Ибо пока человек в пути, есть у него надежда.

     Письма мёртвого человека.

     В моих глазах дико и распутно плясал огонь. Он сжирал позеленевший кирпичный блок от самого основания до плоской крыши, клубился хищным облаком над тесным чердаком, неистово бился в окнах, просачиваясь ядовитыми языками через образовавшиеся в стенах трещины. Подул пронзительный ветер, и рассыпавшуюся на искры тряпку, ещё недавно служившую занавеской где-то на верхних этажах, подхватила горячая волна и задумчиво поволокла вдоль берега к корявым соснам.

     Я размазал сопли и чёрную копоть вокруг искривлённого неостывшей ненавистью рта. Моё лицо обжигал бесновавшийся исподтишка огонь, а в спину поддувал сумеречный морской ветер.

     Собаки то и дело брались попеременно терзать бездыханное тело старика, а, насытившись вдоволь своей яростью, вдруг бросали и в полной растерянности разбредались вокруг, время от времени поднимая головы и рассеянно оглядываясь по сторонам.

     Чёрный пёс молчаливой горой застыл у кромки набегающей волны, вытянув острую морду навстречу обозлённому ветру.

     За всю свою безотрадную жизнь, вопреки всему происходящему, я, кажется, успел понять одну очень важную вещь. Но от понимания этого мне не сделалось легче.

     Ухнул глухой взрыв, сотрясший обглоданное временем здание изнутри. От неожиданности я весь сжался и едва устоял на подкосившихся ногах.

     Взрыв стряхнул серо-жёлтую пыль с унылых заплесневелых стен и вывалил из окон новую порцию удушливой копоти, разбрасывая по сторонам рой злобных искр. Словно огромное грузное животное неуклюже отряхнуло свою шкуру. Где-то внутри с шумом обрушились балки, и полетели вниз прогнившие перекрытия.

     Трясущейся рукой я размял перекрученное тугим жгутом горло и с трудом распрямился, слабо покачиваясь из стороны в сторону под порывами налетающего ветра. Надо было идти. Но я застыл истуканом, не в силах больше пошевелиться. Глаза мои застилали сухие слезы, испарина покрывала лоб, а щеки разъедала сажа. Меня уже ничем нельзя было удивить. У меня почти не осталось сил на удивление.

     К концу Зимы, когда мы всё ещё прятались по душным и промозглым бомбоубежищам, лишь изредка, с опаской выползая на пыльные улицы, ставшие вдруг нам чужими, вдалеке от нас льды раздавили ржавый паром, и тот окончательно лёг на дно. В спускавшихся с неба сумерках даже издалека я мог различить костлявые перила и темно-рыжий скворечник рубки над водой. Сквозь шум волн мне ясно слышался протяжный звон порванных цепей и свист ветра в чёрных иллюминаторах, залитых до половины водой.

     “Это всё Длиннопалые.― Не переставая, твердила сварливая бабка, селившаяся рядом со мной в блоке №17.― Когда они появились, всё пошло наперекосяк. Всё. Обманули, запутали.”

     Я мало что мог вспомнить про неё. Разве что, как она всё время неразборчиво бубнила себе под нос, раскладывая на коленях бесчисленные грязные тряпочки, в которые был бережно завернут бессмысленный мусор и остатки еды. Всё богатство, оставшееся у неё под конец жизни. Кем была эта старуха, где остались лежать сожжёнными её родные и близкие? Какие воспоминания она хранила о них? И был ещё этот её приглушенный стон по ночам, когда заунывный ветер бродил по оцинкованным трубам вентиляции, а вокруг нервно храпели измотанные замкнутым пространством, жизнью впроголодь и неизвестностью люди. Но ярче всего мне в память врезался её странный старческий запах, от которого было никуда не деться ни днём, ни ночью,― приторный смрад сырой могильной земли.

     Развернувшись спиной к огню я, пошатываясь, двинулся по направлению к кустарнику, за которым меня поджидала приготовленная там лодка. Я молил Бога, чтобы эти твари на патрульном вертолёте не сразу переполошились по поводу взрыва и взвившегося до туч столба дыма.

     Но не сделав и пары шагов, сам того не желая, я замер остолбенело, словно окруженный ядовитыми змеями.

     Повсюду возвышались они, нависая, как кроны мрачных деревьев. Едва различимые, выстроившиеся нестройными рядами. Они мерно покачивались в странной туманной дымке под ногами. С костлявыми и неестественно длинными кистями рук, плетьми обвисшими по бокам. И молча, с любопытством наблюдали.

     Должно быть, это случилось со стариком задолго до Зимы. Где и когда, лучше не спрашивайте― вам уже точно никто про это не расскажет. Просто некому было бы. В общем, однажды старик понял про жизнь что-то такое, после чего тихо и разочарованно умирают. Но он зачем-то выжил.

     Перед моим взором буквально из-под земли вырос его болезненно-яркий образ. Тусклый свет керосиновой лампы резанул по глазам. В ноздри пахнуло удушливым чесночным смрадом и плешивой сыростью ночи. В ушах яростно, до одури застрекотали сверчки.

     Старик заполнил собой весь горизонт, он был огромен, неряшлив и страшен. И ничего в мире не осталось, кроме этого проклятого старика.

     Я дёрнулся, набычил лоб, словно загнанный зверь, отпрянул назад, стукнувшись обо что-то твёрдое. Едва опять не загремел на землю― весь в ожидании новых страшных ударов, в отчаянной готовности неумело молотить кулаками, рвать зубами и ногтями, пока всё не будет кончено.

     Случайно задетая канистра гулко ухнулась о землю, разбрызгивая вокруг остатки горючего. Это кое-как привело меня в чувство. Видение испарилось так же внезапно как и появилось. Обессиливший вконец, я отступил ещё на шаг и затравленно огляделся.

     А эти всё не расходились. Они стояли вокруг и только безмолвно созерцали.

     И в этот момент, как гром среди ясного неба, из догорающего остова казармы раздался нестройный, дребезжащий звонок телефонного аппарата. Он перекрыл шум волн и яростное завывание ветра, он закрался в душу и заставил сжаться в холодном ужасе каждую клеточку избитого тела. Он накатывался пульсирующими волнами, никуда не исчезая, а только всё более и более настойчиво нарастая. И я понял, что времени у меня почти не осталось.

     Зябко втянув голову в острые плечи, я неуклюже переступил канистру и торопливо засеменил к берегу, припадая на пораненную ногу.

     Восемь с половиной лет назад обезумевшие люди в слепом ужасе метались по берегу с одного края песчаной косы на другую, теряя пожитки, падая и оставаясь так лежать навсегда. А по небу с обоих сторон, тяжело огибая землю по краям горизонта, плыл и плыл жирный пепел, вываливаясь, словно тошнотворная пена, из-за далёкого края земли, и ночь там вдали вдруг сделалась одновременно необычайно яркой и тусклой, как угли в не погасшей печи, и не стало видно ни единой звезды.

     В те времена старик молча почёсывал гладко выбритую плешь, внимательно поглядывал по сторонам острыми прозрачными глазёнками и только гнилостно улыбался про себя. Днём он гонял паром по студёной воде пролива, когда между людьми, сидящими на песке в ожидании своей очереди, задевая их сапогами и прикладами, пиная в бока, угрюмо песочили побережье чёрные и растерянные гвардейские патрули. А ночью он отбирал пожитки у истощённых страхом и безысходностью одиночек, не в силах порой возразить ему даже словом. Некоторых, в непонятной ему самому тупой злобе, пока никто не видел, он забивал насмерть своими мосластыми кулаками. Не место таким.

     Он давно уже не разбирал награбленное, бережно убаюкивая каждую мелочь, словно младенца, как делал это в первые дни истошного ужаса и хаоса, а просто второпях набивал им комнату за комнатой, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Словно обезумевшая крыса, прячущая свалившееся на неё с небес неслыханное богатство. Вязанные свитера и кофточки, старые сумочки, промокшие книги, дырявые зонтики. Он никогда не задумывался над тем, что со всем этим будет делать потом.

     И ещё поначалу он словно бы что-то искал, что-то драгоценное, давно потерянное, что-то ещё, кроме денег, украшений и позарез нужных ему ампул с таблетками.

     Ему грозили автоматами, арестовывали, дважды выводили на расстрел, пыряли бесчисленное количество раз ножами, выбили добрую треть зубов. Но он зачем-то выжил.

     ***

     Я застал старика с головой погруженным в дневные заботы. Чем-то горячо увлечённый, он ковырялся у входа в отсыревший подвал казарменного блока и не сразу заприметил меня.

     Со стороны пролива дул тонкий, пробирающий до костей ветер, и странная прозрачность горизонта манила взгляд, словно омут. Волна за волной неровно набегала на извилистый песчаный берег. Море и отражавшееся в нём небо были холодными и бездушными.

     Стая собак, увязавшаяся было за мной от самого пропускного пункта с треснувшим на половине шлагбаумом, обеспокоено засуетилась при виде показавшегося из-под низкого козырька старика и предпочла развернуться и спешно ретироваться на почтительное расстояние, где и залегла, словно в укрытии. Но старик не оставил этого так и пронзительно и выжидающе поглядел на них из-под жидких бровей, будто бы напоминая о каком-то недавно преподанном уроке. Собаки смутились вовсе и, медленно поднимаясь одна за одной с земли, с поджатыми хвостами засеменили прочь. Ветер донёс до меня их сухое и злобное ворчание.

     Разобравшись с собаками, старик обратил свой взор ко мне. При этом голова его странно задёргалась, словно у капризной лошади. Грязно блеснул зажатый в обширном кулаке штык-нож. Я оторвал взгляд от удаляющейся стаи собак, поправил сползший с плеча походный мешок и в свою очередь с тревогой уставился на старика.

     ― Туда? Нельзя.― Даже толком не выслушав меня, коротко отрезал он. Взгляд рыбьих глаз страшно и бесстыдно упёрся мне в переносицу. Можно было подумать, что он понятия не имел, о чём я говорю. Мы застыли напротив обшарпанного подъезда с провалившимся крыльцом и висевшей под козырьком одинокой замызганной лампочкой. Жестяной слив покрывала ржавчина и следы окаменевшего птичьего помёта.

     Я был готов к такому повороту событий и быстро показал из кармана пёстрый край увесистой пачки. Однако мелкий мокрый зверёк всё же успел шевельнуться в моей груди. Зверёк стыда и страха, зверёк ощущения своей низости и подлости. Трусость трусости. Глаза старика елейно заслезились. Он зачем-то воровато озирнулся по сторонам, хотя кроме нас двоих вокруг на многие и многие километры не было ни единой живой души. Потом неторопливо, нарочито волоча правую ногу, он приблизился ко мне вплотную. Какое-то время мы простояли так молча лицом к лицу. Был только слышен неясный плеск волн за спиной. Я снизу пристально изучал его лживую физиономию, а он сверху— мою, уж не знаю какую. От оцепенения и ещё от того, что я так увлёкся этим занятием, я даже не заметил, как уродливая лапища просочилась ко мне в карман, сгребла купоны вместе с моей влажной ладонью и попыталась их отнять.

     Я не сразу отпустил пачку, поэтому с трудом смог устоять на ногах. Какое-то время мы молча, с сопением припирались. Старик насторожился и внимательнее присмотрелся ко мне. Но нам обоим тут же стало ясно, что я не произвожу впечатления. Тощий и невысокий, с бесформенным мешком в грязной руке и лихорадочным, уставшим после долгой дороги взглядом. Я невольно отвёл глаза в сторону. Мне стало как-то совсем не по себе. Старик взирал на меня с высоты своего огромного роста. Он был грозен и необъятен. Его широченная грудь в стёганном ватнике заслонила от меня низкое свинцовое небо.

     Внезапно старик зашелестел беззубым ртом, и к своему удивлению я понял, что он смеётся. Его сощуренные глазки засветились влажным торжеством, почти всепонимающим и убаюкивающим счастьем: “Ну-ну. Всё будет хорошо.” Он резко выдернул лапу с зажатыми в ней купонами, развернулся и, сгорбившись, с ненатуральными причитаниями дохромал до грязного входа. Раскрыв дверь на тугой пружине, не оборачиваясь, он громогласно сообщил:

     ― Когда поедем― не знаю. Надо ждать. Неспокойно там стало в последнее время. Жить будешь в парадном… Потому что больше негде. Едим два раз в день, чем Бог послал, но от пуза.

     Я беспомощно огляделся по сторонам, сжимая в кармане пустоту вместо купонов. Серое плоское море не отпускало меня. Над ним по уродливому морщинистому небу плыли обыденные низкие тучи. Уже не такие чёрные и липкие как в первые годы после войны, последней пока войны, продлившейся без дня неделю. Я был готов отправиться на тот берег немедленно, несмотря на усталость и перенесённые лишения. Я выдохнул и сделал шаг к дому.

     ― Отдай мои купоны!― С предательской дрожью в голосе выпалил я, набычив голову и не спуская со старика свой затравленный взгляд.

     Старик обернулся, издевательски помедлил, и издалека протянул их мне. Подойди, забери.

     И в этот миг мне показалось, что ветер, до сих пор только игравшийся со мной, вдруг наконец навалился на плечи всей тяжестью бездонной небесной глубины. Ледяные блики волн вспыхнули прожекторами, уродливые корни многолетних деревьев на берегу натужно скрутились в ядовитую колючую проволоку, искривлённые стволы сосен возвысились немыми надзирателями. Сам того не замечая, я забился мелкой дрожью. Тяжёлый вещмешок оттягивал мне руку, усталость проникла в каждую клеточку избитого долгим походом тела. В полном отчаянии я решил, что всё пошло прахом. Проведённые в страхе ночи в радиоактивных подвалах с людоедами по соседству. Ломоть чёрствого хлеба за пазухой, который предстояло как-то растянуть ещё на три дня. Животный страх перед взбесившимися пятнистыми патрулями. Оцепенение перед дикими стаями собак и сворами ополоумевших бродяг.

     В городе, ощерившимся по окраинам блокпостами и пулемётными вышками, всё было иначе. За колючей проволокой царили тишина и спокойствие. Все были у всех на виду, под присмотром. Скудный, но сытный паек не давал тебе умереть с голоду. Вдобавок, все добросовестно трудились на своей делянке с утра до ночи, чтобы вырастить побольше кабачков, картошки, фасоли или сои. Под огороды был отдан каждый свободный клочок городской земли. А если хорошо поработал, то получи заслуженную надбавку— банку довоенной мясной консервы, которую иногда можно было даже съесть, или лишний ломоть чёрного вязкого хлеба. И это было справедливо и правильно. Именно так и должно было быть. Так было заведено до войны. Всего было мало, но всем всего хватало. Болезни постепенно сходили на нет, и воздух с каждым днём становился всё чище... Я сам слышал по радио. Только бесполезные ульи так и остались стоять пустыми посреди занесённых песком улиц― все пчёлы давно погибли. Но их почему-то продолжали и продолжали строить. Ведь ничего не поделаешь— такова была последняя воля Пасечника, проведшего нас через годы испытаний.

     А что ждало меня на том берегу, за пашнями колючей проволоки, минными заграждениями и заражёнными лесами? Я не знал. Ночь? Пустыня? Одиночество? Сваленные горячим ветром города, ослепшие дома, осиротевшие парки и скверы, вонючие лужи в пол-квартала и застывшие в застоялой тине остовы машин, лишь смутно помнящие своих прежних хозяев?

     ― И что вам всем до того берега? Чего вы от них ещё ждёте?― Вдогонку моим мыслям гадливо в своей деланной участливости заскрипел старик, придерживая непослушную дверь.― Ты ведь даже никогда их не видел! Пропадёшь, сгинешь! Ну скажи мне, где ты собираешься их там искать? Сам подумай. Так они тебя там и ждут! Возвращайся-ка ты лучше домой, пацан.

     Я хмуро глянул на его блёклую рожу и почувствовал, как проступает багрянцем шрам на лбу― память о жестоких малолетних уличных стычках. Кулаки сжались сами собой, от чего даже побелели костяшки. Старик не пошевелился. Я засопел, покорно разжал кулаки и молча двинулся следом за ним в дом.

     Не считая кафельной кухни и нечистой уборной, в нем оставались свободными всего две комнаты― обе низкие и пыльные, заваленные хламом, завешенные по окнам сухими травами, заставленные пустыми банками и бутылями. Дальше длинный коридор перегораживали бесформенные массы спрессовавшегося хлама и мебели, бесчисленные рассыпавшиеся папки с документами, пожелтевшими от влаги и времени, и остовы негодной аппаратуры. Сквозь эти залежи, казалось, уже никто и никогда не смог бы проникнуть вглубь строения.

     Старик принёс матрац на скамью и ветхое армейское одеяло, всё так же невнятно бормоча себе что-то под нос. Ещё сильнее завоняло казармой. После он неторопливо вернулся к себе в комнату, залез в самодельный подпол, закрылся там и долго гремел жестянками, видно, пряча сегодняшнюю добычу.

     Я улёгся на грязную, засаленную постель ногами к окну и положил руку под голову. В мутное стекло застучал злой дождь. Сначала вяло, потом все сильнее и напористее. На улице стремительно темнело. Словно было не лето, и мы были вовсе не на севере.

     Мне вспомнилось, как я добывал эти крикливые бумажки, называвшиеся купонами. Труд за них оказался неблагодарным и опасным занятием. Он стоил дёшево и был постыден. Неожиданно для самого себя я опять почувствовал шевеление мокрого зверька в своей груди. Полгода я обманывал окружающих, чтобы под конец совершить ещё более похабное преступление― бросить их и сбежать. Я даже не знал почему, только догадывался. Мне нечего было бы ответить инспектору, призови он меня строго и сурово к ответу. Да, нам всё ещё было тяжело, но именно трудности оставались нашей единственной узкой лазейкой в будущее. Мы единственные, кто выжили посреди этого безумного кошмара и, что важнее всего, сумели сохранить подобие человеческого облика и общества. Возможно, всё что случилось с нами, было к лучшему. Нам дали второй шанс. Не труд, а трудности сотворили из обезьяны человека. И ещё сплочённость. Мы маленький, трудолюбивый народ, славные потомки скромных рыбаков и пчеловодов. Сейчас, в час невзгод, нам как никогда следовало держаться вместе и не разбредаться по задворками единственного оставшегося нетронутым на тысячи и тысячи километров вокруг островка прежнего мира. Быть только вместе― вот та единственная цель и средство преодолеть выпавшие на нашу долю испытания. Иначе― пустыня, разобщённость, одичание и смерть.

