Сад тысячи танцовщиц     

  

         I.  

       Олферн отдыхал среди олив на плоской вершине невысокого холма. Один из склонов — ровный и пологий, удачно ориентированный на суточный солнечный ход: отличное место для плантации, которой как раз владела его семья.

       День выдался жаркий, приходилось часто отхлёбывать воду из кувшина, веточкой отгонять назойливых кровососущих мух. Мальчик следил за стрижами, стремительно, с характерным писком носившимися в небе, посматривал на собаку, совсем ещё щенка, — подарок отца. Та вертелась, дурачилась, играла у ног. «Клис, брось! Да выплюнь же! — мальчик смеялся. — На вот сыр. Это лучше пожуй». Клис, однако, была несказанно рада и изрядно обслюнявленному камню, и загрызенной донельзя костяшке из котомки хозяина. Сейчас она каталась по траве, готовая по зову сорваться и продолжить вылизывание босых пяток и лица — до ещё более громкого смеха маленького хозяина, его притворного протеста.

       Внизу опять гвалт, крики. Перекрёсток дорог с его нынешним движением вызывал у Олферна ещё больший интерес, чем сбор грибов на холме и игры с собакой. Сегодня он подолгу пребывал в задумчивости, пытался самостоятельно разобраться в происходящем. У подножия холма — настоящий муравейник. Подобного Олферн не видел: беженцы, просто странники, видимо, изменившие маршруты вереницы торговцев на воловьих и конных повозках. А теперь ещё и македонцы: верхом, пешими воинскими колоннами, повозками тылового обоза. Сегодня македонцев поменьше, но вот вдали замаячил ещё один небольшой отряд с вымпелами и конным командиром.

       Триста сорок третий год до нашей эры выдался для Фессалии — как, впрочем, и остальной Греции со всеми её территориями, городами-государствами, довольно разношёрстным населением — весьма непростым. Всё из-за усилившегося влияния северной сестры — Македонии. Их энергичный царь преуспел в преобразованиях своего государства. А внешняя политика, основанная как на хитрости и подкупе, манёвре и всевозможных манипуляциях, так и на твёрдой воле амбициозного правителя и успешной военной реформе, давали свои плоды. Македония обрастала землями, богатствами в казну, армией, союзниками и славой.

       Второй день поток македонского войска отрядами проходил через поселение Олферна близ города Ламия. Сопротивление не оказывалось. Фессалия окончательно вливалась в единое царство, в общем-то, по согласию. Кроме того, под тысячу местных мужчин со всей округи поступали отдельным подразделением в движущуюся на север армию македонского царя для похода на её извечного врага — Иллирию. Ещё впереди уважение к фессалийцам, как славным воинам. Грядёт и расцвет фессалийской конницы, что овеет себя славой на полях сражений под стягами Филиппа, а затем Александра.

       На третий день движения войска, выставления постов и небольших гарнизонов, северяне устроили здесь большой привал. Македонцы привлекли местных мастеровых: вместе ремонтировали телеги, упряжь и оружие, другое походное снаряжение, заготавливали и сортировали продовольствие. Извечная военная рутина. На пустырях и полях, что стояли под паром, устраивались воинские тренировки. Местные удивлялись жёсткой дисциплине и слаженности действий пришлых пехотинцев в небольших группах или серьёзных многорядных построениях. Мальчишки, как водится, были самыми взволнованными и заинтересованными зрителями:

      — Смотри, Олферн, вон-вон! Наверное, те ряды, что маневрируют справа, — «фаланга». Какие же длинные эти копья-сарисы! Сквозь такой частокол трудно пробиться противнику. А видел, как они копья носят на марше?

      — Да ладно! Все греки умеют воевать фалангами, ну или многие. Просто разные построения, облачение и всё такое. И учат по-разному.

      — Да мы ни разу и не видели наших — фессалийских: пацаны ещё, да и долго мир был.

      — Посмотрите на края... то есть: фланги? Тяжёлые всадники, что там разъезжают, — гетайры. Их называют «товарищи царя» — македонская аристократическая конница. Так отец сказал.

      — А у нас как?

      — Наверное, также. Ну, примерно.

       Мальчишки, да и парни постарше, подходили к свободным от тренировок и службы македонянам, затевали разговоры, просили показать или даже подержать что-то из солдатского снаряжения или оружия. И пришлые военные обычно шли навстречу в таких контактах, многие уже давно не были дома и скучали по родным — это всё-таки не люди Персии, Финикии или там зловредных греческих Фив.

       При войсковом обозе оказалась большая артистическая труппа, и северяне на торговой площади затеяли празднество. К вечеру Олферн, сын известного винодела и землевладельца, вместе с приятелями, детьми знатных граждан, смотрели представление с террасы над главной площадью. Ниже расположились гости — македонские и ещё какие-то военные, различные тыловые чиновники, астрономы и писари. Местные знатные люди тоже были среди почётных гостей; граждане попроще расположились справа и слева по краям площади.

       Сначала публике продемонстрировали различных животных, некоторых из них фессалийцы видели впервые. Олферна, да и других мальчишек, конечно, больше всего привлекали лошади. Обученные и рослые, полностью управляемые и действующие в точности по воле всадника. Потом выступали чтецы и певчие — мужчины в национальных костюмах пели или декламировали на нескольких языках.

       Настала очередь танцевальных групп. Особенно понравились Олферну восточные танцы в исполнении персиянок и ещё каких-то девушек азиатской внешности и костюма. Одна из солисток просто очаровала мальчика умением управлять телом в такт бубнам. После окончания этой части празднества он прихватил с собой монеты и лепёшки, которые использовал в торге с караульными, и добрался до шатра персиянок. Олферн скользнул за полог, громко покашлял. В шатре три выступавшие девушки переодевались, приводили себя в порядок. Мальчик поклонился, поприветствовал.

      — Чего тебе?

       Олферн не понимал их речи, но был готов к ситуации. В поклоне протянул и поставил на плетёный табурет поднос с оставшимися лепёшками и фруктами.

      — Иди-иди, мы не голодны, — старшая вежливо указала на выход. — Где стража? — обратилась уже к своим.

      — Я хочу посмотреть, как вы тренируетесь, когда начнёте. В уголке пристроюсь, как мышь. Скоро забудете обо мне.

      — Он что-то лопочет и показывает на тюки с костюмами.

       Юный Олферн не мог отвести глаз от солистки, стройной, как лоза, смуглой девушки, чьи движения, совсем обычные, бытовые, оставались, как и тогда, на сцене, гибкими и пластичными.

       Однако танцовщицы истолковали намерения гостя иначе.

      — Предупреждали, здесь часто воры. И люди много хуже. И это возможно, лазутчик. Да, так и есть! Что у него в заплечной сумке? Может, свисток, кинжал?

