Побег

      

     Несмазанные колёса жалобно скрипнули, словно в последний раз, и судорожно замерли. Повозка застыла, перекосившись на неровной грунтовой дороге. Молодой человек, сгорблено дремавший на жёсткой скамье, вздрогнул, вскинул голову и сонно огляделся по сторонам, зябко кутаясь в лацканы тонкой шинели. Холод глубокой осени крался из тенистых оврагов и тёмных зарослей облетевшего кустарника. Тяжёлое вечернее небо наваливалось сверху бездонной иссиня-черной утробой, на которой то тут то там пронзительным белыми точками уже зыркали свысока редкие звёзды.

     Усадьба нависала бесформенной глыбой на фоне мерцающего леденящей пустотой неба и обволакивающего стены промозглого тумана, который лениво выползал из-за углов, поднимаясь из обширного чёрного пруда, скрытого где-то позади. Белели долговязые колонны, чернели бессмысленной пустотой прямоугольники окон с полукруглыми арками, желтели бледной яичной штукатуркой массивные стены.

     Там, где кончался невидимый пруд, на фоне плоского тлеющего остатками бордового заката неба чернели неровным абрисом исполинские тополя, в кронах которых неразборчиво и тревожно кипело загадочное ночное шевеление.

     Молодой человек поправил съехавшую на глаза фуражку и подтянул вожжи ближе к себе, придерживая норовистую лошадь. Животное, утомлённое долгой изнурительной дорогой ровно в той же степени, что и возница, нетерпеливо взбрыкивало, переминалось с ноги на ногу и напряжённо храпело, желая наконец получить вожделенный сноп душистого сена и заслуженный покой.

     С тревогой и любопытством прислушиваясь к долетающему с далёких деревьев надломленному и скрежещущему причитанию, молодой человек с удивлением разглядывал угловатую громадину дома, как будто никогда раньше в жизни не встречал подобных усадеб.

     Но, по правде сказать, он попросту боялся оглянуться за спину, обратить свой пыльный лихорадочный взор туда, откуда он только что приехал. Он больше не желал лицезреть густо-красный горизонт, озаряемый то тут то там, словно молниями, яркими всполохами и вспышками. Раскаты далёкого грома умолкли и поблёкли, оставшись где-то далеко позади, превратившись в отголосок чего-то нереального и несуществующего. От этого всего теперь можно было спокойно отмахнуться и выбросить из головы. Именно так хотелось бы поступить молодому человеку. Но он твёрдо знал, что минует совсем немного времени, прежде чем мысли его вновь обратятся к тому, от чего он так исступлённо бежал.

      

     Они сгрудились втроём у рассохшихся дверей в контору, отгородившись спинами от суеты внешнего мира и плотно замкнувшись в своей тесной компании. Тройка заговорщиков. За высокими арочными окнами ширилась и росла паника. По главной городской площади наперерез друг другу неслись гружёные зажиточным скарбом кряжистые повозки купцов и фабрикантов, скрипели колёсами жидкие телеги крестьян, под цокот копыт проносились щегольские экипажи знати. Блеснул пенсне очередной франт, облаченный в сюртук по последней моде. Его карета ворвалась на площадь и помчалась по широкой главной дороге навстречу спасительной свободе. Тревожное бледное лицо напудренной до умопомрачения дамочки промелькнуло мимо следом и кануло в небытие. Стояли несусветные ругань и крики. Багровый от нервного перенапряжения полицмейстер крутился юлой, пытаясь упорядочить и подчинить этот хаос. От висящей в воздухе пыли он то и дело заходился лающим кашлем, переламываясь пополам и прикрывая искривлённый рот кожаной перчаткой. Кончик шашки скрёбся о камень мостовой, высекая искры.

     А наперекор этому тянулись бесконечные колонны угрюмых серых солдат и разношёрстных ополченцев, стучали кованным железом о брусчатку исполинские колёса могучих орудий, били копытами кавалерийские эскадроны, подпрыгивали на колдобинах ощерившиеся пулемётами броневики.

     Мимо по коридору торопливо пробегали сёстры милосердия. Суетились какие-то офицеры с телеграфными лентами. Серые от недосыпа солдаты несли ящики с медикаментами и провиантом. Санитары тащили переполненные нечистотами вёдра, свежее, только что прокипячённое с хлоркой бельё, охапки дров.

     Какая-то девушка в апостольнике впопыхах поднимала свою голову, и взгляды её и Эдуарда на мгновение пересекались, и она, смущённо поведя плечом, спешно срывалась вперёд в бесконечный запутанный коридор, и больше он её никогда не встречал.

     Артур извлёк чёрную коробку дорогих столичных папирос и раздал по одной каждому приятелю.

     — Так, значит, завтра? Как условились?

     Эдуард, в задумчивости возвращаясь к разговору, заметил:

     — Старик говорит, что это не обязательно. У нас бронь. Железная. Непробиваемая. Мы будем нужнее в тылу, вместе с ним. Там от нас будет больше пользы.

     Артур постучал сигаретой о крышку и на секунду призадумался.

     — Нет, так нельзя.— Категорически возразил он.— Нигде от нас не может быть больше пользы, чем на самом острие, где рвётся металл, где проверяется на прочность человеческая плоть и сущность.

     Ряды солдат и ополченцев текли на восток по главным улицам и площадям нескончаемой рекою. Горизонт заглатывал их, как прожорливая пасть. А навстречу им в противоположном направлении обходными путями и задними дворами, чтобы никто не видел их позорного бегства, тянулись нескончаемые обозы с раненными, покалеченными и убитыми. Неслись по-над глухими стенами домов измождённые стоны, гноились на солнце окровавленные бинты, в лунном свете ветер трепал грубую мешковину, покрывавшую неподвижные тела. Обозы рассекали пустоту заброшенных улиц, словно призраки. Они не катились, они словно плыли над землёй. Скорбно и неторопливо под скрип давно не смазанных колёс. Потому как всё для них было уже кончено.

     — Я согласен.— Заявил Марк.

