Щекина Галина : другие произведения.

Графоманка часть 1

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:

  3
  Под светлые своды
  Ларичева вбежала под светлые своды поликли-ники в сильном запале. Она торопилась и скользила на свежевымытом полу. Раздев ребенка, она рухнула вместе с ним и с пальто прямо на барьер раздевалки.
  Ребенок звонко закричал: 'Сам тете отдам!' Те-тя стала распихивать пальто, а Ларичева потянулась за сумками.
  ─ Эй, тихонько, ребенка с высоты уроните! - ис-пугалась гардеробщица.
  ─ Ах, да, извините.
  У нужного кабинета спала неподвижная очере-дища, а у других кабинетов не было ни одного челове-ка. Девочки и мальчики в трикотажных костюмчиках припали к родителям и тупо-сонно смотрели вдаль. У Ларичевой ребенок тут же свалил с окна цветочный горшок.
  ─Следите за ребенком, - строго велела крахмаль-ная медсестра.
  Ларичева поспешно сунула горшок на место не-разбитой стороной к людям и взяла ребенка в четкие клещи. И вполголоса запела ему на ухо: 'Посадил де-дуля репку, пребольшая выросла...'
  Участковая излучала тепло, как УВЧ:
  ─ Фенкарол, бисептол?
  ─ Поглотали.
  ─ Электрофорез, ингаляцию?
  ─ Отходили.
  ─ Ой, не торопитесь. В легких чисто, но посидеть бы вам еще дома. Элеутерококк покапать в ложечку.
  ─ Не могу, на работу надо.
  ─ Ну, как хотите. Печать в боксе.
  Ларичева побежала по этажам, спасибая на хо-ду. Бокс был закрыт ровно полчаса, после чего сразу наступил обеденный перерыв.
  ─Не просите, не приму.
  ─Но почему? Полчаса вас ждала!
  ─Я не гуляла. Двадцатидневного на соскобы при-несли, сами знаете, что такое. После обеда придете.
  4
  ─После обеда не могу!
  ─Ну и мамочка. Государство ей дает дни на ле-чение, а она скандалит. Нарожают, потом плачутся.
  Ларичева привыкла, что сначала из девочек воспитывают матерей, а потом этим же попрекают. Она уныло потащилась прочь, под светлые своды гас-тронома. Люди в коконах стылого пара казались без-различными и на одно лицо. Ларичева поняла, что все отличаются друг от друга не носами, не подбородка-ми, а именно выражением лиц. Нет выражения - нет человека. Зимой всегда так.
  Добыв кефира и дорогой колбасы, она обнару-жила, что сынок пристроился к бабулькам и чего-то поел.
  ─ Ты зачем побирался, сынок?
  ─ А чего ж вы не кормите? Дите - оно жить хо-чет.
  ─Ларичева некультурно отхватила зубами кусок колбасы и дала ребенку, чтобы разом заткнуть рот и ему, и бабульке. И еще - чтоб без нервов позвонить.
  ─ Алло, статотдел? Забугину. Привет, выписали нас. Но только я приду в понедельник, а папка с обо-рудованием там, в нижнем ящике, вся запущена. Ты не занесешь? Я посчитала бы на выходных... Вот ка-кая ты клевая. Жду вечером!
  ─Оглянулась - сыночек пыхтел над колбасным огрызком.
  ─ Алло, это союз? Мне бы Радиолова. Посмотрели рукопись? Хотела бы сейчас, ага...
  Волоча сумки и ребенка, Ларичева въехала под светлые своды союза. Возвышенная секретесса ласко-во кивнула ей:
  ─ Радиолов на заседании.
  ─ Да мне только рукопись взять...
  ─ Что с вами делать.
  Взяла телефонную трубку, скользнула взором по сумкам, по сопливому сыночку.
  Ларичева томительно краснела.
  5
  Вышел известный писатель Радиолов, корневик и душелюб. Выпустил много книг и казался необъяс-нимо добрым. У него был строгий белый пиджак и по-темневшее в лишениях лицо.