      — Рослый, сильный мальчик. Стражи не видно, опоили? А если вызовет шайку? И нас всех по-тихому... да и в рабстве я уже побыла. Хватит! Вместе, девочки.

       Старшая выдернула из ножен короткий кривой кинжал, ещё одна вооружилась тяжёлым подносом. Солистка, несравненная, вдруг бросила в лицо Олферну горсть слов, среди которых были и понятные: оскорбительные, грязные. А подкравшаяся сбоку девушка с силой ударила тяжёлым подносом по голове.

  

       Во взрослении и учёбе, а затем в трудах и военных походах прошло, пронеслось пятнадцать лет. Олферн в свои двадцать восемь неплохо устроился в македонском войске: почёт и достаток, уважение командиров за дерзость и стойкость, преданность. Александр тоже знал о нём: не раз при встрече выкрикивал имя, вызывал на пир после удачной вылазки людей Олферна; доверял шествовать со своим отрядом по диким, неразведанным землям в авангарде войска.

       В тот день три сотни фессалийских и бактрийских всадников Олферна шли навстречу представителям массагетов, которые следовали к Александру с миром, дарами и головой предводителя согдийских мятежников. Передовой дозор фессалийцев застал бивуак, вероятно, одного из кочевых враждебных племён. Старший разведчик вернулся, условными знаками пригласил командира к одному из пунктов наблюдения. То, что увидел Олферн, вызвало в обычно выдержанном командире всплеск ненависти и презрения. Под заросшим высокой травой пригорком, где тайно укрывался дозор, стояли пара простеньких шатров, шалаши. На берегу полноводного ручья к ивам привязаны лошади, ослы и верблюд. Худощавый подросток и старик в пёстром тюрбане играли на инструментах, а восемь девушек в простой, принятой у степняков одежде, взявшись за руки, отрабатывали некие танцевальные движения. Что они делают в этой глуши? Где охрана, мужское родовое сопровождение — времена-то непростые? Пока больше никого не видно... Странно. Или это бедные странствующие артисты, и причина беспечности — нужда?

       Олферн свой порок знал, боролся с ним. Избегал праздников, старался не перебирать вина. Но и не мог запретить домашним и подчинённым участвовать в вакханалиях, любоваться танцовщицами, кружиться вместе и иметь связи — традиции. «О боги, как непросто», — сжимал кулаки Олферн в такие минуты. Нет, он вовсе не был женоненавистником, но ряд черт — излишнее, как ему казалось, кокетство, танцы — приводили фессалийца в бешенство. Всегда. Сначала тихое, а затем... — шрамы на голове и руках остались напоминанием о том незабываемом событии. Олферна и самого пугала перебродившая ненависть, срывы. И да, он умел отвлекаться, преодолевать закипающую ярость. Но сегодня, невыспавшийся, порядком уставший от долгого похода и недавней лихорадки, сорвался.

       Олферн принял решение быстро — черта разведчика: велел дозору отступить в степь, а сам верхом вернулся в отряд. Сотнику приказал двадцатью всадниками вырезать всех в лагере «лазутчиков и отравителей колодцев», что расположились у ручья в долине. «Там есть и женщины, они наиболее опасны». Сотник дал команду, его воины вывели коней из тени деревьев, молча и сосредоточенно засобирались.

       И вот Олферн смотрел вдаль и видел, как Смерть, поднимая пыль, двадцатью дрожащими в горячем воздухе точками несётся по тропе. Затем разворачивается в боевой строй, скатывается в рощицу с шатрами. Приземистый каурый бактрийский конёк под Олферном так и бил копытом землю — степняк рвался вослед. Но догнать и остановить Смерть человеку или коню не было возможности. Срывы были, ошибки — всякое осталось за плечами и на совести; Олферн помнил пепел финикийских, персидских, согдийских, бактрийских деревень и городов, по воле богов попавших в жернова войны. Но вот так он убивал впервые и чувствовал себя не ахти.

      — Олферн, почему ты отправил всадников из штурмовой сотни, а не бактрийских следопытов? Разве нам не нужны разговорчивые пленные?

       Приставленные к отряду македонцы-гетайры, выбывшие из своих полков из-за ранений и увечий, наиболее подходившие для дипломатической миссии, гарцевали рядом с командиром.

      — Ни к чему. Позавчера один из умерших пленных всё стоящее шепнул кому следует. Полнота власти у меня, да и боги рассудят, что к чему.

       А действительно, боги рассудят. В конце концов здесь и сейчас он — лишь разящее судьбы копьё. Не будет сокрыт тот, кому суждено пасть.

       Вскоре командир и сам оказался на месте в окружении личной охраны и двух гетайров, ходил среди обрушенных шалашей и залитых кровью тел. Кричал, метался раненый верблюд — было решено добить его и разделать на месте. Старика не видно, а подросток тремя стрелами пригвождён к старой иве — у ног незнакомый струнный инструмент. Солдат поднял, покрутил в руках, передал командиру — все струны порваны, да и дешёвая деревенская безделица; Олферн отбросил его в кусты.

      — Тут дед. Готов, порубили, — выкрикнул кто-то.

      — Лошади никакие, совсем старушки. А вот ослов надо бы перегнать в обоз, командир. Два ковра и накидки — как постели для лазарета или там пленных подойдут. Остальное — женское или старое тряпьё и посуда.

       Лошади отряда, всё ещё возбуждённые, с пеной на губах после рейда, сведены к импровизированной полевой коновязи, и спешившиеся всадники стаскивают тела в одно место, продолжая разбирать захваченное имущество.

      — А вот и лидер, малый вождь, узнаю по описанию. — Олферн с силой пнул колено молодой женщины, чьи остекленевшие непонимающие глаза смотрели в небо. — Никто не ушёл? Потери?

      — Никто, — старший от штурмовых вытирал подобранным пёстрым платком кровь с клинка махайры. — Все мои целы.

       К вечеру македонцы встретили делегацию союзников и потом два дня сопровождали её к полевой резиденции царя в обширном расположении войска. По возвращении спалось Олферну плохо, ночами всё ворочался, часто выходил из палатки подышать, подолгу сидел у костра с караульными. В последние месяцы вечером валился с ног, и снов он не видел. Но как-то — ночь на третью после резни под ивами — приснилось странное. Впрочем, сильно ли странное для участника долгого военного похода? Во сне было мясо — туши на крюках, они раскачивались под сильным ветром туда-сюда; вокруг же слышались стоны, шёпот и крики: кто ты есть? Ты! Хватит!

  

       Минуло, пронеслось стрелой ещё девять лет. Напряжённых, наполненных битвами и победами, наградами и славой — путь воина, чья карьера сложилась. А ещё девять лет утрат, ран и разочарований — горький довесок к такому пути. Царь Александр умер, а Олферн с семьёй осел в Александрии, где служил военачальником при египетском диадохе Птолемее.