     За окном всколыхнулось зарево и странно прошелестел гром. Всё в мире сделалось не так. Солнце больше ярко не светило с небосклона, гром не гремел, ветер не завывал. Изменились звуки, краски, запахи.

     Появился старик. Часто он ступал бесшумно, как тень, а иногда вдруг принимался задевать все вокруг, показывая полную беспомощность калеки.

     ― Двинемся, когда все утрясётся,― опять расплывчато бросил он.

     Может, оно и к лучшему, устало подумалось мне.

     Ночь я провёл в сплошных кошмарах. Меня кусали клопы, по полу бегали мыши. Сквозь гнетущую полудрёму мне постоянно мерещилось, как кто-то огромный и неповоротливый тяжело бродит по второму этажу. Я распахивал глаза и тревожно прислушивался к вибрирующим шагам по потолку. Кто-то устало волочил ноги от одного края длинного коридора к другому. Затем там раздавался скрежет неподъемных завалов, как будто этот кто-то тщетно пытался пролезть на лестницу, чтобы спуститься вниз и добраться до меня. Но каждый раз у него ничего не выходило. И тогда снова слышались увесистые, ухающие шаги и хруст мусора под ногами, которые постепенно затихали вдали. В страхе я зажмуривал глаза и опять проваливался в забытьё. Я видел сны один хуже другого. А на утро вместе с сырым туманом из глубины материка явился патруль. Откормленные молодчики лениво бродили среди строений, пинали все двери, плевали во все углы.

     Я не слышал, как на плацу у заброшенной водонапорной башни приземлялся вертолёт, и проснулся лишь тогда, когда мимо меня стрелой пролетел старик. В перекошенное окно я разглядел троих солдат. На серо-бурых рукавах жёлтой кляксой расплылась эмблема отряда Боевых пчёл.

     ― Что-то вы рано,- лебезил перед старшим старик.

     ― Не появлялись?

     ― Ш-ш-ш...― старик едва не подавился.

     ― А это кто?― подозрительно спросил двухметровый сержант, пнув непослушную входную дверь. Он стал в выжидающую позу, сложив руки на автомате.

     ― Этот? Этот– работник мой! Работника себе завёл! Прибился тут. Сколько их ещё диких к нам с пустошей выходит!― Усиленно горбясь, гнусавил старик.― Чего, балда, разлёгся? Иди мусор из подвала выгребай!!! Пришибленный он.

     Я нехотя поднялся, нацепил куртку и поплёлся по коридору на крыльцо, что есть силы подыгрывая старику.

     ― За дом, за дом!― Подбодрил старик, больно ткнув меня в спину.

     Я втянул голову в плечи и побрёл, куда было сказано. Мне стало ясно, что все пропало. Широкоплечие истуканы принялись разоряться мне вдогонку ослиными шутками про поедателя гнилья и сожителя диких собак. И в этот миг я вдруг, ещё очень смутно, понял, почему... от чего... от кого бегу в неизвестность.

     ― Какие документы, разве у этой рвани бывают документы?..

     ― Ты, старый, мне мозги не долбай, ты понял? Не было у тебя ещё два дня назад никакого “работника”. Какой ещё дикарь? Ты гляди. Чуть что пойдёт не так, я тебя с говном смешаю― не отличишь.― Сержант взял вовсе не маленького старика за грудки и с лёгкостью приподнял до своей двухметровой высоты. Тёмные щёлочки за жирными щеками внимательно ощупали потный старческий лоб.

     Потом он уронил старика, как мешок с картошкой, и лениво крикнул мне в спину:

     ―Э-э-э, ты! Сюда пойди.

     Я развернулся от края дома и осторожно приблизился. Мне подумалось, что и меня сейчас он будет тягать за грудки, если сразу не заломит руки. Но сержант лишь сложил здоровенные клешни на автомате и выпятил плоский живот.

     ― Я тебя взял на заметку, ты понял?

     Я замешкался, и сержант лёгкой пощёчиной, от которой загудело в голове, помог мне сосредоточится.

     ― Да-да, я все уяснил...

     ― Что-то ты заумно лепечешь, пидор,― подозрительно сощурился сержант.― Ну да ладно, мы тебя ещё провентилируем, а пока живи. Не до тебя сейчас.

     Щёлкнул блик миниатюрной фотокамеры регистратора.

     ― Запомни, старый,― небрежно бросил сержант.― Теперь он твоя проблема. Не делай его моей проблемой.

     Старик часто закивал, нахмурившись и о чём-то всерьёз призадумавшись. Патрульные собрались и дружно двинулись по коричневому склону по направлению к “Акуле”, старательно сплёвывая под ноги. Старик, горбясь, кланялся им вслед, а я стоял рядом, потупив глаза, и не мог опомниться от пережитого.

     Войны давно уже нет, тогда почему, отчего…

     “Если бы не война,― говаривала ещё старая бабка.― То кто знает, чем бы кончилась вся эта бесстыдная вакханалия. Всё ведь происходит к лучшему. Всё ведь происходит только к лучшему.” И голос её срывался и трепыхал, как мотылёк, попавший в западню.

     Натянуто загудели лопасти за пригорком. Чёрный зверь рванул в небо, лихо описав хвостом дугу.

     ― Поехали, старик,― зло потребовал я, не поднимая головы.― Немедленно.

     Вертолёт всё ещё кружил над нами, воздушным потоком мотая высокие сосны из стороны в сторону, как траву.

     ― Что ты!― Показал щербатую улыбку старик, стараясь перекричать рокот мотора.― Куда нам теперь торопиться? Это даже хорошо, что так вышло. Они теперь не скоро сюда опять заявятся!

     Наверное, тогда я окончательно понял, что всё пропало. Вертолёт наконец угомонился и лёг на курс. Шум винтов скрылся за верхушками деревьев.

     ― Мне надо, ты слышишь?! Иначе будет поздно!― В бессилии взвыл я. Больше всего в ту минуту я опасался, что мой и без того бессмысленный, опасный и в конечном счёте обречённый на неудачу побег мог оборваться ещё до того, как я успею ступить на противоположный берег.

     Старик не слушал― он уже скрылся в доме. Из форточки запахло несвежим варевом. Я молча постоял какое-то время. Потом устало тряхнул головой и обвёл потерянным взглядом далёкий горизонт и песчаный берег, убегавший прочь от дома зигзагами, пока не остановился на силуэте затонувшего парома.

     Через минуту старик явился обратно.

     ― Там в подвале за домом― мешок с углем. Тащи его сюда. Здесь холуёв нет.

     Я обречённо пожал плечами и понуро побрёл, куда было указано. Старик, чем-то крайне озабоченный, зорко проследил за мной, пока я не скрылся из виду, завернув за угол.

     У спуска в подвал я невольно вздрогнул и застыл в опасливом оцепенении. Под низким козырьком грузно и обыденно болтался труп дикой собаки с выпущенными наружу кишками. Я нервно обернулся, словно бы ожидая в тот момент обнаружить у себя за спиной старика с занесённым над моей головой ножом. Но лишь кособокая сосна на берегу одиноко помахивала мне своими скрюченными ветвями издалека.

     Труп был совсем свежий. Полузакатившиеся и остекленевшие глаза бессмысленно косились на меня сверху, дохлый язык склизкой гадиной вывалился из приоткрытой пасти между потускневшими жёлтыми клыками. Морщась от сладковатого запаха разложения и отгоняя от лица мух, я осторожно, чтобы не запачкаться, обогнул бездыханный ком шерсти и в тревожной задумчивости спустился по ступенькам в тёмное царство подвала.

     От самого входа на меня жадно накинулись залежи плотно спрессовавшегося хлама. Они хищно тянулись застывшей лавой к моим ногам, вытекая из-за бетонных блоков, разбиваясь волнами о стены и теряясь в непроглядной сырой глубине бесконечных закоулков. Среди неясных очертаний скомканной одежды, сумок, чемоданов, одеял и мешков дикими иглами топорщились тускло поблескивающие алюминиевые трубки, вздыбливались лакированные стенки казённых шкафов, плавали угловатыми льдинами раскрученные приёмники, разбитые радиоусилители и другая всевозможная военная аппаратура, давно пришедшая в негодность. И лишь на противоположном от меня конце слепо белело в темноте тесное слуховое окошко.

     Я с опаской ступил на этот мягкий, шевелящийся и живущий своей особенной жизнью пол. Мне понадобилось какое-то время, чтобы полностью привыкнуть к темноте.

     С трудом отыскав среди хлама нужный мне мешок, я отволок его к выходу, бросил под ноги и замер, чтобы яростно потереть зачесавшийся от угольной пыли нос и перевести дыхание. Походя носок моего ботинка сковырнул что-то в утоптанной грязи под ногами. Я нагнулся, поднял находку и долго не мог разобрать, что же я обнаружил. Наконец, поплевав и стерев пальцами прикипевший слой коричневой грязи, я различил некое подобие медальона жёлто-рыжего металла. Кажется, то была крышка. Оглядевшись в поисках другой половинки и не найдя ничего похожего, я перевернул её и выковырял ногтем набившуюся внутрь грязь.

     С пожухлой фотокарточки на меня глянуло округлое, широко улыбающееся лицо моложавого мужчины, в меру счастливого и довольного собой и окружающим миром. Я помнил, так было раньше, когда-то давно. Люди могли просто улыбаться и быть счастливыми. И так уже больше никогда не будет.

     Я сосредоточенно вглядывался в выцветший снимок, позабыв об остальном и не в силах понять, чем же он меня так зацепил. Возможно, всё дело было в том, что за последние долгие годы я не повстречал ни единого подобного беззаботного лица.

     На мою руку легла продолговатая тень, и скрипучий голос недовольно пролаял в самое ухо:

     ― Ну, чего ты тут застрял, сопляк недоношенный?!

     Я вздрогнул, опомнившись, обернулся и незаметно опустил медальон в карман куртки. Старик сверлил меня тухлым взглядом, брезгливо и требовательно выпятив нижнюю губу. С каждой минутой настроение его почему-то ухудшалось всё больше и больше. Прямо на глазах он становился каким-то необъяснимо нервным и дёрганным.

     Ухватившись за пыльный мешок, я уныло потащил его в дом на заплетающихся ногах. Шлёпая следом, старик с издёвкой мерил меня взглядом, и даже не пытался помочь, а лишь занудно гундел:

     ― Маловато лавэ будет. Слишком много с тобой возни. Жратва опять же.

     ― Нету больше!― Огрызнулся я через плечо, храпя и задыхаясь под тяжестью угля. Мы вошли в дом, и я наконец смог избавиться от непосильной ноши, скинув её на кухне рядом с точно такими же мешками. Старик появился в дверях и подозрительно кивнул куда-то в сторону моей кровати:

     ― А там у тебя что ещё такое?

     Я промолчал, созерцая сваленные в углу мешки и размышляя о мелочной хозяйственности старика.

     Не дождавшись ответа, старик недовольно крякнул и уселся за обеденный стол, на котором нас дожидались две почерневшие алюминиевые миски. Они источали странный смрад, намекавший на несъедобность налитой в них похлёбки.

     Я сбросил оцепенение, упал на стул напротив старика, сгрёб ложку и осторожно погрузил её в варево, зачерпывая с самого дна. Ложка извлекла на свет неровный кусок самого настоящего тушеного мяса.

     Завороженный, я замер. Я так давно не ел мяса, что даже позабыл, каково оно на запах и вкус.

     ― Ну так?

     ― Книги,― безразлично отмахнулся я, продолжая умиленно разглядывать коричневые волокна и вдыхая давно позабытый аромат.

     Старик с резким звоном отодвинул свою посудину от себя и с неестественно перекошенной улыбкой впился острыми глазёнками мне в лицо. От неожиданности я даже подался назад и чуть не выронил ложку, не понимая, что же я мог сказать или сделать не так. Повисла тягучая пауза.

     ― И зачем тебе столько купонов?― Зло поинтересовался я, не зная, как ещё разрядить возникшее вдруг напряжение.― Что ты с ними собрался делать в этой дыре?

     ― В город переберусь!― Меланхолично объявил старик, потупляя взгляд и как ни в чём не бывало возвращаясь к еде.― Понял? Жить буду там как человек. Не то что здесь, среди этого дикого сброда и собак. И этих…— Старик замялся, взгляд его на секунду затуманился, но он быстро справился с собой.— Урожай не вызревает без солнца. От сырости у растений одни болезни. Баста! Надоело. А в городе без купонов никак!

     ― Это же противозаконно, иметь столько купонов! Ты знаешь об этом? Тебя изолируют именем Пасечника как мародёра и спекулянта.

     ― Кому противозаконно, а кому и нет,― с блудливым выражением на лице прогундел старик. И с шумом прихлебнул густое варево.

     Этой ночью старик залез ко мне в парадное со старым керосиновым фонарём. Сперва он низко склонился над моим лицом и что-то злобно шептал, дыша травами и чесночным перегаром. Глядя сквозь полуоткрытые веки на его потную хищную физиономию, я чувствовал, как шевелятся волосы на моей голове.

     Потом старик резко отпрянул, согнулся пополам, распахнул мой мешок, и извлёк на свет первую книгу. Он долго и с непониманием пялился на неё, а затем яростно бросил обратно, и тут же зарылся в моих вещах по локоть. Наконец, когда терпение его лопнуло, он ядовито сплюнул, пнул мои пожитки ногой и, озадаченный, опять приблизил фонарь к моему лицу.

     В это время чёрное фосфоресцирующее небо за окном окрасилось сверкающими радужными разводами. Сезон штормов начался. Разводы ехидно плясали длинными струями, выползая из-за самого горизонта. Старик сощурился и недовольно глянул на пыльное окно, увешенное толстой сеткой паутины.

     ― Бегите, крысы, бегите,― отчётливо расслышал я его сквозящий необъяснимой тёмной завистью и ненавистью шёпот.― Куда полегче, куда пожирней. Это вам так кажется... Сами не знаете, куда. Если добежите. А вас там уже встретят. И примут.

     Я больше не мог терпеть этого― от страха и омерзения я был готов броситься на старика и душить голыми руками, но только лишь сильнее сжал веки, и жёлтый свет и красочная свистопляска за окном враз исчезли. А потом неожиданно наступило серое промозглое утро. Бледное солнце светило где-то за плотными облаками. Старик с кем-то обыденно трепался на улице, и я испугался, что это опять был патруль, и теперь они знали, что я сбежал из своего сектора, что я не бродяга, не дикарь, а полноценная рабочая сила, только исхудавшая. Это означало карантин и городской воспитательный лагерь. Не зону, не тюрьму, не расстрел. После войны мы стали терпимее друг к другу. В конце концов, мы ведь маленький народ. Нас осталось совсем мало. И мы единственные, кто не утратили человеческий облик и память предков в окружающем нас вселенском кошмаре.

     Может, это и к лучшему, устало подумалось мне. В конце концов​, разве плохо я жил в городе? Тесно, да, голодно, да, безнадёжно, но все же...

     Перед глазами встали унылые зыбкие волны, и к горлу поступила тошнота. Далёкий берег качался серой полосой у меня перед носом и скатывался за горизонт, становясь все дальше.

     ― Жить будете во второй комнате,― по-хозяйски распорядился старик, появляясь на пороге парадного.– А я уже как-нибудь без неё...

     Я приподнялся на локте в своей постели. В дом вошли три абсолютно разноликие фигуры. Первым важно ступал моложавый мужчина с аккуратной бородкой и проседью в волосах. Он словно споткнулся о порог, и в его живом взгляде вдруг занозой сверкнула растерянная злоба и подозрительность, и тут же двинулся дальше. Следом за ним на меня испуганно посмотрела круглая, суетливая женщина. Потом...

     Я только успел вывернул шею, лишь бы не упустить ни единой чёрточки, ни единого локона, ни единого движения сказочного существа, ещё не понимая толком, что со мной происходит, ещё качаясь на краю, носками вниз к сиреневой пропасти. Как тонущий человек, на секунду вынырнувший над тонкой плёнкой водного савана, жадно хватает драгоценные глотки прозрачного воздуха раскрытым ртом, так и я глотал новый образ широко распахнутыми глазами, пока не свалился вместе со всем моим хозяйством на пол.

     Вихрь разнообразных мыслей пронёсся в моей голове. Кто она? Кто они такие? Откуда? Но в итоге победила одна-единственная, дикая и веселящая, пульсирующая в такт крови,― значит, я не один такой! Я не сошёл с ума, не брежу голосами! Я не одинок в своем безумном стремлении ускользнуть неведомо куда, неведомо по какой причине, словно запоздалая перелётная птица, прозевавшая близость подкравшихся зимних холодов.

     Я вскочил на ноги и, неуверенно ступая голыми пятками по бетонному полу и придерживая сползающее с плеч одеяло, доковылял до комнаты вновь прибывших гостей. Старик разгребал несвежее белье на кроватях. Женщина повязывала перекосившийся платок. Мужчина стоял, заложив руки за спину, и с сомнением оглядывался вокруг. А сказочное создание с короткими, почти мальчишескими волосами, сцепив руки внизу живота, как бы случайно очутилось прямо передо мной.

     ― Кто ты?― Удивлённо и с еле сдерживаемым любопытством поинтересовалось оно.

     Я оторопел. Женщина перестала трепать платок, тревожно посмотрела на меня и вдруг резко одёрнула ничего не подозревавшее создание сзади за локоть.

     ― Прошу вас отойти от моей дочери!!!― Пронзительно взвизгнул мужчина, вырастая птичьей грудью между мной и женщинами. Старик замер и гаденько ухмыльнулся. Злобно, не по доброму. Словно уже тогда он знал что-то такое, чего нам было никогда заранее не постичь.

     Я вздрогнул и, бормоча “ладно-ладно”, попятился в коридор, а Создание открыто и честно глядело мне прямо в глаза, и так до тех пор, пока отец не захлопнул скрипучую дверь у меня перед носом. Я остался стоять, уперевшись взглядом в облупившуюся коричневую краску. А тем временем за дверьми, задыхаясь от страха и ярости, приглушённым голосом мужчина принялся выговаривать старика. Тот в ответ затянул какую-то неуместную и глумливую песню про работника и преклонные года.

     Я вернулся в свой холодный угол, упал на кровать и рассеянно принялся разглаживать серую простыню.

     Не пойму, откуда уже тогда я мог всё предвидеть. Видимо, иногда человек умеет просто знать. Перед глазами всплыла ужасающая и манящая глубиной своих красок картина. На мгновение я увидел всю свою жизнь целиком. Все, что было, есть и будет. А потом даже не осознал, а просто почувствовал кожей железный холод хода событий. Мне было жарко и холодно одновременно. Во мне родилось смешанное чувство ужаса и дикого восторга, словно я летел с головокружительной высоты вниз головой, а чёрная твердь становилась все ближе и ближе.