     В коридор вихрем ворвался посыльный. Облаченный в нелепый кавалерийский костюм ушедшей эпохи, покрытый многодневной дорожной пылью, он пролетел мимо тройки приятелей, но спохватился в последний миг, и резко завернул назад. На троицу он даже не обратил внимания. Глаза его напоминали два налитых до краёв пузырька с морфием. Дыхнуло гарью, потом, порохом, придорожными канавами и сырой землёй. А ещё холодом и смертью. Гонец задержался перед окрашенными в унылый коричневый цвет дверьми канцелярии, чтобы перевести дыхание, одёрнул форменный мундир, глупо бряцнул развесистыми шпорами и решительно ввалился внутрь, заранее приготовив и неся перед собой туго набитую кожаную сумку. Все знали, что находилось в той сумке.

     За дверьми посыльного встретил подтянутый старик в старой военной форме полковника, солидно восседающий за массивным двухтумбовым столом тёмного дерева, на котором одна над одной громоздились стопки испещрённых косыми казёнными строчками и грузными фиолетовыми печатями листов. Посыльный застыл на вытяжку, устало взял под козырёк и протянул отставному военному увесистую пачку новых бумаг. Местами обгоревших. Кое-где смятых. Написанных впопыхах неровным почерком химическим карандашом. Покрытых бурыми пятнами высохшей крови.

     Старик оторвался от чтения очередного документа, неприветливо и неприязненно уставился на внезапного посетителя, а потом, постепенно приходя в себя, спохватился и скованным жестом указал, куда положить бумаги. Его сухие губы дрогнули. Он давно уже был в отставке, но острая нужда заставила его вернуться на службу. Он отвернулся от сумрачного гостя и, взявшись за седую голову, в отчаянном бессилии уставился в пустоту. Посыльный, избавившись от непосильной ноши и не зная, что делать дальше, в почтении замер напротив, засыпая на ходу.

     Артур плотно прикрыл скрипучие двери и вернулся к приятелям, нервно стуча папиросой по коробке.

     — Вот об этом я и говорю!

     Марк с силой дунул в свою папиросу. И табак веером разлетелся по неровному досчатому полу, затоптанному бесчисленными сапогами и туфлями до причудливых пыльных разводов и узоров. А сам Марк в замешательстве развёл руками. Артур машинально отдал приятелю свою папиросу, а себе достал новую. Чиркнула спичка.

     — Мы не можем оставаться в стороне!— Подытожил Артур.— Так ты с нами?

     Эдуард затянулся крепким папиросным дымом и задумчиво поглядел в подслеповатое от пыли окно на кружащуюся в водовороте площадь. Был ли он с ними? Нет он не был трусом, но вот чтобы так, бездарно и глупо. Быть в ответе за всё. Ведь каждый знал, к чему всё шло. И никто до поры до времени не спрашивал мнения Эдуарда. Но бросить в такой час приятелей?

     — Конечно. Я с вами.— И голос его предательски надломился.

     — Тогда завтра с раннего утра. Мы должны успеть до отъезда обоза. Смотрите мне, черти, не проспите!

      

     Лошадь дёрнула головой, повозка слегка откатилась назад, и молодой человек туже натянул вожжи. Свободной рукой он попридержал саквояж, лежащий рядом на скамье возницы.

     Дом яичного порошка пришёл в движение. Темнота внутри зашевелилась. Из тёмных глубин показался желтоватый луноподобный огонёк, который проплыл через все парадные окна и медленно приблизился ко входу.

     — Кто там?— Раздался из-за стеклянных дверей дребезжащий с спросонья, недовольный мужской басок.— Чего надо? Езжайте своей дорогой! Постоялый двор закрыт!

     — Мне бы всего лишь остановиться на ночлег!— Подал свой слабый голос молодой человек, с трудом удерживая капризную лошадь. И поспешно добавил.— Я хорошо заплачу!

     Повисла давящая пауза. А после, словно нехотя, раздался лязг тяжёлого засова, и на крыльце возник грузный мужчина в летах, неся в руке старую керосиновую лампу. В другой руке он удерживал внушительного вида охотничье ружье. Ствол его был направлен в сторону незваного гостя.

     — Конечно заплатите! Ещё как заплатите!

     Скулы Эдуарда невольно напряглись. Но ствол ружья, помедлив, милостиво опустился в пол.

     — Идите внутрь. Я отведу лошадь в стойло и задам ей корма. Нечего тут под открытым небом торчать!

     Молодой человек облегчённо выдохнул и стал угловато спускаться с козел, не забыв прихватить с собой саквояж. Хозяин озабоченно огляделся по сторонам, приблизился и принял у него вожжи.

      

     Ему снилась гимназия. Давно позабытые годы. Въедливый запах пыли, крашенных парт, чернил, мела и унизительного и уничижительного процесса воспитания неведомо кого, неведомо во что и неведомо кем. Ломки. Это был самый страшный сон в его жизни. Ведь в этом сне он не подготовился к важному уроку, на котором решалась его оценка за год. Весь класс замер и уставился на него с немым укором и порицанием. Каждый знал, что он не был готов к ответу. Знал об этом и преподаватель, гневной горой возвышающийся над учительским столом, уперевшись в него костяшками одной руки, и с пером наперевес в другой, занесённым над раскрытым классным журналом. Эдуард, словно голый, красовался у всех на виду на всеобщее осмеяние. Он не знал, что следовало отвечать. Он даже не помнил вопроса и не смел переспросить. Минуты текли всё медленнее, словно липкий вязкий сироп. Пальцы раздражённо стучали по желтушному листу классного журнала, разлинованному в убористую клеточку. Всё быстрее, громче и нетерпеливее. В выкристаллизовавшейся тишине было слышно, как зудит и бьётся о стекло форточки потерявшаяся во времени и пространстве муха. Эта нескончаемая пытка могла тянуться мучительно долго. Ей не было видно ни конца, ни края.

     А потом внезапно наступило утро. Игривое солнце заглянуло в узкое оконце его съёмной комнаты, ложась бархатистыми лучами на убранные в блёклые обои стены, скудную мебель и вздыбленный пол из грубых разнокалиберных досок.

     “Который сейчас час?!— В ужасе спохватился Эдуард, сминая разбросанные по кровати мокрые от пота покрывало и простыню, всё ещё полные ночного кошмара о невыученном уроке.— Проспал! Чёрт я окаянный!”

     Он потянулся к карманным часам в изголовье, уже точно зная, что назначенный час был бездарно пропущен.

     “Поздно, поздно!”— Бормотал он себе под нос, наспех умываясь студёной водой из кувшина и облачаясь в казённого вида мундир и шинель. Саквояж был собран с вечера. Поэтому, судорожно запихав в рот кусок белой булки и отхлебнув парного молока из кувшина, он торопливо нахлобучил на голову фуражку и стремительно ринулся к дверям в объятия инистого утра.