       В один из дней генерал Олферн вместе с солдатами, слугами и боевым псом шёл по широкому проходу рынка в Мемфисе, куда заехал на неделю для проверки войск. Почти все товары по списку гарнизона и себе лично закуплены, осталось договориться с поставщиками фуража. На пятачке у привязей для верблюдов и лошадей группа вынужденно остановилась. Впереди, под одним из торговых навесов, местная девочка лет двенадцати танцевала на пыльном выцветшем коврике. Без музыкантов, просто иногда подхватывала бубен с торбы, что стояла рядом. Прохожие останавливались, высказывались одобрительно. Нет-нет, кто-то кидал монетку или аккуратно клал еду на деревянный поднос. Девочка старалась, по грязным щекам струится пот, глаза блестели. Но ей нравилось: уже научилась и владеть в танце собой, и чувствовать одобрение и успех. Большой поднос наполнялся дарами: фруктами, небольшими свёртками — сладости? — и стопочкой лепёшек. «Запросто можно прокормиться одной, а то и нескольким. Мерзавкам. И купить одежду», — пробормотал начинавший закипать Олферн.

      — Вы что-то сказали, генерал?

      — Смотри-ка лучше вперёд и под ноги, сотник.

       Люди двинулись, медленно пошли и Олферн со спутниками. Поравнявшись с девчонкой, дал псу команду и теперь не без труда удерживал его на поводу. Пёс кидался, вставал на дыбы, рычал, клацал челюстями. Но девочка не дрогнула, будто и не удивилась выходке господина — не выказала уважения и покорности. Напротив, выпрямилась, подобралась, как приготовилась к схватке, что-то выкрикнула на гортанном наречии. Грязное отродье. И ещё: эти глаза...

       Телохранитель выдвинулся вперёд, прикрыл собой генерала от замершей в ожидании толпы. Олферн набрал воздуха для подачи команды, подтащил пса к ноге, вот-вот спустит его со шлейки. Охрана встала в полукруг, взявшись за рукояти мечей.

       Порыв ветра. Сильный. Ожили тяжёлые стяги на башне, закачались туши на крюках мясных рядов. «Эй, осторожно!» — выкрикнул кто-то. «Господин!» — метнулся к Олферну заметивший угрозу солдат. Поздно. Наверное, не выдержала старая верёвка, и тяжёлый раскрашенный глиняный кувшин, что висел высоко над проходом, сорвался. И, упав, попал генералу в голову, сразу оборвав жизнь.

       На осколках кувшина, что предстояло собрать и представить диадоху, рабы рассмотрели танцовщиц с лилиями и веточками ив.

  

         II.  

       Валери Лефевр тихо лежала в постели, смотрела в распахнутое окно — там шумел, пах цветущей сиренью и жасмином парижский май. На дорожке из дикого розового камня, что она заказала давным-давно, во время гастролей в Египте, встретились, раскланялись и разошлись двое мужчин.

       Ах, как жаль, что они идут в этом порядке, а не наоборот. Вот бы старый Гаетан сейчас уходил, а Анри поднимался. Но, увы, сейчас здесь будет именно доктор и, увы же, навещает он всё чаще и чаще.

       Валери Лефевр угасала. И часть её, что разумная и смиренная, уже приняла эту весть-полынь. Однако другая, импульсивная, подчас неразумная и неистовая, что часто брала верх, — она продолжала витать в облаках и имела наглость строить планы. Именно эта ипостась сделала, выковала Валери, подняла её в юности из грязи, не раз ставила на ноги, собирая из пепла. Эта же сторона наделала и ошибок.

       Да, я такая: Каблучок Монмартра. Слезинки скатывались по тщательно напудренным щекам Валери, по сокрытым глубоким морщинам. По тёмным омутам памяти. Анри-Анри, не видел ты меня прежнюю, красивый хищный мальчик из Тулузы. Стала бы я...

       Анри, известный художник, посещал её вчера. Картина практически завершена, и натурная работа больше не нужна. Он приходил всю неделю, просил смотреть на афиши и те старые акварели и масло, где Лефевр представала совершенно иной: восхитительной, неподражаемой звездой танца и балета. Валери Лефевр по прозвищу «Каблучок» — в самом начале пути. Как же давно это было? Сейчас среди простыней и одеял — лишь тень. Сорок лет назад она окончательно попрощалась со сценой и под аплодисменты, туш с букетами лучших роз Парижа покинула подмостки. И теперь — слыханное ли дело? — художник платил за полотно, этюдные сессии. А затем этот холст будет продан, что сразу было оговорено. Звезда угасает. И некоторые знают толк в выборе тем и времени: заказчики и исполнители. Картина «Закат танцовщицы» — чем не славное название для галерей и журналов. Но нужны деньги, услуги и прочее. И гордая, но пообносившаяся Валери пошла на это.

       Да и Анри, признаться, из хорошей семьи: воспитан и внимателен, начитан. И никогда не спешит: ни с началом работы, ни с прощанием. Умеет подметить, почувствовать и реализовать увиденное — самую суть — на холсте; поэтому и мастер, знаменит и пользуется спросом у заказчиков из парижского общества. Как тут без доверительной беседы, истории, без глаза в глаза? Мастер человеческих душ — один из. И вот они прекрасно проводили время за разговорами, чтением фрагментов «Блеск и сцена» по ролям — романа о прекрасных актрисах и балеринах, их кавалерах в шикарном парижском антураже. А какие чудные бисквиты к чаю он покупал! И ещё, конечно, художник приносил розы. Лучшие. Знал, какие именно. Умница Анри.

      — Габи, ты слышишь? Принеси микстуру. Пожалуйста. Что-то сердце, — в её тоне теперь всё чаще мелькали неуверенные просительные нотки. — И потом почитаешь из Барбе д'Оревильи?

      — Да, мадам. Конечно. Смотрите, новые письма принесли: целых два! Мадам, вы рады? А что будем читать из д'Оревильи? Мадам Валери?! Мсьё доктор, скорее сюда, ну что же вы!

       Но очередной спазм, и Валери Лефевр быстро отошла в мир иной. Малышка Габи плакала, пусть и недолго, но искренне. И дело вовсе не в потере места служанки — мадам запомнилась доброй, человечной женщиной. Габи плакала по Лефевр зря, Валери Каблучок освободилась.

      

         III.  

       Пробуждение далось непросто. Он как будто во мраке продирался через плотный строй врагов. Ну или противников. Невидимых, слишком густых и строгих. Не пропускали, теснили его от Света и всё шептали, вопрошали, но о чём — он никак не мог расслышать. И в итоге — отказывали в пропуске и всё начиналось сначала...

       Сознание сделало рывок, ещё. И вот, наконец, удалось раздвинуть эту странную, пугающую преграду. Или его уже пропустили? Случайно дал правильный ответ?

