Лето 1941 года у нас на юге выдалось жарким. Земля, казалось, плавилась, но она трескалась. А масло коровье на хлеб намазывалось ножом.
Шли с полевой работы утомлённые люди, шли, улыбаясь заходящему солнцу и алому ковру цветущих маков. А из школы вышли девочки-десятиклассницы с вшитыми в косы красными маками. Рядом с ними юноши в белых сорочках со значками на груди "ВЛКСМ" и "Готов к труду и обороне" на цепочках. У них был последний выпускной экзамен.
В середине июня в совхозе "Переможец" близ Мелитополя заканчивалась уборка обильного, небывалого урожая пшеницы. Я помню, как ходил по хлебной ниве, и колосья пшеницы были выше моего пояса. Комбайны "Коммунар" без учёта потерь собирали по 40 центнеров зерна с гектара. Отец - директор совхоза редко бывал дома. В ночь на 22 июня и в последующие дни он вообще не ночевал. Началась война. Все жильцы центральной усадьбы совхоза, особенно женщины и старики, часто собирались группами на улице и обсуждали новости. Рабочие все находились на своих местах днём и ночью.
Первая трагедия случилась на втором отделении совхоза в селе, где пали на ферме 10 коров. За одну ночь до этого события бабушки видели купол парашюта и слышали гул самолёта. Директор, секретарь парткома и председатель профкома собрались в конторе и решили ознакомить рабочих и их семьи о принятых ими мерах по мобилизации людей на обеспечение безопасности и подготовки их к эвакуации. Информация из райцентра Акимовки была скупой. Руководство приняло решение создать отряд ополченцев, выдать им винтовки, одну на пятерых, больше не было. Помню, мы с подростками лежали на траве возле поссовета. Нас пятеро, винтовка со штыком одна и с одним патроном. Рано утром мы проснулись от громкого звука репродуктора, который вещал на весь посёлок. Говорил Молотов о том, что началась война. Фашисты вторглись на наши земли. Но наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами. Мы, пацаны, всё это слушали, а в это время парашютисты, говорящие по-русски, сжигали оставшиеся поля пшеницы. Несмотря на объявленное военное положение, у нас в совхозе зерновые успели убрать, но вывезти не удалось. Везти уже не было куда и нечем. Руководству совхоза пришлось принять решение "скирдовать" зерно пшеницы в бурты и обливать их соляркой, керосином, всем тем, чтобы было в хозяйстве и могло гореть. Предстояла эвакуация людей и техники. Что это такое, в тот период мало кто представлял.
А война приближалась с каждым днём. Много семей посёлка готовились к эвакуации. Руководство совхоза подготовило группу работников совхоза, которые изъявили желание ехать на подводах, запряженных лошадьми. Другие предпочли ехать поездом. В основном те жители совхоза, у которых были родственники на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Часть семей, с бывшим начальником политотдела, пенсионером Тимошенко, больным туберкулёзом, решила ехать на бестарках. Таких оказалось девять семей, и наша в том числе. Выехали мы в первых числах сентября. Василий, мой старший брат, управлял лошадьми. Лошадей было трое - две в упряжке и одна запасная шла рядом. Самым неожиданным препятствием через три часа нашего отступления оказалась река Молочная в Мелитополе. Когда наша бричка окунулась в реку, лошади не смогли её вытащить на другой крутой берег. Василий прыгнул в воду и подставлял под передние колеса всё, чтобы попадалось под руку: камни, какие-то ветки, даже сукно, которым укрывались. Вздыбленные лошади стояли уже на берегу и вдруг рванулись. И наши подвода выскочила как из колодца. Все мокрые, но живые, а лошади счастливо заржали. Мы их накормили овсом и собрались вместе отдыхать. Но Тимошенко приказал ехать ещё километров 30 до Ендовеньки. Немцы вот-вот догонят. Ехали мы, конечно, долго и тяжело. Ночами костры и примус нельзя было зажигать. Бомбили мессершмидты. Перед переправой через Дон Тимошенко, наш предводитель, предупредил: если кто зажжет спичку - застрелю на месте. А сам он лежал на тачанке, умирая от туберкулёза, но продолжал служить долгу, являя образец преданности партийной обязанности. Он сумел довезти весь обоз эвакуированных до станицы Шумилинской Сталинградской области, своей родины, а нам и новому ведущему сказал ехать дальше на восток, и вдруг умер. Его похоронили в станице с почестями. Немцы наступают. Командиром отряда стал старшина, возглавлявший перегон скота. Василия определили его помощником, а меня погонщиком. Верхом на лошади, без седла, я гнал коров сутками, засыпая на ходу. Благо, свиней и овец удалось сдать частям отступающей армии.