  ─ Посмотрел ваши наброски первого, если можно так сказать, приближения... Да вы присядьте. - Он глубоко вздохнул и опустил глаза.- Ну, зачем вы так, голубушка? Черен ваш мир, злобен. Не любите вы лю-дей. А ведь они несчастны - как я, как вы, как все... Держите сына, это ронять нельзя, сувенирный столик, его выточили умельцы из глубинки... Их жалеть надо. А вы хлещете, ерничаете. Зачем? От этого сжимается сердце! Нехристианский подход! Но я согласен - есть характер. Как человеческий, так и литературный. Ес-ли хорошенько все это почистить, перепечатать, то можно рассчитывать на две профессиональные ре-цензии. Держите рукопись, держите сына, а то на не-го упадет эта сова, символ мудрости, если можно так сказать... О стилистике стоит отдельно поговорить, когда придете одна. Над этим еще работать и рабо-тать. Не можете без жаргонизмов. И концовки кое-где сочиненные. Да я верю... Нет, я не о первооснове, а о правде художественной. У нее свои законы... Ну, все, пора, у меня там люди, неудобно... Работайте, прихо-дите, буду ждать.
  Ларичева шла и соображала, почему это из жизненной правды не вытекает художественная. А на улице было холодно, чвиркал нос у прохожего, чвир-кал под каблуком снег и чвиркали окоченевшие воро-бьи. 'Холодно, бело и лыжно', - задыхаясь, бормотала Ларичева слова из своей заветной тетрадки, - 'непод-дельная зима... можно ли ругать облыжно - даденное задарма?' У всех же есть в молодости песенники, вот и у Ларичевой был. Туда она записывала стихи, кото-рые пела, и, чтобы долго не искать, обычно рядом с гитарой клала и тетрадь эту. На вечеринках тетрадь не требовалась, потому что народ под хмельком тре-бовал петь 'Милая моя'. Но когда это была не вече-ринка, а просто свои, например, Забугина, так тет-
  6
  радь сразу находилась. Ее как откроешь - сразу в на-чале было крупно выведено: 'Огромный рот, глаза на выкате, плутней и оборотней рать. Вы мне, пожалуй-ста, не тыкайте, не трогайте мою тетрадь!.. Один на-каз: 'Твори, свободная, по слуху ноты подбирай. Ведь музыка не папка нотная, а горе, и гроза, и грай!'.
  После холода сынок быстро сморился в теплом автобусе, и поэтому пришлось тащить его на себе от остановки до самого дома. Вот уж если где были тем-ные, а не светлые своды, так это в родном подъезде. Руки отнимались от тяжести, но Ларичева помнила, что ее похвалил сам Радиолов, ради этого надо идти и дойти. И печатать всю ночь. И кормить супом растом-ленного капризного дитятю. И разгребать посуду, и заводить стиральную машину, и все такое. Было бы только ради чего!
  Стиральная машина дала течь и сделала на полу моря. Снизу из конторы пришло чопорное бюро эсте-тики и укорило запаленную Ларичеву:
  ─ Послушайте, нельзя ли не лить нам на голову помои?
  ─ А зачем вы там оказались внизу? Сами проек-тируете, сами и терпите.
  ─ Жилкомплексы - это проектируем не мы, мы - промздания...
  ─ Наплевать.
  ─Бюро эстетики ушло в бессильном гневе. Пока моря сгоняла в ведро, пришла из школы дочь и свали-ла у порога портфель. Он упал как кузов с кирпичом.
  ─ Садись, сегодня есть путевый рассольник.
  ─ Сяду. - Приговоренная к рассольнику дочь от-кинулась на стенку как княжна Тараканова. - А на собрание пойдешь? Или опять записку напишешь?
  ─ Какую записку?
  ─ Да прошлый раз было собрание, а к тебе при-шли поэты, вот ты и написала в записке, что нас за-топило... И не пошла.
  ─Ларичева вспомнила постыдный факт с поэта-ми и понурилась.
  7
  ─ Пойду, пойду... Ребенок встанет, одень, дай кефиру с печенюшками. И уроки делай. Я скоро.
  Под светлыми сводами школы назревало объе-диненное родительское собрание начальных классов. Сначала каждый родитель отсидел внутриклассовые проблемы, потом все 'а-б-в' согнали в актовый зал.