     Очнулся я от того, что в коридор из комнаты гостей воровато выглянул старик. Сперва он приоткрыл скрипучую дверь и осторожно просунул в щель свою хищную физиономию, заглядывая за угол. Я поднял от пола оглушённый пронёсшимися видениями взор и слепо уставился на него. Лицо старика, и без того округлое и постоянно скованное букетом самых отвратительных и скабрёзных выражений, ещё больше округлилось и с каким-то даже болезненным скрежетом перетекло в пакостную улыбку гиены. Он плавно выскользнул наружу, старательно притворил за собой дверь и, не переставая то и дело оглядываться за спину, шустро подкрался ко мне на цыпочках, как проворный таракан. Без приглашения он плюхнулся на постель рядом со мной и, посидев так несколько мгновений и будто бы размышляя о чём-то, без предупреждения закинул свою огромную клешню мне сзади на шею и стиснул своими жесткими, как стальные прутья, пальцами.

     ― Слушай меня сюда, сопляк,― горячо зашипел он одними губами мне на ухо, не переставая бросать косые взгляды в сторону комнаты, где продолжали обустраиваться новые гости, и по-дурацки скалить зубы, словно улыбаясь.― Не смей даже заикаться, куда ты собрался. Дошло? Чтобы ни звука, кто ты, и зачем ты здесь!

     Я нетерпеливо попытался избавиться от железной хватки, но не тут-то было.

     ― Какого лешего,― повысил было я голос, но холодные тиски только сильнее сдавили мой загривок. Я охнул. Мне невольно пришлось взять на пол-тона ниже, и я тоже по-заговорщицки зашипел.― Какого чёрта мне таиться от этих людей? Я знаю, куда они собрались!Почему мы не можем отправиться на тот берег вместе?!

     ― Слушай, что я тебе говорю, сопляк,― опять одними только губами пролаял старик.— Не то шею сломаю.

     ― Но я же пришёл первым!!!

     ― Ты пришёл. А они поедут. И это не обсуждается! Дошло?

     ― А когда ты повезёшь меня, старый ты козёл?! Сколько можно ещё ждать?― Просипел я в ответ, давясь сухой слюной и чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.

     ― Не нравится― скатертью дорога!

     ― Отдавай мои купоны!— Неуверенно пригрозил я.

     Но старик лишь наградил меня снисходительной ухмылкой и слегка ослабил хватку.

     ― Вот это другой разговор.

     Я безвольно обмяк, и тогда старик отпустил меня вовсе.

     — Вот и славно.

     Скрипнула дверь, и на пороге комнаты показался моложавый мужчина. Он было сунулся в конуру к старику, но быстро поняв, что та пуста, обернулся и обнаружил нас, застывшими в нелепых позах на разобранной постели. При виде меня мужчина всё так же остолбенел на мгновение, словно никак не мог свыкнуться с моим присутствием в доме, а после молча кивнул старику головой на выход. Старик, кряхтя, поднялся с постели и наградил меня напоследок грозным взглядом исподтишка. На его лице жутковато поигрывала всё та же фальшивая улыбка-оскал.

     ― А этот что, так и будет там всё время лежать?― Раздражённо поинтересовался мужчина вполголоса, уже спускаясь с крыльца.― Мы же договаривались. У меня ведь дочь, в конце концов!

     ― Так ведь это работник мой. Работника себе завёл. Вот ведь.― Глупо гнусавил старик, горбясь, словно немощный. Он услужливо следовал чуть позади мужчины, дробно перебирая кривыми ногами.

     Я уныло проследил за ними сквозь затянутое паутиной стекло. Оба дошли до кромки прибоя и остановились там. Мужчина выставил вперёд ногу и поднял подбородок, обозревая горизонт, словно капитан на мостике. Ветер обдувал его лицо и рвал жёсткий ёжик волос.

     Старик стал о чём-то докладывать. Потом заискивающе и одновременно требовательно протянул свою лапищу. Мужчина поглядел на лунообразную физиономию, залез во внутренний карман пальто и извлёк на свет плотный объёмистый бочонок, перетянутый резинкой. Старик принял купоны и с повисшей в воздухе рукой уставился куда-то мужчине за отворот. Рука с бочонком указала на что-то внутри. Мужчина яростно замотал головой и отрицательно махнул ладонью, словно отрезал. В ответ старик принялся что-то горячо доказывать. Мужчина долго не соглашался, но старик продолжал настаивать. Наконец, мужчина сдался и снова засунул руку за пазуху и достал наружу маленький пистолет. Вытащил обойму, передёрнул затвор, поставил на предохранитель и с сожалением вложил оружие в раскрытую лапищу старика. Не сводя глаз с мужчины, тот убрал пистолет себе в карман телогрейки и потащился к дому, озабоченно глядя на окна.

     Гордо вскинув голову, мужчина остался стоять на месте, с прикрытыми глазами вдыхая солёный морской ветер через нос. Волны неслись ему навстречу, а сверху на небе суетливо то собирались, то разбегались обвислые тучи.

     Старик молча ввалился в парадное и прямиком прошлёпал в своё логово, не забыв при этом плотно прикрыть за собой двери. Загремел тяжёлый люк погреба, послышались основательные возня и сопение. Но уже через несколько минут старик явился обратно, бодро таща в руках тяжёлую штыковую лопату. Он остановился напротив кровати и звучно брякнул металлом о бетонный пол. Его взгляд исподлобья упёрся куда-то в стенку поверх моей головы.

     ― За мной,― сухо приказал старик.

     За его спиной тенью промелькнул мужчина и скрылся в своей комнате. На этот раз он даже не взглянул на меня.

     Я завозился, поднимаясь с постели, с трудом поправил съехавшее одеяло и нахлобучил ботинки. Старик уже вовсю широко шагал к берегу. Я с трудом нагнал его, зябко кутаясь в куртку под порывами разыгравшегося ветра.

     Старик остановился на краю, где заканчивалась трава, воткнул лопату в песок и коротко приказал:

     ― Копай здесь!

     Я огляделся по сторонам и в недоумении поинтересовался:

     ― Копать― что?!

     Старик резко очертил тупым носком сапога прямоугольник на земле. Примерно метра два на полтора.

     Неохотно взяв лопату, я неприязненно спросил:

     ― На какую глубину хоть копать?

     ― Метр-полтора. А лучше два.

     ― Но зачем?!

     ― Делай, что я говорю!!!— Злобно отрезал старик и спешно направился обратно к дому.

     Я поглядел ему в след, ничего не понимая. В окне возникло испуганное круглое лицо женщины и тут же исчезло в подслеповатой глубине комнаты.

     Я яростно поплевал на руки и взялся за лопату, что есть силы вгрызаясь в рыхлый песок, а после— вязкую глину.

     Совсем скоро небо полностью заволокли набухшие влагой тучи, и на дом опустились настоящие сумерки, хотя часы показывали не больше трёх. В окне у вновь прибывших гостей зажёгся слабенький огонёк.

     Пока я кряхтел и потел на промозглом ветру, стоя по пояс в яме, старик то и дело появлялся на улице, направляясь куда-то по своим делам― то в подвал, то в кирпичный сарай в конце дороги. Высоко на коричневом склоне дважды появлялись собаки, но под испытующим взглядом старика дружно ретировались, поджав хвосты.

     Когда я закончил с рытьём, чернильная темнота окончательно сожрала всё вокруг. Зигзагами пробегали странные всполохи, озаряя окрестности подслеповатым голубым светом. Хватит с тебя и полутора метров, скотина, решил я и облегченно отбросил лопату в сторону. Холодная сырость пробирала до костей. Я с кряхтеньем вылез из ямы, отряхнул со штанов песок и глину и сверху оценил свою работу. Получилась вроде как чья-то могила. Меня передёрнуло. Я поднял лопату, устало закинул на плечо и потянулся в дом.

     Старика нигде не было видно. Я хмыкнул, покрутился у его двери и небрежно кинул лопату в первый попавшийся угол. На кухне я разделся по пояс и с удовольствием смыл грязь и пот ледяной водой из-под старого деревенского рукомойника. За стеной у гостей бубнили неразборчивые голоса. Одевшись, я тихонько подкрался к неплотно прикрытым дверям и осторожно заглянул внутрь.

     Старик восседал на деревянном стуле спиной ко входу. В тусклом свете керосиновой лампы его бесформенная фигура отбрасывала на досчатый пол кособокую тень. Он едва повернул голову на скрип двери, показав свой приплюснутый нос.

     Массивный обеденный стол был полон разложенных бумажек с нарезанным вязким хлебом и ломтями гороховой колбасы. На щербатой тарелке по центру гордо красовалась вскрытым нутром настоящая рыбная консерва. При ней тут же сбоку отливала зелёным стеклом огромная бутыль с мутной бурдой внутри.

     Никто, кроме Создания, казалось не обратил на меня никакого внимания. Зажав в ладошках алюминиевую кружку, источающую травянистый пар, она внимательно и серьёзно принялась разглядывать меня своими коричневыми глазками тихого и непокорного бесёнка. Мать судорожно вздыхала и теребила край платка, устроившись рядом с дочерью на кровати под окном.

     — Это был торг! Банальный, грязный торг и подкуп!— Горячо продолжил разговор мужчина. Сидя в углу на разобранной постели, он осторожно прихлебнул жидкость из маленького гранёного стаканчика, скривился от растёкшейся по рту горечи, и ещё раз внимательно разглядел содержимое на просвет.— И все были довольны. Пока кто-то не решил, что другим предложили больше! И с того момента мы все были обречены. Плюнуть им в рожи. Вот! Вот с кем вы снюхались. Поглядите, до чего вы нас всех с ними довели! Я так им и скажу! Непременно скажу! Мне нечего скрывать и бояться!

     Старик бодро опрокинул пойло себе в глотку, даже не поморщившись. Затем он обшарил слезящимися глазами стол в поисках подходящей закуски, выбрал себе рыбёшку покрупнее и ловко подцепил её из банки массивной мельхиоровой вилкой.

     Я тихонько прокрался к столу и спешно соорудил себе бутерброд. В поисках стакана я было раскрыл рот, но сразу же передумал что-либо просить. Никому, кроме Создания, до меня не было никакого дела. Только мужчина при каждом моем шевелении едва заметно морщился, как от неясной и надоедливой боли, донимавшей его, но с которой ничего нельзя было поделать.

     ― Вот вы меня простите, профессор,― с трудом сдерживаясь, неприязненно залебезил старик. Он уже порядком осоловел от выпитого пойла и буравил мужчину шальным глазом.― Но вы сейчас опять какую-то глупость сморозили. Какой торг? Какой подкуп? Кого кем?

     ― Я не профессор. Я был всего лишь доцентом...

     ― Вот именно...

     ― А не было никаких Длиннопалых!― Вдруг выпалила молчавшая до того момента мать. Она словно опомнилась и вся переполошилась. От негодования её пухлые щёки затряслись и раскраснелись.― Это всё они― кровопийцы с деньгами и при портфелях! Они даже сейчас не угомонятся. Всё тянут, тянут под себя. А эта чушь про Длиннопалых― это всё для нас, обыкновенных дураков! Чтобы заткнуть простым людям рты, а самим опять выйти сухими из воды! Опять.

     Старик дико воззрился на неё, словно с ним заговорил комод, но предпочёл промолчать, лишь из последних сил нервно заёрзав на скрипучем стуле. Мать в отчаянии погладила дочь по голове и судорожно выдохнула. Её губы не то дрожали, не то трепетали от не спадающего внутреннего напряжения.

     — Мне так не хватает солнца!— С тоской вдруг пожаловалась не известно кому она.

     Муж снисходительно и с нежной любовью поглядел на жену и решительно отставил стакан прочь. Старик опять было раскрыл рот, но его внезапно перебили.

     ― Да разве вы не видите!― Ожила совсем некстати дочь.― Они ведь были совсем другими! Просто это люди их увидели именно такими, какими могли их увидеть! Ну скажите. Разве это они сбросили все эти бомбы?! А?! Они— мудрые и добрые! И сейчас, я знаю, я просто уверена, они пытаются во всём разобраться и всё исправить! Помочь!

     — Ду-у-р-р-р-а!!!― Наконец не вытерпел старик и сорвался на раскатистый рык, бешено вращая щучьими зрачками.― Соплячка! И ты туда же. Я ведь собственными глазами видел эти оргии! Всё от самого начала и до конца. Эту мерзость. Эти обезумевшие от сытого угара, похоти и самоуспокоенности хари! Чего там только не происходило! Чего эти твари только не подсовывали нашим лоснящимся боровам! Хотел остановить этот вертеп! Предупредить!

     Он судорожно выхлебал маслянистые остатки, отставил стакан в сторону и продолжил навзрыд, потрясая у себя перед носом кулаками:

     — Да куда там! Все словно с ума посходили! Ни в чём себе не отказывай! Только успевай урвать! Они же думали, что всё это просто так на них сыплется! Что всё это— от чистого сердца. Но я-то понимал! Я-то всё-о-о видел. Но никто! Никто меня не хотел и слушать! Всем застлали глаза растёкшиеся в воздухе благорастворения! Днём― вся эта благообразная белиберда по телевизору одними намёками и загадками про гу… гу-ма-низм, про скачок, про новые невероятные возможности, которые перед всеми вот-вот откроются! А ночью, за закрытыми дверями... Ай! А затем и вовсе объявили сумасшедшим и в 24 часа дали пинка под зад. И это после стольких-то лет службы! И вот наступила расплата. Как я им и говорил. Как я их и предупреждал. Всё подстроили, злобные твари! Всё рассчитали. Нашими же руками. Да не нужны мы им были никогда. А ты― добрые!

     ― Вы же ничего... ничегошеньки не понимаете!― Отчаянно пробормотала девушка.

     ― Ду-ра! ...зда не езженая!― Ещё сильнее выпучил на неё рыбьи глаза старик, разбрызгивая вокруг себя липкие слюни.

     Девчушка от неожиданности моргнула цветочными глазами и умолкла. Её губы мелко затряслись, сморщенный лобик упрямо набычился.

     Оправившийся от шока мужчина взвизгнул не своим голосом:

     ― Не смейте разговаривать с моей дочерью в таком тоне, вы-ы-ы!!!

     Кружка с недопитым чаем полетела со стола и гулко ударилась о пол, и в следующий миг за девушкой уже с треском хлопнула входная дверь. Только старик и проводил её взглядом, застыв с раскрытым, лоснящимся от жира ртом.

     Мать, и без того перекошенная лицом от страха и нехороших предчувствий, и вовсе, казалось, разошлась вся по швам. Пока отец пытался осмыслить произошедшее, она порывалась то вскочить, то сесть обратно, то залиться горькими слезами.

     До старика наконец дошло, что, кажется, тут он перегнул палку, и он первым кинулся в коридор, а после выбежал на улицу. Я вскочил и помчался следом за ним. Отец, с трудом выбравшись из-за стола, торопливо последовал нами.

     С крыльца мы втроём наперегонки ринулись за дом, но девушка уже вовсю карабкалась по склону на самый верх. Из-под её стройных ног вниз катились коричневые комья глины и летели выдранные клочья травы.

     — Дочка! Остановись!!! Куда?!- Завопил ошарашенный отец.

     Над головой нависли угрожающего вида чёрные облака, и с моря в лицо хлестал влажный напористый ветер.

     — Остановись!— Снова закричал обезумевший от страха отец и ринулся было следом.

     ― Нельзя!!!— Ни с того ни с сего вдруг отчаянно завизжал старик, хватая мужчину сзади за руки и не пуская дальше. И тот яростно забрыкался, отбиваясь локтями.

     ― Что?! Что вы делаете! Да пустите же меня наконец!!!

     ― Я приведу её!― Повинуясь неведомому импульсу, выкрикнул я и ринулся следом по крутому склону.― Успокойтесь и возвращайтесь в дом!

     Старик, легко справляясь с мужчиной одной рукой, сальным взглядом проводил меня. Мужчина перестал вырываться и передёрнул плечами, высвобождаясь из цепких объятий. Он одарил старика злобным взглядом и безвольно застыл с опущенными руками, приговаривая:

     ― Чёрт вас дери. Чёрт вас дери.

     Тяжело дыша, старик лишь загадочно оскалился в ответ своей улыбкой гиены.

     Девушка лихо пересекла наискосок бесконечный плац под нависшей тёмным перстом водонапоркой и скрылась в рваной дыре посередине сетчатого забора. Я помедлил и с проклятиями последовал за ней в мрачный перелесок. Под обглоданными раскидистыми лапами елей здесь царила сырая тьма, и гнили под ногами иглы. В лицо мне хлестали ветки и рвали на мне одежду.

     Сердце моё колотилось и вырывалось из груди, и когда я вылетел на открытое пространство с обратной стороны перелеска, оно готово было разорваться на части. После сумрака мои глаза какое-то время привыкали к остаткам тусклого дневного света.

     Передо моим взором открылся длинный и узкий моторный двор с просевшим кирпичным ангаром и старым вздыбленным асфальтом, на котором то тут то там сохли лоснящиеся потёки масла. Но это было не всё.

     Чуть поодаль у приоткрытых на щель ворот грузно восседал невесть откуда взявшийся там огромный чёрный пёс. Он был размером с доброго телёнка, а внешне походил не то на овчарку, не то на волка. Пёс сидел с оскаленной мордой, едва склонив голову на бок, и снисходительно позволял трепать себя за бока девчонке, присевшей рядом с ним на корточки. Едва заприметив меня, пёс с лязгом сомкнул пасть и неприязненно зарычал. Девушка обернулась.

     В ужасе я отпрянул назад и припал на корточки. Руки мои в панике стали нашаривать вокруг в поисках камня или палки. Но в них ничего не попадалось, кроме игл и песка.

     Тогда я решительно бросился вперёд к остову огромного грузовика, ржавевшему неподалёку. Грузно прокатившись пузом по замасленному асфальту и ободрав ладони, я, торжествуя, вскочил на ноги с зажатым в руке коротким обрезком металлической трубы от домкрата и демонстративно выставил его перед собой, защищаясь. Но краем рассудка я уже понимал, каким жалким выглядела моё оружие на фоне гигантского пса.

     — Брось!!!― Отчаянно закричала девушка.― Брось сейчас же!!!

     Пёс поднялся на своих мощных лапах и с интересом подался вперёд. Его зубы угрожающе оскалились. Он вовсе не возражал против лёгкой добычи. Чёрные наливистые тучи, казалось, спустились со своих высот ещё ниже, готовясь насладиться предстоящим зрелищем. Я и сам был бы не прочь оказаться рядом с ними где-то высоко всего-навсего зрителем.