Под станицей Вешенской один наш конь пал от болезни какой-то или просто износился, не выдержал многокилометровой нагрузки. Выручка (так мы его звали, таким он и был), пристяжной серый горбоносый. Запрягли серого горбоносого вместо павшего коня и проехали ещё несколько километров до станицы Вешенской. Вдруг перед нами оказался довольно крутой обрыв правого берега Дона. Что было делать? Общий сход постановил: поставить тормоза на задние колеса и спускаться к станице. Все лошади напряглись, как могли сопротивлялись, но им приказали люди: надо спускаться. Я видел в тот миг в глазах многих лошадей тревогу, но наш первый конь, горбоносый, смотрел вперёд, казалось, на тот берег Дона. Спустились мы всей "командой" не совсем нормально. Наши брички несколько расшатались. Из отряда погибли ещё две лошади: но дальше наш путь был уже ровным. В Вешенской мы остановились на два-три часа, пока не определили погибших лошадей. Конечно же, сожалею, что не получилось навестить Вешенскую тогда и в другие времена, но, наверное, не судьба. Где-то в середине октября 1941 года мы добрались до хутора Кучурин. Все семьи расселили по разным избам. Вначале нашу семью поселили в дом атамана. Этот дом был сооружён на большом фундаменте из красного кирпича высотой метра в три (защита от весеннего половодья), а на фундаменте был сооружён бревенчатый сруб. Дом, правда, был невелик, метров шесть на девять. Жили мы в нём вместе с тремя или четырьмя семьями недолго. Как помню, нам, эвакуированным, выделили по мешку кукурузных початков. Мы с мамой и ребятами "лущили" эту кукурузу початок о початок. В первую порцию мама стала варить кашу. Когда мы её съели, все уснули на полу, бедная мама "лущила" мешок початков всю ночь. Я запомнил, что дом атамана располагался рядом с кузницей, а в низине и при входе в дом по бокам были привязаны две лодки. Позже я понял, какие там были наводнения от разливов главной реки Хопра и её притока нашей речки Протоки.
Прошло около месяца, семьи стали расселять по другим избам хутора. Нашу семью из четырёх душ подселили к Марине Паниной, которая жила на "верхотуре" хутора в домике площадью не более 40 квадратных метров, с русской печью. Как мы все там размещались, одному Богу известно. Утром все поднимались рано, чтобы успеть в так называемый туалет. Позже мы приспособились и перестали им пользоваться. Рядом раздолье, бугор и стог сена для коровы, обрыв реки, а дальше лес. Прошло некоторое время, все мы подружились и стали как одна семья. Мама пошла в колхоз, который тогда назывался "Тихий Дон", на прополку, сено косить и на другие работы. Старший брат Василий стал работать на конюшне по уходу за лошадьми. Вскоре меня пригласили быть в колхозе ездовым, была такая "профессия". Я подвозил на лошадях сено к коровникам, воду в бочке на поле, потом зерно в мешках к машинам полуторкам, которые стояли у дома атамана. Зерно везли для отправки на фронт. Это был, пожалуй, самый тяжелый год. На нашу семью выделили 10 кг пшена. Мама сварила кашу, все наелись, а утром как бы проснулись: "Когда ещё дадут?" А больше не давали.
