|
|
||
'Ночной экспресс' Зеркало для таксы Вас Творец вырезал из неба одним резцом, А потом обронил с ладони на произвол, Но вы всё же нашлись — на счастье ли, на беду, Отыскали друг друга, единой душой срослись. Твое имя будет последним, упомянутым им в бреду, Его имя в тебе будет биться с прочими наряду. Ирина Валерина «Но ромашки растут» Учреждение Коридор широкий, бойкий, но и тихий. По нему то и дело проходят официально одетые люди, выглядевшие несколько потерянными. А изредка сотрудники, точнее, сотрудницы — немолодые уже дамы с администраторским взглядом, от которого тянет холодком. Все стараются разговаривать негромко. Давят стены? Сурен, пребывая на какой-то своей волне, сравнивает одну из этих дам с доминой из импортного фильма о пороке и наживе. Криминале. Впрочем, и учреждение, где мы находимся, тоже функционирует в орбите того самого жанра — криминала. Или, точнее, оно с ним борется. Ну как борется: всё непросто. «Граждане, всё непросто! Сделала, что смогла, не надо бросаться предметами. Гея, мамочка, забери меня домой!» — так можно было запросто написать рядом со статуей богини у входа хоть в греческой литерации, хоть на латыни, русском или фортране. Мы сидим в самой середине коридора на несвежих казённых стульях напротив большой вычурной двери, в несколько непривычных для себя ролях и условиях. И нас сейчас только двое. Кого-то подвезут с запозданием, и его феерическое явление опрокинет всё? Вряд ли. Не тот сюжет, но и риски всегда есть. Так зачем терять этот час ожиданий попусту? И мы весело болтаем про жизнь: о новой Суреновой машине, что он взял у знакомого недорого, о зарплатах и досуге в выходные. Ну и о работе, конечно: последних слухах и веяниях, общей движухе. И ни слова о том, почему мы здесь. Это по-своему забавно, но и объяснимо: всё-таки не близкие друзья, не ситуативные товарищи, плотно погружённые в конкретику дела. Мы просто смежники и приятели: старший эксперт-криминалист ЭКО и старший оперативный уполномоченный УР, сработавшие хорошо и теперь призванные отчитываться. А спрашивать друг у друга о деталях подвига не лучше, чем в полдень на людной площади громогласно вопросить даму, скажем, о ходе лечения генитального герпеса. Этический и служебный интим. И почти наверняка — секретность Суренова «досье». Со мной-то много проще. Но товарищ понимает, играть в одни ворота не комильфо. Но в целом-то всё ясно как день. И вот дверь открывается по нашу душу, выглядывает очередная мадам в очках, громко изрекает: — Лохнин Егор Анатольевич! Здесь всё правильно: мой подвиг хронологически раньше (и немножечко важнее?). Дама озирается по сторонам, будто не рассчитывая обнаружить в ком-то из нас, смотрящих на нее в упор, искомого гражданина. Мы тоже, как бы принимая правила игры, не спешим с ответом. И зачарованно смотрим на нее: подтормаживаем накатом, под стать Суреновой «Мазде». Дверь давно не открывалась, не радовала новостями. Наконец, я встал. — Пройдемте в зал. — Это Лонгин, девушка, — громко шепчет в спину Сурен, — наш специальный центурион. Нервы, нервы... Вместе с «девушкой» оборачиваемся, воспитываем заблудшего взглядом, тот сразу успокаивается. — Проходите, товарищ. Сюда, к трибуне, — это вещает еще одна женщина из-за стола. В первый раз, что ли? Мне в этом зале только здесь и место. Слава богу. — Лохнин Егор Анатольевич? — судья (с этим не пересекались) отрывает взгляд от бумаг. — Всё верно, ваша честь. — Зафиксируйте: личность установлена, — теперь судья обращается ко мне: — Егор Анатольевич, вы вызваны в суд для дачи показаний в качестве свидетеля обвинения. Обмениваемся еще несколькими стандартными репликами, судья зачитывает мои права и предоставляет слово представителю обвинения — сотруднику прокуратуры («прокурору»). Димка в форме василькового цвета со своего места сбоку, с видом человека, встретившего меня впервые в жизни, начинает допрос: «Кто я и откуда?» Затем