     ― Отойди от него!!!― Не своим голосом прохрипел я.― Бе-ги-и-и!!! Я его задержу!!! Фу-у-у!!!

     ― Дурак!!! Он тебя убьёт!!! Ты не понимаешь! Немедленно брось!

     Чёрная громадина хищно кралась в мою сторону, склонив голову до земли и не сводя с меня прорвы своих глазищ.

     Девушка попыталась задержать зверя, обхватив руками за шею, но тот словно и не замечал её, беспомощно волоча туфлями по асфальту. Жалкие мгновения растянулись для меня в длинную, туго скрученную спираль, которая сдавила мне горло и внутренности. Я медленно пятился назад. Бесполезная железка ходила ходуном в онемевшей руке, и в глазах моих потемнело до розовой боли.

     И тут иссиня-чёрное небо над головой первым не выдержало напряжения— его прорвало. Это был не просто ливень. Это был настоящий потоп. Словно кто-то разом взял и опрокинул на землю огромный чан с ледяной водой. Повсюду в темноте засверкали паутины молний.

     Вмиг толща воды прибила меня к самому асфальту, как глупую траву, и за плотной пеленой я потерял из виду и пса, и девушку.

     Пёс, ещё секунду назад готовившийся к смертельному прыжку, жалобно взвизгнул, одним махом очутился у приоткрытых ворот и нырнул в темноту ангара. Девушка с весёлым заливистым хохотом последовала за ним.

     Я метнулся к ближайшим ко мне воротам и стал дёргать за все края и выступы. Холодная вода хлестала мне за шиворот и в лицо, не давая вздохнуть. Мутные потоки в одно мгновение затопили весь двор до краёв и понеслись, кружась водоворотами, через мрачный перелесок вниз к морю. Всё было заперто. Выхода не оставалось. Спотыкаясь и падая на каждом шагу, я добежал до единственного открытого входа.

     Я ворвался в слепую темноту ангара, и тут же тонкие ручки цепко схватили меня за запястье и ловко выбили железную трубу. Она звякнула и выкатилась наружу, утонув в луже с пузырями.

     — Покажи! Покажи ему руки!!!

     Чёрная гора, грозно возвышавшаяся тут же у входа, пристально и выжидающе следила за каждым моим движением.

     Я торопливо выставил руки перед собой и продемонстрировал, что в них ничего нет. Пёс повёл носом, принюхиваясь, удовлетворенно фыркнул и поднялся с задних лап. Он как ни в чём не бывало засеменить вглубь гаража, изучая обстановку.

     Дождь яростно барабанил по шиферной кровле. Кое-где через дыры с головокружительной высоты летели струи воды, собираясь на бетонном полу в лужи с радужными разводами от пролитого масла и солярки.

     — Ну вот и молодец.— Довольно заключила девушка. С нас обоих лилась холодная вода. Мы дрожали от озноба. Где-то в тёмной глубине деловито сопел гигантский пёс, огибая ржавые углы кабин и спущенные колёса брошенных тягачей. Совершенно неожиданно девушка обвила мою шею холодными руками и впилась в губы своими тёплыми мягкими губками. Я остолбенел и не сразу ответил на поцелуй.

     Я хорошо помнил тот душный закоулок с привинченной к стене откидной кроватью, словно в купе пассажирского поезда. Где-то за стеной гремела назойливая музыка. А она возлежала в разнузданной позе разнузданным телом на несвежих простынях и покрывалах. Разнузданное платье не скрывала её разнузданной и облапанной во всех местах плотью. Её разнузданный рот гадко позвал: “Иди сюда!” Я не знал её. Меня просто приняли за другого. Не понимаю, о чём я тогда думал. Соблазн был слишком велик. И я подался вперёд, чувствуя сладковатый запах грязи, пота и каких-то нечистот. Запах ловушки. Костлявые руки обвили мою цыплячью шею и притянули к себе, пропитая глотка присосалась к моим губам с неоформившимися усиками. А потом чьи-то жестокие пальцы бесцеремонно схватили меня за ухо сзади и с лёгкостью выкинули вон из помещения, как шкодливого кота, вырывая из кислых объятий. Я очутился на полу, вытирая со рта липкую слюну и чувствуя несправедливую обиду. Почему одним всё, а другим ничего?! Сверху на меня грозно сверкнули два глаза, и дверь передо мной захлопнулась. От позорного чувства собственной низости я не знал куда деваться и просто вскочил на ноги и бросился бежать. А сзади из-за двери нёсся и нёсся этот дьявольский пьяный бабский хохот. Первая несостоявшаяся любовь с запахом мочи и вкусом обидного унижения.

     За стенами ангара бушевал смерч.

     ― Ты не такой, как они.― Шептал её бархатный голос мне на ухо.

     Боже, как я устал её ждать. Среди сотен и сотен похабных рыл. Я даже забыл, что жду именно её. Что я вообще жду. Как много мне хотелось ей рассказать. Но я просто уткнулся лбом в её жаркий лоб и целовал в губы.

     Пёс обогнул застывшие в окоченение скелеты машин и деликатно уселся поодаль, глядя куда-то мимо нас на хлеставший за воротами дождь. Вода просачивалась внутрь и растекалась по полу огромной лужей.

     ― Тебе нельзя здесь. Ты должен пойти с нами.

     Я внимательно вгляделся в её карие глаза с весёлыми искорками и погладил мокрые каштановые волосы.

     ― Мне нельзя.

     ― Но что ты тут забыл?

     ― Как тебя зовут?

     ― Тш-ш-ш!― Она тревожно приложила пальчик к моим губам.― Нам нельзя произносить наши имена. Не тут. Так сказал отец.

     ― Кто он?

     ― Его ищут нехорошие люди. Они приходили к нам в дом. Они угрожали мне. Они сказали, что будут делать со мной нехорошие вещи, если он не перестанет болтать языком и не расскажет им, что затеял.

     ― Он учёный?

     ― В городе теперь каждый учёный, кто может починить хотя бы дизельный генератор.

     ― Кто― они?

     Но девушка не ответила. Пёс улёгся на бетон всем телом и произвёл на свет глубокий умиротворённый выдох, точь-в-точь как человек. Мы посмотрели на него и одновременно прыснули радостным, беззаботным смехом.

     ― Зачем вам на тот берег? Чего вы от них хотите?― Спросил я, насмеявшись вдоволь, и вновь возвращаясь мыслями к безрадостной действительности.

     ― Я не знаю. Это всё отец. Он думает. Он уверен, что там всё будет по-другому. Что не всё ещё потеряно. И я ему верю. Я знаю, что так и есть. Они всё видят и всё исправят. Они обязательно спасут нас. Так или иначе, хуже, чем здесь, уже не может быть. В этой тихой злобе и вони. Мы не должны были выжить. Мы ничем не лучше других.

     Она затихла на время.

     ― Ты знаешь, может быть это даже к лучшему.― В задумчивости прервала она паузу.― Если бы не те злые люди, мы никогда бы не решились отправиться на тот берег.― И ещё, помедлив, добавила.― И я бы не встретила тебя.

     ― Как ты думаешь,― спросил я, осенённый неожиданной идеей.― Почему они допустили всё это? Они ведь могли всё предотвратить, если они на самом деле такие всесильные и всевидящие, какими ты их считаешь? Зачем им всё это понадобилось?

     Девушка неловко пожала плечами и промолчала. Я тоже не мог найти ответа на этот простой вопрос. Почему?

     Обнявшись, мы ещё долго стояли посреди ревущего ненастья, глядя друг другу в глаза и горячо беседуя без слов.

     Дождь оборвался так же внезапно как и начался. Последние капли мерно сбегали с крыши, сливаясь в журчащую капель. Пёс поднялся на лапы и тихо скрылся в сияющем тусклым светом прямоугольнике ворот.

     Я осторожно выглянул наружу. Мы взялись за руки и не спеша направились обратно к дому.

     ― Смотри!― У ржавого грузовика девушка отчаянно сжала мою ладонь, указывая куда-то вдаль.

     Я вгляделся сквозь влажную дымку в сгущающийся сумрак. Моторный двор оканчивался широкими ржавыми воротами. Прямо над кособокой будкой охраны на тёмной мачте фонарного столба обыденно болталась какая-то бесформенная масса обуглившегося тряпья. Я различил чёрные ноги без ботинок, безвольно свесившиеся вниз, и скрюченные пальцы рук. Ещё один урок, преподанный кому-то стариком.

     ― Пошли.― Я нервно обнял девушку за плечи и повёл под мрачные лапы елей.

     Мы подошли к застывшему в немом ожидании дому, и охающая и ахающая мать тут же вылетела из входных дверей. Она в исступлении вырвала блудную дочь из моих рук и принялась осматривать со всех сторон, бросая на меня косые подозрительные взгляды. Испереживавшийся отец коротко и сухо поблагодарил меня. А я только рассеянно пожимал плечами, стараясь вновь и вновь поймать взгляд чёрных озорных глаз. Что-то за это время переменилось между нами. Что-то переменилось вокруг. Что-то переменилось во мне самом. И я уже не знал, действительно ли так хочу на тот злополучный берег.

     Головка с каштановыми волосами возмущенно вздрагивала, пока девушка доказывала матери, что ничего плохого с ней не произошло да и не могло произойти в принципе. А её глаза безошибочно находили мои, и я радовался каждому новому лучику их тепла и озорства.

     — Какая же ты всё-таки глупая у меня,— горестно причитала мать.

     И всё было бы хорошо, если бы не старик, следивший за всем происходящим глумливым глазом.

     Было уже поздно, и все, окончательно измотанные и уставшие, разбрелись по своим комнатам. Но старик вскоре вернулся обратно и ещё долго крутился в парадном, пока я сушил старым полотенцем волосы и укладывался в постель. Он мялся, то и дело выглядывал в окно, бросая на меня загадочные взгляды, словно к чему-то примеряясь.

     — Ты молодец. Это ты молодец.— Неустанно повторял он.

     Наконец, ему это тоже надоело, и он укрылся в своей конуре, чуть прикрыв за собой дверь, которая, впрочем, тут же со скрипом отошла обратно, так что, лёжа в постели, я мог спокойно наблюдать его сгорбленную фигуру в жёлтом свете керосинки. Сидя в майке-алкоголичке и устало опустив плечи, старик подливал себе в стакан из порядком опустевшей бутыли и опрокидывая пойло в глотку без малейших эмоций на лице. На столе перед ним бесполезно пылился старый коротковолновый приёмник. Старик безучастно слушал его монотонное шипение. Он страшно потел, хотя в доме сегодня было ужасно холодно. По лбу его катились крупные градины пота. Время от времени он вдруг замирал и принимался жалобно скулить без слёз, словно обиженный щенок.

     В какой-то момент старик заметил, что я слежу за ним через приоткрытую дверь. Тогда он с трудом поднялся на ноги и направился ко мне. Звякнул задетый металлический стерилизатор с пустыми стеклянными шприцами внутри. Неуверенной походкой старик доковылял до моего места и грузно плюхнулся рядом на одеяло. Он упёрся обеими руками в постель и долго и пронзительно изучал меня своими мрачными зрачками. А потом проговорил, обдавая моё лицо травяным и чесночным перегаром:

     ― Мне нужно, чтобы ты завтра пошёл туда.

     ― Куда― туда?― Не понял я, натягивая одеяло до самого носа, чтобы защититься от вони.― Какого чёрта тебе вообще от меня нужно ночью?!

     ― Погляди... Как они... там.

     ― Кто― они?! Куда― туда?!

     Старик устало тряхнул головой, грузно поднялся, прошёлся по парадному и опять выглянул в тёмное окно. Постоял, покачиваясь и почёсывая подбородок. Потом сел обратно и продолжил.

     — В порт. В город. В больницу. То есть госпиталь. Там их ещё много оставалось. Только по дороге не ходи. Нехорошая эта дорога. А лучше бы тебе сразу через лес.

     Я почувствовал, что впадаю в тихую истерику.

     ― Да объясни ты наконец толком, старый козёл, чего ты ко мне привязался?!

     Старик скривился, уронил голову и хмыкнул в сторону.

     ― Я же тебе объясняю, имбицил! В больницу. Возьмёшь ампул, сколько сможешь дотащить, и принесёшь мне. Худо мне. Понимаешь? Совсем херово.

     ― А чего бы тебе самому не смотаться за своими ампулами?!

     Лицо старика переменилось. Он закатил глаза, о чём-то размышляя. По лбу и щекам его ползли крупные капли пота. Потом он снова уставился на меня.

     ― Куда мне такому идти, сам посуди? А ты молодой. Одна нога здесь, другая там. Раз-два и обратно!

     ― Всё. Я устал.― Не выдержал я.― Дай мне спать. A сам катись к себе и проспись.

     Старик замолчал, оттолкнулся руками, грузно поднялся и потянулся в свою комнатушку. Оглянулся через плечо напоследок, ухмыльнулся криво и вошёл внутрь. На этот раз он плотно прикрыл за собой дверь. За окном глухо прошелестел гром.

     Мне снился город. Старые кирпичные дома с узкими заколоченными окнами и глухими стенами, стоящие впритык друг к другу, заметали всепроникающие пыль и песок. Они были опаснее всего, пыль и песок, принесённые переменившимися ветрами с заражённого, опустошённого востока. В целых кварталах жизнь теперь стала невозможной. Их оцепляли колючей проволокой, поливали клейкой жижей и выставляли патрули. Ещё с востока к городу то и дело выходили истощённые люди. Война давно кончилась, а они продолжали идти и идти. По одному, по двое, целыми семьями и группами. Со страшными язвами по всему телу, с выпавшими волосами и зубами, полуослепшие и полуоглохшие. С детьми-уродами. И невиданными зверями, которых тут же в сторонке пристреливал озлобленный и издёрганный патруль.

     Сквозь сон, словно через кисельную пелену, до меня донеслось кряхтящее, старческое дребезжание старого телефонного аппарата, и кашляющий голос старика, бубнивший что-то в трубку. Откуда здесь взяться телефону, вяло подумалось мне? Голос старика звучал всё тягучее, раскатами шелестящего грома разлетаясь над холодными жестяными крышами города, увязшего в пыли и мглистом солнечном свете.

     ***

     Старик и не думал так просто отставать от меня. На утро чуть свет он заявился в парадное, трясущийся, весь покрытый холодным липким потом. Всучил брезентовый рюкзак со старым штык-ножом, фонариком, еле тошнившим вялым светом, запасом еды и питья и ржавой сапёрной лопаткой. Ко всему этому он приложил ветхий респиратор. Лишняя предосторожность никогда не повредит. По нарисованной от руки схеме он показал, куда надо было идти и что взять. Только не по дороге, повторил он.

     ― Когда ты собираешься их везти?

     ― Куда мне такому?!― Клацая зубами, отстраненно бросил старик, потирая бока неслушающимися руками. И вдруг яростно ощерился.― И без лекарств лучше не возвращайся!

     Делать ничего не оставалось. Наши гости мерно сопели за стеной, досматривая последние тревожные сны, а я вышел в промозглый холод утра. Из-за тумана было видно не дальше чем на сто шагов. Я взобрался по пригорку, по которому гнался вчера за девчонкой, и нарочито бодро зашагал через плац. Минул перелесок, моторный двор, ещё один перелесок со скрученной в спираль коричнево-рыжей проволокой в оврагах и выбрался на старое шоссе, уползающее змеёй вдоль берега до самого портового города, обслуживавшего когда-то морскую военную базу, в одной из казарм которых теперь прочно обосновался старик.

     Я вышел на середину дороги и вгляделся вдаль, прикрыв глаза ладонью от затянутого тонкими тучами фосфорицирующего неба. Туман здесь рассеялся, и я смог разобрать брошенные кое-где вдоль обочины грузовики и автобусы, уткнувшиеся носами в овраг. На первый взгляд в дороге не было ничего особенного. Мне же предстояло тащиться через заросли и овраги. Да, так, наверное, было короче. Но я сомневался, что быстрее. Я достал флягу и в нерешительности сделал пару глотков. А не пошёл бы этот старый хрыч куда подальше?!

     Но что-то тем не менее с этой дорогой было не так. Просто с такого расстояния я не мог однозначно определить, что. Я видел, как стелилось и плыло над ней загадочное марево, словно над разогретым асфальтом в жаркий солнечный день, хотя было холодно и пасмурно. Было ли это опасно, я не знал.

     Ну и чёрт с тобой, решил обиженно я, спрятал флягу и ступил с асфальта на гравий обочины, а там— на траву опушки.

     Орудуя локтями, я с трудом продирался через ветки и упавшие на землю стволы деревьев, сплёвывал попадавшую в лицо паутину и отгонял невесть откуда взявшихся слепней. Наконец, когда я добрался до чего-то наподобие поляны, то прямиком вышел на неприметную тропинку, петлявшую между деревьями и уходившую назад в заросли. Оказалось, всё это время я шёл вдоль неё в каких-то десяти шагах.

     Ускоренным шагом я двинулся дальше наперерез через поляну, навстречу неприметному, поросшему высокой травой холмику. И чем ближе я подходил к нему, тем тревожней становилось мне. Вокруг холма вся земля была усыпана костями и черепами крупных и мелких животных. Там были кошачьи, собачьи, заячьи останки. Кое-где попадались и человеческие. Свежие и не очень, успевшие побелеть на воздухе и солнце, они были разбросаны вокруг в беспорядке, как будто кто-то обсасывал их и просто откидывал в сторону, не поднимаясь из-за обеденного стола. А когда я увидел круглую нору, то было уже поздно отступать. Волосы у меня на голове зашевелились, и я в панике потянулся сначала за ножом, а потом, словно ошпаренный кипятком, стал сдирать с плеча рюкзак, чтобы достать сапёрную лопатку. Поздно, поздно, твердил я с досадой себе, проклиная свою беспечную глупость.

     В глубине норы кто-то гадко зашевелился, задвигал челюстями, и из темноты показалась покрытая слизью и острыми коричневыми волосками тупая морда не то моллюска, не то жука. В следующий миг оно стремительным рывком выбралось наружу, сразу и целиком, словно шустрый таракан. Массивное, плотно сбитое, ракообразное существо на мощных мускулистых лапах. В истерике я попятился назад и замер с занесённой над головой жалкой сапёрной лопаткой, потому что бежать было уже бесполезно и некуда. И всё было бы кончено, если бы не одно но.