       Словно яйцо из чрева курицы, Олферн выпал куда-то: телом, душой, прошлым и всем неведомым остальным.

       Так, земля как земля, почва, растительность. Олферн принюхался: осязание присутствует, всё как обычно. Травка, правда, маленькая, миниатюрная, совсем тонюсенькая, вот ведь. Присел, потряс головой, поднялся в полный рост — той короткой и пронзительной боли в голове не чувствовалось, даже отголосков. Как и накрывшей темноты и вязкого недавнего противостояния — всё это сейчас улетучивалось, как сон. Но он помнил, что произошло: жаркий пыльный день, египетский рынок, лица своих солдат в последний миг. Олферн не понял, что произошло, но знал — приход смерти состоялся. Его забрали из жизни ещё, в общем-то, молодым.

       А здесь действительно светло: солнце на месте, синь безоблачного неба. Поют птицы, журчит ручей, а он стоит на большой лесной поляне. Олферн заметил в стороне завал из больших камней — можно попробовать подняться и осмотреться. Сноровка и силы никуда не делись, пять минут — и вершина.

       На удалении возвышаются скалы, высокие и практически отвесные, они окружают. Много дальше, за скалами в дымке виднелись и вершины посерьёзнее. Это место, выходит, — вроде вулканического жерла, но давно потухшего: смрадных запахов серы и прочего не чувствовалось, и большую часть пространства кратера занимал лес. Но странный лес, карликовый — самые высокие деревья едва ли выше человеческого роста. Наверное, особенности климата и почвы. И это не подступы к Олимпу, непонятная мышеловка. В чём подвох? Он умер в той жизни и вот... Что, вот?

       На звуки его перемещений по камням или ещё по какой причине на поляну из леса со всех сторон начали высыпать люди — девушки и женщины, разных народностей, одетые в национальное. Они приближались. Сначала робко, с попытками вернуться в сень листвы, но потом — всё смелее. Олферн присел на камень и в изумлении всё тёр глаза. Это ненормально, невозможно, но зрение не обманывало... С сотню этих дев окружили Олферна, доброжелательно размахивали руками, подпрыгивали и раскачивались... и самые рослые доходили фессалийцу до середины икры. Олферн с ужасом схватился за лицо: нет, он не Полифемова рода — оба глаза на месте, можно выдохнуть. Просто зачем-то великан... Несколько малюток дули в длинные трубы, и из леса продолжали выходить ещё и ещё. Теперь дев сотни три...

       Такое теперь воинство моё? Народ мой? Что? Раб я ваш или господин, или дядька прохожий?

      — Эй, красавицы, здравствуйте! Я Олферн. А вы? — произнёс, повторив на трёх языках.

       Заголосили, понять невозможно. Олферн присел на корточки, попытался прислушаться — разобрать не получается, хотя персидский и арамейский, греческий — звучат. Видимо, догадались о проблеме: несколько наиболее смышлёных и активных организовали толпу — девушки отступили от Олферна. Вот собрались с одной стороны, равномерно рассредоточились, чтобы не задевать друг дружку. Затем грянули те трубы, барабаны и ещё невесть что. И все эти сотни вдруг пустились в пляс, начали исполнять некий единый танец: прояснилось, заслужил. Кратер, лес и... сколько их? Нет спасенья. Мелькнувшая было мысль: растоптать, утопить — быстро и угасла. Боги посмеются над свирепым уничтожителем. Может, здесь не про спор и смех? А кара строже, вроде согдийского кипящего масла, что капают на темя казнённого. Не получится растоптать. Придётся приспособиться и искать выход... Принять?

       Олферн, не прощаясь, встал и углубился в лес. Никто не преследовал его, показалось даже, что за спиной слёзы в три ручья. Или поток много больше. Но, быть может, это всего лишь шелест густой листвы на ветру? Не агрессивны. Пока. И то — хорошо.

       Несколько дней обследовал территорию. Нашёл просторную неглубокую пещеру, скальный грот и ещё подходящие места укрыться от непогоды, если здесь случается непогода. В кратере, кроме леса в центре, — обширные пятна лугов, у северных склонов они шли широкими террасами. Ещё обнаружилось приличных размеров озеро, питаемое ручьями, что водопадами стекали со стен «мышеловки». В озере плескалась рыба — великану она виделась совсем маленькими искорками. Утки, другие водные птицы, мелкие олени по берегам и в лесу жили совершенно непугаными.

       Олферн наблюдал и за собой: жажда и голод — напрочь отсутствовали, а полнота сил и ясность мысли не убывали. Впрочем, усталость, как и желание спать, к ночи подкрадывались. Добавились и новые качества: острое, как у орла, зрение, а также память стала более цепкой и какой-то концентрированной — интересный мир. И он в нём — сытый и почти не унывающий... гигант, сатир, полубог? Зачем ему всё это сейчас? А эти соседки, интересно, из какого «теста»?

       Ещё дней десять ушли на благоустройство пещеры, которую Олферн определил под жильё. Выровнял пару стен, пол, сделал перегородки из камня. Из высушенной травы, ветвей деревьев, благо в кратере много пробковых дубов, выложил постель — в походах и не так жили. Как ни старался держаться, на душе скреблись кошки — непонятное одиночество в ожидании развязки. Во снах приходили живые и павшие товарищи, первая жена с детьми, умершие от неизвестной заразы. Снилась и вторая семья: жена, сын в Александрии. Как они? Что говорят, думают о нём?

       Всё то время, что Олферн обретался на краю этого мирка, в думах и трудах, один он не был. Помимо оленей, белок и кроликов, рядом, стараясь не сильно «светиться», держались и несколько девушек. Они не мешали, тем более что на танцы, слава богам, их не тянуло. Олферн улыбнулся этой мысли. И в день после сильного дождя — а лило как в прошлой жизни в родной Фессалии! — обрадовавшись первым потокам света через редеющие тучи, выкрикнул:

      — Эй, лесовушки! А гречанки среди вас есть? Фессалийки, фиванки? Афины, Спарта?! Македонянки, Крит? Полисы Эвксинского понта, вавилонские, египетские греки?

       В ответ — громогласное греческое: «Да-а!» Лес запестрел движениями. Подбежали сразу несколько, остановились поблизости:

      — Я Лукия из Крита!

      — Спарта!

       Олферн попросил двоих подойти, девушки устроились на траве у его ног.

      — Лукия, расскажи о себе. И погромче.

       Девушка поведала о месте рождения, семье, детях и внуках, увлечении танцами.

      — Не удивляйся, нам всем от двадцати до восьмидесяти, а то и больше. В прошлой жизни. Здесь же — в нашем Саду — юны, молоды. Во времени вершины сил, успеха. Каким бы ни был тот успех: умелая царица, лучшая танцовщица гарема или сельская девушка с рынков и деревенских праздников.

