мощного клюва Орлан пронзил тому горло и с силой оттолкнулся от обмякшего тела. Огромные крылья сбили со столов остатки чешуи и льда, когда птица мощным рывком взмыла к потолку. Пробив запыленное окно цеха, прежде Скумбрия, а ныне Орлан вырвался на волю и воспарил над всем земным свободным и гордым силуэтом. После этого происшествия бесстрашный человек бежал, оставив все позади, в том числе и этот водоем, который от отсутствия ухода пришел в негодность: вода здесь стала опасной для жилья, по всюду образовалась тина. Но самым страшным последствием было не это, а то, что всем нам стало не чем питаться, ведь кормил нас человек. Тогда нам пришлось прибегнуть к каннибализму - есть тех, кто первым умирал от голода, болезни или возраста... Чтож, теперь внимательно прослушав мой рассказ, ты, путник, знаешь о всех деталях произошедшего и причину наших страданий. Скумбрия, ставшая Орланом, не вернулась после, чтобы спасти нас. Она исчезла в заморских краях и ее горестные воспоминания о былом прошлом исчезли вместе с ней. О верный путник, ты наша последняя надежда на спасение! Если твоя добрая душа бесконечно добра, помоги нам выбраться отсюда, иначе все мы обречены на вымирание'.
Выслушав сию горестную повесть, я, позабыв о головокружении, вскочил на ноги, ибо план действий созрел в моей голове столь же внезапно, сколь и стремительно был исполнен. 'Друзья мои, - воззвал я к многотысячному войску хлопающих ртов, - коли причина вашего заточения - дело рук человеческих, мне ли, бежавшему из их стана, не знать, как бороться с их же порождениями!' С этими словами я, невзирая на непривычную для моих аристократических рук тяжесть труда, подобрал увесистую корягу, заменявшую мне лопату, и, выбрав наиболее тонкое место в земляной насыпи, отделявшей гиблый водоём от вольной стихии моря, принялся долбить, рыть и кромсать податливый грунт с остервенением. И вот, когда последний пласт земли был сокрушён, а силы мои были на исходе, случилось то, ради чего я затеял всю эту вакханалию: тонкая струйка мутноватой воды из водоема робко устремилась навстречу могучей солёной волне, хлынувшей из образовавшейся бреши со стороны моря. Ров был прорыт! Повинуясь извечному зову природы, чистая океанская вода с шумом и пеной ворвалась в место заточения. Скумбрии, сперва застывшие в благоговейном ужасе, единым серебристым потоком ринулись в образовавшийся проход. Я же, обессиленный, но счастливый, рухнул на колени прямо на сырую землю, наблюдая за тем, как последние из них, на прощание сверкнув на солнце чешуёй, скрылись в спасительной глубине, и лишь тогда позволил себе перевести дух.
***
Каждый раз, как я прохожу мимо этого гротескного места, куда свозят из всех краев света представителей природного мира, каждый раз, как мой взгляд пересекается со взглядами тех, кто насильственно заточен здесь до конца своих дней, внутри меня начинает что-то шевелиться, скребсти, пищать, будто крыса пытается прогрызться сквозь мою грудную клетку. До конца не знаю, что происходит со мною в этот момент, но чувство это болезненное и давящее. Возможно, это то, что так часто злоупотребляется и извращается людьми, возможно это - чувство сострадания. В обществе своекорыстных душегубов, эмпатия, лишенная искренности превращается в притворство. Не удивительно, что для меня оно ново, ибо за все то время, что я жил среди человеческого рода, мне так и не удалось повстречать того, чьему горю можно было бы поистине посочувствовать. Лишь раз я испытал нечто схожее и необъяснимое - впечатление, которое до сих пор заставляет меня пробуждаться с мокрыми глазами по среди ночей.
Однажды будучи в южных тропиках, когда стоял душный жаркий день (впрочем, ничем не отличающийся от остальных дней в году для этого региона) я, по своему обычаю, отправился на ежедневную прогулку, выбрав себе в качестве спутницы местную речную богиню - русую Амазонку. Идя вдоль ее элегантно изгибающегося серпантином тела на протяжении нескольких часов, и немного запыхавшись от шествия сквозь тернистые джунгли, я решил остановиться и перебиться на еду. Достав из рюкзака плотно обернутую в бумагу свиную рульку и подойдя прямо к бурному потоку реки, я принялся смаковать еще не утратившую сочности закуску, наслаждаясь раскинувшимся передо мной пейзажу. Однако, как только я произвел первых два укуса, мой обед был прерван рядом суетящейся стаей диких пираний. Их острый, едва не умоляющий взгляд (чем-то напоминающий взгляд вшивого уличного попрошайки) был направлен на меня, а точнее на то, что лежало в моих руках, с которых, жадно обтекая, падали густые капли жира. Наверное, детишки Амазонки, очень голодны, им надо бы поесть! - подумал я и кинул им свиную рульку. Единым движением, целой стаей они накинулись на лакомый кусок брошенного мяса и тесно облепили его со всех сторон. И все же, оказалась среди них одна, которой на пиршестве не хватило места. Увидев ее неспособную подступиться ни к краешку еды, ее тревожно метающуюся вокруг своих упивающихся мясными соками сородичей, узрев ее сбивчиво бьющиеся плавники и глаза, полные растерянности и печали, я впервые почувствовал, как что-то потекло по моей щеке, а в груди, как и сейчас, что-то сильно сжалось. Теперь я знаю, то было чувство сострадания неведомого мне ранее. Тогда, не срывая с себя ни клочка одежды и сделав глубокий вдох, я нырнул в теплые потоки бурной реки, схватил руками несчастную, и тут же, не выныривая из воды, принялся раскусывать ее в своих зубах. Ах, какой же то был мерзкий, горький вкус! Право, ничего более противного во рту с тех пор я не держал. Как только же тварь испустила дух, жалость к ней и давящее на сердце боль сразу же исчезли, и моя грудь задышала так же свободно и легко, как и прежде...Но, кажется, я отвлекся. Прошу меня простить, просто мрачность сей картины пробило меня на воспоминания...
Говорят, что жильцам просторных вольеров, живётся хорошо, и даже лучше, чем прежде на свободе. Но то, что я вижу в уставших глазах этих созданий, находящихся в тысячах милях от своего дома, - одиночество и тоску по родным краям. Искусственно созданные среды, в которых заперты их обитатели, вызывают во мне чувство горести и тошноты. Куда не посмотришь, везде увидишь след тоталитарного режима человека. Пребывающим здесь отнюдь не легко живется - каждый день им приходится вести себя надлежащим образом, претворятся, будто 'благоустройство', созданное человеком, их устраивает. Все это невыносимо, тошно и презренно...Бедные создания! Никогда бы не подумал, чтобы темно-бурый тяжеловес, имеющий огромные клыки и лапы, способные валить деревья, окажется в расположении у тростника, ходящего на двух ногах, которого вот-вот сдует ветер. Вновь оказавшись на воле, косолапый уже не способен существовать без посторонней помощи. Печальнее выглядит разве лишь медведь, принужденный развлекать толпу в живодерском цирковом шоу... Но как бы жалкими не выглядели эти большелапые создания, признаться, они имеют очень много родственного с людьми. По природе медведи - одиночки, за исключением, когда самка и самец сближается с целью произвести потомство, и периода подрастания медвежат, находящихся под материнской опекой. Человек по природе также одинок, рождён свободным, но повсюду находится в оковах. Подобно медведю, человек могуч, правда, разумом, а не силой, но даже несмотря на данное могущество, в обществе он действует как кукла, беспрекословно подчиняясь движению нитей, за которые оно его дергает. Как же похожи эти создания! Медведь и человек - два брата от одной матери, разлученные при рождении. Медведь и человек - одна одинокая душа, запертая в двух разных телах. Медведь и человек - две жизни, разделяющих одну судьбу.
***
Человек - единственное существо на планете, которое поистине является одиноким. И дело здесь не в том, что он не похож на других представителей животного мира, или в том, что только ему известно мучение, доставляемое пребыванием наедине. Человеческое одиночество онтологично по своей сути. Это значит, что одиночество не является свойством или состоянием связанным с определенными причинам, в котором мы оказываемся в определённых ситуациях. Человек одинок сам по себе, ничто не делает и не заставляет его быть одиноким. Напротив, жизнь в коллективе, которую ведет подавляющее большинство людей, есть упорное избегание себя, сопровождаемое желанием быть счастливым. Однако, порою это взывает усталости, желание уединиться. Усталость приводит к обратному процессу - к бегству от других к себе. Обычный человек постоянно меняет направления своего движения. Это нормально. Но, что если представить невозможность больше выбирать между 'ин' и 'экстра' версиями? Ранее, был приведен случай писца Бартлби, в котором цикл самореферентных поведений, словесно выражающихся в форме 'I'd prefer not to', привел к летальным последствиям, в силу отказа следовать законам внешней реальности. Внешний мир убил Бартлби, но тот, по крайней мере, не позволил ему проникнуть внутрь и разгромить его жилище. Как же может выглядеть при этом ситуация, когда внутренний мир человека полностью лишился самобытности и растворился во внешнем? Об этом повествует пьеса Сартра 'За закрытыми дверями'.