     На краю поляны, словно на краю сцены, вдруг совершенно чётко возникла странная чёрная фигура в длинном плаще и шляпе. Словно усталый щеголь, бредущий после удачной гулянки домой по ночным улицам, фигура перемещалась вдоль кромки леса размеренным, неторопливым шагом, но казалось, что при этом она попадала между мгновениями. На полпути она что-то почувствовала, зацепила краем глаза. Но даже не повернула головы, а просто вытащила из кармана длинную кисть в тонкой изящной перчатке, с непропорционально длинными, нелепыми пальцами, в которой была зажата чёрная коробочка. Такая маленькая, не больше сигаретной. Фигура озабоченно подняла коробочку к уху и легонько потрясла, как бы проверяя содержимое. И на этом всё кончилось.

     Разухабистая ракообразная тварь за долю секунды превратилась в мокрое место. Как останки кошки на скоростной автостраде.

     Всё так же попадая между мгновениями, существо в плаще скучно и обыденно удалилось в раскрывшуюся в воздухе щель. Зашло за кулисы. И словно бы ничего и не было. Поляна вновь наполнилась лесными звуками. Закружилась вокруг мошкара.

     Я обессилено уронил руку с бесполезной лопаткой и натужно закашлялся. До этого я никогда не видел их. Они никогда не появлялись в пыльном городе ни во время, ни после Зимы. О них было не принято и даже запрещено говорить. Всем, кто хоть когда-либо попытался бы попасть на тот берег, грозили неминуемая тюрьма или даже смерть. Длиннопалых навсегда вычеркнули, вымарали из нашей жизни. Я слышал множество сплетен про другой берег, про потайной проход к Длиннопалым и всё это время, если честно, где-то краем рассудка всё равно считал это больше выдумкой, сказкой, отчаянным бредом людей, убитых свалившимся на их головы горем. Пока не услышал историю про старый затонувший паром, дом у моря и старика.

     “Нехороший это дом,— шептала с присвистом старая бабка, уставившись бездумными зрачками в низкий закопченный потолок блока.—  Страшный. Неправильный.”

     Она так и не дожила до конца той Зимы.

     Сбитый рюкзак болтался у меня на руке, рукоятка ножа больно давила под рёбра. Я вытер истеричные сопли вокруг рта, и, стараясь не замечать горы костей, не вдыхать приторный воздух, шедший из норы, бросился через всё это бегом к другому краю поляны. И уже там, на опушке, у пористых стволов сосен, согнувшись в три погибели и тяжело переводя дыхание, я принялся поносить на чём свет стоит старика. Проклятый старый козёл. Возвратиться и отметелить лживую круглую харю с рыбьими глазёнками! Лес его этот на поверку оказался ничуть не лучше и не безопаснее дороги. Может быть, стоило вернуться и пойти по ней? Я с содроганием оглянулся на поляну. Тогда опять пришлось бы пройти через всё это. Я представил себе влажную лужу внутренностей, и меня едва не вырвало. Нет, когда я достану ампулы, ты у меня на задних лапах плясать будешь, лживый ты старый сукин сын! Пока не высадишь меня на том берегу, ты не получишь ни единой дозы. Изойдёшься у меня под ногами блевотиной, но не получишь.

     Я огляделся в поисках чёрной фигуры. Поляна была пуста. Лишь трава слабо колыхалась под дуновением ветерка.

     Зло поправив рюкзак, я взял наперевес сапёрную лопатку и сосредоточенно вгрызся в чащу, прислушиваясь к каждому тревожному шороху, напряжённо вглядываясь в тернистый путь, лежащий передо мной.

     ***

     Легко и плавно я скатился по подъездной дороге к воротам КПП военного госпиталя. Выйдя из леса, я кое-как перебрался через заболоченную низину, перешёл по трубе через дренажную канаву, смердевшую застоялой водой, и вышел на асфальтированную дорогу по направлению к коробчатому высотному зданию.

     Электрические ворота на единственном колесе стояли едва полуоткрытыми. Турникет на проходной намертво застыл в том положении, в котором его оставил последний человек, покинувший опустевший госпиталь.

     Я протиснулся между воротами и стойкой и вразвалочку направился к главному входу. Кругом царила пустота и гулял ветер. Немытые окна слепо пялились на меня с верхних этажей. По распогодившемуся небу проплывали вереницы тщедушных облаков, и сквозь пелену иногда даже проглядывало солнце, казавшееся мутным овальным диском. Я вспотел, я устал, я потратил много сил, продираясь через заросли и проклиная на чём свет стоит старика. Я намеривался спросить с него за каждую царапину, за каждый полученный синяк.

     Пустынное здание встретило меня гулким эхом моих шагов и застоявшимся запахом прогоркших медикаментов и удушливой пыли. В холле я остановился напротив огромного гардероба, в котором яростный смерч когда-то повалил и раскидал добрую половину вешалок, достал из-за пазухи мятый план и развернул его на весу.

     Где же тут право, где лево, а где верх, где низ? Я по-всякому вертел в руках порядком изжеванный листок, и никак не мог сообразить. Сперва я решил двинуться в одну сторону. Но тут же резко передумал и повернул обратно, огибая брошенные каталки и стойки для капельниц. Прямо под ногами, раскидав по кругу толстые острые осколки, осталась лежать брошенной разбитая когда-то вдребезги огромная колба. Что-то ядовитое брызнуло из нее и расплылось по мраморной плитке неопрятной высохшей кляксой.

     Я безрезультатно постучал пальцем по кнопке грузового лифта, заглянул в круглую стекляшку глазка на дверях. Пройдя чуть дальше, я с сомнением уставился вниз, в тёмную глотку спуска в подвал, и настороженно прислушался к доносившимся оттуда вздохам.

     Если было верить корявому плану старика, то где-то именно там мне предстояло отыскать хранилище медикаментов. Мне до головокружительной тошноты не хотелось спускаться вниз. Подвал дышал мне в лицо тысячей притаившихся ловушек и голодных опасностей. Но иначе никак было не прищучить старую ополоумевшую тварь. Делать ничего не оставалось. Я зашёл уже слишком далеко, и поворачивать обратно не имело никакого смысла. Я принял непростое решение и начал осторожно спускаться по тёмной технической лестнице вниз, придерживаясь за стену.

     В тщедушном свете фонарика я не мог разглядеть ничего дальше собственного носа, поэтому на ощупь с опаской продвигался по подвалу вперёд. По неровным стенам с облупившейся штукатуркой тут тянулись обмотанные изоляцией, залитые краской трубы, кое-где встречались выпотрошенные пожарные щиты с вывалившимися на пол кишками шлангов. Под ногами попадались тележки, о которые я спотыкался в темноте, сваленные в кучу истлевшие простыни и полотенца. Гулкое эхо шагов убегало и настигало меня за поворотами. По ощущениям, я обогнул едва ли не всё здание, и хранилище должно было бы давно оказаться передо мной. Снова и снова я был вынужден доставать из кармана помятый план и сверяться с ним. Но на бумажке, исчёрканной каракулями старика, всё оставалось по-прежнему. А вокруг меня тянулся всё тот же беспросветный и бесконечный тёмный коридор.

     Наконец, мне надоело так кружить. Я решительно остановился и без всякой надежды в последний раз посветил вокруг себя фонариком. И вот же оно! Как по волшебству, хранилище выросло прямо у меня перед носом. Вне себя от радости, ещё окончательно не веря тому, что мучениям моим подошёл конец, я с облегчением скомкал бумажку, наспех запихнул её в карман и кинулся ко входу. Осторожно, почти с благоговением я вошёл в распахнутые двери. И замер.

     За порогом меня встретили поваленные пустые стеллажи, разодранные картонки, выпотрошенные сейфы. Я шумно сглотнул, ещё не успев даже стереть с лица дурацкую ухмылку, и снова машинально потянулся за планом.

     Что-то без предупреждения заскрежетало у меня за спиной, тонко, пронзительно и призывно скребясь острым гвоздём по стеклу. Я вздрогнул и резко обернулся, вскинув в том направлении фонарик.

     Тусклый луч перепрыгнул через коридор и упёрся в тупиковое ответвление, похожее на комнату, только без дверей. У стен белели металлические шкафы с выбитыми стёклами. Я обшарил лучом стены и выхватил из темноты что-то неопрятное, лежащее прямо посередине пола. Я инстинктивно подался в ту сторону, тревожно приглядываясь. С дрожью в коленках я медленно приблизился к двум рыхлым кляксам— большой куче сего-белого тряпья и маленькой, цветастой кучке чего-то неопределённого. Что-то тускло блеснуло среди тряпок. Я присел на слабеющих ногах и ходившей ходуном рукой потянулся к грязно-жёлтому пятну отраженного света. Но тут же одёрнул её назад. Как если бы передо мной внезапно раскрылась выпирающая, надорванная язва. Рот мой искривился. Кожа покрылась холодным липким потом, словно волдырями.

     Серая куча тряпья стала расти и на глазах у меня превратилась в стройную узколицую женщину в простеньком медицинском халате, с волосами, аккуратно собранными сзади в хвост под белой медицинской шапочкой. Очень бледная, с тёмными синяками под глазами. Она подняла с пола тускло блестящий предмет и настойчиво протянула его мне. Я отчаянно не хотел брать его, потому что ясно понимал, что вместе с ним мне откроется нечто непосильное для моего разума. Но женщина буквально с силой впихнула мне вещь в ладонь, согнула мои пальцы в кулак и что есть силы сжала поверх своими крепкими тонкими пальчиками, одновременно испепеляя горящим лихорадочным взглядом. Внутри у меня всё вмиг перевернулось и закипело. Мне стало муторно и тошно. Я весь затрясся в холодном поту и хотел вырваться, но женщина не отпускала, все так же яростно сжимая пальцами мой кулак и прожигая его огненным холодом прямо до костей.

     В голове моей надсадно заныло. Я рухнул на четвереньки, пьяно покачиваясь над тусклым пятном выроненного фонарика. Руку мне прожигал зажатый в ней округлый металлический предмет. Я неуклюже подогнул под себя ноги и, грузно опустившись на пол, с нарастающей тревогой и дрожью внутри раскрывая ладонь. На ней лежала створка старого медальона, в которую была обёрнута маленькая поблёкшая фотография. Наивная и безвкусная вещица. На карточке лучащаяся счастьем молодая мамаша прижималась щекой к пухленькому ребёнку. Моя рука сама по себе потянулась к карману куртки. Дважды промахнувшись, я наконец вытащил оттуда грязную половинку своего медальона. Неверными руками я соединил обе части, и крошечные разодранные петли совпали точь-в-точь, став единым целым. Счастливый муж и жена с годовалым ребёнком.

     В колеблющемся свете фонарика я таращился на оба этих счастливых лица и мучительно не мог взять в толк, почему они не отпускали меня. С каждым неровным вдохом я всё внимательнее и внимательнее приглядывался к мужчине. Пока сквозь гладкие округлые черты для меня вдруг отчётливо и неумолимо не проступила до боли знакомая физиономия с выпученными рыбьими глазёнками. И тогда с ужасом, выедающим меня изнутри, я узнал в счастливом отце семейства, таком беззаботном и жизнерадостном на фотографии, излучавшем саму доброту и непоколебимую уверенность в себе, своего проклятого скользкого старика.

     С дрожащими губами, по которым катился крупный пот, я поднял ничего не понимающий и вопрошающий взгляд к женщине в медицинском халате. И…

     На мгновение я потерял сознание, будто ослепнув в ярком свете, а когда очнулся, то никакой женщины уже не было и в помине, а на полу в тусклом свете выпавшего из рук фонарика всё так же распласталось истлевшее тряпьё, напоминавшее по очертаниям женскую фигуру, а рядом с большой кучей― маленький комок, в котором угадывались детские распашонки и шапочка.

     Я попытался встать, и в этот момент слабый свет фонарика окончательно угас. От неожиданности я едва не закричал. Удушливая темнота навалилась одновременно со всех сторон и сдавила меня своими немыми объятиями. Какое-то время я не ощущал ничего, кроме пульсирующего гула крови в висках. Потом за спиной что-то звонко и протяжно сорвалось с потолка и упало на пол, покатившись прочь, всё отдаляясь и затихая в глубине невидимого коридора. Послышалось чьё-то обрывистое сопение и чавкающий, причмокивающий грудной хрип. Сперва далеко. Потом всё ближе и явственней.

     Я запаниковал, вскочил, но сразу же буквально рухнул обратно на корточки и лихорадочно стал нашаривать по полу в поисках погасшего фонарика. Мои пальцы утопали во влажном полусгнившем тряпье и грязи, и я с трудом сдерживал накатывающие позывы к рвоте. Наконец, я нащупал холодный металлический цилиндр, схватился за него и яростно затряс, пытаясь привести в чувство. Тщедушный лучик виновато вспыхивал, но тут же гас обратно.

     Голодное сопение приближалось. Наощупь я пробрался по стенке к выходу из ниши и свернул за угол и там в последний раз что есть силы залепил по фонарю онемевшей ладонью. И неожиданно тот засветился слабым, но ровным светом.

     Из убегавших вдаль сумерек на меня уставилась скрежещущая зубами пустота, за которой притаился кто-то или что-то невидимое. Оно умилённо разглядывало меня. Странная, свербящая глаз неопределённость.

     Вытаращив глаза, я развернулся и рванул с места прочь. Но мою лодыжку тут же обхватили чьи-то ловкие пальцы, и я рухнул, как подстреленный, не сделав и шага. Фонарик выскочил из моих рук и пролетел вперёд по дуге добрых шагов десять. В отчаянии я перевернулся на спину и что есть силы заработал ногами, отталкиваясь от скользкого бетонного пола.

     Пустота нависала надо мной и плотоядно ухмылялась. Как голодная собака над костью.

     Я сделал ещё одну бесплодную попытку вскочить и убежать. Но невидимая рука вновь ловко подсекла меня и отправила на пол. Я больно стукнулся коленями о твёрдый бетон и зашёлся от боли, сворачиваясь в клубок и обхватывая ноги руками.

     Тогда в отчаянии я попытался грести, словно пловец, стараясь оторваться от прилипчивой пустоты. Я барахтался в водовороте по разбросанным картонным коробкам, бился ладонями о раскиданные пузырьки из-под лекарств, скользил носками по простыням и наволочкам. Но меня неумолимо затягивало назад.

     Безмолвный, пустынный коридор был давно покинут и позабыт. Он застыл надо мной обсыпавшимся потолком и наблюдал, как я корчусь на полу в невидимых и несуществующих нитях, внимательно слушал моё нелепое натужное сопение.

     В какой-то момент пустота вдруг запнулась, дёрнулась и отскочила назад, словно кто-то с силой наступил ей на хвост. За клубящимся маревом я с трудом различил женскую фигуру с бледным лицом, буравящую пустоту своим жгучим, холодящим душу взглядом. От пронзительного визга мне заложило уши. Пустота стала яростно извиваться в тщетной попытке вырваться, но руки женщины сомкнулись мёртвой хваткой. Я не знал, надолго ли хватит её, поэтому не стал дожидаться развязки. Совершенно не понимая, куда я направляюсь, я подскочил и бросился бежать, падая на подгибающихся ногах и гулко стукаясь рюкзаком и боками о крашенные стены, вперёд, к неясному конусу бледного света, серевшему вдалеке по правую руку.

     Оказалось, я обогнул всё здание по кругу и в конечном итоге вышел обратно к той же лестнице, через которую попал в подвал. Из последних сил я заторопился к дневному свету, перепрыгивая на ногах и руках через две ступени, а на последней просто рухнул вниз всем телом, судорожно прижимаясь к холодному бетону. По вестибюлю кто-то ходил. Оттуда неслись фыркающие звуки и топот нескольких пар ног.

     Мои губы ещё тряслись от пережитого, на глазах наворачивались слёзы. Я прижался щекой к холодной краске и как можно осторожнее выглянул за угол краем глаза. Не успев ещё как следует привыкнуть к дневному свету, я с трудом разобрал чьи-то пляшущие на четвереньках тени. Сначала я подумал, что это были одичавшие обезьяны, сбежавшие из какого-нибудь зоопарка. Но потом различил серые лохмотья, нечесаные головы, покрытые коростой руки и ноги без обуви. Сквозь звериное уханье и бормотание послышался грохот обрушившихся вешалок в гардеробе, на миг перекрывший все остальные звуки. Одна из тварей вдруг замерла и обратила внимание в мою сторону, а после с осторожностью, ещё не видя меня, двинулась через весь вестибюль навстречу. Я одёрнул голову и стал лихорадочно соображать. Справа коридор кончался высоким зарешеченным окном, через которое мне было не выбраться наружу. Моей единственной надеждой оставалась лестница, ведущая на верхние этажи. А там посмотрим.

     Темень внизу у меня за спиной пришла в движение. Я совсем позабыл про недавнее преследование, полностью поглощённый новой опасностью. Затылком я ощутил ток воздуха, хлынувший снизу. Кто-то с сопением начал грузно взбираться по ступеням. Медленно и тяжело, словно в чавкающем дурмане или вязком, потном сне. Я с силой тряхнул головой, и сопение на мгновение исчезло. Но потом появилось вновь.

     Другого выхода не оставалось. К счастью, один из обезьяньих выродков в это мгновение нашёл себе новое развлечение. Он оперся сзади на руки и что есть силы отфутболил обеими ногами старую каталку с отвалившимся колесом. Она пролетела почти через весь коридор, сбивая по пути мусор на полу, и с разгону поддала в спину тому павиану, что крался в мою сторону, с визгом отбросив его на стену. Павиан яростно вскочил на все четыре конечности и с кровожадным визгом бросился назад в погоне за своим обидчиком. Я не стал больше медлить и проскользнул в другую сторону. Как раз вовремя, потому что холодное, неясное сопение подобралось к последнему повороту, за которым открывался прямой путь на самый верх.

     У меня в руках все ещё был зажат злополучный медальон. Прыгая по гладким ступеням, сам не зная для чего, я торопливо засунул его в карман куртки, чтобы не потерять.

     Я мельком бросал взгляды на пыльные коридоры, уползавшие вдаль среди раскрытых дверей в палаты и кабинеты. На всех этажах алюминиевые рамы были забраны в толстые решётки, запертые на висячие замки. Я минул все лестничные пролёты один за другим, пока наконец на последнем этаже не уткнулся в решётку, перегородившую мне выход на крышу. Со злости я залепил по ней ладонями и лихорадочно огляделся в поисках выхода. Далеко внизу один из бродяг всё же сумел добраться до лестницы и начал неторопливо взбираться по ней наверх. До меня донеслось его старательное сопение и плотоядное чавкание. В полнейшем ступоре я уставился на решётку на окне. Пока до меня наконец не дошло, что она была вовсе не заперта, а просто скручена толстой алюминиевой проволокой. И тогда я ринулся откручивать и отдирать её, царапаясь и срывая ногти. Оконный шпингалет был грязным и не поддавался. Я быстро огляделся по сторонам, поднял с пола валявшуюся простынь в жёлтых разводах, сложил её в несколько раз, приложил к стеклу и что есть силы саданул локтем. Звон от посыпавшихся вниз осколков, казалось, разнёсся по всей опустевшей больнице. Но мне было уже всё равно. Я торопливо отбил острые кромки стекла и перелез наружу на пожарную лестницу.