       Олферн не удивлялся:

      — Крепко повёрнутые на всём этом танцевальном?

      — Выходит, так. Многие здесь очень давно. И девочки прибывают.

      — Но где мы и в чём смысл, Лукия?

      — Постоянно обсуждаем... Мы не знаем, — развела руками, — называем это место Садом. Ведь нет врагов, хищников и жалящих тварей. Нет болезней и старения. Вместе поищем смысл?

      — Давайте.

       Прошло два месяца, Олферну танцы стали не так противны, просто не узнавал себя — удивительная метаморфоза. Возможно, благодаря женскому тактичному окружению. Рассказывать о себе много не стал, но они чувствовали его отчуждение и долго вообще не лезли с танцевальным. Олферн отсыпал грунтом и как следует утрамбовал большую, ровную, как стол, площадку — сцену. Построил пока пять рядов вокруг — амфитеатр. Получалось не сразу, приходилось переделывать то одно, то другое. Девушки не задействовались, но знали, что это для них, и частенько пели в сторонке нежными голосами, поглядывали на великана-ваятеля. А также хихикали, видимо, сплетничали и всё остальное по женской части. Олферн сделал и себе в тени высокого дерева удобную лежанку из валунов и утрамбованной земли с тростника поверху. В один из дней с губ великана сорвалось:

      — Объявляю официально! Хватит в лесных зарослях танцевать и прятаться. Давайте здесь, что ли? Я не против, слышите? Но понемногу. Очень уж интересно, как оно всё пойдёт.

       Решение было принято на ура, радостные крики распугали всю живность.

      — Сколько вас? Пусть примерно?

      — Тысяча шестнадцать.

      — Немало. А пусть выйдут и начнут самые ранние, те, кто дольше всего в Саду. И надо определиться с порядком выхода солисток или групп, как там у вас сплетено? Музыкантши пусть разберутся с предпочтениями и инструментарием.

      — Мы разбились на группы давно. В лесу обсудим и до полудня завтра начнём. Или позже. Приведём себя в порядок, и первая «ранняя» сотня даст представление. Или это будут пока репетиции. Надо и привыкнуть к сцене, амфитеатру, украсить. Не будем спешить, брат? — критянка Ликия без возражения со стороны остальных девушек взяла на себя роль старшей.

      — Все очень благодарны тебе за труды, ссадины и пот. Правда. Но ты тогда сюда не приходи, брат? — подала голос одна из уже хорошо знакомых — Наргиз. — Мы пригласим.

      — Брат? Хороший план!

       Пауза длилась семь дней. Он крутился у пещеры и рядом: в кустах, чащобе поблизости — никого. «Вот ведь увлечённые-вовлечённые, совсем о брате забыли», — улыбался затишью Олферн. А заняться после окончания строительства есть чем. Вспомнил, как изготавливали бумагу и папирус египтяне и персы. И решил попробовать — захотел записывать наблюдения да и проснулась ещё детская страсть к рисованию. И им пригодится. И даже если на первых порах пойдёт массивно и грубо, то... в хозяйстве всё сойдёт и пригодится. Где и в каких условиях они там обитают, в чаще?

       И вот явилась делегация, и вскоре Олферн занял своё ложе. На дереве, на уровне головы в плетёной люльке устроились три девушки. Они владели, помимо родного языка, греческим, и должны при необходимости пояснять Олферну суть происходящего. Всё вокруг оказалось тщательно выровнено, выметено и украшено яркими камушками и корзинками цветов. Девушек — много, часть плотно разместилась на ярусах амфитеатра, но часть сидела и стояла по краям на лужайке, какое-то количество осталось на краю леса и расположилось на ветвях деревьев. Ликия вышла на площадку, поклонилась зрителям:

      — Итак, начнём! Сегодня на помосте выступят первые пятьдесят девушек. Согласно очереди, они продемонстрируют своё мастерство, исполнив танцы в четырёх группах, семеро выступят соло. Нужен будет и аккомпанемент, но не всем. Поприветствуем исполнительниц танца и наших славных музыкантов!

       Грянули аплодисменты, поддержал всеобщий восторг и Олферн. Интересно, сегодня все здесь или кто-то ещё в лесу по хозяйству, или репетирует, не в духе?

       Открывать праздник выпало трём танцовщицам под ритмичные удары барабанов и звуки странных, непривычно пищавших, духовых. Музыканты расположились вокруг площадки и ниже исполнительниц. Олферн с изумлением рассматривал наряды и самих девушек — с этим народом он знаком не был. Танцовщицы совсем немного перемещались по площадке, лишь серией шагов вперёд и назад. Практически весь объём движений — повороты корпуса, шеи, головы, игра лицом. Но прежде всего — это руки, вплоть до самых кончиков пальцев.

      — Я Нгон-Кхен, — бойко представилась девушка в люльке. — Это танец невест народа кхенг-кхонг и несёт в себе подробное сообщение, такова наша традиция.

      — О чём?

      — Через неделю после посева риса будет праздник, на котором девушки выйдут замуж. Необходимо поутру сходить к озеру и собрать молодые гибкие побеги лиан и тростника для свадебных циновок. Сейчас, видишь, они старательно плетут с мыслями о новой семье и незнакомых пока женихах. Они вплетают мечты и надежды на удачный брак, доброго и трудолюбивого мужа и здоровых послушных детей, большой дом и щедрые урожаи.

      — А любовь и всё такое?

      — Ты просмотрел, — рассмеялась Нгон-Кхен, — они вытанцовывали, вплетали страсть минуту назад. Помнишь, девушки закрывали глаза, потирали указательными пальцами переносицы и направляли их на сердце, виски, низ живота и восток?

       Затем выступили две бедуинские девушки с традиционным танцем: многослойные, полупрозрачные наряды, всяческие кольца и побрякушки, лица наполовину задрапированы. Под удары бубна и звуки длинных медных труб — перемещение по кругу с вращением. Здесь знакомые Олферну покачивание корпусом вправо-влево вместе с общим поступательным движением вперёд, ритмичная, с подёргиванием, игра плечами и бёдрами, конечно, танец живота. И объяснять не нужно: Олферн видел это в вариациях сотни раз. Да и вторая жена — единственная, которую принимал танцующей, — брала уроки в Египетской Александрии и преуспела в мастерстве.

       Пролетели два часа, все выступили. Действительно, нравилось Олферну далеко не всё. Основное, а он постоянно прислушивался к себе, Олферн не чувствовал отторжения, чего опасался. И вроде не устал от действа. Следующее большое выступление запланировали через пять дней. Он видел, как радостны, возбуждены окружающие — всё это ново и интересно. И Олферн по пути к своей пещере впервые за долгие годы «мурлыкал» под нос песенку из детства.