переходит к делу «по существу»: — Егор Анатольевич, в качестве специалиста вы привлекались к осмотру места происшествия по факту разбойного нападения на семью Северцевых в доме номер семь по улице Береговой десятого июля этого года? — Да, привлекался. Как дежуривший по району эксперт-криминалист. — Другие специалисты работали на осмотре? — Нет. — Расскажите суду о своей роли и действиях на месте происшествия. С самого начала, пока кратко. Я смотрю на Димку, перевожу взгляд на судью. В зале за моей спиной человек пятнадцать и еще трое в клетке под охраной сбоку. Сколько таких осмотров по разбоям пройдено? Десятка два? Больше? Меньше? А моих судов по ним? Этот — второй. Ситуация с Береговой всё-таки немного отличается от других. Имеется особенность, не отраженная в пухлых томах дела, что сейчас перелистывает судья, — дополнительная мотивация: моя. Пусть и достаточно условная, но сам развивать эту тему я не буду, ведь суду нужен алгоритм, протокольный минимум. А если появятся вопросы? Что же, придется отвечать, когда еще судьба сводила меня с Северцевыми, и имеет ли значение эта связь. Сводила, однако... Северцев-младший Аркадий сидел, опершись на высокий пень, ровно и очень естественно. Вот только голова немного поникла; так, широко расставив ноги, для устойчивости, часто сидят пьяные люди. Но этот человек — то ли с эдакой застывшей улыбкой, то ли с гримасой боли на губах — мёртв, и совсем недавно. Убийство. Это был чуть ли не единственный случай, когда меня привезли и оставили одного в такой глуши, дежурка умчалась за прокурорскими. Оперативники, да еще и их коллеги из тяжких, поднятые по тревоге, видимо, занимались теми, кто обнаружил тело, вместе уже пытались выстроить картину события. Здесь, в лесу или, точнее, на кустарниковом пустыре, им делать нечего. Ночь, вокруг никого. Лето, полная луна и, видимо, мало облаков, поэтому вполне светло и комфортно, плюс ручной мощный фонарь. Что еще надо? Да и где наша не пропадала? На вытоптанный пятачок в обрамлении невысокого орешника, находившийся на некотором возвышении, вела жиденькая тропка от ключевой автотрассы. На краю пятачка — парень, ровесник, с множественными ножевыми ранениями в грудь, шею, живот. Внизу, у трассы, недалеко от начала тропки, его такси. Машину и вокруг осмотрим позже, когда закончим тут: приоритет по безопасности удаленной части места происшествия. Впрочем, всё на усмотрение и под ответственность следователя. Я мог лишь ванговать. Как долго находиться рядом с покойником один на один, и в особенности с человеком, умершим недавно, не своей смертью? Никакого страха перед трупом или местом, конечно, нет: не попаданец — работать выгрузили. Сейчас доминирует интерес, и все органы чувств пытаются найти, за что зацепиться, чтобы нашарить важное, объясняющее: кто? зачем? Вопросы, их оттенки еще формируются, а кровь же еще толком не застыла, тело обнаружили очень быстро. Странное дело и ощущения... Иногда, когда есть настрой, условия, вступаешь в мысленный разговор с убиенным. Пытаешься как-то ободрить, что ли, поддержать его или ее. Эмпатия. Если это был нормальный человек, а не урод. И вот мы лицом к лицу. Лазать вокруг без прокурорского, да и понятых нежелательно. И я присел на землю, рассматривая всё, что доступно из этой позиции, клацал камерой со вспышкой. Документы достали до меня, паспорт, права — у его ног, в сторонке от лужи крови. Уже тоже отснял. С паспортной фотографии смотрит молодое симпатичное лицо: Северцев Аркадий Владимирович. Зачем ты попёрся, Аркадий, в этот буш? Кто топал рядом эти полторы сотни метров? Безумие... Он, конечно, отмолчался. Я же в отсутствие следователя продолжал то камлать в поиск: немного спускался и поднимался по тропе, шарил фонариком по сторонам и под ногами, то пытался отвлечься, обустроиться. Город, точнее, застроенная и населенная его часть, разлившаяся по долине и склонам окрестных