     Эдуард успел подзабыть, как выглядит город без людей, без сутолоки, нервозности, гневных окриков, таких неуместных бравурных песен, чеканящих шаг сотен сапог, громкого стука повозок, раскатистых, хриплых команд, протяжного грохота лафетов и дыма и копоти чадящих броневиков и грузовиков. Площадь встретила его растерянным запустением. Скучающий ветер гонял по чёрной брусчатке обрывки масляной бумаги и вчерашних газет. Радостное солнце игриво карабкалось лучами по уставшим стенам ратуши, ледяным окнам банка, по колоннам брошенных дорогих домов провинциальной знати. То тут, то там валялись разбросанными потерянные кем-то вещи: раскрытые чемоданы, разорванные штаны и сюртуки, оброненные в спешке шляпы, женские платки. Посередине дороги возвышался чей-то одиноко покинутый ботинок с раскинутыми во все стороны шнурками.

     Медленно, подобно бледной туманной тени, из-за дальнего угла купеческого дома на площадь вышла белая лошадь и под грациозный цокот копыт, многократно разнёсшийся по сторонам острым эхом, важно пересекла её наискосок и скрылась на противоположной стороне, свернув за угол на старую торговую улицу.

     В замешательстве проследив за ней, Эдуард часто заморгал и застыл в затруднении, не зная, куда ему было податься дальше, где всех теперь искать. За кем следовать. Бежать или остаться? Нагнать, пока не поздно, или отступить? Он не мог разорваться и быть во всех местах одновременно. Должна же была остаться хоть какая-то весточка, хоть какой-то намёк! Нельзя же вот так всё вмиг потерять безвозвратно!

     Легко взбежав по ступеням, он оказался в знакомом длинном коридоре канцелярии. Далёкий край его терялся в сияющей полуслепой темноте. Здесь по замызганным стенам крались запустение и гнетущая тишина. Пахло застоялой пылью и медикаментами. Сквозь замызганные арочные окна внутрь назойливо светило золотистым ядом такое некстати пронзительное и жизнерадостное солнце. Кое-где из распахнутых дверей веяло охолаживающим сквозняком. Расстояние до конторы он преодолел в два могучих прыжка, с решительной силой распахнул рассохшуюся тугую дверь на скрипучих петлях. И замер, поражённый.

     Отставной полковник застыл в своём кресле, тяжело осев вниз всем телом и слегка сгорбившись. Голова его едва касалась подбородком груди, из сведённого окаменевшей судорогой, опалённого пороховыми газами рта тягостно свисала до самого изумрудного форменного мундира тягучая и вязкая сукровица. Одна рука его безвольно болталась у пола. Вторая, отброшенная свирепой отдачей, покоилась рядом на краю стола, трогательно зацепившись запонкой за зелёную бархатистую ткань. Выстрел вывернул из ослабевших старческих пальцев увесистый воронёный револьвер, и тот так и остался лежать на столе, грузно уткнувшись стволом в лист бумаги и опалив его своим предсмертным жаром.

     Медленно, словно в дурном сне, Эдуард тихонько приблизился к столу, словно боясь разбудить усопшего, с усилием вытащил лист из-под тяжёлого револьвера, украдкой глянул на неподвижного старика и быстро пробежался глазами по написанному. Всего пара строк, и тёмно-рыжее неровное пятно, оставленное поверх чернил разогретым выстрелом металлом.

     — Я слишком стар, чтобы сражаться. И слишком горд, чтобы бежать!— Яркой вспышкой пронзило мозг Эдуарда воспоминание. Такие показавшиеся несущественными в тот момент всем троим слова. Старик застал их врасплох, по привычке украдкой куривших у входа среди сутолоки и судорожной толкотни в коридоре, ставшими нормой за последние три или четыре лихорадочных месяца.— Идите по домам! На сегодня довольно!

     И они пошли. Ни о чём не подозревая. А старый отставной полковник плотно прикрыл за собою скрипучие двери конторы, грузно уселся за письменный стол и в последний раз выдвинул тугой глубокий ящик.

     Лист выпал из дрогнувших пальцев Эдуарда и плавно опустился на давно не мытый пол. Словно оглушённый, Эдуард уставился на пустые столы писарей, ставшие до боли знакомыми и привычными ему за промелькнувшие мимолётом годы службы. Потом перевёл встревоженный взгляд на размашистое пятно на тёмных дорогих обоях чуть повыше поникшей головы старого полковника. Мир рушился прямо на глазах, уже давно и не на шутку. Но только сейчас Эдуард ощутил это со всей неимоверной по своей силе ясностью. Осознание близкого падения в бездонную пропасть пронзило его до последнего нервного окончания на мизинце, и он в отчаянии рванулся было к дверям без оглядки. Но на пол пути, осенённый новой мыслью, свернул назад, вырвал из охладевшей руки старика револьвер и кинул его в свой дорожный саквояж. То, в чём он так давно сомневался, что гложило его изнутри, вдруг перестало его волновать. В нём не осталось ни тени сомнения.

     На крыльце Эдуард остановился и сипло вдохнул полной грудью морозный воздух, борясь с чёрной пеленой, повисшей перед глазами. Наконец, переведя дух и вспомнив, где находится конный двор, он прямиком устремился к нему.

     За тяжёлыми кованными воротами его встретили разорение и запустение. Всё более-менее ценное было давно либо отправлено на фронт, либо вывезено в тыл с обозами. Лишь в самом углу пылилась старая-престарая двухместная повозка с поржавевшими колёсами и просевшими рессорами.

     И тогда Эдуард в отчаянии спохватился и обернулся. Перед его взором встала широкая площадь и то угловое кирпичное здание, за которым ещё недавно скрылась загадочная белая лошадь. И он даже не побежал, а полетел следом за ней стрелой, удерживая на голове фуражку и размахивая по воздуху саквояжем.

     Издалека с востока, словно отдалённый весенний гром, донеслись первые глухие звуки яростной канонады.