  Там застрочила пулеметная очередь повестки дня. Крепили связь семьи и школы. Рыжеволосая Си-ницкая-мать из параллельного 'б' в зеленом вязаном платье, с янтарем на шейке, говорила складную речь.
  Синицкой хорошо было крепить, она работала завлитом театра и водила класс к себе на работу. А куда бы повела Ларичева? К себе в статотдел, что ли?
  Ларичева вспомнила про свою работу и пом-рачнела. Она ведь три года там отсидела и ничему не научилась за все это время. Ее могла научить только ее начальница Поспелова, но та ничего не объясняла. Смотрела беспомощными голубенькими глазками - 'Сидите тихо, пишите троху'. - 'Когда ж я буду пости-гать азы?'. - 'Да вы и так уже все знаете. Учились ведь. Тут надо все сбивать на угол'...
  У Поспеловой было пятеро детей, и супружник всю жизнь искал приключений, а она сама была мол-чаливой и болезненно толстой женщиной. Когда в от-деле были злобные разборки, она не вмешивалась, она испуганно пила отвары: 'Сидите тихо, пишите тро-ху...' Ей не было и пятидесяти, когда ее настигла вне-запная смерть от болезни почек. Свою короткую жизнь она прожила, перемогаясь и во вред себе, а в гробу лежала в новом ненадеванном трикотажном платье и с чужой оранжевой помадой на губах. На кладбище Ларичевой хотелось крикнуть: 'Назад, все сначала! Перемотайте пленку!'.
  Никто не знал, что, когда страшная Поспелова впервые услышала голос Джона Леннона, по ее телу прошла волна блаженства...
  На поминках бедную Поспелову, как обычно, запили водкой, заели жареной печенкой и красными помидорами. Вдовец довольно скоро женился, а на
  8
  работе все поспеловские папки аккуратно собрали и сожгли в котельной. И Ларичеву посадили новые пап-ки писать, и тогда она поняла, что с ней будет все точно так же... Жизнь покатит вал за валом, накры-вая с головой...
  А в это время на трибуну вышел Барсов-отец из параллельного 'в', пытаясь осветить кружковую рабо-ту.
  ─ ...раздувать профанацию подобного рода. Я люблю переплетать журналы, а сын не любит. Люблю музыку - английские газеты перевожу, а он нет. Он не любит ничего. Он просто взял мою пленку с группой 'Мэднесс' и гонял, пока не порвал в куски. Что с ним делать? Конечно, легче всего сдать в какой-то кружок и отделаться. Раньше он был кудрявый крошка, и я водил его на компьютеры играть, а потом он подрос и ничего, кроме компьютера, знать не хочет, даже учиться. А я что, должен ему компьютер покупать? Наше понятие о ребенке сильно отстает от него само-го. И чтобы ему помочь, надо стать, как он, изменять-ся вместе с ним. А нам это не под силу. Вот поэтому я пожелал бы всем нам любви. И еще гибкости - так сказать, зеленеть и давать побеги.
  Зал сильно зашумел. Бордовая завуч в вологод-ском воротнике передернула плечами, видно, она ждала чего-то другого... А Ларичева неистово радова-лась живому человеческому слову. Пока шла смена повестки, она заглянула в пудреницу и ужаснулась. На ней лица не было. Она даже рассольник не успела поесть, а ночью мало спала, вот и результат. В косме-тический кабинет очередь на месяц вперед, а у Си-ницкой, наверно, свой косметолог. Хотя Забугина го-ворит - главное не это, главное целоваться побольше. Но с кем? Муж у Ларичевой очень мягкий, терпели-вый человек, но если заставить его целоваться, он сдуреет... Тогда держись...
  ─ О профилактике кишечных заболеваний. - Ми-ловидная врач-педиатр зашелестела докладом. - Вгля-дитесь в ваших ребятишек. Они бледные, вялые, не
  9
  едят, не учатся? Подобные признаки уже могут озна-чать угрозу. У нас исследовался мальчик, сильно ис-тощенный на вид. После серии анализов у него обна-ружились особи взрослых аскарид даже в легких. А внешне это было так похоже на пневмонию... По по-следним данным, сорок процентов школьников зара-жено аскаридозом и другими видами... Собрать нема-лые средства на партию пирантела... Полностью выбраны фонды...