     Упругий ветер принял меня в свои объятия. С высоты мне открылся потрясающий вид. Всё побережье и весь небольшой город― с прохудившимися крышами, пыльными дорогами, разросшимися вширь и ввысь деревьями― были у меня как на ладони. Ржавели у пристани брошенные портовые краны. То тут, то там выступали из воды полузатопленные буксиры, плавали пустые бочки, и лежали на боку, погребённые под песком, какие-то огромные цистерны.

     С трудом переводя дыхание, я протёр сведённый судорогой рот. Свежий морской ветер трепал мои волосы и хлестал по глазам. Я осмотрелся, приблизился к краю площадки и глянул вдаль в сторону казарм.

     Извилистая дорога суетилась вдоль берега, скрываясь и вновь появляясь из-за деревьев и холмов. Даже сверху на вид в ней не было ничего опасного. Если не считать одинокой стаи собак, вынюхивающей что-то у обочины перед самым городом. Со своего места я хорошо мог видеть рубку затопленного парома. А чуть поодаль― гаражи, водонапорку, плац и само позеленевшее кирпичное здание на берегу, в котором прожил эти последние смутные и тревожные дни.

     Мысленно я уже предвкушал предстоящую расправу― как буду хлестать ладонями по зазнавшейся выпученной морде, покрытой липким бессильным потом, пока не разобью её в кровь, до самой кости. Что сможет мне сделать старик в его теперешнем состоянии? Я уже собрался спускаться вниз, чтобы начать путь обратно, как что-то новое и необычное привлекло моё внимание. Я замер и пристальнее вгляделся в колеблющуюся даль.

     Там у корявой сосны с торчащими из земли корнями от берега отделилось странное серое пятно и с натугой стало удаляться всё дальше и дальше от него. Это была лодка.

     Пронзительный ветер гнал рябые волны к берегу, и старик прилагал немалые усилия для того, чтобы заставить лодку двигаться ровно. Он сгорбился на носу, отчаянно работая вёслами. Даже с такого расстояние я мог видеть его желтушную яйцеподобную голову и торжествующую улыбку, распиравшую опухшую ряшку.

     Троица беглецов тесно жалась другу к дружке на узкой кормовой скамье. Мотор был почему-то поднят. Винт бесполезно белел лопастями, повиснув над водой. Седеющий мужчина держал голову высоко поднятой и с каким-то исступлением глядел в лицо несущимся навстречу ветру, волнам и бледным перистым облакам. Женщина горбилась, зябко кутаясь в платок. Создание, которое с трудом удалось успокоить, теперь сидело тихо, покорно втянув голову в плечи и сложив руки а коленях, но все ещё озираясь на пустой песчаный берег с обглоданным кирпичным домом на возвышении, словно бы ища там кого-то.

     Я не мог поверить своим глазам. Я завертелся на месте, словно ошпаренный цепной пёс. Мне захотелось тут же прыгнуть вниз и нестись туда, и броситься вплавь следом за лодкой сквозь жалящие волны.

     Не помню, но кажется я пытался кричать, позабыв про орудовавших внизу выродков. Недосягаемая лодка уплывала всё дальше и дальше, а я стоял за несколько километров от неё на верхнем пролёте пожарной лестницы заброшенного военного госпиталя и не знал, что мне делать дальше. Я замер в отупляющем параличе, боясь признаться самому себе в том, что меня ловко обвели вокруг пальца, и что на самом деле я должен был подохнуть. Подохнуть тихо и без следов ещё в том лесу, сожранный неведомой голодной тварью из норы. А, может быть, кануть в темноте проклятого больничного подвала.

     И тогда я стремительно бросился вниз по гулким металлическим ступеням.

     Уже у самой земли, где-то на уровне второго этажа я замешкался и встретился нос к носу через стекло с оборванным, чёрным от коросты и грязи лицом одного из бродяг с вестибюля. На меня уставились безумные и покрасневшие от ветра глаза. Слюнявый рот был приоткрыт, обложенный язык высунут наружу. Оборванец был не один. За ним сквозь белесую муть стекла я разглядел силуэт ещё одного такого же. Кажется, они занимались любовью по-собачьи. В омерзении я отпрянул. Длинные нестриженые ногти заскреблись сквозь решётку по стеклу, пытаясь прорваться ко мне изнутри, а после дикарь принялся что есть мочи молотить в окно локтями и кулаками, а его партнёр по утехам стал в спешке натягивать штаны, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге.

     Я тяжело спрыгнул на вздыбившийся асфальт и понёсся по объездной дороге к воротам проходной, с трудом удерживая на плечах болтавшийся из стороны в сторону рюкзак с висящей сапёрной лопаткой. Краем глаза я успел заметить, как одичавшие шакалы гурьбой человек в пять выкатились из главного входа и припустились с дикими воплями за мною следом. Повинуясь непонятному порыву, я не свернул к лесу, а направился к морю и побежал через близлежащие улицы и дворы, мимо брошенных домов, покосившихся заборов, выбитых стёкол― и так дальше до самого берега.

     Медленно, но верно преследователи настигали меня. Я стал выбиваться из сил. Настырное сопение за спиной доносилось всё ближе и громче. Я завернул за угол и минул последний пирс с растёкшейся у берега широкой лужей из сбившихся водорослей, мазута и мусора, остановился на миг и устало захромал по гальке вдоль лодочных ангаров. Я понял, что мне не уйти. В последний момент на глаза мне попался отогнутый край каких-то ржавых ворот, и я упал на четвереньки, пытаясь расширить для себя проход ослабевшими руками. Из последних сил мне это удалось, и я торопливо проник в темноту и кирпичную сырость лодочного ангара, и с усилием вернул железо в прежнее положение.

     Бродяги пронеслись мимо меня разъярённой голодной сворой. Один чуть помедлил у приютившего меня убежища, словно бы принюхиваясь к воздуху внутри, но собратья гневно окрикнули его звериным рыком и воем, и он поспешил вслед за ними.

     Когда всё стихло, я тяжело сглотнул и немного осмотрелся. Солнечный свет скупо проникал через многочисленные щели в стенах и крыше, падая косыми лучами на брезентовый чехол, который скрывал что-то массивное, пахнущее металлом, досками, краской и бензином. Я приподнял край грубого тента и с удивлением обнаружил под ним совершенно новенькую моторную лодку. Двигатель на корме был хорошо смазан и хоть сейчас готов к работе. И ещё внутри было понавалено всякого барахла. Я откинул брезентовый край подальше и стал поочерёдно извлекать наружу пакеты сухого пайка, на удивление хорошо сохранившиеся консервы, постельное бельё, комплекты обмундирования. Пока не наткнулся на громоздкое охотничье ружьё и патроны к нему. Я достал ружьё, положил себе на колени и в полной прострации погладил гладкий холодный ствол. Кто и зачем приготовил всё это здесь? Неужели тут был кто-то ещё? Я оглянулся на запертые ворота.

     Моей следующей отчаянной мыслью было, надо догнать! Я ещё успею. Я повернулся к воротам, соображая, чем можно было бы их открыть, совершенно позабыв про опасности, подстерегающие меня не только на берегу, но и в проливе. Если бы всё было так просто, то зачем тогда был бы нужен старик? Но в тот момент я не думал об этом. Увлечённый идеей, я принялся лихорадочно расчехлять лодку. Пока вдруг не осознал, что в баке не было ни капли топлива. Совсем. Раздосадованный, я бросил край брезента, присел на борт и снова пригляделся к сваленным в ней припасам. С удивлением я извлёк перемотанный бечёвкой полиэтиленовый свёрток и аккуратно развернул его. Это были медицинские ампулы и шприцы. В бессилии мои руки опустились. Ну конечно же! Кто же ещё мог приготовить для себя такой запас на чёрный день?! Кто, кроме старика, был полноправным хозяином во всей округе?

     Я аккуратно запаковал пакет с ампулами обратно и засунул себе в рюкзак. После стащил брезентовый тент на пол и уселся напротив ворот с переломленным дробовиком наперевес. Я хотел для уверенности выждать ещё немного, прежде чем отправиться вдоль берега назад к казарме. Я почти смирился с тем, что сейчас упустил Создание. Незаметно для себя, сморённый утомительными похождениями, борьбой и погонями, я задремал, уронив голову на грудь.

     Мне снилось вечернее небо, на котором причудливыми спиралями оставили следы уходившие на север ракеты. Снились оглушительные, но почему-то беззвучные в моём сне сирены. Снился гул работающей вентиляции, приглушённый шёпот сидящих на нарах подавленных людей, их стоны и всхлипы, снились огромные чаны воздушных фильтров. Снилась бабка с волосатой бородавкой на подбородке и бесчисленными тряпочками и кусочками хлеба на коленях. С её вечными причитаниями. Снились разнузданные девки в подворотнях городских подземелий с зажатыми между перепачканными пальцами сигаретами. Они поворачивали в мою сторону свои луноподобные болезненные лица и заходились в нервном хохоте. Снились рассекающие по грязным улицам патрульные броневики и помятые лимузины дворовых бандитов. И снилось взошедшее над засыпанным слепой пылью городом песочно-белое, неровное солнце― солнце проклятых.

     Единственное, что мне никак не удавалось увидеть, было прекрасное Создание, подло увезённое от меня на тот берег стариком.

     Я летел по выбоинам вниз по уклону, нелепо размахивая руками и вздымая с земли тучи пыли и песка, всё ещё надеясь догнать лодку. С криком и воплями. Проклятый старик. Через каждый шаг я едва не падал, попадая ногами в ямы и цепляясь за камни. Уже зарываясь носом в землю, я чудом восстанавливал равновесие и продолжал нестись к воде. Я остановился только далеко от берега по пояс в холодной воде и долго, долго глядел вслед исчезнувшей за водной гладью лодке. Ветер свистел в ушах, небо и земля перевернулись у меня перед глазами. Лицо моё было мокрым от жгучих слез.

     И только перед самым пробуждением Создание неожиданно пришло ко мне со словами: “Я будут ждать тебя там.” Я отчаянно протянул руку к неясному образу. Сердце моё горько сжалось, и я проснулся.

     Багровый свет заката, просочившись через створки ворот, прилип к бетонному полу у моих ног. Я облизал пересохшие губы и прислушался к звукам снаружи, пытаясь определить, не рыщут ли поблизости бродяги. Кажется, всё было тихо.

     Ещё окончательно не проснувшись, я угрюмо собрал свои вещи, прихватил ружьё и выбрался наружу через всё тот же отходивший край ворот.

     Холодные волны набегали на песочный берег, неся с собой густую серую пену. Огромный кроваво-вишнёвый диск нависал над тёмно-фиолетовым горизонтом. Я на секунду задержал на нём свой взгляд.

     В последний раз оглядевшись по сторонам, я зашагал вдоль кромки воды по направлению к берлоге старика.

     ***

     Поход вдоль берега отнял у меня последние силы. За мной опять увязались собаки, но стоило мне снять с плеча угрожающего вида ружьё, как они покорно исчезали за краем невысокого берега. Я перебрался через пересохшее каменистое русло реки, повстречал выброшенное на берег змееподобное существо. Я чувствовал себя словно на дне огромной колбы, окружённый выпуклым горизонтом, изогнутым берегом и перекинутым от края и до края тёмным, бурлящим чернильной синевой небом.

     С берега дом казался мёртвым и заброшенным. Он одиноко чернел в темноте безликой тенью. Короткими перебежками я подобрался ко входной двери и, присев, тихонько подёргал за ручку. Заперто. Я не знал, возвращался ли старик. Лодки нигде не было видно, поэтому я решил, что скорее всего нет. Я не хотел оставаться ночью под открытым небом. И не хотел, чтобы вернувшись по утру, он обнаружил меня мирно сопящим на матрасе подле входа. Тревожно прислушавшись к влажным ночным звукам, доносившимся со всех сторон, я решил попытать счастья за домом.

     В темноте я стукнулся головой о вонючую собачью тушу и тихо выругался. Отодвинув её в сторону рукой, я наощупь спустился вниз. И, о чудо! Двери в подвал оказались не запертыми. Я стянул рюкзак, вскарабкался на кучи тряпья и улёгся в ближайшем углу, положив ружьё рядом с собой. Зябко кутаясь в тонкую куртку, я приготовился ждать. На землю опустился густой едкий туман. Он прокрался хищным удавом в незакрытую дверь и обволок всё вокруг своей ядовитой мглой. Стуча зубами от холода, незаметно для самого себя я погрузился в тревожное, промозглое полузабытьё. По мне ползали крысы и насекомые. Мне снился сон один хуже другого. А под утро меня разбудил шум резких голосов у парадного и глухой топот ног по земле. Я подорвался на своём спальном месте и тихо застонал от боли в затёкших сочлениях. Во дворе перед домом творилось какое-то нездоровое, лихорадочное оживление. Я попытался разглядеть хоть что-нибудь через далёкое слуховое окошко, но не смог разобрать ничего кроме белого молочного пятна.

     Неожиданно свет померк. В подвал мельком нагрянул старик. Он внимательно обвёл залежи хлама испытующим взглядом, деловито вращая по сторонам большой яйцеподобной головой, как радаром, и тут же скрылся из виду.

     Со всё более возрастающей тревогой я силился понять, что же происходило снаружи. Аккуратно, чтобы не свалиться в какую-нибудь расщелину и не сломать себе некстати ноги или руки, я пополз по неровным буграм к далёкому окну, отчаянно работая локтями. Длинное ружьё только мешалось и тормозило моё продвижение, и я нетерпеливо откинул его в сторону, и пополз гораздо быстрее.

     Морщась от яркого утреннего света, с замиранием сердца я прильнул краем глаза к двойному стеклу.

     От увиденного перед глазами у меня всё вспыхнуло и вмиг потемнело. Лицо моё словно пронзили сотней острых крючков и растянули в разные стороны, дёргая за лески. Я затрясся в немом крике, не в силах ещё поверить, что всё это правда.

     На землю легли три окоченевших трупа. Ртутные капли воды медленно и торжественно стекали с их посиневших лиц, как весенняя капель, и падали на редкую пожухшую траву среди бесконечного песка. Корявая сосна с торчащими над коротким обрывом корнями печально покачивала мохнатыми ветвями. Патрульные, словно насытившиеся охотой волки, прохаживались вокруг тел, сухо сплёвывая под ноги. Один из них то и дело проверял окровавленную повязку на левом предплечье. Вспыхнул блик миниатюрной фотокамеры. Сержант, закончив писать какие-то бумаги, грубо взял старика за шкирку и увлёк куда-то за дом, устроив по ходу выволочку за раненного бойца.

     Я видел выточенное словно изо льда лицо Создания. Спокойное и неподвижное. Немного печальное в своей бесстрастности. Я видел, и тело моё содрогалось каждой погубленной навсегда клеточкой. Пальцы сами собой скрючивались и в неиспитой муке тянулись туда, где под мёртвыми тучами, под открытым небом лежала моя душа, силясь прикоснуться к ней и обнять её в последний раз.

     “Может быть, это даже к лучшему... Иначе я бы не встретила тебя.”

     И снова, словно и несколько дней назад, я с чудовищной силой ощутил обжигающую стужу и ледяное пламя неукротимого хода событий. Ржавого, прожорливого механизма. Я не мог сдвинуться с места. Мои сведённые от напряжения пальцы проходили сквозь воздух и впивались ногтями в ладони.

     Не выдержав, я уткнулся лицом в рукав куртки и пронзительно заскулил. Корчась и извиваясь на куче влажного тряпья, я вспоминал дождь и наши звонкие голоса, и как счастью нашему, казалось, отныне не будет конца и края. Чтобы окончательно не сорваться и не закричать, я торопливо стал пробираться обратно к выходу, скатился на пол, и, припадая на левую ногу, доковылял до дверей, где, обессилевший, уткнулся лбом в шершавый бетон и уставился наружу бессмысленным взглядом.

     Они стояли на углу. Двухметровый сержант, сложив клешни на автомате и выпятив плоский живот, с издёвкой глядел на сияющее больным счастьем лицо старика и по словам выцеживал предложения. Потом сержант залез в боковой карман брюк и достал оттуда плотный бочонок купонов, а из другого― тугой полиэтиленовый свёрток. Но не отдал их сразу, а, осенённый внезапной идеей, вытянул руку и стал дразнить ими старика. И тот всё с той же сияющей ряшкой яростно запрыгал, завилял хвостом, как собачонка, в бессильной попытке вцепиться в свёрток своими цепкими коготками. От удушливого омерзения у меня скрутило живот. Я упал на колени, переломился пополам и сполз по шершавому бетону, закрывая рукавом искривлённый воплем рот. Сержант на секунду отвлёкся и настороженно посмотрел в сторону подслеповатого подвала.

     Я не видел, как старик наконец вцепился в вожделенный бочонок со свёртком, как вырвал их, как омерзительно скрючился, прикрывая добычу всем телом. Деньги он безразлично опустил в бездонный карман засаленной телогрейки, а свёрток нежно, словно котёнка, стал убаюкивать в руках. И как вдруг застыл, поднял голову и со спокойной яростью впился взглядом в морду двухметрового верзилы и что-то произнёс. Выплюнул. Харкнул.

     – ...сучёнок!– отчётливо долетело до меня.

     Я вздрогнул, как от удара, и оторвал руки от лица. И сержант, кажется, тоже вздрогнул, словно его хлестнули чем-то по глазам. Но старик уже снова гнусно горбился, пряча свёрток за пазуху и затравленно глядя исподлобья. В раздумье сержант секунду перекатывался с пяток на носки и обратно, глядя на корчившегося старика. Наконец, злобно сплюнул и резко сорвался по склону к “Акуле”, на ходу созывая свою свору.

     Тёмные фигуры обернулись на свист и тронулись за своим вожаком, обтекая тела. Но тот, что с кровавой повязкой, не стал огибать трупы, а тупо и зло ступил чёрным кованным ботинком прямо по холодному лицу мужчины, почти до краёв вдавив его мёртвую голову в песок.