      

     — Сюда, прошу сюда.— Держа лампу перед собой, тучный хозяин беспрерывно делал приглашающие жесты. Заложив тяжёлый засов на входные двери, он обогнал Эдуарда и стал указывать в темноте дорогу. Каждый шаг давался ему с большим трудом. Под конец он уже еле плёлся, опираясь всем телом на ружье, которое держал стволом кверху, и Эдуард стал не на шутку опасаться, что хозяин случайно заденет курок и отстрелит себе пол головы.— Прошу, устраивайтесь здесь, на диване. Вещи пока можете оставить подле. С ними мы разберёмся позже.

     Эдуард неуверенно огляделся и присел на край роскошного, но потрепанного временем и видавшего виды дивана, сейчас доживающего свой бесславный век в пыли и запустении. Саквояж и фуражку он положил рядом с собой. Тут же определил и шинель.

     Хозяин возвышался над ним тучной горой, пристально изучая с ног до головы. Он тяжело и со свистом дышал, всё ещё опираясь на ружьё.

     — Сперва я думал вас послать ко всем чертям,— наконец отдышавшись, откровенно поведал он.— Но тут вдруг сообразил, что уже почти месяц не общался толком ни с одной живой душой!

     Они находились в обширном вестибюле. Когда-то обставленный дорогой мебелью и статуями, теперь он был переделан под гостевой холл и пустовал. Остался один лишь продолговатый стол и витиеватый диван у закруглённой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж.

     — Не поверите,— продолжил без устали хозяин.— Но когда-то в этих самых стенах устраивали грандиозные балы. По провинциальным меркам, разумеется. Наши славные, доблестные предки! Дамы в нарядных платьях кружились в вальсе, плясали мазурку. Мужественные кавалеры приглашали их на танец, приударяли, дрались за них на дуэлях. Всё кануло в лету. Трудно представить, но одно время особняк принадлежал самому генерал-губернатору. Когда же тот впал в немилость, то попытался обзавестись собственным делом, но, как водится, разорился. И поместье выкупил новый хозяин и обратил его в постоялый двор с ресторацией. Всё делал на широкую ногу! Предлагал гостям развлечения по последнему шику заграничной моды, ставшей до срамоты популярной у нас!

     Эдуард, заворожённый, разглядывал зеркальные панели за далёкой барной стойкой рядом с конторой. На полках там пылились пустые бутыли самого разного калибра и формы. С потолка по самому центру залы свисала убранная в серую паутину ткани дорогая хрустальная люстра.

     — Электричества давно нету.— Махнул в отчаянии рукой хозяин, проследив взгляд Эдуарда.— Уже месяца два-три как. Ровно тогда же исчез последний постоялец.  Мне надо подняться наверх, проверить комнату, освежить бельё. У меня давно не было посетителей.

     Грузно переваливаясь с ноги на ногу, хозяин дохромал до барной стойки и с усилием заткнул за неё охотничье ружье. Откуда-то оттуда же из недр он извлёк вторую керосиновую лампу, чиркнул спичкой, озарив тёмный угол неровным светом, и, бодро кивнув своему гостю, засеменил обратно к лестнице и стал с усилием подниматься по ступенькам наверх. Над самой головой у Эдуарда захрустел песок по мраморной плитке, заскрипели деревянные доски паркета, а затем шаркающие шаги затихли за стеной. Где-то наверху зазвенели ключи, и глухо хлопнула дверь.

     Только сейчас Эдуард смог перевести дух. Он потянулся и поднялся на ноющие от усталости ноги. Ещё раз осмотрелся по сторонам, подхватил оставленную хозяином лампу и боком пробрался ко входу в просторный бальный зал, сейчас служивший ресторацией. Слабый желтушный огонёк отразился сотней искр в высоких, местами занавешенных тюлем окнах, ведущих на террасу. Там в отдалении за холодными стёклами чернел старый пруд с лунной дорожкой, рассёкшей его пополам. Покачивались на ветру стройные абрисы долговязых тополей на противоположном берегу. Сам холодный и промозглый зал был беспорядочно заставлен столами с перевёрнутыми кверху витыми ножками стульями на них. Кое-где грубые чехлы, укрывавшие мебель от всепроникающей пыли, сползли на пол и застыли на нём серой бесформенной массой. Дальние углы были погружены в антрацитовую темноту, и гулял с лёгким присвистом по пустующему пространству сквозняк.

     Эдуард поёжился и, потеряв всяческий интерес к помещению, развернулся и побрёл обратно в вестибюль, где устало опустился на диван, поставив тяжёлую керосиновую лампу на стол перед собой. Он бессмысленно уставился на дорогой паркетный пол под ногами и, кажется, даже успел задремать, пока резкий скрипучий звук над самым ухом не заставил его вздрогнуть и обернуться. Из крохотной потайной двери под лестницей наружу с трудом протиснулся полный хозяин, удерживая одной рукой поднос со скромной закуской, а в другой неся керосиновую лампу и бутыль вина.

     — Я вдруг подумал, что, должно быть, вы проголодались с дороги,— рачительно произнёс он, расставляя на столе тарелки с холодной телятиной и сыром и водружая подальше от края бутыль с вином. Откуда-то из пустоты возникли два приёмистых бокала. С лёгким хлопком была откупорена пробка, и привычным движением хозяин разлил напиток по хрусталю.

     — Может, желаете записать меня в гостевую книгу? Принять оплату?— Поинтересовался Эдуард, с энтузиазмом придвигаясь ближе. Только сейчас, глядя на еду, он вдруг ощутил, до чего был голоден— и ничего удивительного, ведь с самого утра у него во рту не было ни маковой росинки.

     — П-побойтесь бога. Кому теперь она нужна— гостевая книга? И с оплатой можно повременить. После. Рассчитаемся после.— Хозяин отставил бутыль и торопливо со вздохом опустился на первый попавшийся стул. Под его весом жалобно скрипнули гнутые ножки.

     — Н-ну, ваше здоровье!— С этими словами он взнял бокал и бодро поднёс ко рту, как вдруг, словно споткнувшись обо что-то невидимое, остудил свой пыл и сдержанно пригубил спиртное, осторожно и недоверчиво смакуя его.

     Эдуард опустошил свой бокал одним залпом и взялся за кусок мяса, рвя его на клочки крепкими молодыми зубами и помогая себе пальцами пропихнуть их в рот. На вкус вино оказалось терпким и вязким, но жажда Эдуарда была настолько велика, что он даже не заметил этого.