Как правило в неэкспрессионистских произведениях, каковыми является большинство, а также пьесах, сюжет разворачивается между несколькими персонажами. В пьесе Сартра - всего четыре действующих лица, а главных - три: Инэс, Эстель, Гарсэн. Но разговор их, можно считать, монологичен. На первый взгляд, между ними нет ничего общего - ни город проживания, ни род деятельности, ни интересы, ни знакомые не сходятся. Что могло свести такие разнородные души в одном месте, обстановка которой к тому же выглядит довольно непривычно? Здесь нет ни окон, ни зеркал, лишь диванчики и камин, на котором возвышается медный бюст и лежит нож для разрезания бумаги. В комнате никогда не гаснет свет, а потому нельзя уснуть и приходится 'жить с открытыми глазами', а также стоит невероятная духота, которая делает присутствующих более склонными к раздражённости. Вероятно, по чей-то вине произошла ошибка, причем очень абсурдная - такие противоположные люди в одной комнате...Но нет, Рок не делает ошибок, их свела участь, к которой привили личные поступки героев. Смысл их совместного заточения проясняется через раскрытие биографий, столкновения интересов, и отсутствие возможности контакта со внешним миром. Отсутствие зеркал принуждает каждого быть зеркалом для другого, делая сближение в какой-то степени вынужденным; сближение это совершается явно не из дружеских интенций. Раздраженность между героями возникает буквально на пустом месте: Инэс требует от Гарсена прекратить шевелить губами, Эстель возмущается, что Гарсен сел якобы на ее диван, затем обе просят его надеть обратно свой пиджак, ведь ни та ни другая не выносят мужчин без пиджаков. Какая ирония! Один мужчина, проявляющий свойственные ему спокойствие и размеренность, и две разбалованные женщины, представляющие тот тип, которому никогда нельзя ничем угодить. Что ж, жизнь is a joke, it's all a big joke. Если только персонажи Сартра вообще находятся в привычном для нашего понимания мире...Всеобщая ирритация выливается в открытый конфликт, а произносимые реплики становятся непереносимой какофонией, от которой хочется убежать и скрыться в глубокой тишине непроницаемого для внешнего мира леса. Но герои без устали продолжают ссору на повышенных тонах, едва замолкая на короткий промежуток и даже в момент молчания им удается терзать друг друга мысленно: 'Ваше молчание как крик раздирает мне уши. Вы можете заткнуть себе рот, можете отрезать язык, разве это помешает вам существовать? Остановите вашу мысль? Я ее слышу, она тикает как будильник, и я знаю, что мою вы тоже слышите'. Все это начинается походить на вечную пытку. Вечно горящий свет, нескончаемый шум ругани, одна и та же духота, одни и те же лица, одни и те же четыре стены, которые были бы бесконечными если не разделяющая их дверь - а за ней невыносимый жар. Только это, как узнается, и есть пытка, наказание за грехи, которые они совершили при жизни. Инэс, Эстель и Гарсэн мертвы, а то, где они находятся - Ад.
Говоря об Аде, обычно представляют его каноничные образы, находящие свою репрезентацию в мифах и религиях: подземное царство Аида, Тартар, страна тьмы как в японском синтоизме, Ад как место огненных мучений в исламе, или как у Данте - место пребывание грешников, каждый из которых располагается на одном из девять кругов, с соответствующей степенью физических мучений. Но у Сартра, экзистенциалиста и атеиста, это реальность, в которой наказанием является невозможность обратиться к своему Я, услышать свой внутренний голос, быть наедине с собой. Это реальность, где каждый становится палачом друг для друга, где вместо гильотины каждую секунду происходит экзекуция личности, где у человека навсегда отнимается право на имущество его переживания, где речь многих сливается в речь одного, а страдания и боль становятся ментальными и оттого еще более сильными, и невыносимыми. Ад - это не пережиток, отходящий к временам религии, а вечное заточение среди людей. 'Ад - это Другие'.
***
О великий Ариман! Как ты силен! Ты движешь небосводом судьб и вершишь закон природы. Все возникает благодаря тебе и свершается согласно твоей несокрушимой воли. Весь мир лежит в твоих объятьях, словно беззащитный младенец на ласкающих руках любящей его матери. Тесно прижимаешь ты его к груди своей огромной. Сладок на вкус тот Хаос, которым ты питаешь свое дитя. Обильны страданием потоки, что проникают вглубь клеток его изнуренного тела. Свои мудрые, огнем пылающие очи не сводишь ты ни на секунду с напряженного младенческого дыхания. Твоей заботе обязан он за вечные кошмары, что не прекращают мучить его неокрепшее сознание.
О великий Ариман! Ты великий опекун своего создания! Ничто не может ускользнуть из-под твоего всеохватывающего взора - ни раны, мучащие чадо, ни трепыхание его больных ресниц, ни рост отточенных как лезвие когтей. Тебе известны все мечты, все мысли, каждая эрозия и гноящаяся рана. И видя, как счастливые сны воплощаются в реальность, как раны начинает заживать, ты тут же срубаешь росток добра и возвращаешь существо в естественное состояние. Так проявляешь ты свою родительскую мудрость и пресекаешь зло другого.
О великий Ариман! Ты так жесток, что даже себя ты подчиняешь вечному страданию. Принужденный творить, не можешь ты не сеять боль в своем мертвом, но не перестающим стучать сердце. Из брошенных тобою в него зерен, мгновенно распускаются колючие корни, распространяющиеся по всему телу, заменяя в нем сосуды. От них твое сердце начинает еще более учащённо и громко биться, да так сильно, что оно заглушает собою все вокруг. Этим называешь ты колыбель, под которую крепко спит твое дитя.
О великий Ариман! Я падаю ниц перед твоей священной властью! Твое слово принимается за непоколебимую истину. Твое желание - за призывающий к действию указ. Тебе предписываются все свершения в истории природы и людей. Тобою вызываются все извержения вулканов, приходы циклонов, наводнений и землетрясений, по твоему сакральному уставу человечество живет уже десятки тысяч поклонений. Без тебя ничто не может случиться произвольно. А твою власть на мир оспорит лишь безумец.
О великий Ариман! Из всех творений, которым ты дал право жизни, человек - наиболее совершенное. Он твое высшее достижение и апофеоз твоего поистине гениального ума. Как ты и грезил - в человечестве раскрылось зерно свободы. Какие же изумительно красивые из него расцвели цветы! Их яркий, притягательно красный цвет огнем пылает на фоне непроглядно черных стеблей. Их хрустальные шипы, по прочности, не уступающие алмазу, отражая падающие на них лучи солнца, рождают световое шоу. Посаженные и произращенные из единой почвы, по моменту созревания эти небывалой красоты творения впиваются остроконечными шипами в тела своих соседей, заставляя потоки темно-алой жидкости пролиться на сырую землю. После того, как та впитает в себя все богатое минералами содержимое из луж и останков мертвых тел, становится возможным появление на этом месте нового поколения диких роз. Так они делят пространство между собой и называют это обществом. Так они используют данный тобою дар. Удивительные создания... Привет тебе, великий Ариман!
***
В начале XX века психоаналитики открыли 'бессознательное' - скрытую от сознания часть психического аппарата, которая определяет подавляющую долю человеческого поведения. Согласно Фрейду, в сферу бессознательного входит то, что располагается 'ниже сознания' -Оно (к нему относится класс жизненных влечений, совокупно именуемых Эросом), и то, что стоит 'выше сознания' - Сверх-Я (к нему относится класс установок и идей, которые человек черпает при взаимодействии с другим, а также влечение к смерти - Танатос). 'Коперниканский поворот' Фрейда поверг в шок многих ученых, особенно тех философов, которые ранее отождествляли человеческую психику с сознанием. В результате этого поворота человек переставал быть хозяином своего сознания. Пространство смыслов, эмоций и переживаний, обобщенно называемых субъективным опытом - начали рассматриваться в качестве внутреннего проявления внешних объективных обстоятельств. В сознании же заседает не 'Я' человека, а бессознательное, формируемое природой и обществом. Самобытность личности превращается в условность, а ее уникальность заключается в переплетении факторов биологической и социальной сред.
Чтобы остальные сильно не огорчались, Фрейд изобрел психоанализ, объясняющий роль бессознательных явлений и процессов в жизни человека и в развитии всей культуры, венцом которого была реабилитация психически больного. Через анализ воспоминаний и переживаний индивида, вынесение бессознательных явлений в сферу сознания, можно было помочь индивиду найти источник его проблем и излечить от психических заболеваний. Однако, в такой перспективе, фрейдовской субъект все так же остается не более чем набором инстинктов и неудовлетворенных желаний. Да, их можно наблюдать, исследовать, как и остальные феномены внешнего мира, но этот редукционистский метод описания упрощает действительность. Его теория исключала феноменологическую основу - человеческие смыслы, свободу, ответственность и прочие явления субъективного опыта, которые нельзя найти в объективном мире, и более того, которые невозможно вывести из последнего. Не удивительно, что по этой причине его раскритиковали экзистенциалисты.
Ученик Фрейда - Карл Юнг, пошел еще дальше, развив идею о бессознательном. Последнее, согласно его взгляду, существует в двух формах - индивидуальной (о ней говорил ранее Фрейд) и коллективной. Эти формы имеют разные онтологические статусы. Если индивидуальное бессознательное еще зависит от условий, в которых оказывается человек, то коллективное бессознательное всеобще и неизменно. Можно сказать, и иначе, индивидуально содержание бессознательного, коллективно - форма бессознательного. Последняя при всей ее универсальности бывает разных видов. Вариации форм коллективного бессознательного Юнг назвал архетипами - встроенные в нашу психику с рождения программы поведения. Эти программы присутствуют одинаково у всех людей во всех культурах.
Лакан дополняет психоаналитический дискурс категорией Другого. Самобытность и самообусловленность субъекта у Лакана провозглашается фикциями. За всеми нашими действиями и желаниями, на самом деле, стоим не мы, а кроется Другой, т.е. общество как совокупность различных норм и правил, устанавливаемых другими, которые предопределяют во всех отношениях поведение человека, начиная с его рождения. Даже наши хотения не могут не следовать норме, насаждаемой на нас извне. Если индивид считает, что он имеет в своем распоряжении власть над собственными интересами, то Лакан с убежденностью тут же заявляет - это не более чем предрассудок, причиной которого является наше неспособность познать бессознательное.
Прорыв психоаналитиков в начале и середине 20 века привел к тому, что во второй его половине было заявлено о смерти субъекта. Суть данного заявления, автором которого стал Фуко, заключается в отказе от рассмотрения автономного субъекта в его классическом понимании. Будучи абсолютно обусловленным с одной стороны природными инстинктами, а с другой - общественными процессами и нормами, этот субъект умирает, так как от него ничего индивидуального и человеческого не остается. Внутренний мир был поглощён миром внешним, не оставив после себя ни следа.