Донская земля и события на её просторах описаны в произведениях М. Шолохова. В годы войны, в детском и юношеском возрасте, я не читал его романа "Тихий Дон" и не мог знать, что такое донские степи, леса, реки и кто такие донские казаки. И всё, что я видел и слышал с октября 1941 г. по март 1944 г., - я не могу не рассказать о жизни той. Как уже упоминалось, рядом с домом атамана была кузница. Однажды я зашёл в неё, и меня встретил кузнец Михаил, предложил постучать молотком по наковальне, так мы познакомились. Михаил работал один (по брони) и ему ох как нужен был подмастерье. Я стал приходить к нему ежедневно, и он был доволен моей помощью - стучанием большим молотком туда, где он указывал своим. Мы уже постоянно жили у Паниной Марии, где была горница (спальня), кухня маленькая, русская печь, и лавки вокруг неё. Правда, был и коридорчик метров на шесть квадратных. Горница на ширину дома, 4 метра на 3, остальное - кухня с печью. Не знаю, как, но все мы размещались. Мама на лавке при входе, я с Яковом на печи, а Василий на лежанке. Хозяйка с сыном спала в горнице, он протестовал и нередко уходил спать к нам на печь. Я же теперь каждый день ходил на работу в кузницу, так как, по просьбе Михаила, председатель колхоза "Тихий Дон" дал согласие на моё назначение.
В конце октября 1941 года в хуторе Кучурин уже стало холодать, ночами появились внизу у реки заморозки. Василий подправил "жильё" для коровы Паниной Марии - хозяйки, вырыл в крутом спуске к реке Протоке ступеньки в малый шаг, починил крыльцо. В колхозе работали все местные юноши, такие, как и он, на конюшне. Вдруг в один из последних дней октября председатель Сарычёвского сельсовета вместе с председателем колхоза призвали всех односельчан ближних хуторов на уборку капусты. Уродился в том году большой урожай, а убрать капусту бабы-казачки сарычёвского хутора сами не смогли. На раздольном поле между хуторами Кучуры и Сарычи в том году выросла ядрёная капуста. Её последние листья уже раскрылись, отпали верхние, остались только головки, ярко-зеленовато-белые и как бы просили: "берите нас, как хотите, спасайте". Призванная на уборку молодёжь как-то по разумению бригадира распределилась на два участка - Кучуринский и Сарычёвский. Ребята и девушки с большим энтузиазмом вышли на весь громадный участок капусты, срезали и складывали её головки в мешки. Парни грузили мешки в тележку, прицепленную к трактору, которой отвозил капусту на склад. Стало темнеть, но капусты оставалось ещё много. Председатель распорядился: "На сегодня достаточно. Завтра закончим". И тут началось. "Бей хохлов из Кучурина, мы казаки, бей хохлов. Казаки - это русские. Хохлы - это запорожские. Они далеки от нас. Бей хохлов". Кучуринские молчали, но среди убиравших капусту, действительно было много ребят, эвакуированных из Украины, Курска, Брянска и других территорий. В итоге началась драка - хутор на хутор - вначале головками капусты, затем в рукопашную. Драка была настоящей, страшной и тяжелой. Я как наблюдатель сочувствовал брату. Вдруг один из казаков, зажав в руке подкову, стал ей молотить хохлов. Многие ребята не смогли с того дня быть в форме. Василий получил удар подковой в левое плечо.
После событий на капустном поле Василию пришла повестка из райвоенкомата. Это был конец ноября, а может быть, и начало декабря 1941 г., но я помню, что степь уже была багряной - скошенная пшеница оставила только стерню, и та уже потускнела. Стерня ждала пахоты на следующий урожай, но ничего ей, казалось нам с братом, не было обещано.