       Как странно, девушки и прежде десятилетиями танцевали в саду, спелись и сплясались. А он — всего лишь ещё один зритель. Ну, мужчина и большой. И автор арены. И что? Воинство-воинство... Что с вами не так? Завтра дострою ряд, пусть ещё сотня зрителей сидит в комфорте.

       Через два месяца амфитеатр оброс уже дюжиной рядов, и верхние теперь на уровне глаз Олферна. На ближних деревьях так же были увеличены и улучшены зрительские позиции. Это потребовало немало усилий, и на сей раз всё строилось и оформлялось в паузы между фестивалиями при активной помощи девушек. Надо же, некоторые преуспели и в инженерии, как организаторы работ или как талантливые оформители.

       Время шло. Олферн теперь сносно владел десятком новых языков, знал в лицо и по имени больше половины обитательниц сада. А они потихонечку, но продолжали прибывать. Взаимный интерес к выступлениям у сторон не угасал, и они встречались в амфитеатре раз в неделю. Со временем возникла традиция «Похвалы», когда зрители поднимали одну или, если очень нравилось, две ветви. Или не поднимали совсем. Олферн благодарил за исполнение кивком, прикладывая одну или две руки к сердцу. Сложилась и практика критиковать, высказывать замечания и пожелания выступавшим, группам музыкального сопровождения. Серьёзных конфликтов с обидами и последующими разборками по итогам выступлений не наблюдалось. Олферн ничего не знал об этом, хотя и регулярно интересовался у Ликии, Наргиз и других наиболее близких, а также сменявшихся ответственных за проведение фестивалий.

       Остальное время девушки жили легко и свободно на своей части кратера, куда просили Олферна не заходить без острой необходимости. Там тоже — лабиринты пещер, выкопанные землянки и плетёные жилища на деревьях. В пещерах хранились в многообразии ткани, предметы быта и музыкальные инструменты. Откуда всё это появилось, Олферн не спрашивал, а сами девушки не рассказывали.

       Однажды он пересекал озеро вплавь, на плечах восседали Ликия и Согдиана: девушки рассуждали, их голоса — как щебет птиц у уха великана.

      — Чего вам хочется больше?

      — Жить, веселиться и дружить. И танцевать, конечно.

      — Зачем танцевать? В том смысле, зачем так много? Ведь и так умеете. Но репетируете и оттачиваете.

      — А разве может быть иначе? Для тех, кто в Саду?

      — Мне совершенно не хочется.

      — Ты для другого, Олферн.

      — Для чего? Арена и всё подобное не в счёт.

      — Мы и сами спорим об этом. Ответа нет, — вздохнула Согдиана. — Но ты определённо нужен, брат. Мужское начало?

      — Большое начало. Человек-гора, — смеялась Ликия.

      — Может, ты душа кратера, духовный хозяин фестивалий? Вот Наргиз считает, что брат — образ будущего мужа, и многие с ней согласны.

      — Будущего? Вам этого благоухающего с попугаями, тюльпанами и бабочками рая мало?

      — Всё просто и одновременно — наоборот. Здесь тихо и мирно, и нам не нужно питаться, зарабатывать на жизнь. Иначе чувствуется потребность в семье и близких, мужчинах. Всё или почти всё плотское, сам знаешь, утрачено или поставлено на паузу. Живём гармоничной общиной. Но всё непросто, — Ликия задумалась, подбирая слова, — лишь одна искорка, нет, огонь. Танец — вот постоянная, ведущая и подталкивающая в...

      — В зад, — рассмеялась Согдиана.

      — Есть такое, — Ликия на плече задумчиво кивала.

       Часть ответов обитатели сада получили в середине программы ближайшей фестивалии. Способствовала этому сама Согдиана. Выступала она в амфитеатре второй раз. Танец в костюме бактрийки из категории восточных, со своими этническими элементами. С самого начала выступления, с самых первых звуков струнных, танцовщица взяла неведомую высшую ноту. Движения получались лёгкими, чёткими и донельзя выверенными. Невероятная пластика гармонично сосуществовала с резкими элементами. Созданный сейчас образ степнянки: всадницы, воительницы, любовницы и хранительницы очага не оставлял никого равнодушным. Амфитеатр замер. Олферн впервые чувствовал такое единство. Он и сам достаточно поднаторел — вот зачем цепкая память, дававшая понимание мелочей. Согдиана, её исполнение — великолепны. Олферн видел в деталях каждый взмах и поворот, сосредоточенное, гордое, прекрасное лицо, движение одежд. Танец красоты, уверенности, достоинства, нежности и любви — олицетворение женской силы в азиатском степном варианте. Танцовщице не мешали ни яркое солнце, ни оборвавшаяся музыка и опустившаяся на лес тишина. Олферн затаил дыхание. Его существо накрыло незнакомое ощущение заполняемой внутренней пустоты. И гармонии.

       Ты прекрасна, превзошла себя и вышла в танце за рамки возможностей человека. Мимолётная, изменчивая Терпсихора нашептала секреты? Или это она сама сейчас танцует во твоей плоти, Согдиана?

       А девушка продолжала — теперь она перешла к стихиям, что должны быть подвластны степнянке, если понадобиться. Символ Земли — Змея; все поднялись с мест, чтобы лучше видеть этот элемент. Танцовщица извивалась на площадке, поднимала шею и хищно ворочала головой — подлинная гюрза. Затем стихия Воздуха — Птица. Согдиана сложила руки крыльями и... И начала в танце вертикально подниматься в высь. Она продолжала исполнять полёт орла на высоте сотни метров и всё удалялась. Под ликование и аплодисменты переполненных рядов.

       А дальше произошло не менее удивительное: Олферн и сам как будто наполнился воздухом, тяготение земли улетучивалось. И вот он поднимается вслед за танцующей орла. Испуг длился недолго, чего там. Догнал её на облаке, оставив сад далеко внизу. Сейчас они парили над всем этим миром. И следующее чудо: здесь, среди облаков, двое обрели обычные земные пропорции. Согдиана оказалась рослой, выше его плеча.

      — Так вот ты какой! Богатырь. Добрый. — Она окинула взглядом, коснулась лица Олферна. — Если ты — образ будущего мужа, то я согласна. Выйти за такого.

       Следующий жест Олферна пришёл из глубин сознания, случился искренним порывом — склонился, поцеловал колено девушки. А губы сами безостановочно нашёптывали сокровенные горькие слова.

      — Олферн?

       Потом с улыбкой протянул руку. И дочь пустынь и степей, как всю жизнь делала это, протянула свою в ответ. Положила поверх, поигрывая пальчиками. Сама же отстранилась, кокетливо улыбаясь. И второй поцелуй: в руку и эти самые пальчики — от восхищённого поклонника. А третий в лоб: отеческий на пороге.

      — Невесть где мы встретились, — он говорил, предугадывая, что будет дальше, осознавая свою роль, — вижу душу, восхищаюсь мастерству. И Боги аплодировали тебе. Обещай не прекращать... Танец жизни. Свободная, как орлица, слышишь, расправь крылья, Согдиана. Дорога́ мне как никогда, но лети наверх. Небеса ждут, они открыты тебе!