***
За долгие годы жизни, что были проведены мною в надежде отыскать родственную душу, я искроил вдоль и поперек всю материковую часть планеты, так что на ее поверхности должно быть не осталось ни клочка земли, в котором бы не было моего следа. Не смотря на изобилие событий и новых встреч, которыми сопровождался мой вояж, не следует впадать в заблуждение, приписывая данное предприятие к разряду завораживающих или романтичных. Чего стоит только изнурённый вид моих путеводителей - ног, что отозвались на помощь в столь не легком деле. Истертые об камни, изрезанные о сухие ветки и острый материал, их ступни превратились в затвердевший слой неживой породы, по форме напоминающий копыта какого-то неизвестного животного, а по структуре - кору старого дерева. Изнывающие от боли, они тем не менее ни разу не отказывали в работе. Удивительная стойкость! За это я им обязан многим и не могу не выразить свою искреннюю признательность. Правда, на отказ от участия в данной авантюре у них не было права, и потому повеливаемые духом они преданно шли вперед как верные солдаты идут на свой последний бой. Однако, удалось ли мне в череде утомительных испытаний достичь преследуемой цели? Стоило ли жертв и времени искания, которым задалась моя беспокойная душа? Ведь, какую бы тропу я не выбирал, все безуспешно вели к самому началу, а надежда, в конце концов, только иссякала. Каким бы не было сильным мое стремление, решение судьбы всегда оказывалось сильнее. Скорее верно убеждение, что мир чужд субъекту, нежели мир и субъект близки, а то и тождественны друг другу. Сколько бы песчинок не насчиталось во всем необъятном космосе, сколько бы мириад живых существ его не населяли, все они до единого чужды человеческому субъекту. Тогда окажется непоколебимым фактом, что человек одинокое существо и цель, преследуемая мною, как таковая, является недостижимой. И тем не менее, я не спешу опускать руки перед нависшей трудностью и возможной фатальностью искания, что ставит передо мной судьба, ибо странное чувство чьего-то присутствия, сохраняющееся на протяжении всего пути, не оставляет меня в покое. Покидает оно своего избранника так же внезапно и без объяснений, как и появляется. О, кто бы ты ни был неизвестный наблюдатель, знай, что я готов дать отпор в любой момент, пусть вид мой и побуждает думать тебя иначе! Возможно, интенции твои не содержат злого умысла, но таинственный характер твоего присутствия, заставляет меня быть начеку даже в моменте сновидения. Ибо именно тебе грозит опасность, когда, повстречавшись лицом к лицу со мной, когда пути назад уже не будет, ты увидишь на что действительно способны мои руки и, они-то заставят тебя очень сильно пожалеть о содеянном! Не принуждай себя на столкновение с необратимыми последствиями, с которыми не в силах справиться...
Когда последние лучи вечернего солнца скрылись за горизонтом, а сверчки принялись на заднем фоне играть своими крылышками ночную мелодию, я улегся на сенном ложе и сомкнул глаза в ожидании прихода сна. Но в этот раз сон не приходил. Вместо этого, голову заполонили тревожные мысли о чувстве неизвестного источника, и как бы усердно я не пытался от них избавиться, они приходили вновь и вновь, проникая сквозь невидимые щели в моем сознании, и брались водить ненавистный мне хоровод. Кругом беспорядочно вертелись страницы воспоминаний, вихрем кружились мнимые изображения, а из всех сторон доносились голоса, приводя все вокруг в кромешных хаос, из которого я самонадеянно пытался уловить ту нить, что существовала между мной и моим смотрителем. Конечно же ничего у меня не выходило и только больше отнимало желания спать. Если бы только вы, всевидящие мойры, могли бы положить конец моим мучениям, ответив на единственный, мучащий меня вопрос - wo ist die eine Seele, die die Zeit mit mir gemeinsam ubersteht? За это я готов отдать вам последнюю каплю оставшейся у меня свободы.
Тут же из-под густых облаков на темном небосводе выглянула бледноликая Луна. Однако что-то было с ней не так. Необычайно ярко отражался ею свет, а размеры значительно превосходили ей свойственные. Встав и внимательно всмотревшись в светлый эллипс, плавающий среди ночной глади, я изумился, - Луна росла как на дрожжах. Миг спустя, этот ослепительно яркий свет, словно зажжённого прожектора, стал практически невыносим, и, предостерегаясь возможности лишиться зрения, я обернулся к ней спиной. С целью проверить не является ли этот сверхъестественный феномен на самом деле галлюцинацией моего уставшего ума, я встрепыхнулся и протер глаза. И что же...в это самое мгновение я увидел ее - ту, что преследовала меня по пятам и не давала мне покоя. Поразительно! Изгибы ее тела, стойка ног, движения рук, и эти волосы - все это мне кого-то сильно напоминало, было больно близким и знакомым. Осознав, что именно ее я и искал, влекомый страстью воссоединяя я тут же рванулся к ней с распростёртыми руками - а она на встречу мне, - и мы слились друг с другом как присоски осьминога в тесном симбиозе. Настала тьма...мы были не разлучены и уже на вечно. Спасибо, мойры! Не вериться, что все время это была ты, моя же собственная тень!
***
Если формы внешнего редукционизма, имеющие быть в естественных и социальных науках, в отношении человека не в силах предоставить полноценного и точного описания его внутренней реальности, то, значит, выбранную методологию необходимо кардинально пересмотреть. Такую попытку предпринял в начале 20 века Гуссерль, идеи которого затем развивали представители, созданной им школы феноменологии. Суть метода заключалась в дескриптивной экспликации внутреннего содержания переживаемого индивидом опыта, при котором происходит абстрагирование от внешних факторов, которые могли бы повлечь за собой неточности и искажения в толковании данного опыта. Таким образом, был кардинально пересмотрен подход к исследованию человеческого сознания. Теперь редукционизм осуществлялся не к внешним, наблюдаемым первопричинам, а двигался от внешнего ко внутреннему, т.е. к самому сознанию и являющихся ему феноменам. Со слов ван дер Леу 'феномен относится не только к тому, что являет себя, но и к тому, кому является. Феномен - это субъективированный объект и объективированный субъект'.
Главным, как мне кажется, достижением феноменологического метода стало то, что сознание начали рассматриваться отвлеченно от всевозможных культурных и научных описаний, при этом было заключено, что только таким образом и не иначе, возможно осуществить в той или иной степени анализ объекта исследования. Вместе с этим, произошел отказ рассматривать реальность как единую и целостную. Феноменология выступала в качестве противоположной альтернативы психоаналитической теории, в которой признавался общий для всех мир. Феномены сознания не сводимы к своим причинам, а именно это, в свою очередь, отстаивал Фрейд, предлагая свой метод психоанализа. Один из моментов в феноменалистской онтологии, обосновывающих данную несводимость - это наличие в сознании субъективного переживания. Его признание сделало невозможным установление причинно-следственной связи между субъективными явлениями сознания и объективными фактами. Так, продолжая картезианский дуализм и кантианский трансцендентализм, феноменология прочно закрепляла за сознанием статус самостоятельной реальности, обладающей идеальными несводимыми свойствами, и требующей соответствующего метода изучения. Задача феноменолога в следствии этого сводилась к тому, чтобы наиболее точно определить переживаемые в сознании индивида феномены и описать их взаимосвязь.
Успех феноменологии позволил ей выйти за пределы философии и стать междисциплинарной методологией, которую сегодня можно найти обильно применяющуюся в социологии, психологии, религиоведении, литературоведении и других областях. Помимо прочего феноменологическая традиция представляет одно из двух направлений в современной философией, в паре с противостоящей ей аналитической традицией.
***
В дали от городского шума и скверных голосов людей, где нет презрительного упрека и тошнотворных лиц, носящие фальшивые улыбки, там в безмятежной тишине рядом у костра сидит, сложивши руки на коленях, человек. Трудно сказать сколько ему лет на вид, - с одной стороны, кажется молодой выпускник лицея, находящийся в рассвете своих сил, с другой стороны видится старец, всю жизнь посвятивший работе на каменоломне, которому уже ничего не осталось, кроме как смиренно ожидать прихода долгожданной смерти. Однако не будем вдаваться в спекуляции, они нам вряд ли сообщат что-либо полезного относительно нашего загадочного странника. Вместо этого, лучше обратим внимание на то, как бездвижно и увлечённо он всматривается в краснеющий перед ним огонь. Можно подумать, что он мертв, но видно, как трепетно поднимается и сжимается при дыхании его грудь, как пульсирует над сердцем плоть. Скорее всего, он погрузился в транс и находится в измерении, неподдающемуся точному описанию науки, тогда как его физический облик проявляет признаки жизни лишь поскольку тот биологичен. Наверное, станет чуть яснее, если я скажу, что здесь располагается место для паломничества тех, кто ищет причащение с собой. Путь к нему у каждого свой, впрочем, его также не найти и ни на какой-либо известной карте. Как же сюда попал тот, о ком мы говорим? Возможно, реальная жизнь отторгла этого беднягу за его исключительность и неспособность быть похожим на других, и потому единственным поприщем существования осталась реальность пригодная только для него одного. Не стоит отнюдь горевать о дороге, которая связывала его со внешним миром, и которая теперь потеряна, ведь здесь оказываются именно тогда, когда терять больше нечего. К тому же где его взрастили и обули, где научили грамоте и дисциплине, - там он все равно ничего стоящего бы не нашел, а теперь, когда пути окончательно отрезаны, он заполучил неограниченную свободу - компенсацию, значительно превосходящую ценностью то, что ранее было ему обещано. Здесь же он сам решает кем ему быть, как жить и что иметь. Здесь воля его обладает абсолютной автономией и не зависит от внешних обстоятельств. Здесь тишина, покой, молчание - не изысканная роскошь, как он прежде привык считать, а блага доступные в безграничном изобилии. Он тут правитель и хозяин правый выбирать любые сорта семян для засеивания собственных земель. И что самое главное - никто и ничто не может повлиять на положение дел, кроме него единственного. Не очарователен ли сей мир, в котором мы находимся? Конечно же, нами он не наблюдается, и мы лишь предполагаем то, во что так глубоко может быть погружен объект нашего созерцания. В то же время никто нам не мешает самостоятельно убедиться в истинности сделанных догадок. Все что от нас требуется - это совершить паломничество в данное место, сесть у очага, сложив руки на коленях, и устремить свой взгляд на переливчатую окраску пылающего феникса, навечно замерев в единой позе.