     Натужно взвыли винты за пригорком. И чёрная туша рванула в небо, скрываясь за рваными вершинами деревьев.

     Я слышал, как старик возвратился в свою комнату, как голодно лязгнул люк погреба, и как долго и тщательно он возился там, пряча свои вновь обретённые богатства. А потом он выбрался наверх, и его глухие шаги раздались сперва на крыльце, а затем― вдоль дома и, наконец, у входа в подвал.

     Я оторвал руки от лица и в один прыжок очутился на куче тряпья.

     Старик появился в дверном проёме и застыл, пристально вглядываясь в тёмные залежи перед собой. Он что-то свирепо и едва различимо бормотал себе под нос.

     Я хватился ружья, и с холодящим душу отчаянием вспомнил, что оно осталось лежать где-то далеко в глубине, брошенное по пути к слуховому окну. Мои пальцы в панике стали нашаривать в поисках ножа. Но и он как на зло провалился в щель между тряпьём и какими-то деревяшками и трубками.

     Старик и не помышлял уходить. Скрежеща своим ржавым голосом, он развернулся спиной к подвалу, расставил ноги, уткнул руки в бока и взялся за изучение близлежащих деревьев на склоне.

     Мои пальцы нащупали что-то тонкое и скользкое. Я скосил невидящие глаза вбок. Это был моток покрытого изоляцией не то троса, не то провода. Сквозь слёзы едва различая неуклюжий силуэт в сияющем проёме, я быстро и решительно намотал удавку на ладони и тихонько сполз с тряпья.

     Я приблизился к Старику почти вплотную. Тот даже не шелохнулся, всецело поглощённый разглядыванием окрестностей. Мне в лицо ударил застоялый запах пота, спирта и сухих трав.

     И тогда в отрешённой ненависти я набросился на сгорбленную спину, обхватывая прочной удавкой короткую свиную шею и неистово затягивая петлю.

     Я навалился всем весом и грузно повис на тросе. Старик издал утробный хрип, словно бы подавившись чем-то, и брызнул перед собой слюной. Но неожиданно он устоял, нелепо вытянув вперёд руки с растопыренными пальцами. Его голова и лицо вмиг вздулись и налились пурпурной свинцовой краской, как насосавшийся кровью клещ. Затем к моему ужасу он сперва медленно и мучительно поднял левую ногу, помедлил секунду и сделал один невыносимо трудный шаг вперёд. Потом так же страшно и неотвратимо переместил вторую ногу. И мы поползли наверх с черепашьей скоростью, ступенька за ступенькой. Словно ржавый заводной механизм, старик кряхтел, выпучивал глаза и только тащился, и тащился вперёд. Кажется, я что-то кричал в полном отчаянии, брызжа по сторонам слюной, мотая головой, и всё сильнее налегая на бесполезную удавку.

     Выбравшись наружу, старик тяжело развернулся, замер на пару долгих мгновений и что есть силы бросил весь свой вес назад, одновременно целясь мне в лицо темечком.

     Следующее, что я запомнил после глухого и страшного удара спиной и затылком о стену― это перевернувшееся верх ногами небо и остекленевший звон в ушах. Из носа и губ у меня текла и сочилась кровь. Я лежал с нелепо подвернувшимися ногами и раскиданными в стороны руками. Бесполезный трос врезался в ладони малиновыми бороздами. Где-то рядом, расплываясь розовым пятном в моих глазах, сгорбился в три погибели старик, истошно кашляя и отхаркиваясь. Затем он зловеще обернулся. На его вздувшейся волдырём физиономии бешено вращались налитые кровью рыбьи глаза. В два коротких шага он добрался до меня, крепко схватил за волосы своей безразмерной лапищей, резко вздёрнул вверх и без труда поволок по земле за дом, словно мешок с углём. Я вяло трепыхался, пытаясь уцепиться за что придётся ногтями, хлестая дурацким проводом воздух из стороны в сторону.

     Свернув за угол, мы вдруг резко встали. Я неуклюже завертел головой, пытаясь сквозь боль и розовый мутный туман в голове разобраться, в чём дело.

     Вокруг нас, крадясь вдоль берега, спускаясь с пригорка, со всех сторон собирались собаки. Стаи собак. Столько я их ещё никогда здесь не видел. Они щерили жёлтые клыки, опускали мохнатые головы, стремясь подобраться как можно ближе к старику, но в последний момент останавливались, не решаясь приблизиться вплотную, словно между нами и ними была натянута невидимая плёнка. Старик поднял свою лысую башку и бешено оглядел кружащийся водоворот прозрачными глазами убийцы. Собаки взвизгнули, поджали хвосты и схлынули прочь, как набежавшая на скалы волна.

     Под несмолкающее злобное ворчание и щенячий скулёж старик медленно и с наслаждением дотащил меня до вырытой на берегу ямы и там бросил на землю, как кучу тряпья. Я пьяно попытался подняться, но тут же получил страшный удар в лицо, который отшвырнул меня обратно на траву и песок.

     Не мешкая ни секунды, старик опустился подле меня на одно колено и сомкнул на моём горле железные клешни. Жалкий хрип провалился мне в грудь и захлебнулся там, руки судорожно стали цепляться за рукава засаленной телогрейки. Я барахтался, как рыба на песке. А старик всё таращился мне в лицо своими немигающими водянистыми глазёнками, злобно шипя сквозь тонко сжатые губы: “Не ме-сто!..”

     Собаки медленно кружились вокруг нас в ритуальном хороводе, подвывая жалобно и беспомощно, и всё, казалось, было уже кончено.

     Но затем что-то опять незримо переменилось вокруг. Затравленный скулёж вдруг перерос в злобный и торжествующий гул.

     Старик в недоумении оборвал свои причитания на полуслове и резко вздёрнул голову кверху.

     Бредя наискосок, по дороге лениво и размеренно спускался тот самый исполинский чёрный пёс. Его горящие глаза намертво застыли на плешивом чурбане старика, из розовой пасти вырывался едва заметный пар.

     Сперва оторопев, старик секунду помедлил в раздумье, но после только хищно осклабился в ответ своей улыбкой гиены. Он лениво снял с моего горла правую лапищу, залез ею сзади под телогрейку, неторопливо достал из-за спины длинный армейский штык-нож и издалека продемонстрировал его псу. Позже, дружок. Позже.

     Собаки стали суетливо окружать нас, всё ещё держась на почтительном расстоянии. Огромный пёс наконец приблизился. Он обошёл кругом старика, не спускавшего с него глаз ни на секунду, присел напротив на задние лапы и застыл в спокойном, хладнокровном ожидании, уперевшись своими горящими чёрными глазищами в прозрачные глаза-льдинки старика.

     Что-то в конце концов неприятно хрустнуло в моём горле и стало проваливаться внутрь. Слюни вздулись пузырями из сведённого судорогой рта.

     И тогда, хрипя и дрожа всем телом, я на последнем издыхании кое-как забрался онемевшей рукой себе в карман и нащупал там холодный металлический кругляш. Теряясь в сужающемся перед глазами чёрном тоннеле, я с усилием выдернул его наружу и ткнул почерневшей железкой прямо в поганую рожу старику.

     Где-то с секунду, пока до старика доходило, что же оказалось у него перед носом, всё замерло во мне, и я почти окончательно и безвозвратно погрузился во тьму. Но затем старика ошпарило. Огрело со всей мочи яростным электрическим хлыстом по выпученной харе. И он зашипел, зашёлся в судорогах и отпрянул назад, разжимая хватку. Не то визг, не то скулёж скрутил плотным жгутом его голосовые связки, душа без рук. Как будто кто-то снова накинул ему сзади удавку на шею.

     Старик резко схватил и с хрустом сжал мою руку, выдавливая медальон из безвольных пальцев. И нелепо замер с ним, словно поражённый молнией.

     И тогда чёрная гора с оскаленной розовой пастью просто поднялась на лапы и прыгнула, страшно вцепившись длинными изогнутыми клыками прямо в лицо старику, и принялась терзать и рвать его в немой необузданной ярости из стороны в сторону, словно тряпичную куклу.

     А следом присоединились и остальные собаки.

     Десятки лап беспорядочно и суматошно топтались по моему лицу, рукам, ногам и телу. На меня летели брызги крови и кипящая ненавистью слюна. Но я плохо соображал, чтобы придавать этому хоть какое-либо значение. Кажется, я даже отключился ненадолго, крепко сжимая в неверных пальцах выпуклую пустоту, вместо которой ещё секунду назад был старый, почерневший от времени медальон с фотокарточкой счастливой и беззаботной женщины, прижимавшейся щекой к малышке.

     ***

     Я обогнул то место, где песок и грязно-жёлтая трава перемешались, образовывая причудливые кольцевые узоры, которые получаются, когда по земле долго и ожесточённо возят что-то тяжёлое. То тут, то там можно было разглядеть выдранные клочья телогрейки, куски мяса и кожи и бурые пятна крови.

     Первым делом я похоронил семью над обрывом, рядом с раскидистой корявой сосной. Я не помнил, как делал это. Как аккуратно закрывал рваными тряпочками обнажённое тело моего Создания. Лиза. Её звали Лиза. Наконец я узнал её имя. Скрип зубов заглушал для меня завывание ветра, который не на шутку разыгрался в этот час. От напряжённо сведённых скул темнело в глазах.

     За пазухой у мужчины я заприметил торчащий уголок тетрадного листка, аккуратно сложенного пополам. Не задумываясь, я наклонился, чтобы вытащить его, и осторожно развернул, боясь порвать насквозь промокшую бумагу. Но мысли мои блуждали где-то совсем далеко. Буквы сливались в пляшущие кляксы. Я не смог одолеть ни строчки и просто запихнул листок себе в нагрудный карман.

     Пошатываясь, то и дело заходясь кашлем и перхая во всё горло, я вернулся в тёмный подвал, откопал среди зловонных завалов чудовищное дробовое ружье и проклятый нож. Ружьё я переломил пополам и закинул на плечо, нож заткнул за пояс. Из дома я забрал свой набитый книгами походный мешок. Всё это я уложил сзади на грубые доски днища лодки.

     Из полуразрушенного кирпичного сарая я приволок две канистры с бензином. Одну я расплескал по затхлой комнате старика, стенам кухни и коридору. И поджёг, наблюдая, как радостно расползается пламя.

     Не дожидаясь, когда огонь полностью охватит кирпичные стены, я вернулся на тихую поляну у корявой сосны, увенчанную тремя опрятными холмиками. Я остановился у свежего участка земли. И тут ноги мои сами собой подломились, и я рухнул в бессильном исступлении на колени.

     Я словно бы провалился в вечность. Стрелки часов замерли для меня. Я очутился в каком-то совершенном ином месте. В серебристом свете кто-то нежно положил мне на голову мягкую руку.

     Очнулся я только стоя в тяжёлом раздумье над телом старика― бесформенной липкой кучей тряпья, покрытой запёкшейся кровью, песком и собачьей слюной.

     Он метался в поисках её повсюду, пока не нашёл в этом богом забытом уголке, в совершенно чужой и малознакомой стране. Она сбежала туда почти сразу же, как только его паранойя сделалась    невыносимой, и его выставили за казённую дверь, наградив почётной медалью и диагнозом “сумасшествие”. Он начал пить по-чёрному, а затем незаметно для себя и колоться всякой дрянью. Он стал страшным, по-настоящему страшным. Ему повсюду мерещились какие-то длиннопалые. “Это они всё подстроили,— твердил, не переставая, он.— Они придут за мной. И за всеми вами!” Она бросила дом и работу, оставшись одна с маленьким ребёнком на руках, чтобы только больше не видеть его и не попадаться под горячую руку. Потому что она устала день и ночь опасаться за жизнь дочери и свою жизнь. В конце концов он отыскал её и здесь, в этом затерянном приморском городке. И потянулись долгие месяцы холодного ужаса. Но он изменился, стал другим— скрытным, загадочным и терпеливым. Он, словно призрак, молча подкарауливал её за воротами проходной, просиживал ночи напролёт под окнами дома, не приближаясь ни на шаг. И только глазел. Она не понимала, чего он выжидал, чего хотел от неё. Убить? Украсть ребёнка? Никто не желал её даже слушать. От нее отмахивались, как от назойливой мухи. Когда же его все-таки с неохотой арестовали, то немедленно выпустили по загадочному звонку откуда-то сверху. Были произнесены с придыханием имена. Были разведены в стороны многочисленные руки. “Вы же понимаете.” И он продолжил неотступно следовать за ней. В отчаянии она уже не знала, куда скрыться от этого кошмара. Чего ждать ещё. Никто не мог или не хотел ей помочь. А потом внезапно его сумасшествие обернулось явью. Был ясный солнечный день, когда взвыли сирены, предвещая всем скорую погибель. Весь госпиталь в одночасье перевернулся вверх дном— в срочном порядке началась эвакуация в глубь страны. Все опасались удара по заброшенной базе. Никто ведь тогда ещё толком ничего не понимал. И он наконец решился подобраться к ней поближе. В суматохе сборов, в панике бегства от неизвестно чего и неизвестно куда, он нагнал её в этом самом глухом тупике. Он хотел всего лишь поговорить, объясниться, образумить, открыть глаза, забрать с собой и защитить. Но во взгляде его уже полыхало торжество собственной правоты. Дикий, веселящий, безумный огонь, который было не погасить. Не следовало перечить ему, задавать глупые вопросы или пытаться образумить его в этот момент. Она ведь никогда не была “одной из них”. И, конечно же, он не был никаким сумасшедшим. Просто у неё оказалась слишком тонкая и хрупкая шея. Отступая с горящими от содеянного руками, он сильнее всего таращился на беспомощно барахтающийся на полу комочек рядом с её осевшим телом. Что ему такому было с этим всем теперь делать?! Его сбили с ног несущейся каталкой, и кто-то завопил ему прямо в лицо что-то угрожающее и оскорбительное, и он ударил, не глядя. И бил, и бил, пока не бросился бежать наверх с прихваченной впопыхах с каталки картонной коробкой, полной ампул, спасаясь от несуществующего топота ног за спиной. Не зная, что никому ни до кого уже не было дела. Убегая от видения барахтающегося на полу красного клубка у бездыханного тела хрупкой беззащитной женщины в белом медицинском халатике.

     Вы спросите, кто поведал мне эту историю?

     “Только не вини его.”

     Всё в мире сделалось не так.

     Собаки потерянно бродили вокруг, словно не замечая меня. Они не ощущали ни радости, ни удовлетворения. Только растерянность. Чёрный вожак в мрачной задумчивости сидел на краю у самых волн и смотрел на набегающее море.

     Старика я грубо спихнул ногами в приготовленную для меня могилу. Забросал землёй и утрамбовал ботинками.

     “Как же нам повезло,― бормотала еле слышно старая бабка, лёжа по ночам с открытыми глазами под мерный гул вентиляции. На соседних койках ворочались и постанывали люди, хныкали маленькие дети. Где-то за стенами отчётливо и ясно струилась и капала вода.― Господи, как же нам повезло.”

     Внезапно изнуряющее дребезжание старого телефона в догорающем остове казармы оборвалось, и побережье погрузилось в гробовую тишину, прерываемую лишь свистом ветра.

     Так неужели все, что произошло, могло случиться к лучшему? Неужели все и всегда, что бы ни происходило, могло быть только к лучшему? Ведь лучшее это, будь оно проклято, потом, словно бы второпях, словно бы позабыв совсем, никто и никогда нам и не помышлял отдавать. И всё по новой закручивалось в глумливую, с издёвкой спираль, и снова незримые голоса вокруг твердили нам на разные лады: “Что бы ни происходило― всё к лучшему. Что бы ни происходило― все…”

     Сам не свой, я пронзительно и испытующе воззрился на небо, прислушиваясь сквозь завывание ветра к шуму далёких лопастей. Я понимал, это была лишь игра моего воображения, на самом деле я не мог ничего слышать. Я просто знал, что где-то страшные силы природы разгоняют свистящие лезвия винтов, вздымая вихри жаркого воздуха под гладким брюхом болезненного плода человеческой мысли. Я опёрся ладонями о колени и поднялся на ноги. Теперь я точно знал, что на самом деле— это мир мертвецов, и это они творят в нем все мерзости, потому что им больше нечего терять, им нечего бояться. Я сам стал таким мертвецом, словно сухое дерево, которое навсегда покинули птицы.

     Я развернулся на нетвёрдых ногах и вопросительно глянул на колышущиеся длиннопалые тени. Кто-то взнял свою нелепую костлявую ладонь и указал на тот берег. Или мне это только почудилось? Так или иначе, мне нужно было идти, чтобы наконец раз и навсегда убраться из этого проклятого места.

     Припадая на пораненную ногу, я засеменил к приготовленной за кустами лодке.

     Но вышло так, что бежать было уже поздно. Там, в невидимой дали за острыми зубчатыми вершинами деревьев, родился не воображаемый, а самый настоящий рокот мотора. Сперва слабый, потом всё более нарастающий, пугающий и настойчивый, подминающий под себя все остальные звуки, даже свист неутихающего ветра. Я встрепенулся, заметался по кругу, словно загнанный заяц. Сперва запрыгнул в лодку, закрутился в ней волчком, но тут же, пронзённый новой и отчаянной мыслью, выскочил обратно и что есть силы дёрнул шнур стартёра.

     Только когда, покачиваясь на заострённых волнах, лодка отошла далеко от берега, я понял, что в ней остались и мешок, и оружие. Но времени на кусание локтей у меня уже не оставалось. Я, не оглядываясь, бросился за спасением к раскидистым корням сосны над обрывом и трусливо забился под ними в песок. Как раз вовремя, потому что в следующий миг из-за темно-зелёной кромки деревьев на бреющем полёте вырвалась угольно-чёрная тень вертолёта и пронеслась прямо над тлеющим домом.

     Перепуганные собаки бросились врассыпную. Огромный пёс недовольно обернулся, нехотя поднялся с задних лап и важно удалился с берега прочь.

     Не задерживаясь, железное чудовище ринулось за лодкой, к тому времени успевшей превратиться в маленькую точку где-то между берегом и горизонтом. Вертолёт нагнал её в два счёта, резко завис, но уже в следующее мгновение развернулся и натужно потянулся обратно к берегу.

     Пытаясь слиться с корнями, я что есть силы вжимался в сыпучий песок всем телом. Он комьями катился мне за шиворот и набивался в уши и нос. Кажется, я даже кричал, оглохнув от невыразимо громких раскатов работавшего над головой двигателя. Мне чудилось, что гигантские руки схватили меня за шкирку и что есть силы стали трясти во все стороны, пытаясь вытряхнуть из меня нутро, словно слежавшийся хлам из старого пыльного мешка.