холмов морем огней, совсем близко, он виден во всём великолепии. Но здесь, у меня, нас... другой мир: звуки ночного леса, запахи с дополнительным: крови; ее слишком много. И в темной чащобе, что повыше, немало тех, кому этот запах слышен не в пример лучше, чем человеку. И вариантов гостей столько, что пальцы загибать и загибать. А значит, спуститься пониже к трассе и оставить тело — плохая идея. И хорошо, что под рукой всегда чемодан — родненький и тяжёленький: стол и стул, да и подушка. Так вот и сидим, живой и мёртвый. Хорошо также, что под рукой острый раскладной нож и шестнадцать патронов к пистолету — вполне себе годное успокаивающее. Конечно, автомат с прикладом гораздо лучше, просто сокровище: на него можно опереться сидя, да и сверху прилечь если что. Неизвестно, когда приедут остальные; аккумуляторы фонаря стоит поберечь. Выключил его, окунулся в лунный свет и в психоделику. Мне, интроверту, даже интересно, прикрыл глаза: ночь дышала теплом в лицо, шершавым языком вылизывала оголённые нервы. Приезжие иногда болтают, мол, в сезон здесь под каждым кустом, что в сторонке: смех, объяснения, объятия, секс. Не под каждым. Полчаса такой психоделики — интересный бесплатный опыт. И помимо прочего дзэна, прокручивание: с чего лучше начать, о дне и последнем часе убиенного. Это запекается в памяти надолго. Вот одна из машин поджалась к обочине, толком не видна, лишь угадывалась. Посигналили, хлопнула дверь: привезли следователя. Мы тогда замутили осмотр эдак на час, ничего особенно важного не обнаружив и не установив, чуть позже приняли в команду и судебного медика. Убийство раскрыли быстро — серия дурацких, ни о чём, имея в виду планирование и куш, нападений на такси с избиениями и вот одним убийством водителя... Черти задержаны и предстали перед судом. Таксовый блюз Черти, вечером постучавшие в дом Северцевых годом позже, были много серьёзнее, разумнее. Четверо: четыре чертёнка. И старше, и, скорее всего, неместные, с планами пересидеть ночь и раствориться в следующем дне. Этот осмотр тоже забыть трудно, стоит перед глазами и сейчас... Приезжаем сразу человек десять и начинаем погружение... Береговая — тупик, примыкающий к рыхло-сланцевому, не пригодному ни для чего оползневому холму: так себе местечко. Береговая? А рядом речушка протекала, очередной оползень, сошедший выше, изрядно сдвинул ее русло. Сейчас здесь только ручей, проезжали его. Выбрать такой уголок для пересидки могли или дураки, или лютые профи. От кого или чего вообще скрывались черти, если подходящих под описание федералы не искали? Хороший вопрос. А когда был дефицит вопросов? Контрабандисты? Кому-то перешли дорогу? Готовились? К чему? На осмотре над этим все ломали голову. Ну а по-хорошему ведь с владельцами жилья не пересидишь, чай, не родня... Хозяевам сначала связали руки, а потом заперли в кладовке, где они провели все эти часы, пока в доме хозяйничали бандиты. Хорошо, что практически без насилия и невыполнимых требований: забрали деньги, еще что-то, сохранили жизни. В целом корректно, «с головой»: маски, перчатки, минимум разговоров при хозяевах и прочее. Освободились они, убедившись, что бандиты покинули дом: начали аккуратно стучать, кричать, прислушиваться. Ну а затем Владимир, мужчина крепкий, спортивный, быстро выбил дверь. Вопросики. Но вопросики пока чисто для уголовного розыска — это лишь то, что слух фиксирует. И всё услышанное будет использовано во время моей охоты. Поехали! Принимаю меры к устранению брожения по дому, и это будет выполнено. Ведь хороший криминалист — немного волшебник, а все эти люди — федералы, работающие здесь, ждут чуда из самых разных источников. Да и сами сейчас трудятся над его созданием, выламывая себе и еще куче народу мозг. Мое же ремесло чуть в другой плоскости, и они, мало в этом шарящие, смотрят с надеждой и выполнят всё, ведь иногда для творения чудес нужны условия. Добрался до