Это странное место. Как будто пересадочная станция, на которой сошёл с поезда я один, на которой тихо, сине гаснет ноябрьский день, ветер наклоняет безлистые кроны, по привокзальной площади проезжают редкие автомобили, и если смотреть вверх, покажется, что поезд, которого ждёшь, не придёт, а справочная ответит, что железнодорожной ветки и конечного пункта твоего маршрута никогда не существовало, или вместо красного электровоза к платформе подползёт закопчённый дизель с дощатым вагоном и повезёт тебя, круто сворачивая в болотистые леса, одиночной колеёй на высокой насыпи. Это пауза. Путь прервался. Ни одни часы никуда не торопят, их мерцающие напоминания здесь ничего не означают. Только знаешь, что не свободен, что ты - в потоке, который, замешкав, не исчез, и независимо от того, твоя или чужая воля отправила в путь, не сможешь вот так запросто сесть в освещённый изнутри троллейбус, затормозивший в запредельном - за окнами вокзала - мире, в холодных сумерках.
Никогда не умел рассуждать просто. Слова дразнили меня значениями - и я поддавался. Когда показалось, что тексты - сплошь расхожие истины, штампы, скрытые от меня самого цитаты, я перестал писать всерьёз. Редкие читатели говорили, что мне не дано рассказывать истории. Находили в моих рассказах только обломки историй, комментарии озябшего, невыспавшегося диктора, подмешивающего интонации собственного дискомфорта в бесстрастный новостной ритм. Твои сказки не кончаются, говорили они. Твои герои подходят к зрителю издалека, какое-то время камера следует за ними, а потом они выскальзывают из кадра, и ты пытаешься приделать сносную концовку. Нужно что-то другое: сочинять, но не истории, прыгать, но не по сцене в белой пачке. А я опять и опять пытался пробить ватный ком в голове и укладывал бессвязные, в общем-то, мысли в выспреннюю структуру сюжета. Теперь всё это заброшено остановившимся на полуслове. Я чопорно отворачивался от живого движения, от простых перемещений вещей. Даже в самодовольстве набоковских текстов предметы, так вкусно и выпукло расставленные, всего лишь посредники, даже там заправляют скользящие по-над миром абстракции... Ведь я, заносчиво заявив вроде бы о своём материализме, всегда искал абстракций, первозданных идей. И это без философского или филологического образования, без системы понятий и без дисциплины исследователя. Я хотел размотать себя, как клубок, мне, котёнку, ещё интересно путаться в нитках и всё теребить и теребить то, что, как кому-то кажется, создано умыслом, превосходящим человеческий.
Так что путь продолжается. Я пересаживаюсь на всех этих синих станциях, двигаясь в своём потоке, ничем, кроме случайности, не ограничиваемом. Пусть ночь и приближающаяся зима, то ли война, пророчат чёрное. Я имею зрение и слух, различаю запахи. Этого достаточно - как хватает ничтожному жуку или уличной кошке. Тебе не нужно рассказывать истории, шепчет мне любящий голос, тебе не нужно объяснять. Как в той мелодии, помнишь? - ничего не означающей, ни о чём не напоминающей, навивающей и навивающей пронзительные кольца. Помнишь, шепчет мне голос -