     Я не видел, как вертолёт приземлялся на площадке за высоким пригорком рядом с покосившейся водонапорной башней. Как через считанные мгновения рослый сержант и его свора объявились на берегу и стали как вкопанные, озадаченно вертя по сторонам бритыми головами в беретах. Свистом, он отослал своих людей в разные стороны, чтобы обследовать окрестности. Сам же, взяв автомат наперевес, застыл ровно посередине недавней сцены отчаянной борьбы, придирчиво изучая многочисленные следы. Его поросячий взгляд заскользил по закопчённому остову казармы, по растерзанной траве и песку, недоверчиво задержался на свежей утрамбованной могиле старика— но, видимо, сержант решил оставить эту загадку на потом— и, наконец, его взгляд неумолимо приблизился к раскидистым корням сосны. Мне даже почудилось, что сержант криво ухмыльнулся мне издалека. Ленивой походкой он стронулся с места. И где-то в глубине души я даже смирился с тем, что всё кончится именно так. Мне уже не хватало воздуха, чтобы дышать. Мне уже не хватало света, чтобы видеть. Я уткнулся онемевшим затылком в холодный песок и оскалился искривлённым нервным напряжением ртом в сторону залива, беззвучно рыдая полной грудью. Заглохшая лодка болталась где-то вдалеке. Её беззаботно кружили и болтали подводные течения.

     Поначалу я даже не понял, что произошло дальше.

     Просто земля над могилой старика вдруг дрогнула и стала медленно взбучиваться, словно больное, уставшее животное, в последний раз встающее на ноги. Округлившийся горб натужно вздыбился и дал трещины, расползаясь и рассыпаясь комьями на части, пока наконец не выпустил наружу перемазанное слипшимся песком и глиной, покрытое какой-то болезненной коростой, сгорбленное туловище старика. Его грязная лысая голова неуверенно качнулась и замерла, склонившись подбородком к груди.

     Мордастый сержант замер на пол-пути ко мне и настороженно прислушался к новым звукам, долетевшим из-за спины. Озадаченный, он начал медленно поворачивать свою голову на невероятной бычьей шее.

     Покачиваясь, старик тяжко поднялся на ноги и выпрямился в полный рост. Жирная грязь мокрыми ошмётками посыпались с его боков. Он запрокинул чёрное изуродованное лицо к небу, раскрыл в немом крике перекошенный мукой рваный рот, и беззвучно и протяжно возвопил о чём-то непрощенном.

     Увидав старика, сержант сперва даже присел от неожиданности. С глазами, ошарашено выкатившимися из орбит, он, словно во сне, принялся судорожно дёргать затвор непослушными пальцами.

     Старик резко сомкнул пасть, окончательно выбрался из могилы и целеустремлённо ринулся к остову дома, гулко топая по траве сапогами и разбрасывая по дороге комья липкой глины и песка. Сержант всё ещё возился с непослушным затвором, а старик уже нырнул в темноту и горелую вонь парадного подъезда. Очередь из пуль запоздало и бессильно вгрызлась в закопчённый кирпич вокруг дверного проёма, снеся остатки ржавого фонаря с лопнувшей от жара лампочкой.

     Гром выстрелов переполошил остальную свору. Они сбежались на шум и замерли кто где, вопросительно глядя на впавшего в ступор вожака с опущенным к земле дымящимся стволом автомата. Сержант был не в состоянии произнести ни звука, и выпытывать у него что-либо, похоже, было бесполезно.

     Никто так и не заметил, как старик украдкой выполз из подвала с обратной стороны обгоревшей кирпичной коробки и поскакал по землистому склону наверх, волоча на себе какую-то продолговатую трубу с утолщением на конце. Только когда он очутился на самой вершине, один из патрульных, стоявший к нему ближе всех, резко вскинул руку и указал в его сторону пальцем, крикнув при этом короткое: “Эй!”

     Не мешкая ни секунды, старик присел на одно колено, закинул трубу на плечо, быстро прицелился во что-то невидимое и спустил курок. Послышался резкий глухой хлопок, и буквально тут же за склоном оборвалось нудное бормотание работающих на холостом ходу лопастей, взвились в небо чёрные жирные клубы дыма, и в ярких искрах полетели в стороны искорёженные обломки вертолёта. Эхо взрыва скатилось по склону, перепрыгнуло берег и нырнуло в море.

     Сбросив бесполезный ствол гранатомёта, старик сорвался с места и побежал дальше— наперерез через плац, мимо раскуроченного железа с разорванным на части телом пилота, к дыре в сетчатом заборе.

     И опять запоздалые пули лишь вспороли воздух у него за спиной, уходя трассирующими росчерками в стремительно темнеющее небо.

     Толстомордый сержант избавился от отупляющего оцепенения, затравленно и быстро осмотрелся, наскоро вытер перекошенные яростью губы внешней стороной ладони и отрывисто пролаял:

     ― Живьём! Брать! Старого! Козла! Резать на куски буду лично!

     Вся свора подобралась и в суматохе кинулась вверх по склону, сопя и усиленно работая локтями. Только сержант успел с сожалением бросить косой взгляд в мою сторону и на прощание послать в колтун из корней короткую очередь. Горячие пули впились в песок вокруг меня, заставив судорожно задёргаться всем телом от тупого ужаса.

     Я с трудом дождался, пока все скрылись из виду, и неуклюже выполз из своего укрытия на не гнущихся ногах. Двигаясь, словно парализованный, я доковылял до сарая в конце дороги и отыскал там последнюю канистру с бензином. Закинув её на спину, я пустился наутёк вдоль берега в сторону портового города. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но в этот раз я бежал так, как не бегал никогда раньше в жизни, увязая ногами в зыбучем песке и скатываясь то и дело в холодную воду.

     Я не видел, как старик минул плац, а за ним— сетчатый забор и мрачный еловый перелесок. Как, не останавливаясь, он пронёсся мимо машинного двора, мимо развалившегося остова грузовика и приоткрытых ворот. Как перекатился через канаву с колючей проволокой и выбрался на серый сухой асфальт дороги. Едва остановившись, чтобы немного отдышаться, старик тут же продолжил свой безустальный бег.

     Преследователи шли за ним следом по пятам. На дороге сержант жестом приказал своим людям рассеяться, и они короткой цепочкой вошли в густые заросли и бурелом, внимательно и настороженно оглядываясь по сторонам. Лицо сержанта было каким-то каменным и жёстким, сощуренные глаза блестели сосредоточенным злым бисером.

     Патрульные углубились в чащу всего на несколько десятков метров, когда боец слева внезапно охнул, заорал нечеловеческим голосом и тут же затих, провалившись в ловушку, которая вспорола ему внутренности остро заточенными арматуринами.

     Взгляд сержанта потемнел, и он проорал что-то про крайнюю осторожность. Но уже буквально через минуту второй боец с недоуменным возгласом ушёл в небо и остался болтаться на высокой ветке с переломанной под странным углом шеей.

     Внутренне весь взбешённый, сержант только сильнее сжал автомат и двинулся вперёд уже на цыпочках. Он чудом минул прыгающую мину рядом с пнём, заметив её в самый последний момент, и едва не угодил в растяжку, заботливо прикрытую ветками.

     Вскоре он вышел на опушку и резко присел за листвой, едва не вляпавшись в странную чёрную жижу, резко пахнувшую сероводородом.

     По самому центру поляны над небольшим неприметным холмом, заросшим густой многолетней травой, стоял окровавленный и ободранный с ног до головы старик и сконфуженно глядел на что-то у себя под ногами. Его безвольно опущенные плечи судорожно вздымались и опускались в такт неровному дыханию.

     Круглолицый сержант, одними губами сдувая и отгоняя от лица назойливых мух, поднял ствол автомата и тщательно прицелился. Досчитав до трёх, он плавно нажал на спусковой крючок. Короткий треск выстрелов пронёсся через притихшую поляну и упруго ударился в плотную стену деревьев на противоположной стороне. Старик рухнул как подкошенный.

     Ещё какое-то время сержант просидел в своём укрытии, выжидая и напряжённо всматриваясь в покачивающуюся под ветерком траву на холме. Затихший, вымерший лес не издавал ни звука. Только странно и тревожно шелестели кроны высоких елей и сосен. Наконец сержант поднялся с колена, вышел из-за своего укрытия и осторожно приблизился к центру поляны.

     Старик лежал, распластавшись у смердящей сладковатой гнилью норы. Его голова едва не проваливалась в чёрную дыру по самую шею.

     Со свистом дыша через плотно сжатые губы, сержант в задумчивости помедлил над бездыханным телом, а затем вскинул автомат и тщательно прицелился, чтобы добить наверняка. Но когда его палец медленно пополз назад, надавливая на курок, старик вдруг ожил и бросился на сержанта с земли в одном последнем зверином прыжке.

     Старик давно растерял все свои навыки, которыми обладал в молодости. Годы напастей и реки дурмана, вколотые в вену, не прошли бесследно. Не помогал, казалось, даже огромный штык-нож, потому что здоровенный сержант был и моложе, и сильнее. Но сержант был всего-навсего натасканным на беззащитную плоть и души мясником. Он не знал и тысячной доли того, чему когда-то учили старика. Учили до автоматизма, до одури, до потери личности. И когда длинный острый клинок с хрустом вошёл в откормленное тело, глубоко посаженные над налитыми щеками глаза сержанта выразили искреннее недоумение и неверие. Его тело вмиг ослабло и мягко осело на перепачканную останками и вытоптанную в отчаянной борьбе сапогами траву. А старик, вконец обессиливший, рухнул на спину и временно отключился, выставив перед собой окровавленный клинок. Окружающий лес тревожно затих, не смея пошевелиться ни единой веточкой.

     Когда глаза старика открылись вновь, вокруг уже толпились они. В каких-то нелепых театральных костюмах, с прозрачными и непропорционально длинными кистями костлявых рук, безвольно болтающимися вдоль туловищ. Они молча смотрели на старика сверху вниз своими любопытными, нечеловеческими глазницами.

     И тогда старик рассмеялся. Рассмеялся задорно и яростно. Без обиды и без злобы. Не испытывая жалости ни к себе, ни к другим. Всё ещё давясь нипочём не отступающим хохотом, он устало поднял дрожащую руку и с омерзением вытер о штанину перепачканное нечистой кровью лезвие. Напоследок он с отстранённым безразличием взглянул в лица своих немых соглядатаев. А затем просто приставил нож к своему горлу и с усилием утопил в плоть, медленно проводя слева направо и захлёбываясь хлынувшей толчками кровью.

     Когда судороги отпустили бездыханное тело, в грязных пальцах старика навсегда осталась крепко-накрепко зажатой почерневшая створка старого медальона с фотографией, на которой улыбающаяся женщина прижимала к щеке радостную малышку. Они были такими беззаботными и беспечными, верящими в свой завтрашний светлый день.

     ***

     Я не мог видеть всего этого. Не так. Не своими глазами. Но я узнал обо всём. На заплетающихся от усталости ногах, с разрывающейся в агонии грудью, из последних сил я тащился вдоль берега с непосильной ношей за спиной, когда всё закончилось.

     Добравшись до ангара, я ухнул тяжёлой канистрой о землю и свалился рядом с ней замертво, пролежав так, казалось, вечность. Затем, словно в бреду, я поднялся и выцарапал из-за ржавых ворот припрятанную стариком запасную лодку и на роллетах спустил её на воду. Теряясь в темноте, застилающей мне глаза, я залил горючее под самую завязку, с замиранием сердца включил стартёр, и когда, чихнув и прокашлявшись, мотор вдруг ожил, я, не медля ни секунды, пустился наискосок вдоль кривого берега. Всего через несколько минут я отыскал первую лодку, болтавшуюся между течениями всё на том же самом месте. Переложив вещи, я подобрал с днища ружьё и с замиранием сердца в последний раз окинул взглядом опустевший берег с выгоревшей до основания казармой, над которой теперь поднимались лишь одинокие клубы жидкого дыма. Потом в нерешительности перевел взгляд на пролив.

     Я не знал, чего мне было ждать на другом берегу. Не знал, кого и о чём просить. Все мои желания враз обратились в прах. Остались только страх и неопределенность. Слишком много дыр образовалось в моей опустошённой душе за последние несколько дней. В конце концов, и они ведь не были богами. Может быть, стоило просто вернуться в свой город и начать жизнь заново, какой бы она ни оказалась теперь? Ветер трепал мои волосы. Лодка покачивалась на волнах. Я не мог ни на что решиться. Я уже не понимал, что было бы правильным.

     Я наклонился, чтобы переложить болтавшийся под ногами мешок с книгами.

     И в этот момент со спины меня накрыл яркий, вымарывающий всё до мертвецкой белизны свет. Даже стоя спиной, я в ужасе заслонился от него руками и упал вперед на колени. Я уже знал, что это было. Через какое-то время, когда свет немного померк, я отнял руки от глаз и с осторожным недоверием обернулся назад.

     Там за острыми кромками деревьев, за сотней километров пустынных дорог и посёлков, где ещё недавно стоял невидимый мне проклятый город, в небо истошно рвался огромный столб грязно-серого пламени и пепла. Он раскидал плотные тучи по горизонту. Он пронзил небосвод и устремился ввысь, вырываясь в черноту пустынного космоса. Прошли минуты, и вместе с отрывистым, пружинящим грохотом до меня наконец добралась жаркая ударная волна, которая едва не сшибла меня с ног и не перевернула жалкую лодку, закрутив её юлой в яростном водовороте.

     Кое-как восстановив равновесие, я поднялся в полный рост и стал в недоумении тереть рукавом лоб, уставившись на далёкий бесовской карнавал хаоса и разрушения.

     Потом я кое о чём вспомнил.

     Я нащупал в кармане влажный тетрадный листок и извлёк его на свет, уже догадываясь, что обнаружу в нём.

     Немеющими от холода пальцами я осторожно разлепил размокшие половинки и принялся читать поплывшие от воды строчки, написанные твёрдым, ровным почерком.

     “Если ты читаешь это письмо, то это значит, что я уже мёртв.- Начиналось оно безо всякого приветствия или вступления.— Мы все трое мертвы.”

     Я оторвался от чтения и на какое-то время уставился вдаль тяжёлым взглядом, закусив губу и стараясь проглотить плотный комок, подкативший к горлу. Ничего не помогало. Тогда я закрыл рот рукавом, чтобы подавить рвавшийся наружу стон, и что есть силы зажмурился.

     Только справившись с собой, я вернулся к чтению. Смазанный текст было тяжело разобрать. Местами он уже превратился в фиолетовую неразбериху. Но я старался как мог.

     “Но не спеши радоваться. Я не знаю, кто ты. Но я ярко представляю себе твою наглую, самодовольную харю хама и насильника. Сейчас я не оскорбляю тебя, как тебе могло бы показаться. Я просто констатирую факт.........................

     ......................................................................................................................................................................................всю жизнь никчёмным учёным................................но какова в вашем пещерном обществе польза от несостоявшегося физика-ядерщика? Разбирать завалы и копать траншеи?......................................................

     ............................................................и я бы смирился с таким положением вещей, если бы дело касалось только меня. Но я не могу пойти на это ради моей поглупевшей раньше времени жены и невинной дочери. В особенности, дочери...........................................................................................................................Но знайте. Я не держу на вас зла. Наоборот......................................................

     ..............................................................Я приготовил для вас нечто особенное. Мой последний подарок. Он вам обязательно понравится.................................

     ............................................................................................................................

     Помните тот огромный конус, который, взявшись словно ниоткуда, упал на самое высокое здание в городе— Дворец Искусств- и пробил его насквозь? Он прилетел к нам не от Длиннопалых и не от наших заокеанских врагов, как всех нас тогда хотел убедить Пасечник, а от наших давних союзников и хозяев с востока......

     ..............................................................И прилетел не случайно. Он должен был ещё тогда поставить на нашем жалком существовании жирную точку..............................................................................................................................тайком оттащил его на самый верх. Чего мне это только стоило!.......................................................

     ..............................................................А дальше оставалось всего лишь поколдовать над проводами и перезапустить сбоивший таймер (я говорю всего лишь, как будто это было так просто, ха-ха!)..................................

     Вы не захотели просто оставить нас в покое. Вы, вонючие, злобные твари. И теперь мы все трое мертвы, а значит, вы сами выбрали себе это.............не остановить..........и некому вас пощадить..................................................

     Вы постоянно жаловались на каждом углу, что вам так не хватает Солнца!.......................................................и вот я дарю вам его— Солнце, которое вы все заслужили. Получите же наконец ваше Солнце Проклятых!”

     Размокшая бумага стала рваться под моими дрожащими пальцами, строчки окончательно сгинули, и я поднял глаза на зловещий гриб, лениво расплывшийся неровной кляксой над горизонтом.

     Потом я неуклюже вытер перепачканное сажей лицо, надсадно откашлялся, равнодушно скомкал вконец разлезшийся тетрадный листок и, не глядя, выбросил его в воду. Поразмыслив, я поднял со дна походный мешок с книгами и перевалил его следом через борт. Тот упал в море со звучным всплеском, и его тут же течением понесло куда-то назад, пока он не пошёл ко дну.

     Я не почувствовал ни злости, ни досады, ни удовлетворения. Тяжёлый, прожорливый механизм событий снова натужно провернулся, и я всем тело ощутил этот голодный лязг. И смиренно принял его, как должное. Может быть, именно так становятся богами?

     Собравшись с духом, я повернул нос лодки к далёкому берегу Длиннопалых, сложил вёсла и завёл мотор.

     Лодка легко понеслась по ядовитым волнам навстречу новой неизвестности. Сверху хищно клубилось иссиня-черное небо, в лицо мне хлестали ледяные брызги. Я всматривался вдаль, силясь что-либо разобрать за невесть откуда взявшимся там горчичным туманом.

     А где-то далеко позади скрылись из виду три неприметных холмика. Но сквозь муть и слёзы, они так и остались навсегда стоять у меня перед глазами, и я всё ещё не мог представить, что могло бы стать для меня действительным избавлением в этом опрокинутом вверх дном мире. Может быть, умереть не позже нужного срока, пока мука, питающая моё тело, окончательно не превратила меня в закоченевшего мертвеца, праздно шатающегося по этой земле в своей бесцветной и опасной злобе.

     За всю свою безотрадную жизнь я так и не смог получить или постичь многого. Но, кажется, взамен я успел уяснить одну очень важную вещь.

     Надежда умирает последней. Но невыносимо долго и в страшных муках.

     01.05.2001, 2004, 2013, 2024 <EOF>