потерпевших. Конечно, им непросто. Досталось. И еще всяко не раз отзовется. Ведь и дальше жить в частном секторе, на этой богом забытой окраине, где между домами соседей больше сотни метров. И кушири. И ночной шакалий вой. В отличие от соседей, нет у хозяев собаки: штришок. Только кот Савушка. А что кот? Заведут пса... Владимир молодец, уже носится. Шебутной, наверное. А вот Римма... просто женщина — не из тех, что по жизни с дюралевым веслом в руках; на хозяйке скромненькое золото, обручальные кольца тоже не забрали — еще штришок. Все, кто сейчас работает с ними, берут паузу: интересы криминалиста недолги, его охота должна стартовать, нужна «перчатка», чтобы ищейка пошла вразнос. Занес в блокнот данные хозяев, даты и данные посещения последних гостей. А нет давно здесь гостей... И вопросы, уже свои, специфические: по бандитам, их поведению, особенностям. Достал листы бумаги, заполнил шапки будущих дактилокарт. Откатывать надо сразу, тогда охота с оттисками пальцев хозяев на руках будет продуктивна изначально: даст отсев (исключение) следов потерпевших. Хотя и они бывают нужны и тоже иногда изымаются с мест происшествий не по ошибке. Ведь на момент осмотра часто нет ясности: кто был дома? Кто куда вхож? Кто это трогал? Кто из этого пил? Кто убийца? Кто? Кто? Кто? Присутствующие менты прекрасно осведомлены об аккуратности бандитов, перчатках. Но учить жизни коллегу-волшебника — даже не моветон, а глупость; все они бывалые и знают об этом. Терпят, наблюдают за моими вопросами и действиями, попутно и с моей подачи формулируют какие-то еще свои вопросы и шаги — командная взаимоуважительная работа. И ушки на макушке у всех. Готовность к действию, броску, всегда, что бы это ни значило: свора шустрых легавых и занудная такса-одиночка. Именно на этой стадии щелкает внутреннее оповещение, но я вида не подаю: — Северцевы Римма Ильинична и Владимир Юрьевич... Уточните, пожалуйста, круг родственников в городе. Дети? — Двое нас. Сын... — Убили в прошлом году, — закругляет горькое Владимир. — Таксист. Помнишь, третий километр на Зарайку? Раскрыто, все задержаны, — шепчет ближний опер, — из ваших кто-то работал, не городские. Розыск на место не выезжал, раскрыли они сами и быстро, вот и не помнит, правильно. И другие не помнят. Знать и помнить всё — голова взорвется. Но выяснить такое для опера: состав той группы, что изъято, — по щелчку, естественно. Я киваю, не стоит сейчас о том деле и своем участии. — Пожалуйста, вытрите руки сухой тканью и сначала покажите мне. Достал наборчик, откатываю обоих по полной схеме: с ладонями. Пока занимаюсь дактилоскопированием и помалкиваю, розыскники продолжают свое: — Вот вы сказали, что кавказский акцент. А какой? Распознали? — Не грузины или армяне. С этим просто — тут их много, — отвечает Владимир. — Может, вайнахский? — один из оперов поднатуживается, выдает некий образчик. Мы все закатываем глаза на это исполнение, но и помалкиваем с шуточками: похоже! Северцевы внимательно выслушивают спич, переглядываются. И отрицательно качают головами. — У вас сержант там стоит. Дагестанец, аварец, кажется. Пригласи. — Понятым и абхаз есть, щас тоже притащу. Оттиски удовлетворительные, узоры хорошо различимы, узнаваемы. А здесь у Владимира шрам. Всё, можно начинать. — Спасибо. Это лучше отмывать с порошком. Еще буду подходить, задавать вопросы. Я всё понимаю... извините, пожалуйста. Если что-то нужно будет в комнатах: лекарства или еще, Егор меня зовут, смело обращайтесь. Где лежало ценное понял, посмотрю. — Хорошо, Егор. — Вы делаете свою работу, спасибо. Вон и скорая подъехала, врачи толпятся; здесь никого не мордовали, но медики немолодым супругам точно не помешают. Всё это происходило в кладовке, довольно просторной и чистой, месте, которое я согласовал для этих бесед. Остальной дом в моём распоряжении, ну и следователя, парень толковый и будет перемещаться боязливым