     Хозяин в задумчивости опустил бокал и, глядя в пустоту перед собой, отстранённо произнёс:

     — Вы знаете, когда не стало моей Изольды, я попытался спиться. Но у меня ничегошеньки не вышло. Онемение. А мне так до боли хочется снова хоть иногда почувствовать тот вкус вина, каким я знал его в юности!

     Он тяжело вздохнул и снова пригубил из своего хрустального бокала.

     — Когда ты молод, тебе кажется, что жизнь крутится только вокруг и только ради тебя. Но к старости ты очень быстро понимаешь, что это не так. Тебя отправляют в чулан, как надоевшую игрушку, а мир продолжает двигаться и кружиться в своём бесконечном танце дальше, как ни в чём ни бывало. Но уже без тебя.

     Эдуард перестал жевать и уставился на этого немолодого, грузного человека, страдающего одышкой. Его неопрятные седые волосы вились колтунами на лысеющей голове, на крупном носу и щеках виднелись фиолетовые прожилки, внушительный живот выпирал из-под несвежей овчины, в которую он был облачён, чтобы согреться в стынущем одиноком доме.

     — Впрочем, о чём это я?— Хозяин яростно тряхнул головой и поглядел с осуждением на бокал, как будто это была его, бокала, вина в том, что хозяин ударился в рассуждения.— Мы были молоды, полны сил и планов. Мы скопили деньжат и купили этот особняк, чтобы начать своё дело и встретить казавшуюся тогда очень далёкой старость. Но всё пошло вовсе не так, как мы рассчитывали. То есть старость то пришла. Но потом в один злосчастный день… Я даже не сразу осознал, что её теперь нет рядом со мной. Словно на миг закрыл глаза, а когда открыл, дом был уже пуст.

     Эдуард не нашёлся, что ответить, и только лишь осторожно продолжил работать челюстями, запивая мясо кислым вином. Он часто наблюдал людей, готовых часами рассуждать, словно находясь наедине с самим собой, о чём-то своём, глубоко наболевшем и понятном только им самим. Им не нужен был собеседник. Им нужен был просто слушатель. И в данный момент Эдуард не возражал. Сам он был не в состоянии о чём-либо повествовать.

     — Вы только представьте! Ведь они приезжали сюда, как на пикник!— Как ни в чём ни бывало продолжил хозяин, перескочив на совершенно иную тему.— Давали чёс по всем заведениям в нашей округе! Э-ге-гей! Шампанское лилось рекой, танцы до утра, преферанс, сигары, тосты во славу, пламенные речи и заверения, грандиозные фейерверки! Все свято верили, что это недоразумение, что всё продлится недолго и вскорости разрешится самым что ни на есть героическим образом! Мы ведь такая силища! Наши орлы непобедимы! Заранее праздновали победу! Делили шкуру, не поднимаясь из-за стола. Толпы дельцов с приграничья, бежавшие сюда в самый первый день войны, прихватив с собой несметные богатства, какие только смогли утащить. Мне даже пришлось нанять дополнительную обслугу, чтобы всех их ублажить! Я и сам, признаться, в какой-то момент заразился их пьяным оптимизмом! А потом полетели новые донесения. Первое отрезвление. Первое похмелье. Вы бы видели их посеревшие понуренные лица! Они больше не кутили, не кичились, не храбрились, не прожигали жизнь, думая, что всё обойдётся, разрешится само собой, как-то без них. А тихо один за одним паковали чемоданы и тайком отправлялись на западное побережье, а там— за океан. И поток постояльцев быстро иссяк. Только редкие офицеры, едущие с фронта и на фронт. И лица у них были всё мрачнее и мрачнее. А потом начались грабежи. Меня трижды обносили под дулами обрезов и пистолетов. Всякая рвань с большой дороги. Но потом, слава богу, появились солдаты. И всех разбойников и мародёров расстреляли. Без суда и следствия. Вот там, у пруда. Как в старые добрые времена.— Хозяин мечтательно задумался.

     Эдуард с усилием пропихнул в себя ещё один кусок телятины и машинально запил вином. Незаметно тяжёлый хмель начинал ударять ему в голову. Очертания хозяина постепенно расплывались, а голос его растекался вокруг, словно предзакатная дымка над городскими крышами. С каждым глотком вкус вина становился всё неприятнее.

     —Вы не извольте беспокоиться.— Продолжил увещевать хозяин постоялого двора, кляксой растекаясь перед глазами у Эдуарда.— Я вас надолго не задержу своей болтовнёй. Просто порой мне хочется выговориться. Вы уж не серчайте на старика. У всех нас есть свои скелеты в шкафу. Ну, вы то ещё молоды... И иногда они стучатся наружу, и надо их потихонечку выпускать, иначе они сожрут вас заживо изнутри.

      

     Эдуард устроился на широком подоконнике, купаясь в лучах полуденного солнца. Лёгкий ветерок трепал ему волосы и поддувал за воротник расстёгнутой на верхнюю пуговицу белоснежной рубашки. В руке он держал открытую на середине книгу, которую даже не читал. Мысли его были далеко. Они парили в вышине над крышами и никак не могли опуститься на землю. Стук камушка о стекло прервал их полёт, и Эдуард озадаченно поглядел вниз на улицу. Два его старинных приятеля стояли у мощёного тротуара, задрав головы кверху. Артур удерживал мундир одним пальцем за петлю вешалки, свободно перекинув его через плечо, второй рукой он фривольно облокотился о Марка. Марк не возражал. Выставив вперёд на бордюр левую ногу, он щурился на солнце, едва склонив голову набок. Оба они выжидательно глядели на своего друга, застывшего с книгой в окне второго этажа. Эдуард хотел поднять руку и приветливо помахать ею приятелям, но неожиданно не смог этого сделать. Рука словно налилась свинцом и не слушалась его. Солнце светило всё ярче. Взгляды приятелей делались всё более испытующими и тревожными. В панике Эдуард опустил глаза на свою онемевшую руку, лежащую на бедре, не в силах понять, что с ней сделалось не так. Она была вся чёрной и омертвевшей.

