В нашей редакции никогда не было четкого деления обязанностей. Редактор мог исправить в тексте опечатку. Корректор - добавить или убрать предложение или целый абзац. Фотографы писали небольшие заметки, а авторы часто сами фотографировали.
Но тут нас постигло всеобщее несчастье - корректор Зина ушла на больничный. Сломала ногу. Заменить ее никто из нас не мог. Большая ответственность. Слабые знания. Редакция запросила помощи в мэрии.
И нам прислали "спасителя". Мэр объяснил, что знает его с комсомольской юности, как ответственного работникам печати. Мы навели справки. Оказалось, до развала Союза наш врио-корректор был... цензором. В прямом смысле слова. Семен Аркадьевич Вольнов. И фамилия говорящая. Но из песни слов не выкинешь.
Он вошел в наш хаос, как ледокол в теплую воду. Мужчина в вылизанном до блеска пиджаке, с руками, пахнущими мылом, и взглядом, которым обычно проверяют сцепление вагонов.
- Вольнов, - отрекомендовался он, не подавая руки. - Ранее трудился в органах печати. Займусь идеологической выверкой.
Слово "цензор" не прозвучало. Оно и не должно было. Цензоры кончились. Говорят, по закону цензура даже запрещена. Но кто говорит?
Первая стычка случилась в тот же день. Я написал о новом фонтане: "...и вот, струи, сверкая, взмыли в небо, радуя детвору".
Вольнов вызвал меня к своему столу, на котором царил такой порядок, что казалось, даже пылинки боялись присесть без команды.
- Молодой человек, - сказал он, и его красный карандаш, занесенный над моим текстом, напомнил мне копье. - "Взмыли" - это куда? В небо? К облакам? Слишком... возвышенно. Слишком свободно. Напишите "забили". Воду пустили - она и забила. Факт. Без лишней поэзии.
- Семен Аркадьевич, да это же просто фонтан! - попытался я возразить.
Он посмотрел на меня с холодным, почти профессорским сожалением.
- Ничего "просто" не бывает. Слова - это кирпичи. Одними можно выстроить крепость. Другими - труху. Ваша задача - крепость.
С этого дня началась война. Война за слова. Моя заметка о подорожании гречки "вызвало недоумение у пенсионеров" вернулась с правкой: "... стало поводом для рабочего диалога с социальными службами". Репортаж о субботнике, где дети "собирали мусор", он исправил: "... очищали территорию от посторонних предметов".
- "Мусор" - слово унизительное, - пояснил Вольнов. - Оно умаляет значение труда.
Я спорил. Я пытался апеллировать к реальности. "Семен Аркадьевич, но дети же действительно собрали мусор! На берегу нашего озера. Пакеты, бутылки!"
Он смотрел на меня, не мигая. В его глазах читалась злость, а некая форма профессиональной жалости. Так сантехник взирает на дилетанта, пытающегося прочистить засор вилкой.
- "Реальность" - понятие растяжимое, - говорил он. - Есть реальность сорной ямы. А есть реальность регулярного парка. Какую из них вы хотите предложить читателю? Ваша "правда" - это хаос. Моя правка - это порядок.
Через неделю точка кипения повысилась. Решил нанести удар. Принес ему текст о ветеране. Нашел в архиве интервью 1993 года. Заслуженный и уважаемый, почетный гражданин Иван Дмитриевич, участник боев за освобождение нашего города, вспоминал, как они "голодали и мерзли в землянках, но верили в Победу". Я вставил эту цитату, подлый и идеальный снаряд.
Вольнов прочел. Его лицо не дрогнуло. Красный карандаш плавно вычеркнул все, кроме "... верили в Победу".
- Это что? - спросил я, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев поборника правды.
- Неуместные подробности, - отчеканил он. - Они оскорбляют память героев. Рождают не те ассоциации.
- Но это правда! - уже почти кричал я. - Он так и сказал! Голод. Холод. Трудности и грязь войны. Это исторический документ!
- Исторический документ, - парировал Вольнов, - это сводка Информбюро и приказ Верховного Главнокомандующего. Все остальное - субъективные воспоминания. Им не место в газете, которая формирует взгляд на историю.
Понять его тому, кто пришел в профессию на волне гласности и демократии было сложно. Спорить не с человеком, а системой кодирования невозможно. Он был алгоритмом, чья функция - отсекать все лишнее, живое, шероховатое. Настоящее. Мои факты были для него лишь сырым, необработанным материалом, браком.
Через три недели нам позвонила Зина. Сообщила, что врачи разрешили и она в гипсе будет приезжать на работу. Мы спасены! Но с понедельника.
В последний день работы Вольнова мы задержались, чтобы подшить гигантский отчет о "росте благосостояния". Редакция опустела. Мы пили чай, пахнущий пылью и крахмалом от его воротничка. И в этой тишине он вдруг заговорил. Не своим начальствующим тоном, а тихо и устало.
- Вы думаете, я не понимаю?.. Понимаю. В молодости кажется, что главное - выложить все как есть. Грязь, кровь, слезы... Показать "суровую правду жизни". А с возрастом понимаешь... - Он отпил глоток, и его глаза смотрели куда-то в прошлое. - Правда - это не то, что было. Правда - это то, во что люди поверят. Во что им нужно поверить, чтобы жить. Моя работа - давать им эту веру. Аккуратно упакованную. Без острых углов.
Он не извинялся и не каялся. Он просто объяснял мне законы своей вселенной. Вселенной, где он был не тираном, а инженом. Архитектором виртуальной реальности, более прочной и удобной, чем эта, настоящая.
Я смотрел на него и вдруг осознал страшную вещь: он абсолютно искренен. Он - последний рыцарь Идеологической Грамотности. И против этой веры все мои факты были бессильны.
Вольнов исчез из нашей жизни так же тихо, как и появился. На прощанье он вернул мне первую статью о фонтане. Все было перечеркнуто, кроме заголовка. А внизу, каллиграфическим почерком, было выведено: "Стиль не выдержан, но идеологических ошибок нет. Старайтесь. С.А. Вольнов".
Я сел за свой стол. Из-под плинтуса снова потянуло слабым сквознячком. Ветер перемен, наш старый товарищ, пытался вернуться. Но что-то было не так. Он был еще тише, еще беспомощнее.