***
Кажется, что феноменология сказала последнее слово в методологическом плане, отделив субъективные переживания человека от остального мира, и провозгласив их недоступность для непосредственного изучения научными средствами. Однако метод феноменологической редукции страдает от заложенной в нем цели - описательной экспликации. Стремления Гуссерля было построить всеобщую науку, которая бы предшествовала, если можно так выразиться, эпистемологически всем другим наукам. Это подкреплялось трансцедентальным началом сознательного опыта, который Гуссерль воспринял у Канта. Амбиция была велика, и как мы видим ее реализация, в отличии от множества иных известных в истории крупных философских проектов, не завершилась тотальным провалом. Возможно феноменологии как универсальной науки у нас нет, но ее подход является рабочим инструментом во многих различных гуманитарных и социальных дисциплинах. Такой проект не смог бы достичь успеха, если бы не универсальность предложенного в нем метода. Но о чем эта универсальность нам говорит в отношении человека? Что его все-таки можно причислить к общей для всех людей реальности? Или может быть данный метод применяемый к субъективной, априори неэксплицируемой природе сознания противоречит самому себе, когда в его результате осуществляется описание данной реальности. Ведь метод описания, к чему бы мы его не применяли, всегда подразумевает объективизацию знания. Где в этом описательном знании, выражаемый словесным языком, наличие существенного для человека фактора переживания? Боль, которую я ощущаю - не есть та боль, на которую я жалуюсь своему врачу. Предмет представляемый мною, не есть предмет, который я держу в руке; напротив, его может и не быть в непосредственном наличии, но он есть в моем сознании. Я могу записать приснившейся мне сон в блокнот и потом изложить его во всех деталях психологу, в надежде, что тот объяснит мне какие у меня имеются проблемы и что мне нужно делать, чтобы их разрешить и сделать свою жизни более удовлетворительной, но в этом изложении не будет того страха, которого я лично испытал, видя этот сон. Когда Иван Карамазов рассказывает своему брату Алеше о черте, с которым он только что имел разговор, то это уже не тот же самый черт, который изначально видел Иван; явление черта растворилось в явлении языка. Язык не передает переживание. Возможно он способен вызвать некое эмоциональное состояние нашей души - и только потому, что описываемый в нем феномен больно напоминает нам то, что мы сами когда-то пережили. Но это не тот же самый опыт. Это два разных опыта, два разных переживания, которые стремятся быть похожими друг на друга, однако которым не суждено слиться в единстве. Мы находим в словах другого человека что-то общее с нашим опытом и реагируем так, как некогда непроизвольно реагировали сами, называя это сопереживание чувством эмпатии. Но, кто это чувство переживает в подлинности? Мы ведем себя так, как будто действуем непроизвольно, сострадая горю близкого человека. Но что в действительности происходит? Я считаю, никакой подлинности и непроизвольности эмоций здесь не может быть. Эмпатия - это либо непосредственное переживание своего чувства, либо оно, в чем я уверен, предстает камуфляжем человеческой меркантильности, т.е она служит прикрытием для своекорыстных целей. Так как сострадание ближнему считается в обществе чем-то морально обязательным, то если его внешне эмоционально не разыгрывать, можно запросто получить в ответ не желаемый упрек. Переживание не передается от одного человека к другому. Оно не может быть транслировано при помощи языка или внешней эмоции, ибо оно субъективно и самозамкнуто.
Когда при чтении книги или при просмотре фильма я испытываю некоторые чувства, будь то ненависти к какому-либо персонажу, счастья за успехи в жизни главного героя, волнения, грусти и т.д., то это еще не значит, что я сопереживаю персонажу и проявляю к нему эмпатию - для этого требуется наличие двух я; но другого я, кроме меня в данный момент нет, персонаж в книге или в фильме не есть другой я или его образ в моем сознании, а, следовательно, этот персонаж и есть я лично. Читая книгу или смотря кинокартину, я проживаю самого себя, свой собственный опыт, отличный от опыта автора произведения, актера и ими созданных образов. Я проживаю образ наедине с собой, и все что происходит в нарративе, равнозначно происходит и со мной. Автор создает формальный образ, я же его облекаю в жизнь. Из этого не следует, что мой опыт идентичен опыту другого, точно, как он не будет идентичен и моему будущему опыту, если я решу прочесть книгу или посмотреть фильм еще раз в будущем. В действительности каждый раз это новый опыт, несмотря на одно и тоже произведение искусства и кажущуюся однотипность. Сопереживание может быть концептуальным, когда я в рефлексивной форме отношу себя к другому, я осознаю нас обоих, однако и тогда оно утрачивает тот смысл, которым привыкло его наделять большинство, ведь тогда исчезает чувственная непосредственность.
Все это ведёт к тому, чтобы заключить о бессмысленности таких понятий, как сопереживание, эмпатия, сострадание. От них следует либо отказаться во все, либо определять с точностью, избегая противоречия с категорией 'я'. Также необходимо заключить о несостоятельности претензий феноменологического метода на эксплицированное познание содержания человеческого сознания. То, что передается в языке не есть феномен сознания. Язык не может передать содержание последнего, так как в процессе трансляции неумолимо теряется момент внутреннего переживания.
***
Рациональность как основополагающая характеристика науки принуждает ученого анализировать и сводить все наблюдаемые явления к строго рациональному описанию. Рациональность как основополагающая характеристика философии принуждает философа анализировать и сводить все рефлексируемые идеи к строго рациональному объяснению. Между философией и наукой, таким образом, можно найти общую логическую основу. Это говорит о том, что любой объект, будь это явление или идея, реализуется в соответствии с универсальными законами реальности. Доминирующий в современной науке и философии материализм низводит все процессы к одним и тем же принципам. Согласно новому материализму, несмотря на различие в содержании, логика всегда остается неизменной, она универсальна. Не трудно заметить, что при таком усмотрении, человек помещается в одну плоскость со всеми остальными объектами, а за факт признается то, что сознание работает по логике физики. Честно говоря, мне никак не представляется такая мысль адекватной действительности. То, что мы непрестанно наблюдаем в опыте - это разрыв человека с общей логикой объектов. Часто он действует вопреки интересу собственной природы. Тело говорит тебе идти спать, чтобы восполнить энергетический ресурс, но вместо этого ты решаешь, что незаконченная работа, которую тебе необходимо выполнить для успешного проведения завтрашней конференции, сейчас более важное дело, чем сон. Тело говорит тебе обогатиться нутриентами, но вместо этого ты предпочитаешь аскетическую практику саллекханы и добровольно уходишь из жизни с мыслью о кармическом освобождении души. Логика, по которой существует все в мире, начиная от мельчайших частиц, неживой материей, заканчивая растениями и животными, не может объяснить человеческое поведение, а значит человек не из мира сего. Его тело - да. Но разве, когда, мы говорим о человеке и его поведении мы ссылаемся на его наглядные, физические характеристики? Такой подход был бы катастрофичен в прогнозировании и его могут позволить себе только отпетые бихевиористы. Человек живет по логике отличной от всего остального мира. Легко описать взаимодействие человека с другими объектами, как это делают постгуманистическии теории, подобно акторно-сетевой. Онтологического различия между камнем, кинутым одним человеком в другого и этим самим человеком нет никакой; есть лишь объекты и действия, которые они совершают в отношении друг друга. Такая логика называется объективной. Она не усматривает интенции, внутренних состояния исследуемых объектов, так как те признаются непознаваемыми. Однако, таким методом мы только отказываемся решать проблему. Логика человека - субъективна и она не может быть ясно объективирована. Единственный способ наиболее точно передать внутреннее состояние объекта возможен лишь в той сфере, в которой признается субъективная логика. Такой сферой является искусство.