       И танцовщица, виновато улыбаясь, обрела и крылья, и прозрачность. Напоследок оглянулась вниз, махнула крылом Саду, Олферну и устремилась ввысь, растворившись в небесной дали.

       Олферну же было суждено вернуться. Спустившись, произнёс замершей арене: «Вознеслась!»

       Вознесения продолжились, иногда лавинообразно. Девушки обрели понимание, и теперь практически на каждой фестивалии случались отлёты в Небеса. И, как и в первый раз, брат тремя поцелуями и речами провожал сестриц до порога, навсегда запоминая и танец, и имя. Вечные неразлей-подружки Алтана и Наргиз так и вознеслись вдвоём, и подобное не стало редкостью. Чудное дело, за последовавшие годы двадцать пять вознеслись не от танца, а от владения инструментами — лирой, цимбалами, свирелью. Музыкантши заставляли замереть амфитеатр и остановиться плясавших подруг. Как и девушки до них, оставляя инструменты на сцене, под зрительский рёв и аплодисменты, уходили в небо.

       Олферн часто размышлял над вознесениями. Ведь чувствовал, когда танец или игра инструмента выходили на запредельный уровень. Мог ли именно он быть причиной того, что девушки обретали Небеса, давать добро, отпускать? Или это лишь совпадение, а Олферн просто мастер понимания искусства? На этот вопрос ответ так и не был получен.

       А годы скользили, как ручьи с отвесных карнизов кратера. Пришлось трижды ремонтировать и перестраивать амфитеатр, своё жильё. Увы, уходили старые знакомства, крепкие душевные связи, и он переживал эти разрывы. Но появлялись и новые. Менялись времена, это видно по новым девушкам. Они появлялись в непривычных одеяниях, демонстрировали новые характеры и привычки. Добавлялись инструменты и аранжировки классических ритмов, мелодий. Обновлялись манеры исполнения, казалось бы, устоявшихся танцев, приёмов.

       Как-то в один из свободных дней он наткнулся на девушек, что сидели вкруг на высокой луговой террасе. Одна — та, что в центре — декламировала на незнакомом языке. Остановился, прислушался, аккуратно пристроился в сторонке; во время паузы завязал разговор. Оказалось, Валери Лефевр, одна из вновь прибывших, читала франкоязычным по памяти фрагменты из пьес и романов: Валери прожила долго, была образована и помнила очень многое. Помогли с переводом и объяснением ситуаций в тексте, который произносила девушка. Уже позже от неё Олферн узнал о Бонапарте, гильотине и куртуазности. А также о французской литературе и балете, салунах Нового Света и мулен руж-заведениях. Узнал, что в прошлом, на французский манер, по сути, сначала был шевалье, а затем, скорее графом. Олферн быстро освоил язык, и вскоре они близко подружились. И, как раньше с подругами из вознёсшихся, катал её на плечах во время прогулок по холмам и заплывов по озеру.

       На одной из фестивалий пришло время Валери, и парижанка, отточившая до совершенства «Малышку из Нанси» показала под гармонь и гитары французскую стать, подтвердила прозвище, «зажгла» до Небес. И ринулась им навстречу.

      — Ну вот и ты уходишь, — прощался Олферн.

       Но что это? Она не вспархивает. Стоит неподвижно по пояс в клочьях облаков. Внимательно, оценивающе смотрит:

      — Путь открыт нам обоим.

      — Что?

      — Сад отпускает тебя. Помаши отсюда, внизу уже знают. Десять тысяч выпускниц вознеслись. Пора и Олферну.

       Теперь Валери, обретающая и крылья, и прозрачность, протянула к нему руки.

      — Но...

      — Смелее.

       Касание: переток информации, эмоций; тепло, понимание, взаимная искренность соединяют их. Олферн и Валери вместе сейчас парят в потоке времени. Вдвоём переживают пыльный день, когда Смерть развёрнутым строем неслась к тому лагерю у ручья, в рощице ив. Олферн вновь, теперь со стороны, видел себя в накидке, со шлемом под мышкой; ногой он переворачивает на бок одно из тел: спутанные, в крови, длинные волосы, лицо обезображено — удар конским копытом. Сейчас Олферн узнал — это его Наргиз, принявшая смерть в двадцать три, выпускница второй сотни Сада.

       А вот рынок в торговый день: совсем юная танцовщица в поклонах перед зрителями; оскал боевого пса; руки, с трудом удерживающие повод; мясные туши, качающиеся на ветру. И сорвавшийся кувшин.

       Обоим явлены ещё картинки... Три семилетние девочки в пустующем коровнике под руководством отставной проезжей балерины учатся держать спину и правильно приседать. За окном в большой луже тонет щенок. В его слабеющем визге и мольба помощи, и жажда жизни, и предчувствие неминуемого.

      — А ну-ка стоять! Меньше дворняг — хорошо деревне.

      — Но тётушка!

      — Заниматься, тянуть шею! И-и-и! Присест! Батман!

       И Валери единственная осталась. Подруги, вопреки ругани и ударам лозой, умчались спасать. Девочке же так хотелось похвалы, она знала, что лучшая из учениц. А щенок... Да это Перси, что частенько увивался за ней, Перси-лохматушка. Девочки разберутся. Сейчас обучение танцу — главное, ведь у неё есть мечта.

       Картинки продолжали меняться. Вот Валери двадцать пять: восходящая звезда, умелая, с характером, хороша собой. В Париже неспокойно, но все столики заняты, и вдоль стен набились ещё посетители. Под аккомпанемент она на бис исполняет свою короночку «Малышка из Нанси».

      — Давай, Каблучок Монмартра!

      — Лучшая!

      — Виват!

       Двери в ресторан распахиваются, вваливаются парни. Они возбуждены, музыканты прекратили игру. Один незнакомец, самый дерзкий, выкрикивает:

      — Каблучок, мы отрядом уходим на баррикады. Благослови этого дурня — не живёт, не дышит без мыслей о тебе. Даже винтовку назвал «Валери». За товарища просим. Вот он!

       Выталкивают вперёд, к сцене ещё одного незнакомца: обычный парень, рослый, смущённо озирается. Не сильно грязный и обросший: студент? Норовил раствориться за спинами товарищей; поняв, что улизнуть не получится, делает шаг к сцене. Его голос срывается:

      — Прости, мы незнакомы. Лишь издали... Версальцы у ворот города, уходим навстречу. — Выдыхает. — Валери. Мне так...