привидением. Покинул кладовку, начал свою разведку: с чего начать, приоритеты — криминалистическая тактика. Ходить с пустыми руками — грех, для этого придумана фотосъёмка. Вот и клацаю там да сям: ориентирующая, узловая; до детальной с линейкой дело не дошло. Присматриваюсь, действую осторожно. Следователь рядом; он пока тихонечко пишет протокол осмотра, отталкиваясь от своих приоритетов; мы на связи. На полах несколько разных типов следов обуви: фотографирую с линейкой наилучшие, принимаю меры для сохранения от затаптывания. Обхожу все помещения: похоже, своего бандиты ничего не оставили. Да и вне дома тоже. Или? Надо смотреть детальнее и уже мне — это другое. Всё, теперь по-взрослому, раз другого по-взрослому нет — поиск следов рук. Четверо и все в перчатках двенадцать часов: ну-ну... Могло ли количество бандитов в домовладении после изоляции хозяев уменьшиться до двух или вырасти, скажем, до двенадцати? Могло. Что-то на эту тему, возможно, будет известно после обхода соседей. Или моей охоты. Думаю пока о четверых — рабочая константа. Перекрикиваемся со следователем и операми, ходим друг к другу в гости, если им что-то от меня надо, или же они приносят в клювиках потенциально полезную инфу. Спасибо, учтем. Всё учтем. Оперов на адресе осталось двое: мудрят, сидят на телефонах; остальные разъехались заниматься всем этим удаленно. Разошлась по соседям и пара участковых. Старшим на осмотре от руководства остался начальник СКМ (Служба Криминальной Милиции). Чисто его стезя: что-то организовывает, наставляет; полковника слышно. Ну а я? Осваиваю территорию. Дом в два этажа, но небольшой: скромненький архитектурно и уже далеко не новый, с признаками деструктивного климатического воздействия и... безденежья владельцев или, точнее, финсостояния среднестатистических россиян. Пока пусто. Хозяйские следы, коллекция следов перчаток — разных, но все матерчатые; сами перчатки также, видимо, унесены, никто не натыкался. Фиксирую следы перчаток, какие-то из них изымаю, без фанатизма. Держу следователя в курсе, чтобы обеспечить привязку в протоколе. Но это всё не то. В мебельной стенке одной из комнат (родительская спальня?) за стеклом фото и на стенах портреты: молодые Северцевы, постарше, вот уже их трое и сын — дошколёнок, а здесь Аркадию под тридцать, и на студийном портрете с шевелюрой — постарше. И везде один, наверное, холост? Был. В выдвижном ящике шкатулка и портмоне. Налички нет, горсть старого золота-серебра тоже выгребли. По моей части чисто, перчатки не в счёт. Другая комната — явно сына: старый большой телевизор, бумбокс и полки с дисками, пластинками и журналами, книги, большой постер с Арнольдом. Но и при этом очень пустая, совсем нежилая... По всему видно, съехал еще при жизни, комната осталась гостевой. Могу ошибаться. Еще комната: в основном цветы на стеллажах и спортинвентарь: гребной тренажёр с веслом, велотренажёр, но и софа с тумбой и телевизором — совсем старым, пузатым. Коридоры и лестницы не захламлены: кое-где цветы в больших напольных горшках, картинки на стенах, бытовое. Но везде пусто. Нет ни билетика или рецептика, ненароком выпавшей пластиковой карты, презервативов каких-нибудь. Только следы перчаток, плохенькие — обуви, и кое-где поверхности явно затирались... Ничего не опрокинуто, нет мусора, следов трапез, медицинских перевязок или чего-то еще. Протри тряпочкой полы и мебель, брось на заправленные постели свежие комплекты белья и запускай жильцов. Печалька. Очень аккуратные черти. Предпоследняя надежда — туалет. Здесь хозяин когда-то постарался, очень просторно и уютно: подбор и расстановка устройств, отделка. Да и всё содержится в чистоте: дорогая плитка, фаянс и зеркала, пластик, полированные поверхности, ручки и прочее. В туалетах люди расслабляются, иногда теряют контроль. Правильные санузлы — место силы. Для волшебника. Но нет. В отражении большого овального зеркала вижу себя: уже уставшего. Сосредоточенная охота дольше часа изрядно выжигает силы: физические, мозговые. Сейчас бы растянуться минут на пятнадцать в кресле за кофейком и хотя бы сникерсом — и будешь как огурчик. Каждая собака чувствует, когда у нее открывается второе дыхание. А я не из скромных, не раз просил «организовать»: понятно, когда было уместно, когда уже падал. Ведь в конечном счёте я всегда работаю на них... Но сейчас немного не тот расклад. Отражение напомнило об убитом. Почему-то. Никакой мистики — так... Тогда нелепо всё вышло, пусть и раскрыто дело. И сейчас в минус выхожу. Это вовсе не новость; минус — дыхание жестокого реализма. Но вот сейчас не стоит. Хочется звонкого лая легавых в преследовании, севших на хвост. Очень. И еще хочется приложить руку к... Но пусто. Остальное изымаемое не в счёт — оно вряд ли поможет быстро установить, поймать, хотя примеры чудес-исключений известны. Изымаемое, скорее всего, лишь закрепит причастность и вину, а это немного другое для настоящего волшебника. А эти черти не станут щеголять в засвеченной одежде и тем более хранить перчатки: сразу всё сбросят, сожгут... Нет и никаких-то полезных наблюдений, работающих на упрощение розыска. Пока нет. Вот и неприятно, вот и глаза грустные. Что-то я задержался у зеркала... А хорошее зеркало может. И я вспомнил черты Аркадия тогда... Его чуть склонённую набок голову, аккуратную стрижечку, последнюю улыбку. Я — как бы немного он. Зачем мне это здесь и сейчас? Мозг... Поди спроси, что он там навертит. Хотя подачу всё-таки принял, мы же команда. Вспомнились родители Аркадия, их лица: притихшие, подавленные; судя по голосам, они с кем-то в беседке на улице. И еще вспомнились все те фото из семейной галереи. Формируется комплекс вины. Ну, как вины: микс неудовлетворенности и обиды, и прочего всякого — издержки профессии, шрамики пути хорошей ищейки. В отражении гримаса: недобрая такая такса, злой волшебник... Двенадцать часов пребывания. Как мыши. Четверо. И что же, уйдете от меня? Без подарков? Что же за день такой? Неприятный. «Чтобы день прошел прекрасно, запустились все процессы, нужно перед завтраком выпивать по стакану воды», — сообщил вчера доктор из телевизора. Не выпил... и вот результат. Собираю чемодан, кочую на кухню, — последняя надежда. Там уже разведываю: порядочек и чин чинарем. У входа сталкиваюсь с начальником СКМ: — Да бросай ты заниматься фигней. Они все были в перчатках! «Перчатках-перчатках», — оно и так эхом стучит в голове. — Надо закругляться. Это нервы — полковник не смог сдержаться. Хотя вот именно это его не касается, и скорее дотошность криминалиста должна поддерживаться. Его дилемма понятна: надо ехать, а оставить нас нельзя. Что-то забуксует или найдется и не будет быстро реализовано — сожрут. И нет надежды в глазах. В этих глазах нет и заливистого лая его легавых, взявших след по каким-то другим, неведомым мне сценариям охоты... Есть тяжёлый режим ожидания: проблемы полковника в связи с разбоем несопоставимы с моими, которые, казалось бы, закончатся, когда сяду в машину. Нечего ответить, но так нельзя: — Еще десять минут на кухне. — А-а, — он безвольно машет рукой и идет дальше. Спускается следователь: — Мне только кухню описать осталось, а тебе много работы? Что-то есть? Потом где присядем записывать (изъятое)? — И мне только кухня, — я отрицательно качаю головой. — Лучше на улице, в беседке. — Лады. Пойду покурю, подустал. Да и с потерпевшими надо поговорить и потом отзвониться. Мне скорее всего и отпишут материал. Следователь уходит во двор, там хорошо: солнышко, птички, фруктовые деревья и большая, увитая плетистой розой беседка. Мне же последний штурм. Здесь тоже портрет сына — подростковый, со спиннингом и пойманной камбалой в руке. Аркаша в бейсболке набекрень сияет — эдакий подросший и за лето обросший Том Сойер или Дениска Кораблёв. Мои фото тоже такие есть: с великом, в плавательной