Шли мы с Василием по степи километров шесть, а затем начались пролески, не лес, а как-то насаженные деревья - это были первые лесополосы, которые, по идее Сталина, начали возрождать во многих степных районах уже после войны. До станицы Кумылженской от хутора Кучурин было 12 километров. Прошли мы с братом километров восемь, как нас нагнала пролётка в упряжке с двумя лошадьми и двумя пассажирами. Нам предложили довести нас до Кумылги. Мы согласились. И возник-казак, естественно, спросил: "А вы куда, хохлы, направились?" Василий спрыгнул с телеги. Пошли пешком. Ведущий казак остановил лошадей. "Извините, - сказал он, - я из Сарычей, а мне сказали, что в Кучурине одни хохлы. Но мне всё по феньке, что говорят хуторяне. Главное - это остановить фашистов. А вам куда?" - спросил возник. "В военкомат". - "Ну, я всё понял, подвезу". В военкомате мы были около получаса. Василию оформили документы, и капитан произнёс: "Призыв будет скоро, через неделю-две, а может быть, через месяц, но не позже. Готовься, ты, в принципе, зачислен в танковые войска, но кто знает, куда тебя определят на курсах". Прошло несколько дней, как мы вернулись с Кумылги в Кучурин. Тогда мы доехали на военной полуторке, которая довезла нас до хутора и поехала в неизвестном направлении. На второй день, как только мы оказались в доме "Пани-Мани", пришел председатель сельсовета с призывом помочь перевести стога сена к фермерам. Нужно было стоговое сено нагружать на "арбы" и лошадьми доставлять его к базам коров и лошадей на зиму. Василий работал с утра до ночи. Надо было сено с буртов нагрузить, доставить на лошадях к конюшне, разгрузить и складировать под навесы. За это нашей семье начисляли трудодни. Единственной пищей для нас и Василия были рыба из реки и молоко от коровы Паниной Марии. Мать, правда, иногда пекла блины из пшена, которое стали выдавать эвакуированным по 5 килограммов на месяц. И, все же, главной нашей едой была рыба, которой в реке Протока мы ежедневно ловили по ведру. Жизнь в хуторе обозначалась только слухами или скупыми новостями. Радио молчало. Вести новые все шли из сельсовета, куда нередко звонил председателю телефон из райцентра, но в основном сообщали меры распорядительные. Но все мы чувствовали, что на войне неспокойно. Поздними вечерами Василий встречался со сверстниками, и они обменивались информацией об истинном положении на фронте. Василий ночами ворочался на лавке, просыпался, выходил во двор и снова ложился. После заготовки сена его окончательно зачислили в рабочие на конюшню по уходу за лошадьми. Мать работала в коровнике по подаче сена, воды коровам и их уборке. В редкие свободные часы мы с Василием занимались ещё и домашним хозяйством: заплетали изгородь, белили дом Марии, а Яков в основном ловил рыбу, каждый день с 5 утра. Иногда мы с младшим братом ходили в лес на ту сторону реки и собирали ягоды: голубику, малину и какие-то другие. Однажды, как-то внезапно, выпал снег, такой "лопастый", мягкий и даже тёплый. Мы легко лепили снежки и бросали друг в друга, веселясь и радуясь то ли перемене погоды, то ли добрым вестям. Вдруг, через неделю или две, пошла пурга, и холодный ветер, который заметал все дороги и дорожки, засыпал и наш двор. Наступила настоящая, морозная зима. Благо, Василий заранее привёз на волах из леса две или три фуры сушняка. Попилил его и порубил для печи. Складировали мы все дрова рядом со входом в дом. Хозяйка была довольна. Но мне и Якову во двор на улицу выходить было не в чем. Наши южные пальто и пиджачки не для холода. Мама нашла выход: взяла свои шерстяные свитера, ушила их по бокам, надела на нас, затем пиджак и пальто. Мы более уверенно выходили на сорокаградусный мороз. Василию в эту страшную зиму было проще. Он надел отцовские ватные штаны, его полушубок и пошёл на работу. Как мы пережили зиму 1941-42 годов - это уже не только история, период, событие - это уже сила духа к выживанию, вера во власть, которая спасёт. А так и было. Колхоз выдал на трудодни полмешка пшеницы и три килограмма говядины. Мама из промолотой пшеницы на "рушалке" (такая была мини-мельница, которую попросили у соседки) жарила блины на воде (масла не было), но блины были очень вкусные.