***
Шум. Раздаются глухие звуки, ударяющие с одинаково строгой периодичностью. Это кровь, качаемая сердцем, пульсирует и стучит по стенкам барабанных перепонок. Вместе с тем где-то извне доносится неприятное громкое шипение, меняющее частоту, то с низкой на высокую, то с высокой на низкую. Так обычно звучит радио, сигнал которого неправильно настроен. Помимо странного звука, размыто изображение, хотя и не настолько, чтобы не заметить хаотичное движение присутствующих на нем человеческих фигур. Кто эти люди сказать трудно - их лица сродни текстуре растопленных восковых манекенов, и потому все они выглядят одинаково нелепо. Единственное отличие, которое едва можно заметить в таких нарушенных условиях, это движение тел и разнотональность исходящих от них голосов. Правда содержание излагаемых слов не поддаётся ясной расшифровке и понять, что говорят другие столь же непосильно, как и понять своего собеседника, как если бы им являлся горбатый кит. Оказавшись в подобной ситуации иной стал бы неугомонно рваться во все стороны, искать выход, как ему кажется, из опасного для его жизни состояния. Таково первичное действие неопытного человека, которое он совершает под давлением тревоги, не без основания у него возникшей. Не будем осуждать этого необстрелянного новобранца, хотя он никогда и не участвовал в действительности на поле боевого действия и не переживал в прямом смысле слова того, что врачи называют снарядным шоком. И тем не менее, его контуженность весьма походит на военный опыт солдата. Ведь, всю жизнь он пребывал в неведении относительно существования реальности, в которой теперь оказался, не по причине самопроизвола (а, как знается, если поступок не был произвольным, то ответственность за него не может возлагаться), а потому остается лишь посочувствовать его несчастному положению. Все эти годы он словно страдал хроническим сомнамбулизмом: ходил, как и все на работу, общался со своей семьей, топтал полы в торговых центрах и выпивал по выходным в компании друзей, не проявляя при этом ни малейшей осознанности в происходящем. Как и в случае настоящего сомнамбулизма, можно было бы посоветовать этому человеку сменить свой образ жизни, дабы излечить себя от причудливой болезни. Речь, конечно же, идет о том, чтобы предать своей жизни осознанный характер, по итогу которого должно осуществиться пробуждение, то есть возвращение человека в подлинную реальность. В процессе этого перехода все меняется до неузнаваемости. Что ранее воспринималось в качестве тривиальной истины, по моменту пробуждения, обезличивается иллюзией. Привычные образы, знакомые лица и дружеские голоса, превращаются в толпу чужеродных существ, вызывающих неприязнь и отвращение. В результате такого преображения теряется не только близкий контакт с ранее родственными душами, но и взаимопонимание с ними, а это, как знается, необходимый элемент мирного сосуществования. Из того, что местность перед глазами кажется чуждой и незнакомой, не следует, что нужно стремиться найти путь к былой жизни и восстановить прежний порядок вещей. Тот порядок, который существовал ранее, даже при большом упорстве и желании невозможен в восстановлении, ибо при каждом переходе из одной реальности в другую человек дезориентируется и неумолимо теряет что-либо из обладания. Что говорить о таком ничтожном существе, как человек, если сам Бог, ступив в сей мир не смог предотвратить противоречия, возникшего между его идеальной природой и своей кровопролитной смертью на кресте. Стало быть, стремиться следует к противоположному - к тому, чтобы обрести дом в новом мире. К тому же, кем было велено, чтобы человек всю жизнь прожил в родительском доме и не смел покидать границ его порога? Подобное убеждение навевает догматизм, а тот, следует заметить, плохо сказывается на благосостоянии индивида. Такой образ жизни ничто иное как заточение, которое может справедливо быть применено разве лишь в качестве наказания за неисправимое преступление, совершенное против свободы другого. Наоборот, человек - существо по природе номадическое: его непоседливость, внутренняя склонность к миграции и постоянному расширению границ среды своего обитания, говорит о безусловном характере его постоянного стремления к новой реальности. Но как это случается с человеком слабого и незакалённого характера, который неспособен принять решение за самого себя, не следуя россказням потакающего большинства, любое подобное кардинальное изменение он переживает душевным кризисом. На то оно не удивительно, ведь за многие годы, что им были проведены в коллективе людей, общественный режим практически полностью стер из его памяти опыт нахождения в посюсторонней действительности, и теперь он столь же неуверенный в предпринимаемых им шагах и движениях, как и только что вылупленный из яйца цыпленок. Легко понять ту трудность, с которой он столкнулся, в силу своего забвения. Посюстороння реальность нынче крайне отлична от той, к которой он прежде был привык. Но не торопите, дайте ему время, и он раскроется в столь ярком и пестром цвете, который вы никогда прежде не созерцали. Вот уже проходит головокружение, утихает сердцебиение, перестает стучать по столу кисть руки - что это как ни первые признаки оздоровления, акклиматизации существа к среде. Еще немного и вскоре он поймет, что прошлое необратимо и жизнь его уже никогда не станет прежней, а потому придется двигаться дальше. Именно в момент, когда умрет его последняя надежда, когда оборвется последняя нить, связывающая его с прошлым миром, он примет новую реальность и обретет себя.
***
'Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое' - так начинается, наверное, одно из самых жутких произведений, когда-либо написанных человеком. Жутких не в том смысле, что оно наводит на читателя ужас своей гротескной атмосферой или вызывает отвращение от описания непривычного нам облика и жизни главного персонажа, но в том, что произошедшее с Грегором Замза необъяснимое превращение в жука не является в своей основе абсолютным художественным вымыслом. Факт того, что 'Превращение' является автобиографичным произведением отчасти подтверждает это. Однако в нашем случае интересна не личная сторона жизни автора, его проблемные отношения с отцом, которые отразились на создании данной новеллы, а сам феномен превращения, возможность которого в нашей действительности становится формой фатальности.
От размеренной, стремящийся быть однотипной, жизни, кажется, что ход вещей находится под нашим контролем, что он предсказуем, а потому мы убеждены, что завтрашний день пройдет согласно нашим соображениям. В тоже время, мы часто находим себя в неуверенности относительно нашего будущего. На первый взгляд, ничего кроме банальности в данных словах не заключается, однако, чем глубже мы погружаемся в их смысл, чем больше мы предаем им значение, тем тревожнее становится для нас оголившаяся натура, скрытая под тривиальным убранством наглядно явственных вещей. Спавшее с тела лоскутное одеяло дает взору возможность увидеть все неприглядные места - а там, поверьте, найдется на что посмотреть! Но энтузиазм быстро сменяется страхом. Обнаженная материя, которая по нашим ожиданиям, если и представляется превратной, то только такой, которую мы готовы принять, в действительности настолько черства и уродлива, что легко вводит в ступор, из которого, если вовремя не удастся справиться, можно никогда не выйти. Настоящий мир ужасен и жесток, и это мир, в которым мы находимся. То, что мы привыкли думать о реальности, не есть сама реальность. За ней скрываются причины, приводящие в движение круг сансары и резко изменяющие обыденный порядок. При том, речь не идет о чуде божественного характера, вмешательства Творца в естественный ход вещей. Непредвиденное превращение главного персонажа рассказа Кафки в насекомого - не событие физического мира, хотя оно и преподносится читателю так, как если бы Грегор Замза буквально в одночасье превратился в огромного жука. Данная метаморфоза носит сверхъестественный характер и связана она с субъективной метафизикой человека.
Грегор Замза - коммивояжёр, заработок которого практически полностью уходит на содержание свои семьи и покрытие долгов отца. Он единственный, обеспечивающий семью финансами, и потому остальные сильно зависят от его успеха на работе. Их существование таким образом, принимает форму паразитизма. Повседневная жизнь с ее стремящимися быть предельно посредственными событиями, предсказывало счастливое будущее для Грегора и его семьи - расплата с отцовскими долгами, обеспечение младшей сестры образования в престижной консерватории, наконец оставление ненавистной Грегору работы коммивояжера. Время и терпение - все, что требовалось для достижения этих мечт. Так бы, наверное, оно и было, если не случившееся с кормильцем всего семейства перевоплощение, поставившее точку всем планам и полностью изменившее ход игры. Карты сменили руки, и ответственность перешла от Грегора к его родственникам. Отныне они должны будут обеспечивать его всем необходимым для жизни. Такое резкое изменение дел не укладывается в обычную логику, а сцена больше походит на страшный, сюрреалистичный сон. Возможно такая трактовка уместна, но она была бы далека от экстравагантности и изощренности сюжета произведения и, следовательно, не соответствовало бы ему. То, что произошло, можно передать только через принятия факта раздвоенности мира на объективную и субъективную логику. Это было в случае Бартлби, это есть и в случае Грегора Замза.
Главное событие 'Превращения' - столкновение друг с другом двух различных плит бытия - объективной и субъективной. Первая несет на себе мир - членов семьи, с их нуждами и ожиданиями, работу, включая пришедшего в квартиру семьи Грегора коммерсанта, с целью выяснить почему тот нарушил дисциплинарные правила и находится дома, или, например, долги отца, которое представляет немалое бремя. Странное поведение, состоящее в непоявлении на людях главного героя после его превращения, интерпретируется членами его семьи либо, как болезнь, из-за которой он не в состоянии даже открыть дверь в собственную комнату, либо просто как поломку механизма дверной ручки. Хотя нечеловеческий голос Грегора и вызывает некоторые подозрения, в целом, никто не озабочивается объяснить происходящую сцену не иначе, чем обычными и наиболее адекватными мотивами. Это сопровождено уверенностью членов семьи в знании поведения своего сына: 'Ему нездоровится, - сказала мать управляющему, покуда отец продолжал говорить у двери. - Поверьте мне, господин управляющий, ему нездоровится. Разве иначе Грегор опоздал бы на поезд! Ведь мальчик только и думает, что о фирме. Я даже немного сержусь, что он никуда не ходит по Вечерам; он пробыл восемь дней в городе, но все вечера провел дома. Сидит себе за столом и молча читает газету или изучает расписание поездов. Единственное развлечение, которое он позволяет себе, - это выпиливание'. Ожидания других - вот та самая плита, которая столкнулась с другой - с я. Другой - это всегда фигура ожидания, иными словами, это я, ожидающее действие другого я. Ожидания я может быть направлено и на объект, но тогда оно и перестает быть Другим. Объективность, в таком случае, следует рассматривать как интерсубъективность, т.е. как отношение я к другому я. Превращение же Грегора чисто субъективное событие. В результате него Грегор, как объект ожидания Другого, перестал существовать, доказав тем самым свою субъективность. Однако этого понимания члены семьи достигают довольно не сразу, родители будут еще долгое время относиться к тому, что ползает по стенам, оставляя за собой следы из липкой слизи, как к их сыну. Другое дело сестра, на которой лежит по большей части ответственность за кормление 'домашнего питомца', - она первая осознает утрату. 'Ты должен только избавиться от мысли, что это Грегор. В том-то и состоит наше несчастье, что мы долго верили в это. Но какой же он Грегор? Будь это Грегор, он давно бы понял, что люди не могут жить вместе с таким животным, и сам ушел бы'. Сестра единственная, кто замечает, что отношение жукопободного существа к родителям и отношение к ним в прошлом Грегора, не совпадают. Личность, которая прежде кормила семью, актом превращения дала знать Другому о своей свободе. Непонимание, которое складывается между тем и другими, есть результат этого превращения. Такое происходит между близкими друзьями или родственниками, чьи ценности и мировоззрения в определенный момент начинают расходиться настолько сильно, что приводят ко все более частым несогласиям и ссорам, в результате которых, статус их отношений необратимо меняется непримиримый. Отличие в случае Грегора состоит только в том, что что изменение его было молниеносным. Факт молниеносности и полной неожиданности, исходящей от человека - и есть то, что делает жизнь столь жуткой. 'Нас может радовать, когда личность меняется, обогащается, возрастает, но нас пугает и ужасает, когда мы личность совсем не можем уже узнать и видим другое лицо, незнакомое вместо знакомого' - говорит Бердяев. Возможность катаклизма наука может заранее предсказать по объективным факторам, но ничто не может доподлинно предсказать действие автономной личности. Если ожидание сходится с реальностью - то, это еще не значит, что мы ее познали. Привычка не есть действительная связь вещей, а лишь состояние, в которое стремимся мы по жизни для лучшего ориентирования в ней, при том, следует учесть, что и привычки со временем меняются.