маске. А у Вовки, сына, такая же умильная физиономия на одном фото с дрелью и шуруповёртом в руках — ковбой. Лики счастливого детства... Хорошая кухня, не чета квартирным огрызкам: здесь можно и с комфортом приготовить, и усадить за большой стол десяток оголодавших. И для вальсирующей пары немного места есть. Двое их осталось... Или тогда устроить мини-цех по... выращиванию и закрутке овощей. Кухонный гарнитур, простенький и тоже бывалый, с дополнительными чужеродными тумбами и настенными, заставленными разными припасами полками, громоздким «левым» комодом; пол — доска поскрипывает. Сначала разбираюсь со столом, плюхаю чемодан, раскладываю. И кручусь, сканирую обстановку. В зоне особенных интересов: фрамуги, элементы мебели и посуда. Смотрю на фото. Что смогу... Да и ты чего молчишь? Опять. Папку с мамкой вон как обидели, лиц на них, бедных, нет. Одни они и без защиты теперь. Ну, подключайся, намекни. Вдох-выдох. Пробуем. Чистенько. Всё практически под тряпочку: нет никакого мусора, бутылок и немытой посуды, нет огрызков, крошек и луж. Турецкий спецназ? Может, вы еще со своими наволочками пришли и бутылочками для мочи? Всё в этой жизни бывает... Брежу, злюсь... Устал. Перчатками наследили: немного окно, немного стеклянная крышка кастрюли. Интересно, чем и как они питались? Курили, что употребляли? Язвенники, трезвенники? Ноль ответов. И да, я, получается, обманул полковника — больше двадцати минут толкусь. Сижу на измазанном порошком и прикрытом газетой стуле, озираюсь. Странные звуки за спиной, будто за веником крысы тра... репродуцируются. Оборачиваюсь. Оп-па! Какие там крысы?! В дверном проёме чешется-вылизывается Савушка — лошадиных размеров пятнистая сервальная кошка, кот. Савушка породы саванна, выходит. «Савушку сыну подарила одна заводчица, он на зимней трассе ночью женщину и котят практически спас: ее машину и занесло, и заглохла в сугробе». Ладно, доделываю посуду в сушилке, телевизорчик «Самсунг» на стенке, а ведь его так иногда хочется включить за ужином пультом или пальчиком. Хочется. Но не всем. Хозяевам отмывать это всё... вспомнят меня. Ну что еще? Снова присаживаюсь осмотреться и подумать. Аркаша, Аркаша... Аркаша с фотографии смотрит на полки с солениями. Верхние. Ряды трёхлитровых баллонов с овощами — не покупное, сами закатывали. В одном баллоне уровень солёных огурцов заметно ниже, на треть примерно. Котище решил еще и поскрестись. Впечатляет. Вот откуда эти странные рубцы на деревянных поверхностях, которые как бы не там, имея в виду обычных кошек. Это «дело» закрыто. Огурцы-огуречики в обнимку с метелками укропа... Зачем обратно на высоту ставить, если уж открыли? Ставь в тумбу, там как раз подобная утварь и припасы на расход. Беру стремянку, лезу. Сначала так, затем с фонариком. А баллон и стоит несколько не в ряд, и сдвигался совсем недавно: не запыленный, как остальные, и свежая дорожка — подтаскивали к краю. «Ага. Но кто? И как?» — извечные вопросы. Делаю еще три узловые фотографии. И одну практически от потолка: будет хорошо видна пыль и те места, где ее нет, и дорожка. Ну-с. Надежд особых не питаю, но есть интерес — он не только служебный или там спортивный. Общечеловеческий. Если это «турок», то как он крутил гладенькую крышечку? В перчатках же неудобно, скользко? Оно же прихватилось-засосалось. Перчатки турок, судя по следам, простые хэбе крупной машинной вязки, не специализированные, с резиновыми вставками для хваткости. Да и теми не сильно-то покрутишь хорошо присосавшееся. Но могли потом всё замыть и протереть... эти черти с восьмым даном осторожности. Так что интрига. Но такса всё равно оживилась, любопытно до зарезу: тактик-материаловед хренов с четвёркой по сопромату и дурацким опытом всего. Прочищаю горло, выхожу на порог и, как тот тирекс от Universal, громко издаю это: — Поняты-ы-е! Проняло! Сам испугался... Таксам (волшебникам) нельзя долго молчать.