     Он вздрогнул и проснулся в темноте, хрипло дыша. Вымарывающий краски своей белизной лунный свет лился в окно узкой продолговатой комнаты. Эдуард с усилием поднял затёкшую руку с груди и в полумраке разглядел в ней воронёный ствол и барабан револьвера, который давил ему на грудь тяжестью надгробной плиты. Он достал вторую руку из-под головы, взялся обеими руками за пистолет и присел на разобранной кровати, свесив голые пятки над студёным досчатым полом. От печи в углу, обложенной густой керамической плиткой, исходил обжигающий жар. Но странным образом во всей комнате при этом было промозгло и неуютно, и его тело разрывалось между этим испепеляющим огнём, давившим плотной стеной, и пронзительным холодом стынущего кирпичного дома. По шее и груди катились крупные градины пота. Во рту стоял приторный, гнилостный привкус перебродившего вина. Мысли были беспорядочно раскиданы по голове, как игрушечные деревянные кубики, которыми он забавлялся в детстве. Эдуард отбросил увесистый пистолет на одеяло подле себя и потянулся к кувшину с водой. Взгляд его остановился на окне, за которым на фоне мрачного неба качались острые вершины облетевших тополей. Эдуард понял, что если сейчас не вырвется на воздух, то задохнётся в этом глухом пенале.

     Он схватил со стула мундир, в суматохе просунул руки в рукава, нахлобучил ботинки и устремился из своей комнаты вниз по лестнице, не забыв зачем-то прихватить с собой никчёмный пистолет.

     Через вестибюль он попал в бальный зал, спешно пересёк его и остановился у стеклянной стены из окон, где стал изучать высокие створчатые двери, пытаясь понять, как их можно открыть, чтобы выбраться на веранду. Накрытые серыми накидками столы возвышались, как призраки. Торчащие под тканью ножки стульев напоминали чьи-то рога. Откуда-то из глубинных недр пустынного дома доносился прерывистый и надрывный храп хозяина. Справившись с замком, Эдуард вырвался на студёный ночной воздух и, наконец, вздохнул полной грудью.

     Скребущие гортанные звуки в далёкой темноте стали ещё более настойчивыми и тревожными. Что-то шевелилось и копошилось в тех ветвях без устали. Эдуарда стало разбирать любопытство. Неся на груди, словно крест, тяжёлый револьвер, он побрёл вокруг чёрного зеркала пруда к далёким тополям.

     Друзья-приятели. Они явились за ним. Как он ни пытался скрыться. Они нашли его здесь, и их укоризненный взгляд вывернул ему душу наизнанку.

     Канонада за горизонтом приблизилась и зазвучала плотнее. Но вокруг, в этом замкнутом самодостаточном мирке, царила замёрзшая тишина— не квакали привычно лягушки, не стрекотали сверчки. Всё замерло в ожидании скорой зимы и сковывающих по рукам и ногам морозов.

     Эдуард добрался до противоположного берега и остановился под колышущимися на ветру тенями деревьев, зябко обхватив себя руками и потирая бока. Стоило надеть шинель. Он задрал голову и принялся пристально изучать кишащее и бурлящее чернотой шевеление в высоких кронах.

     Внезапно где-то в стороне треснула ветка. Эдуард вздрогнул и непроизвольно вскинул в том направлении пистолет. В свете луны в кустах блеснули два лихорадочных глаза. Закопчённое, покрытое коростой и запёкшейся кровью лицо, перекошенная грязная фуражка с овальным значком рядового и треснувшим у основания козырьком. Длинная винтовка замерла на пол пути в воздухе, так толком и не нацелившись на Эдуарда. Даже отсюда он мог видеть отведённый до упора затвор и пустую магазинную коробку. Медленно, чтобы не дай бог не напугать дезертира, Эдуард принялся опускать револьвер. Главное, не наделать глупостей, повторял себе Эдуард. Он не знал, оставались ли у солдата патроны. Скорее всего, нет, он расстрелял их все до единого, прежде чем броситься бежать без оглядки. Но о чём Эдуард помнил наверняка, так это о том, что его револьвер был точно пуст.

     Сверху раздался хруст, произошла усиленная возня, и на голову Эдуарду посыпался всякий мусор. Он отвёл взгляд всего на секунду, а когда снова вернулся к кустарнику, то пара горящих глаз уже испарилась. Только слышался удаляющий прочь отчаянный хруст и шорох ветвей. Подальше от линии фронта, подальше от всего этого безумия и кошмара. Нервно выдохнув через сжатые губы, Эдуард окончательно опустил оружие, оглянулся на маячащий позади в лунном свете дом и поднял голову обратно к тянущимся к небу ветвям.

     Над головой деловито кипела своя особенная и своеобразная жизнь. Толстые и тонкие нити ветвей кишели десятками, если не сотней чёрных крыльев, чешуйчатых лап, острых клювов и мелких голов. На землю сыпались клокочущие и скрежещущие горловые звуки. Сотня пар любопытных глаз-бусинок уставилась на Эдуарда из невидимой глубины. Вороны суетливо перебирались с ветки на ветку, шуршали перьями, хрустели своими лапами по сухой шелушащейся коре.

     У Эдуарда вырвался непроизвольный смешок. Вот так всё просто оказалось на самом деле. Он почувствовал, что не на шутку замёрз, и уже всерьёз задумывался над тем, чтобы незамедлительно вернуться в дом. К душной и промозглой комнате-пеналу. К своим собственным призракам.

     Одна из птиц, спрыгнув на ветку пониже, пристально пригляделась к Эдуарду и неожиданно резко сорвалась вниз и по крутой спирали спикировала на землю прямо к его ногам. Эдуард невольно отстранился, защищаясь от неё локтем.

     Из земли, куда приземлилась птица, с каким-то протяжным и стонущим воем выросла высокая широкоплечая фигура в старинной кольчуге, металлических наплечниках, высоких ботфортах и с перебинтованной окровавленной тряпицей рукой. Другая рука свободно покоилась на рукояти длинного меча в ножнах. На Эдуарда уставились два ледяных, сверлящих не то ненавистью, не то презрением глаза.

     Эдуард застыл с открытым ртом и не смел пошевелиться, разглядывая тёмное мрачное лицо с рваным шрамом во всю щёку.

     Ещё одна ворона без предупреждения сверзилась вниз тяжёлым комом и со стоном поднялась рядом с первой фигурой коренастой тенью в рыцарском панцире. За ней последовали ещё, ещё и ещё. Вороны падали на землю, как огромные чёрные градины, и тут же выпрямлялись во весь рост, превращаясь в очередного воина со щитом, с мечем, с боевым топором, с луком. В нос ударил густой запах конюшни, пота, стали, порубленной на куски плоти. Свежей крови.