  По лицу Ларичевой текли слезы. Она была бес-сильна перед аскаридозом в таких тотальных масшта-бах, она не могла шевельнуться - как Поспелова, ко-торой накрасили губы не той помадой. Это был асфальтовый каток, он ехал на живое тихо и неотвра-тимо. Остальные родители тоже сидели пришиблен-ные, а иные со зверскими лицами уже пробирались к выходу. Но их настигал трубный глас завуча:
  ─ ...На беззаветный детский труд нельзя ответить молчанием и черствостью... Концерт художественной самодеятельности и завершит нашу встречу, превра-тив ее постепенно в 'Огонек'.
  ─В заскрипевшие разом двери въехали тележки с подносами в пять этажей. Это были стаканы с чаем и куски рулета, все дымилось и пахло.
  ─ Смотрите, что творят. Детей два часа морили, а теперь они плясать, а мы трескать. А кому полезет?
  ─ Вчера в большую перемену дали яйцо и грана-товый сок. Видать, сэкономили.
  Вместе с рулетом на забитых родителей обру-шился шквал хоровых песен в честь благополучно скончавшейся четверти.
  Возле Ларичевой остановилась пигалица с под-носом и синими кругами под глазами. Рулеты ляпали пятна на ее белый фартук. Ларичева осторожно взяла рулет, шмыгнула носом и быстрей оттуда.
  В раздевалке тем временем шло свое собрание. Синицкая-мать что-то доказывала насчет спонсоров. Сапеевы утверждали, что купили дом в деревне. Обойдутся без школы - дети будут читать рассказы
  10
  Толстого и молитвы, а потом корове корм задавать, вот и вся школа, и людьми вырастут. А тот же Барсов-отец видел выход только в организации частных школ...
  Слушая их и не слыша, задерганная Ларичева стала править через дорогу, но вскоре узрела верени-цу автобусов. Они загораживали всю остановку и стояли далеко вдоль дороги, на окнах белели листовки: 'По такой дороге больше не поедем'. И тут она совсем ополоумела. Ей казалось, что у детей что-то стряслось за эти два часа, что загорелась проводка под линоле-умом, ворвались в дом бандиты. Аскаридоз развился в последней степени...
  Обнаружив напротив банка автомашину 'Нис-сан' с гостеприимно распахнутой дверцей, она вско-чила туда и толкнула дремлющего шофера. Тот с пе-репугу было поехал, потом, проморгавшись, забоговал, загаял. Но Ларичева уже увидела знакомую вывеску с надписью ОСВОД, выскочила, побежала, спасибая на ходу.
  'Только бы живые были... С глистами, без гли-стов, все равно. Только бы дверь была не взломана, а они там в наличии были. Ну, я прошу тебя, Господи, сделай, и я никогда больше не буду просто так ухо-дить, ни на собрание, ни к поэтам...'
  Ворвавшись, яко тать, в квартиру, она первым дело увидела в ванной сыночка, который мирно пере-ливал шикарный рассольник прямо в тазик с колгот-ками. А рядом сидела на стиральной машине дочь и обливалась слезами.
  ─ Ой, ты живая? Говори! Все хорошо?
  ─ Живая, говорю, да толку что. Голова болит, те-левизор не включается, тетрадь по природе потеряна, а вас с папой никогда дома нет.
  ─ Ой, ну, ладно, ну, не так страшно. А я уж... Четверти конец, на тетрадь по природе махни рукой. У телевизора разбили розетку, контакт плохой. Голову мы сейчас чаем полечим, пошли чаи с рулетами да омлетами пить...
  11
  ─ Все равно радости нету. Когда это кончится?
  ─ Да откуда я знаю? Я вон тоже бегаю, бьюсь, как рыба об лед. Каждый учит, да тычет, а я выпол-няй. А ты, оказывается, молодец - смотри, как хорошо четверть кончила, и с маленьким сидишь. И потом, ты самая красивая, не то, что я...
  Сынок, видя грустную ситуацию, незаметно бросил полезную работу и подключился к реву. Лари-чева сидела на краю ванной и обнимала ревущую ко-манду, забыв снять пальто.