Субъективная логика столкнулась с объективной. Общий язык между Грегором и его семьёй был потерян в следствие движения, или скорее, рывка личности к самой себе. Объяснение, сводимое к рациональной логике или обыденному случаю, здесь невозможно. Превращение - это рывок субъекта в сферу своего я. Оно подобно отчуждению, и как в произведении Кафки, данное отчуждение исходит как от самого человека, так и от общества. Человек превращаясь в я, отчуждается от Другого, также, как и Другой отчуждается от этого я, ведь с ним он более не способен взаимодействовать, находить что-либо общего. Я уникально по своей природе, и оголяясь оно не способно создать и быть частью общества. В действительности Другой имеет по природе склонность к призрению единичного, уникального я, оно его не любит и ненавидит, не любит и ненавидит как бесполезного, беспомощного, мерзкого, жука.
История Грегора Замза кончается тем, что он умирает, но умирает для Другого, давая облегчения как себе, так и семье. Он отныне служит только себе, а семья обретает покой в забвении. 'Ну вот, - сказал господин Замза, - теперь мы можем поблагодарить бога'.
***
Жизнь - это 'движение к' и всегда оно сопровождается надеждой. Какого бы мировоззрения человек не придерживался, или не придерживался вовсе, в его сознании всегда присутствует данный ориентир. Надежда может как входить в систему жизни, так и выходить за ее пределы. В первом случае, надежда обращена к будущему и согласуется с подлинным экзистирования, во втором - к будущему вечному и является экзистированием неподлинным. Может быть еще и третий вариант, возникающий из их синтеза - движение к вечному будущему (или идея вечного возращения), отождествляющее в себе неподдельное и подлинное экзистирование. Надежда существует только в одном хронологическом пространстве, ибо время, с которым оно неразрывно связано, необратимо. На прошлое нельзя надеяться, его можно только созерцать, также и на настоящее - его можно только проживать. Остается будущее, на которое единственно можно надеяться.
Будущее непосредственно касается нашего здесь-и-сейчас бытия и имманентно жизни. Надежды на будущее более всего присущи молодому поколению, у которого, как говорят 'вся жизнь впереди' и, потому, как правило, они усерднее трудятся, ответственнее подходят к выбору карьеры и детальнее планируют дела. Поколению старческому, напротив, характерно смотреть в прошлое и вспоминать моменты о лучших годах своей жизни. Часто думая о будущем, они созерцают в нем идею вечности как возможности самого продолжения жизни. Говоря о зрелом возрасте, в этот период человек обычно проживает пик своей потенции и потому ценит свое настоящее выше всего. Именно взрослых в отличии от остальных чаще привлекает мысль вечного будущего как постоянного возвращения к настоящему. Не всегда данная топологизация сохраняется на практике. Нередки случаи, когда, например, молодому или взрослому поколениям характерно вновь и вновь возвращаться в свое недолговечное или вообще чужое прошлое (анемоя) и обращаться к вечному будущему, - тогда следует говорить о протекающей в их душе болезни, связанной с неудачами и трагедиями в личной жизни, или с кризисной ситуацией в обществе.
'Движение к' может быть как активным, так и пассивным (инертным). Активность воплощается в устремленности, пассивность - в ожидании. Антиномичность человеческого бытия заключается в осцилляции этих двух режимов. Индивид может либо самостоятельно протаптывать тропу к объекту своей надежды (такой тип существования является более плодовитым и благородным) либо положиться на милость судьбы и удачу случая. Так или иначе, жизнь совмещает обоих. Получается, надежда - категория экзистенциальная, она неразрывна от жизни и является выражением нашего глубинного переживания последней.
Поле надежды кажется бескрайним. Надеяться можно на вечную жизнь, т.е. на спасение, на вечную смерть, т.е. на вечное Ничто, на жизненный успех (успех в учебе, на работе, в отношениях) и пр. Но все это разнообразие можно подвести под один общий знаменатель - смысл жизни. Жизнь следует здесь понимать шире, чем просто существование человека на земле - а как и духовное внеземное существование. Надежда на достижение нирваны не является исключением по той причине, что это достижение происходит при жизни, задавая ей смысл. Надежда поистине всепроникающая сила, она присутствует даже там, где открыто отрицается сама жизнь - в акте самоубийства, в котором не преследуется никакая иная цель, кроме избавления от страданий влекомых бытием. Тот, кто решил наложить на себя руки надеется, так как достоверно знать не может, что смерть вместе с его жизнью унесет и страдания. Движение в данном случае происходит через смерть. Можно сказать, что и смерть есть объект надежды, так как мы доподлинно не знаем, что есть такое смерть на самом деле. Человечество достигло невероятных успехов в познании Вселенной, вычислило ее размеры, узнало ее возраст, когда и как та возникла, когда и как та 'умрет' - так и хочется сказать человек всезнающее существо -, но вот истину чего, никто так и не смог действительно познать (ибо истина рождается только на практике), что затмевает все сделанные научные открытия, весь массив накопленных за тысячелетия человеческих знаний, так это - смерть. Все о ней слышали, многие ее видели со стороны и знакомы через 'одно рукопожатие', но никто не имел с ней личного дела, ибо как только та приходит, уходить приходится тебе.
Если в разные периоды жизни индивиду присуще иметь разные надежды: на будущее, на вечное будущее, на будущее вечное, то возможность смерти как то, что человек созерцает в различных мыслеформах, подстраивая под них свое поведение, чего прихода предвосхищает и страшится, существует всегда поскольку существует Я. В экзистенциализме есть такой термин как бытие-к-смерти. Я вижу в нем смысл, заключающийся не в том, что человеческая жизнь есть движение от простого факта рождения к простому факту смерти, а в том, что человеческая жизнь есть проживание на уровне чувства, эмоции и возникающих на их основе действия, предопределенности своей судьбы. В смерти нельзя не удостовериться ни не удостовериться, это то, что существует и не существует одновременно. Как то, что существует в будущем она есть возможность, но как то, что исключает все иные возможности, она есть невозможность. В этом и состоит вся трагичность жизни - любое проектирование себя вовне сводится к осмыслению и что, более важно, к переживанию необходимой внутренне потенции, к которой непрестанно движется человек, несмотря на его глубинное желание обратного. Но настолько ли оно и правда глубинно как убежденно считают многие, мечтающие о бессмертии? Ведь и пугающий своей технологической стороной трансгуманизм не смог бы обрести такую популярность, если бы не апеллировал к более всего беспокоящим людей проблемам. А желание преодолеть смерть, или, по крайней мере, ее оттянуть, с одной стороны, и смерть как подлинный факт биологического мира, необходимо происходящий со всеми живыми организмами, есть неразрешимая в своей основе проблема. Единственный способ ее разрешить - путем научного прогресса и технологического самоусовершенствования, через замену bios человека, на technos, а потому это скорее не действительный способ преодоление самой проблемы, как ее простое элиминирование через подмену условий, на которых она формулируется. В таком случае определение человека как бытия-к-смерти, или, наоборот, определение бытия-к-смерти как человека, не применимо. Мне также трудно разделить в равной мере и желание религиозного преодоления смерти через веру в вечность, даруемую Богом, о чем так много, например писал сеньор Мигель де Унамуно. Впрочем, не симпатизирует меня и мысль судить подобных личностей за совершенно естественное желание и попытку разрешить внутренний конфликт. Религиозная вера, направленная на будущее вечное есть одна из форм, в которой может осуществляться надежда, хотя она скорее является бегством от своей судьбы, нежели непреклонным ее принятием.
И все-таки, насколько глубинным не было бы желание человека обрести бессмертие, так долго, как он остается человеком, более глубинным и бессознательным будет его стремление к смерти. К слову, уже Фрейд, до Хайдеггера (который, собственно, и ввел в философскую традицию термин бытия-к-смерти) писал о Танатосе - бессознательной деструктивной силе, благодаря которой человека по природе тянет совершать поступки, влекущие либо личную смерть, либо смерть других. Танатос - одно из великий обнаружений Фрейда, которое проливает свет на многие аспекты культуры. Речь идет не только о войнах, убийствах, суицидах, альтруистических поступках, но и о гладиаторских боях, экстремальных видах спорта, готических романах, хоррорах, о художественном искусстве, вызывающее динамическое чувство прекрасного (подобное картине Айвазовского 'Девятый вал'), в религии (будь-то пацифистский буддизм с его достижением нирваны, джайнисткая саликхана, или радикальный исламизм (вахаббизм, джихадизм) ответственный за мировой терроризм), или в особенно популярных в настоящем времени видеоиграх, где Танатос присутствует в такой преобладающей форме, что трудно найти где-то более богатого содержания наглядных примеров. Правда для Хайдеггера не Танатос является фундирующим человеческое бытие, а страх смерти. При этом последний может выражаться как со знаком 'плюс', так и 'минус', или как говорил сам немецкий философ - аутентично (Eigentlich) или неаутентично (Uneigentlich). Аутентичный экзистенциал человека проявляется тогда, когда тот подавляет в себе страх приближающей смерти, мужественно смотрит ей в лицо, храбро раскрывается навстречу надвигающемуся Ничто. Dasein тогда становится подлинным, когда обезличивает веру на вечность как миф, исходящий от внешнего вмешательства Dasman в его жизнь, и подрывающий саму ее основу. Иногда возражают, что Dasein - бытие, сознающее свою конечность - необязательно означает человека, что оно есть общая субстанция, существование которой выходит за пределы нашей крошечной планеты. И хотя это утверждение не лишено основания, в действительности человечество не знает никакого иного Dasein, кроме его человеческого обличия, а потому человек и только он единственный, при условии, что тот принимает свою конечность за непоколебимую истину, есть Dasein, Sein-zum-Tode.
Иными словами, человек - существо, движущееся к смерти и необходимо надеющееся на нее. Смерть нельзя понять не иначе как в надежде, равно как и надежду нельзя понять не иначе чем через осознание конечности своей судьбы.