     Эдуард невольно отступал, пятясь назад на невысокий холм, выросший на небольшой поляне посреди парка. Изо рта у него при каждом выдохе вырывался пар. Было такое чувство, как будто его без предупреждения выкинули на лютый мороз.

     Воины молча следовали за ним, окружая плотным кольцом, не давая шанса ускользнуть. Их были десятки, сотни. Весь парк оказался забит ими до краёв. Тот, что со шрамом, выступил вперёд и принялся держать речь.

     — Чего ты хочешь?

     От этого утробного голоса, шедшего откуда-то из глубин земли, Эдуарду стало муторно, и он закачался, безвольно оглядываясь с возвышенности холма вокруг поверх столпившихся у подножия голов. Он ничего не ответил.

     — Ты хочешь бежать?— Вновь грозно поинтересовалась фигура, делая ещё один шаг навстречу.

     — Но что я могу?!— Вскинув руки, раздосадованно воскликнул Эдуард, отступая.— Что?!

     — Так ты хочешь бежать?— Не успокаивался предводитель древних воинов, указывая в темноту, куда ещё недавно скрылся рядовой дезертир.— Так беги! Путь открыт, никто тебя не хватится. Для всех ты мёртв. Беги через всю страну до самого океана, а там— на корабль и за океан! Может быть, там тебя никогда не найдут и не достанут!

     Эдуард непроизвольно сделал шаг в том направлении, куда указывала мощная, обветренная всеми ветрами и сотнями сражений рука, обёрнутая в кованный нарукавник. Но вовремя спохватился. Нет, не этого он хотел. Но что он мог поделать?

     — Это махина!— Не в силах выразить свою необъятную мысль словами, он задрал руки к лицу и потряс ими у себя перед носом.— Тупая скотская сила, которую в одиночку не одолеть! Ни одному, ни вдесятером, ни даже целой армией! Слишком поздно. Мы проспали! Мы всё проспали!

     Лицо воина осталось неумолимым. Оно сияло чернотой, как пустой тёмный коридор канцелярии, залитый из окон золотистым осенним солнцем. За его спиной послышалось недовольное урчание, словно клокот сотен вороньих глоток.

     — Мы все когда-то могли бежать.— Воин со шрамом развернулся и обвёл собравшихся за своей спиной рукой.— И, может быть, выжить. И продолжить свою трусливую жизнь вдалеке. Без своей земли, без побратимов, без своего народа. Без самих себя. Так беги. Прочь с глаз моих!!!

     В бессильном ступоре Эдуард прижал холодную рукоятку револьвера к скуле. И вдруг выражение его лица переменилось. Осенённый внезапной мыслью, он мельком глянул на воина. Рука его сделала резкий выпад вперёд, гладкий воронёный ствол замер, указуя, словно перст, на бессердечное лицо со шрамом. И после затянувшейся секундной паузы раздались три яростных сухих щелчка.

     — Вот видишь?!— Брызгая слюной, в исступлённой горячке выпалил Эдуард.— У меня нет даже хотя бы одного-единственного завалящего патрона!

     Лицо вожака вновь осталось равнодушным. Он терпеливо и беспощадно ждал. Беснующийся исподтишка ветер сорвался с вершин деревьев и принялся рвать на Эдуарде второпях запахнутый мундир и белую рубаху, трепать волосы на голове.

     И тогда Эдуард узрел. Это было словно ярчайшее озарение, вспышка, пронзившая сознание. Он увидал это во всех мельчайших подробностях и деталях. Такой кристальной чистоты и ясности он не испытывал никогда в жизни. Теперь он точно знал, что нужно делать. Ведь это было так просто и очевидно! Один единственный точный выстрел. В самую точку, в самый центр, в самую суть. В решительный момент не позволить своей руке дрогнуть, не дать слабину! И всё будет кончено за раз!

     Древний воин помедлил, затем удовлетворенно кивнул и развернулся, чтобы принять из рук своих сотоварищей загадочный продолговатый предмет. Он пронёс его на обеих руках и торжественно вручил Эдуарду.

     Эдуард с трепетом взял из грубых задубевших ладоней старинный кремниевый пистолет, инкрустированный замысловатыми золотыми узорами.

     Склонив в почтении голову, воин со шрамом отступил на шаг. Все остальные преклонили колени.

     — Освободи нас!

     Ураганный шторм закружился вокруг, увлекая Эдуарда в свой водоворот, и тот в беспамятстве рухнул на землю на вершине холма, там где стоял.

      

     Плотный белесый туман лениво стелился над неподвижной гладью чёрного пруда. Ветер стих. Забрезжило рассветом тёмно-серое, словно сухой порох, дымчатое небо.

     Эдуард застонал и приподнялся на локте, схватившись другой рукой за гудящую голову. Он лежал по центру невысокого холма, окружённый со всех сторон старыми тополями, с веток которых на землю неслось нестройное карканье и тревожный шорох десятка, а то и сотни воронёных крыльев.

     Застывший взгляд Эдуарда окинул просыпающийся в морозном инее парк, опустился вниз и остановился на старинном пистолете, зажатом в вывернутой руке. Постепенно лицо Эдуарда прояснилось. Он всё вспомнил. Не думая о боли в негнущихся сочленениях, Эдуард подскочил на ноги, словно родившись заново, скатился с холма и без промедления устремился с полным решимости и отрешённости лицом к неказистой усадьбе цвета яичного порошка.

     Заспанный хозяин с кашей, застрявшей в многодневной щетине на подбородке, неуклюже выкатился на крыльцо из-за стеклянных дверей, зябко кутаясь в нестираную овчину, и только успел проводить затуманенным взглядом ночного гостя, уносящегося к горизонту на белом скакуне без седла и стремян. Раскрытый в изумлении рот показал наружу два неровных рядя жёлтых зубов с коричневым табачным налётом.