  А потом они, бормоча и всхлипывая, перешли на диван и долго так сидели, то плакали, то смеялись. На окне фольговым узором цвела красота зимней но-чи. На миг окно заслонялось тенью, как у Андерсена, потому что в дом заглядывала Снежная Королева.
  Но пришла не Снежная, а просто королева по фамилии Забугина и держала она в руках папку с оборудованием. И они еще с час галдели, пили чай. Увидев в ванной целый таз рассольника, Забугина улыбнулась: 'Хороший мальчик'. Потом гостья двину-лась к себе, а дети спать.
  А когда все затихло, загудел старым вентилято-ром компьютер. Он всегда так медленно разгонялся, рывками - урр, урр, уржж, жжжж... У Ларичевой на-чиналась личная жизнь.
  Ей всегда хотелось иметь богатую личную жизнь. Чтобы один ее мужчина не догадывался о том, что существуют и другие. А чтобы другие знали про того, одного, но никогда не бастовали. И чтобы все они вместе служили основой для ларичевских расска-зов, но считали бы это не предательством, а честью.
  12
  Ее личная жизнь
  Личная жизнь Ларичевой состояла из стрессов. В молодые годы у них в общаге был Ручкин. Ларичева даже смотреть на него боялась - тонкое, сумрачное существо с фиолетовыми очами и длинными ресни-цами. Не верилось, что такой мог быть гадом и тупи-цей. Однажды она дежурила на телефоне и увидела, как Ручкин, шатаясь, прошел мимо нее по коридору и где-то у прачечной, в тупике, пропал. Пришлось встать и найти... Ручкин стоял, сунувшись узким ли-ком в стену.
  ─ Проиграл, что ли?
  ─ Молчание.
  ─ Так много, что ли?
  ─ Молчание.
  ─ Ларичева сбегала к себе и протянула ему всю свою стипендию.
  ─ На. Только завяжи с этим делом.
  Он взял ее стипендию и пропил, а долг не отдал.
  Она поймала его возле телефона и закричала: 'Почему?'. Он промолчал. Потому что это для него бы-ли копейки! Ларичева целый месяц умирала с голоду, а получив следующую стипендию, надолго впала в прострацию. Она поняла, что ничего не понимает в людях. И когда ее просили перекинуться в картишки, она отворачивалась и резко уходила. 'Зарок?' - пуга-лись ей вслед. Судьба подбросила ей Ручкина, чтобы уберечь от гораздо более страшных бед. Но Ларичева этого не понимала и страдала. Хотя была надежда, что не зря.
  Ручкина трудно было назвать мужчиной. Это был порочный стебель, растение-паразит. Много раз общежитские гулянки давали повод, чтобы Ларичева рядом оказалась. Но как только оказывалась, преда-тельский Ручкин уже оказывался под чужой задран-ной юбкой. И как только он понимал, что Ларичева все знает, он начинал гадить уже просто через край.
  13
  Однажды Ларичева позабыла на кухне кастрю-лю с супом, вспомнила об этом ночью и, воровато ог-лядываясь, посеменила через коридор, ведь утром ка-стрюля точно была б уже пустая. Она старалась не смотреть на диван возле телефона, так как угадывала там сотрясение. Свет, конечно, был выключен, но зыбкие фонарные отражения с улицы все-таки проса-чивались. Диван ерзал и стукался о ветхую общежит-скую стенку. Зажмурившись, она прошмыгнула мимо, не слушая сдавленные стоны и мычание.
  Под светлыми сводами кухни она постояла, глу-боко раскаявшись в своей вылазке. Пусть бы лучше люди съели ее суп, чем на такое нарываться. Но не ночевать же на кухне. Пришлось идти обратно. А там уже все было кончено, и даже свет уже горел, на-стольный. Нога, такая длинная, в дешевой джинсе и в растрепанной кроссовке, загородила ей проход. Руч-кин, конечно, ну, кто еще мог быть. Она в ночнушке стояла, переминаясь, уставившись на свою кастрюль-ку, втянув нижнюю губу от страха. Она стояла перед закрытым шлагбаумом, потом резко подняла глаза. Он сидел, откинувшись, расслабленно сложив руки на груди - какой-то мокрый, усмехался впалыми щека-ми. Кажется, в расстегнутых штанах. Зато глаза, те фиолетовые очи марсианские, смотрели на нее вино-вато и неотступно. Они ей говорили - видишь, я ко-зел. Как ты терпишь меня такого? Как ты меня не убьешь?