***
Надежда как активное волеизлияние чаще всего рассматривается в контексте религии. Это неудивительно, коль принадлежность к тому или иному вероисповеданию определяется не только внутренней верой, но главным образом соблюдением определенного кодекса правил поведения и практикой духовного самосовершенствования. Но как уже сказано, надежда может быть не только активной, но и пассивной - в таком случае ее называют ожиданием. О надежде как ожидании мне бы и хотелось поговорить на сей раз. С целью облегчить себе работу в этом нелегком деле, и в тоже время деле очень интимном и всех беспокоящем, я предлагаю вновь обратиться к всеобщему алтарю познанию, к голосу вечной мудрости - литературе. Ведь, если следовать наставлению известного латинского изречения: 'sancta sancte tractanda sunt' - 'o священном следует говорить священным языком', то нам не останется иного варианта, как обсуждать столь животрепещущие вопросы на языке литературы.
С чего же следует начать? Чему стоит посвятить строк больше, а чему меньше? По правде сказать, я в замешательстве от созерцаемой картины, ибо раскинувшаяся передо мной развилка, как волосы на голове африканца, расходятся во всевозможных направлениях. Примеров можно найти столь много, что, уделяя каждому отдельное внимание, которое он заслуживает, мое эссе рискует превратиться в ненужно огромный корпус литературоведческих анализов, а это, пожалуй, работа специалистов, за которую им подлежит соответствующее вознаграждение в виде корки хлеба. Как бы вы не 'крестили' мой поступок: проявлением ли милосердия, добросердечностью или жалостью, с каким бы безграничным энтузиазмом вы не радовались тому, что нашли веское основание для обвинения меня в антигуманности, - знайте, что меня это никак не остановят от запланированного, а оно, в укор вашим упованиям, не есть акт тщедушия - нет, мои интенции не близки литературоведческим, хотя и кажутся таковыми. К тому же и я не являюсь литературоведом. Следовательно, нормы, которыми обычно руководствуется человек данной профессии, на меня не возлагаются и, потому, как автор данного эссе, я в праве поступить так, как наиболее всего угодно моей душе, не боясь за то, что кому-то данный ход покажется бессмысленным или необоснованным. Теперь, когда необходимая прелюдия была совершена, я с облегчением на груди могу приступить к работе.
Подавляющая часть литературных текстов, в которых фундирующей повествование темой является ожидание, относятся к жанру абсурдизма, тесно переплетающегося с экзистенциализмом (ибо последний, шире, чем первый). Заручившись правом условности, их можно именовать 'романами-ожидание' или 'литературой-ожидание' (поскольку не все из них по форме соответствуют роману). Кого из литераторов следует относить к этой специфичной прослойки? В первую очередь, это уже обсуждавшийся Франц Кафка - его произведения 'Замок' и 'Процесс', представляющие из себя парадигмальные примеры того, что обозначается термином 'Kafkaesque', где главным сюжетообразующим средством выступает 'правдоподобие в деталях и абсурд в общем'. Абсурд - это стремление найти ответы на вопросы, которые их не подразумевают. Такой поиск сродни попытки спустить якорь по среди открытого океана. Кафкианские персонажи - моряки, которые надеются зацепиться якорем за дно, и тем самым выполнить свое Предназначение. Однако, дно оказывается бездонным - входа в Замок нет, хотя он и существует, как нет и никакого завершения судебного процесса, хотя он и идет. Соглашусь, если возразят, что сравнение некорректное - каждый моряк знает, что поставить судно на якорь в океане невозможно, а вот героев главных романов Кафки (впрочем, как и всех нас - будем говорить на чистоту) этому никто не обучал, а потому озарение, что никакого Предназначения для тебя в мире нет, приходит либо с принятием соответствующего мировоззрения, либо не приходит вообще.
Помимо Кафки, упомянем и находившегося под его влиянием Альбера Камю, - личность, пылающий интерес к которой у публики, также, как и к австрийскому писателю, не угасает до сих пор. Конечно, речь идет о его романе 'Чума', обретший особую популярность в годы пандемии. В кафкианской манере Камю создает гнетущую атмосферу повседневности в период эпидемии, внезапный приход которой был разрушительным для отдаленного, засушливого городка в Алжире. Главное событие 'Чумы' перекликается с главным событием 'Процесса'. В них обоих прослеживается общий эффект неожиданности, а также следующее за ним чувство потрясения (чума настигает город внезапно и парализует его жизнь, также как внезапно одним утром в квартире Йозефа К. появляются служащие из суда, доносящие новость о том, что, тот обвинен судом и теперь подлежит аресту), ожидание разрешения ситуации (надежда на возвращение к прежнему раскладу жизни) и выяснение ее причин (выражающееся в мучительной жажде найти ответы). Однако, причины, как и Чумы, так и судебного Процесса, в романах данных писателей, остаются до конца непроясненным, также как неизвестной остается причина нашей личной заброшенности в сей мир.
Если же обращаться к драматургии и искать в ней архетипичные примеры тем 'экзистенциального ожидания', то здесь следует уделить внимание творчеству Самюэля Беккета. Чувство предвкушения приближающегося Нечто составляет нарративную канву таких его пьес как: 'Ожидание Годо' и 'Конец игры'. Кто когда-либо читал и слышал эти пьесы, знает, что любой, даже самый подробный пересказ сюжета пьес Беккета, как и многих драматургов театра абсурда, обречен на провал, так как сюжет в них, можно сказать, отсутствует. С другой стороны, в контексте анализируемого невозможность этих пьес быть полноценно перенесёнными в более сжатую форму без потери смысла (а выразить в пересказе можно лишь составляющие эти пьесы рутинный порядок действий и повседневные реплики, произносимые персонажами), играет нам на руку, так как указывает на экзистенциальную, невыражаемую природу 'надежды-ожидания'. Боясь быть поглощённым зыбучем песком, но одновременно не имея права оставлять тему 'ожидания' в творчестве Беккета не охарактеризованной, я прибегну к помощи специалиста, сославшись на одну цитату приведенную Мартином Эсслином в его фундаментальным труде 'Театр Абсурда': 'Когда Алан Шнайдер ставил впервые в Америке спектакль 'В ожидании Годо', он спросил Беккета, кто такой Годо или что означает Годо, драматург ответил: 'Если бы я знал, я бы сказал об этом в пьесе''.
Можно продолжать и дальше, но желания у меня нет, да и смысла в этом тоже я не вижу. Зато теперь мы подобрались к главному событию сегодняшнего дня, к той встрече, для которой обычно и устраивает хозяин поместья вечерний бал. Но перед этим un entracte!
***
Надеюсь, что, ты читатель, вернулся к сему тексту с таким же воодушевлением и энергичностью, как зрители возвращаются после антракта к зацепившему их спектаклю, или как возвращается с перерыва подсудимый, чье дело, по словам его юриста: 'можно считать уже выиграно'. Впрочем, и тот факт, что ты дочитал до сего момента, меня предостаточно польщает. Теперь же, когда содержимое стакана было жадно высосано моим иссохшим ртом, когда волосы на голове улеглись в нужном положении, и когда ладони рук были тщательно вымыты и вытерты, чтобы на кончиках пальцев не оставалось ни процента маслянистости, я готов продолжить (ну или начать, как вам угодно) свое повествование.
Итак, тема надежды, как ожидания, или предвкушения, как выяснялось, хорошо представлена в литературных творчествах многих писателей абсурда: Кафки, Камю, Бэккета,, при желании, можно упомянуть Дж. Кутзе и его роман 'В ожидании варваров' и 'Побережье Сирта' Ж. Грака. Список этот большой, и только перечисленными писателями он не ограничивается (а учитывая размывчатость жанра его можно продолжать до бесконечности). Например, в него входит также и великая фигура итальянкой прозы - Джованни Буццати. О нем, как раз, и пойдет речь.
До сих пор приводились только художественные примеры 'ожидания', без углубления в сущность данной категории...Это следует исправить. Какое счастье, что под руку мне попалась 'Татарская Пустыня' итальянского коносьера экзистенциализма. Буццати часто сравнивают с Кафкой (а кого в наши времена не сравнивают с ним?), указывая на схожесть слога и мотивов, детальное и скрупулезное описание действительности, проникающее в саму суть 'повседневного'. Однако мне кажется, раскрытие последнего проводит лучше именно Буццати, через постоянно фигурирующие в его книге пары: 'настоящее-будущее', 'конечность-вечность', 'жизнь-смерть', 'присутствие-ожидание', заостряя внимание на их диалектичности (у Кафки же ощущается константное преобладание одной категории на другой). Почему же эти бинарные оппозиции связанны с понятием повседневности? Под 'повседневностью', о которой также много писал Хайдеггер, следует понимать условие самого существования, иначе, бытие между рождением и смертью. Ее должно отличать от простой обыденности - категории (как принято считать отрицательной), описывающей один из порядков повседневной действительности. Повседневность же - категория нейтральная и может быть в итоге вести либо к подлинному, так и неподлинному существованию. Таким образом через перечисленные экзистенциальные оппозиции раскрывается тем или иным образом повседневность.
Главный персонаж 'Татарской пустыне' Джованни Дрого - молодой офицер, сосланный на службу в отдалённую крепость, которая располагается высоко в горах и граничит с бескрайней, безлюдной пустыней. Момент прибытия в пункт назначения Дрого предвкушает с энтузиазмом, ибо теперь начинается настоящая жизнь - 'у него заведутся деньги, и красивые женщины, возможно, будут обращать на него внимание', наконец-то воздадутся ему утерянные годы ранней юности, проведенные на школьной скамье. Так, полных надежд начинается история службы главного героя, хотя уже и заметны первые признаки будущего внутреннего конфликта, ощущается просыпающееся осознание и озабоченность временем, но все это находится в инфантильной стадии. Пока же Дрого в пути и воображает себе счастливую жизнь. Пока ожидания будущего доминируют над присутствием в настоящем, жизнь кажется ему вечной, а смерть запредельно далекой. Можно сказать, что именно в начале надежды главного героя максимально завышены. Следствием этого будет разочарование, с которым он столкнётся уже по прибытию в крепость, и которое он не раз будет переживать в дальнейшем. Но все по порядку.