Когда замёрзла речка Протока (наша речка), Василий прорубил ломом лёд, сделал лунку для ведра, и мы вновь обзавелись речной водой для коровы и для всех хозяйственных нужд. По утрам лунка замерзала, но её тонкий лёд уже можно было пробить ударом ведра. Однажды один старик, казак, проходил мимо нашего дома и сообщил, что победа наших войск под Москвой завершилась, но немцы наступают и уже недалеко от нас. Василий вышел из избы и резко сказал старику: "Что вы здесь панику разводите?! Идите домой, отдыхайте". - "Да ладно тебе, юноша, я слушал радио, приёмник приобрёл, когда был учителем, теперь оно меня выручает. Я могу сообщать людям о победах и бедах. Но я ещё хожу по хутору и домам, где живут эвакуированные, чтобы научить, подсказать вам, как зиму пережить. Вот воду берёте из Протоки, лунку сделали - это хорошо, но надо побольше пробить лёд, шире, и набросать туда чуть-чуть чего не жалко: пшено, мелкие кусочки мяса, размельчить ножницами сено, куриный помёт и прочую живность. Берите совок - и попадётся рыба". Но ловилась на совок только мелкота, верховодка. "В Протоке зимой рыбы много, а корма мало, - продолжал старик. - Она клюёт на любую приманку. Лучше удочкой на нитке и крючком". Василий нашел в маминых запасах крупные иголки и на костре согнул их плоскогубцами как крючок. Толстыми нитками, которые вошли в дырочку иголки, привязали к "удочке" трости из ивы, длиной не более метра. Наживку Василий сделал из зёрнышка размокшей пшеницы. И сразу же попался на крючок линь, рыба больше карася. Затем другой, еще крупнее. Наловили рыбы всякой, без названия в нашем понимании. Но зёрна пшеницы закончились. Василий оставил "удочку" на льду, собрал рыбу в ведро, и мы собрались уходить, как наша "удочка" вдруг зацепилась за край проруби и задергалась. Василий схватил удилище и силой вытащил на лёд большую щуку, которая клюнула на голый крючок. Рыбная ловля пополняла наш рацион питания.
Но зима в тот год была настолько суровой, что мы с Яковом, по сути, не слазили с печи. Читали разные книги, которые были у хозяйки Марии. Я помню, как прочёл роман Л. Н. Толстого "Анна Каренина" и ничего не понял. Затем мне попались рассказы Чехова, и я до сих пор помню его рассказ о железнодорожной гайке. Кроме чтения разных книг, я продолжал рисовать. Мама сохранила несколько письменных принадлежностей, и среди них цветные карандаши и тетради. Мне достались три тетради в клеточку. Якову мать дала тетрадь с наклоном для прописи, чтобы не забыл, как писать буквы. Василий имел свой дневник, но никто никогда его не видел. Он взял его с собой.
Прошла зима. Пережили мы её до марта 1942 года. Все надеялись, что война идёт к победе. Военкомат молчал. Но не тут-то было. Старик ходячий сообщил, что немцы рвутся к Сталинграду. Только ему все так были благодарны за новости, которые он передавал. Василия призвали внезапно. Ему исполнилось 18 лет. Здесь уместно вспомнить, как в одной из тетрадей в клеточку я стал делать записи в виде дневника. Эти записи чудом сохранились. Мне помог в их восстановлении уже в нынешнее время ученик 6 класса Никита Медведев.