     Ветер свистел в ушах, кровь стучала в висках. Плотная канонада гроздьями вывалилась из-за далёкого горизонта и била тугой волной ему прямо в лицо. Хлестая что есть мочи измождённую с вечера и напуганную лошадь, Эдуард нёсся вперёд, не обращая внимания ни на ветки, ни на грязь, ни на овраги с ручьями. Фронт был прорван, хищные щупальцы устремились грязными селевыми потоками вглубь страны, сминая и стирая остатки разрозненного сопротивления. Но Эдуард уже видел свою цель. Она маячила перед его глазами, сверкая презрительно моноклем, искривляя капризные своенравные губы, расплываясь хищным лицом супостата. Жёлтые зубы оскалились в ехидной и подлой ухмылке, полной чувства собственного превосходства и презрения. С каждым ударом хлыста, с каждым стуком копыта о землю образ становился всё ближе и отчётливее. Пора! Удерживая одной рукой поводья, Эдуард извлёк из-за пазухи старинный пистолет и предплечьем взвёл курок. Раздался сухой плотоядный щелчок. Сейчас! Уже! Эдуард опёрся пистолетом о левую руку и тщательно прицелился, стараясь не раскачиваться из стороны в сторону в такт бешеной скачке. Ханжеский монокль оказался у него прямо на мушке. Мутный глаз за отсвечивающим неясным бликом стеклом в ужасе расширился.

     Грянул громоподобный выстрел, и сизое пороховое облако окутало всё вокруг.

     Мир дрогнул и перевернулся, закружившись юлой. Сырая земля завертелась перед глазами и понеслась навстречу комьями, выбитыми с поверхности кованными копытами, и накрыла Эдуарда кромешной темнотой.

     Серый офицерский автомобиль, не останавливаясь, молниеносно пронёсся в грязных брызгах коричневой глины и клубах удушливого выхлопа мимо бездыханного тела и, бешено подскакивая колёсами на ухабах, укатил через холм прочь. Адъютант на переднем сидении бросил короткий безразличный взгляд на поверженного. Восседающий горой генерал даже не повёл носом. Только надменно сверкнул синевой монокль, да раздражённо раздулись острые ноздри. Война уже успела доставить ему множество неприятных сюрпризов. Не то, чтобы генерал не был рад молниеносным победам и спорому продвижению своей армии. Но он ожидал большего. Он не испытывал должного удовлетворения. Одну лишь брезгливость и презрение. Прогнившая Империя, столетиями нёсшая его народу беды и лишения, забравшая на войнах его прадеда, деда и отца, рушилась, как карточный домик, под тяжестью собственных грехов, спеси, гордыни, самоуспокоенности, прогнившей морали и никому не нужных устоев. Не осталось и следа от былого величия, если оно когда-либо и было, и генерал недоумевал, как можно было веками бояться этого трухлявого колосса на глиняных ногах. Нелепица на нелепице. И вот теперь ещё это.

     Унтер-офицер, сделавший единственный меткий выстрел, удовлетворенно хмыкнул, вернул стоящему рядом солдату ещё горячую от пороховых газов винтовку и стремглав ринулся к трупу, придерживая на бегу фуражку. Он склонился над распластанным телом и вырвал из коченеющих пальцев револьвер, откинул пустой барабан с единственной давно отстрелянной гильзой, и снова хмыкнул, на этот раз озадаченно. Окинув взглядом расплывшееся по спине кровавое пятно, он поднялся на ноги, засунул револьвер в карман, и сделал двумя пальцами жест в сторону марширующей колонны. И тут же два солдата послушно отделились от чеканящего шаг строя и рысцой приблизились к офицеру. Они внимательно выслушали обрывистый приказ, по-деловому подхватили убитого за руки и за ноги и споро поволокли в сторону канавы. Задержав на них взгляд, унтер-офицер развернулся и влился в марширующую колонну, канув в лету, словно его никогда и не было.

     Лошадь, лишённая всадника, понеслась через перелесок по полю и скоро исчезла из виду, и никто не стал её ловить.

      

     Это был ветер. Такого яростного и сумасшедшего вихря ему ещё не доводилось испытывать на себе ни разу за всю свою жизнь. Ветер пронизывал каждую клеточку его жалкого тщедушного тела леденящим холодом и добирался своими тонкими жалящими щупальцами до самой души. Эдуард хотел поёжиться, укрыться от нестерпимого холода руками, скрестив их на груди или обхватив себя за бока, чтобы согреться, но никак не мог взять в толк, отчего ему было так трудно это сделать. Руки словно не слушались его. Словно они были вовсе не его. И вовсе не руки. С трудом разлепив глаза, он огляделся. И едва не сверзился вниз на землю. Мир предстал перед ним странной искривлённой картиной, будто бы он смотрел на него изнутри через толстенную вогнутую линзу. От увиденного у Эдуарда закружилась голова, и он снова что есть мочи зажмурил глаза и хрипло просипел: “Помогите!” Но вместо человеческих слов из глотки вырвался пугающий скрипучий и надломленный птичий клёкот. От ужаса он онемел и тут же захлопнул рот. Кто в здравом уме поспешит на помощь услыхав такой призыв? Борясь с порывами неутихающего ветра, он ещё раз с трудом разлепил тяжёлые веки, чтобы как следует оглядеться по сторонам.

     Сквозь переплетение серых ветвей ему открылся унылый вид на уже знакомое широкое чёрное зеркало пруда, по которому ветер гнал зыбкую рябь. Как он вообще здесь очутился?! Сразу за прудом, криво отражаясь в его тёмных водах, возвышался давешний громоздкий и нелепый дом цвета яичного порошка. Всё так же слепо чернели прямоугольники окон с полукруглыми арками. Где-то за распахнутой створкой сквозняк трепал несвежую тюлевую занавеску. Хозяин постоялого двора грузно застыл с полуоткрытым ртом в окне его комнаты на втором этаже, и молча созерцал бездумными глазами невидимую даль. Эдуард разволновался и захотел закричать, чтобы привлечь его внимание. Но вместо слов опять вышел невразумительный клёкот и скрежет. Эдуард поперхнулся, замолк и только яростнее замахал обеими руками, пытаясь подать знак. Но услыхал лишь сухой шелест перьев за своей спиной. Озадаченный, он опустил голову, повёл ей из стороны в сторону, пристально оглядывая себя со всех сторон и с низу до верху. И обомлел. Заворожённый, он с недоверием разглядывал чёрное густое оперение, которое нещадно трепал обезумевший ветер, свои распростёртые крылья, морщинистые, шелушащиеся чешуйками лапы, впившиеся в голую тонкую ветку крепкими когтями, и, наконец, свой массивный чёрный клюв.

     И тогда сквозь несмолкающий свист и завывание ветра со всех сторон до него донеслось скребущееся, скрежещущее на разные лады бесчисленное карканье: “Теперь ты наш! Наш! Наш! Наш! Отныне и во веки веков!”

      

     2016, 2021, 2025, 04.03.2026 <EOF>