Крепость Бастиани, куда держит курс герой, получается у Буццати овеянной некой тайной, мистическим флером; можно сказать, она фантом - те, кого встречал по пути Дрого не слыхал о ее существовании, да и сам офицер как не пытался не мог представить ни то, где она расположена, ни то, как та выглядит, и не уверен, что она вообще существует. 'Одни говорили, что верхом туда можно добраться за день, другие полагали, что быстрее, но никто из тех, кого он расспрашивал, судя по всему, сам там не бывал' ... 'Джованни спросил у какого-то возницы, сколько еще ехать до крепости. - До крепости? - переспросил тот. - До какой крепости? - До крепости Бастиани, - ответил Дрого. - Никакой крепости здесь поблизости нет, - сказал возница. - Никогда о ней даже не слышал'. Путешествие к крепости Бастиани поддерживается верой в возможность ее существования. Она, как кот Шредингера, который существует и не существует одновременно, пока человек не открыл и не проверил содержимое ящика. Так и для Дрого, в данный момент она остается лишь возможностью, она может быть, а может и не быть. Очевидно, что образ крепости выступает в качестве символа веры и надежды на благую судьбу. Человек убежден, что движется к Нечьл, знает, что время его жизни идет, но движется ли он действительно к объекту своего предвкушения - вот этого знать априори невозможно. А потому здесь вступает в силу надежда, благодаря которой это движение-к продолжает наличествовать. Ох, сколько бы гениев и талантов потеряла бы цивилизация, если была доподлинно известна своя судьба...Ибо знание и надежда противоречат друг другу. Немало принижали человека, сравнивая его с Богом, хотя и не мало возвеличивали его. Кто-то как Паскаль совершали и то, и другое, вспомним его строки: 'Ну не фантастическое ли существо являет собой че-ловек! Невидаль, чудище, хаос, клубок противоречий, диво дивное! Судия всему сущему, безмозглый червь, вместилище истины, клоака невежества и заблуждений, гордость и жалкий отброс Вселенной!'. Пожалуй, я соглашусь с блистательно подобранными словами Паскаля, ибо тошно мне слышать то, что раздается из уст ученых, тошно признавать их цель достичь 'всезнание' (и стать богами, согласно трансгуманистам). Кто так говорит, претит собственному существу, он - умалишенный психопат, убийца человека. Возьмите Гегеля, скажу я вам, да узнайте о судьбе его системы, коль уже мните себя будущими богами. Того, так же, как и вас мучила жажда всезнания. И спустя тонны исписанных страниц (не скажу, что бумага была истрачена зря, ибо материал, изложенный на них, как эталон сумасбродства, до сих привлекает любопытных читателей и ломает умы психологов) он объявил, что нашел его. 'Абсолютное знание', этот перл философской истины стал завершением его системы. Человек впервые познал Все. Но, какова была цена? Конец системы ознаменовал конец истории, конец бытия...Человек, выполнив свою миссию, испарился в воздухе. Но Гегель, как затем заметил Маркс, не учел одну важную вещь - его собственный диалектический метод противоречил его же системе; результат - закат классической немецкой философии и начало иррационализма. Только представьте, что стало бы с человеком, если он действительно обрел всезнание, познал не только свою судьбу, но и судьбу всей вселенной? Какого же должно быть трудно Богу! Быть всезнающим и не иметь надежды! Да было так, он бы сошел с ума! Всезнание претит жизни. Возможно поэтому 'Бог умер', а человек...а человек остается жив благодаря надежде.
Так и Дрого живет и надеется, надеется, что отыщет крепость Бастиани...А! Вот и она, там, в дали, на вершине скалистых гор. Но еще не добравшись до нее, он встречает по дороге капитана, служащего в этой части уже почти два десятка лет. Как узнает из его разговора с ним Дрого, служба в крепости обычно длится два года, причем один год засчитывается за два. Этот момент может показаться незначительным читателю и ускользнуть при первом прочтении романа, но если возвратиться к нему уже после (или если проводить параллели с жизнью), то обнаружится скрытый смысл, косвенным образом подразумеваемый капитаном. Время проведенной на службе в крепости для героя будет идти настолько быстро, что тот и не заметит, как пройдет вся жизнь. Год по ощущениям будет равен двум годам отсчитанных циферблатной стрелкой часов, висящих на стене, как и реальный год службы - двум годам заносимых в рапорт.
Когда же Дрого пребывает в крепость - момент, который он ожидал с предвкушением, его представления разбиваются об настоящую действительность. Картина настолько невыносимо унылая и скучная, что героя это вводит в первичную сконфуженность, безверие. Но нет, то, что выглядело грандиозным из далека, в приближении было похожим на мрачную тюрьму, а граница, на которой она стоит, на сам деле, мертвая - приход из прилегающей пустыни врагов маловероятен. Но именно благодаря последнему это место не превратилось в каменные развалины и все еще каждый год встречает офицеров срочной службы. Возможность появления врага, ожидание его прихода в один день и придает всему, что происходит и стоит здесь какой-то смысл. И все же вероятность этого события настолько мала, что никто, в ком бушует жажда оголить свой меч и испытать свой боевой дух в бою, здесь на долго не задерживается. Думаю, большинство в период юности имело подобное боевое отношение к жизни, когда воображаешь себе успешное, наполненной смыслом будущее, или высшую цель, у некоторых оно сохраняется в зрелости, но к старости теряется. Не каждому суждено увидеть во плоти предмет своей надежды. Пройдут годы, надежда будет иссякать, пока одним днем не придёт осознание того, что как бы ты того не желал, твои цели так и останутся твоими мечтами. 'Да, наступает момент, когда у нас за спиной молниеносно захлопываются тяжелые ворота и их тотчас запирают - вернуться уже не успеешь. Но именно в этот момент Джованни Дрого спал сном праведника и улыбался во сне, как ребенок. Пройдет немало дней, прежде чем Дрого осознает, что случилось. Тогда для него наступит пробуждение'. Не мало из нас пребывают в сладком сне ребенка даже будучи взрослыми, воображая, что вот в будущем его ждет счастье, надо только подождать, может быть погорбатиться, помучиться немного и в конце концов нам обязательно воздастся. Времени же еще так много... да, что там, оно, кажется, бесконечным! А потом вдруг кровь стремительно приливает в голову, все начинает плыть перед глазами, и ты осознаешь всю жалкость и бессмысленность прожитых тобою лет, на тебя нахлынывает кризис среднего возраста. Надежда на будущее сломилась перед проверкой временем. Время, как говорят, может и лечит, но чаще оно калечит... Если бы только можно было договориться с ним, по-дружески договориться, отмотать его назад. Но время - Великий Законодатель, чей закон непоколебим, и исключений по доброй воли он не делает. Вступив в сей мир, мы заключили с ним бесчеловечный договор - разорвать его будет стоить нам нашей жизни... Ох, если бы у нас была свобода не подписывать его! Сколько бы горя, страданий и несчастья было бы предотвращено...
Монотонность службы, носящий характер военного формализма и система правил, доходящая 'до абсурдного совершенства', сказываются на ее быстротечности. Время начинает бежать. Однотипный пейзаж, однотипные лица, однотипные посты, однотипные стены комнаты, - все превращается в тоскливое зрелище, представляющее лишь поверхностное подобие жизни. Буццати, здесь не отстает от Кафки, Камю или Беккекта. Он с пристальным вниманием обращается к деталям, превращая описания рутины в главный двигатель сюжета. Но в отличие от других, слог Буццати наполнен мистикой, в нем отражается сама природа жизни. Жизнь в крепости Бастиани расписана по секундам. Автор фиксирует смену паролей, чистку оружия, блеск пуговиц, строгое соблюдение иерархии, создавая иллюзию осмысленности там, где на самом деле ничего не происходит. Единственный смысл всей этой вульгарной, выверенной монотонности - это возможность появления врага из граничащей пустыни. Из разговоров Дрого с работниками крепости, кажется, что и сама угроза выдуманная - нога врага давно уже не ступала на эти земли. Тем не менее, вера в наличие такой угрозы сохраняется и у тех, и у самого Дрого. Крепость Бастиани превращается в место абсурда, надежд, грез - ее самое существование зависит от Абсурда.
Вот проходит 4 месяца, у Дрого появляется возможность прикинуться больным и быть отправленным обратно в город, закончив тем самым досрочно службу. Но что-то заставляет его остаться, какое-то не объясняемое чувство...Надежда? Возможно. Она хитро, незаметно сковала его, сделала своим рабом, подчинив себе его волю, а тот и не заметил...Время начинает обретать невиданную скорость. Вот уже прошло и пару лет, а наш герой предан своей службе. Дни сливаются в недели, недели - в десятилетия. Стены Бастиани становятся кожей Дрого. Проходит пятнадцать лет, и его лицо покрывается морщинами, его юношеские мечты о славе уже давно выцвели, как флаги на ветру. Надежды на будущее больше нет, только присутствие настоящего и удовлетворение его обыденностью. Он осознает, что вся жизнь была принесена в жертву неподвижной пустыне, теперь он немощный старик и вместо предвкушения прихода чужеземцев, предвкушает приближение своей смерти...Пока, наконец, на самом краю горизонта не появляется черная полоса, настоящая и неоспоримая - это войска татар маршем надвигаются к горам. Но жизнь сыграла злую шутку. Настало время его отбытия и теперь, когда открылись ворота к цели и смыслу всей его жизни, ему необходимо было уходить. Ясно, что во всем был виноват он сам - своими надеждами на будущее и пассивным ожиданием его прихода он позволил так легко и по-детски провести себя судьбе. Ожидание, которое было его единственным доспехом, обернулось его же приговором.
Теперь же, спустя столь многие годы службы Дрого понял, что подлинная битва должна была произойти не в стенах крепости, как он предвкушал, а здесь, вот в этой тесной комнате гостиницы, в которой единственным его противником была она - неотвратимая смерть.