       За одним из столиков Лоран — владелец галантерейных магазинов на Пасси и этого ресторана. Старше Валери на двенадцать лет: успешный, лощёный, искушённый. Разведённый красавчик Лоран Дижо, «мечта мадемуазель», укоризненно поднимает бровь. Вдвоём с Валери завтра едут в Испанию. Пересидеть неразбериху, перебросить товар, покутить, развеяться. В Мадриде приличный выезд, интересная кухня, хороший куш. И ещё коррида. Валери никогда не покидала Францию и черпала знания обо всём этом лишь из газет и рассказов Лорана.

      — Выступление идёт! И извините, но я никого из вас не знаю.

      — Но Каблучок!

       Они просят в три голоса — это и смешно, и так пронзительно трогательно. Грянули аплодисменты, и вот зал замер.

      — Только слово!

      — Да, скажи ему, — поддерживают посетители.

      — Да!

      — Давай!

       Лоран встаёт, желваки играют.

      — Катитесь! Мне нет дела до ваших передряг! — Валери подаёт знак продолжить музыку.

       В следующей картинке многие сотни людей, арена, крики. «Квадрилья матадора» — костюмированная группа с конными и пешими, где у каждого своя роль в шоу, — сегодня не справились с задачей: разогреть публику и «проверить качества» быка. Такое бывает — смерть вышла на зов раньше: чёрный как сажа, сильный и вёрткий, бык, будучи раненым и разозлённым, агрессией и ложными выпадами сумел обмануть людей, точнее одного из всадников. Такие быки и редкость, и проклятие, и легенда коррид. Состоится ли поединок с матадором — не известно. А сейчас... длинная пика валяется в пыли арены, а поверженный конь в агонии хрипит у борта. Сам пикадор — обмякшей куклой на огромных рогах. Окровавленный бык всё носится по арене, участники квадрильи в ужасе покинули арену: пешие перемахнули через борт, конные ускакали через проход в ограждении. Все они не только не сумели отвлечь быка и защитить товарища, но и сами утратили дух. И не находится храбрецов остановить животное и снять тело. Впрочем, находятся: то тут, то там отбортовку перемахивают зрители. Рискуя, практически с голыми руками, приближаются к быку. Преодолевают оцепенение и организаторы, их люди тоже высыпали на арену.

       Рёв и свист глушат Валери. Кровь, да ещё пролитая прямо на глазах — и так жестоко, глупо! — наотмашь бьёт по нервам, рвёт душу.

      — Хосе. Его, кажется, зовут Хосе... звали — там кричат имя. Слышишь?

      — Кого? А-а. Драма! Как же бодрит! Бр-р-р. Повезло, — по-своему не унимался Лоран.

       Он встаёт, садиться, свистит, как и сотни подскочивших, орущих окружающих испанцев:

      — Сегодня славный день! А вечером «Гвадалахара» ждёт нас. Дорогуша, самое лучшее платье. И колье. В конце концов — это заведение кузена.

      — Да, но... — Валери плохо, её всё тошнит, старается не смотреть в сторону арены. — Не могу сейчас про ресторан. Какая жертва... во имя чего?

      — И никаких но. А потом ты будешь танцевать. Танцевать, как ты умеешь. Постараешься. О, я знаю это.

       Ещё картинка. Тот самый день и час, и минута: на перекрёстке улиц хаотично отступающая горстка коммунаров попадает под драгунскую засаду. Залп из окон четырёх этажей, кровь на улицах Парижа. Только один парень с перевязанной рукой ухитряется миновать просвет улиц. Но и он бежит недолго, спотыкается и вскоре, ухватившись за опору уличного фонаря, медленно оседает на брусчатку. Две женщины выскакивают из подвала, затаскивают бойца и винтовку в лавку. «Ва-Ва-ле...— шепчут окровавленные губы, — знал, что придёшь за мной. Помни ме...» — «Молчи-молчи. Рана неглубокая, только крови потерял. Будешь жить. Я — дочь врача, — отвечают другие губы, — Натали позаботится о тебе».

       Картинки продолжали меняться. Вот хлёсткая, от души, пощёчина служанке, ещё одна, ещё. За плохо выглаженное концертное бельё, платье, ещё влажные платки и панталоны. А ведь ей надо срочно выезжать в Опера!

       И всё... Следующие истории из потока времени — их милый Сад, беседы на пологом озёрном берегу.

      — Чиста. Покорила вершины мастерства. Усердием и потом выжгла и смыла такое прошлое. Великодушная Терпсихора любит, прощает своих детей. Позволяет развеять грязь в облаках.

      — И ты прощён.

      — Надеюсь.

       Взявшись за руки, полупрозрачными силуэтами, они уносятся в небесную даль.

  

       Тринадцатилетний Олферн тихонько скользнул за полог, поприветствовал танцовщиц.

      — Чего тебе?

       В поклоне протянул и поставил на плетёный табурет поднос с оставшимися лепёшками и фруктами. Распрямился, подбоченился:

      — Но это не главное. Знаю, вы устали. Но. Тебе, — указал рукой на солистку, — следует заняться незажившей ранкой на ступне. И ещё коленом. Это заметно — неверная постановка правой ноги на носок. На колено — повязку из особой глины и мёда. С этим помогу. Также надо заменить шаровары — эти недостаточно просторны и эластичны, жмут. Пояс и манжеты тоже перетянуты. Итог: приседания недостаточно выражены, да и на лице сказывается. Боль — не то, что должна испытывать танцующая Ветер. Боль — только в танцах о расставании и потерянной любви. И никак иначе. Или вы танцуете только за еду, деньги? Или под кнутом? О руках следует говорить отдельно. Причёска, закрепление прядей тоже не ахти.

       Персиянки замерли как статуи.

      — Теперь вы обе: слезаем с халвы, фиников и прочих сладких фруктов и лепёшек на курдючном жире. Эти пробежки — поступь наивных отяжелевших верблюдиц.

       Солистка ожила:

      — Я Далира. Мальчик, откуда тебе известно всё это? И ещё о горькой разлуке и боли потерянной любви? У нас отменный кумыс, верблюжье молоко. Есть финики и изюм, спелый инжир. Останься, назови имя.

      — Олферн, сын Софоса. — Он передал свиток девушке. — Здесь описание мази для колена и порядок нанесения Попробуйте. А мне пора, отец ждёт. Вы будете стоять лагерем ещё три дня. Завтра заскочу, если предупредите караулы и меня пропустят.

      — Сделаем. И будем ждать.

       Он откуда-то прекрасно владел персидским и разбирался в теории и практике танцев всей греческой ойкумены. Впрочем, и не только греческой.

  

  

       2024 г.

---

Комментарии: 11, последний от 24/01/2026. © Copyright Стрыгин Станислав (stanislav66@mail.ru) Размещен: 28/06/2024, изменен: 07/04/2026. 60k. Статистика. Глава: Фантастика

Ваша оценка: не читать очень плохо плохо посредственно терпимо не читал нормально хорошая книга отличная книга великолепно шедевр

---

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"