  И она на него смотрела виновато и неотступно. Видишь, я понимаю. Видишь, как мне больно. Но не могу я тебе помочь. И не убить тебя, и не забыть тебя. И дай пройти, наконец, не то весь этот суп...
  Он глаза вытер узкой ладонью и ногу убрал.
  И всякий раз, когда она вешала белье во дворе или дежурила на телефоне, он замирал неподалеку и смотрел. Он смотрел так, что сердце болело и отклю-чалось. Личная жизнь Ларичевой уже в молодости оп-ределялась словами Вознесенского 'Настоящее нена-
  14
  зываемо, надо жить ощущением, звуком...'. Как гла-сила поговорка - 'так они и жили, спали врозь, а дети были'.
  В колхозы тогда студенты ездили каждый год. И в параллельной группе был легендарный пацан, кото-рый тоже долго ходил за одной и той же девчонкой, но это была не Ларичева. Он был вылитый Нурали Ла-тыпов, в прошлом кумир знатоков из 'что-где-когда', вот его так и прозвали - Нурали; узкое смугловатое лицо, раскосо-карие глаза, негроидный рот. Только волосы русой курчавой копной назад. И манера гово-рить тихо и убийственно - все падали от смеха. Эта-кий арабский принц переодетый. Но девчонка упорно его избегала. А потом стала откровенно унижать. Он ей в столовой место займет, а она - мимо. И садится чуть ли не у приятеля на коленях. Такие, как Лариче-ва, конечно, позволить себе подобное не могли, но та-кие ошеломительные красотки могли что угодно. Ну-рали - тому хоть вешайся. Он рубит дрова для котла - руку ранит. Перевязывать она должна, но она ноль внимания. Поварихи перевязывают, оставляют его на лавке очухаться. Она садится на лошадь и якобы ве-зет воду на поле, и больше не возвращается. Для всего потока - кино, а для Ларичевой пытка.
  Ребят угнали в центральную усадьбу грузить кирпич. Нурали Латыпова с его забинтованной рукой оставили старшим на поле. Машин в тот день не было, все, что собирали, сыпали в гурты. Но после обеда ни с того ни с сего на краю поля заревели два военных КРАЗа, и увязающий в пахоте лейтенантик показал предписание. А что студентам предписание? Грузить-то некому. И Латыпов поставил девочек цепью, а сам полез в кузов. Первую машину загрузили нормально, а вот вторую пришлось сперва тарить в мешки. Лари-чева все время дрожала от мысли, что он дергает мешки раненой рукой. Она влезла тоже в кузов и ста-ла мешаться. Конечно, ее ласково послали оттуда... Лейтенантик тревожно поглядывал на часы, но потом
  15
  отправил в кузов водителя, а сам плюнул, снял шинель и стал подавать мешки.
  Когда уехал второй КРАЗ, Латыпов еле стоял на ногах. Его мутило, а по зеленым от бледности скулам стекал пот. Повязка на руке была пропитана кровью и грязью. Он забыл дать команду всем, чтобы шли в корпус, просто пошел, не разбирая дороги, за ним ту-по потянулись отряды студентов. Ларичева держалась неподалеку. Вдруг она увидела, что эта красотка, черт ее побери, стоит перед Латыповым и своим платком вытирает его лицо. И что-то зло ему выговаривает своим крохотным, как вишня, ртом. Ларичева поняла, что пасти его больше не надо, он теперь не один. Она поодаль обошла их и увидела, что он плачет, Латыпов. Конечно, звали его не так, но для Ларичевой он остал-ся Латыпов на всю жизнь. Девчонка его ругает, а он и плачет, чурка проклятый. И сама заплакала. И опять поняла, что ничего не понимает. Ведь ей же очень бы-ло горько, что это не она. Но если бы она и попыта-лась, все равно бы радости никакой. Она должна уби-ваться от досады, но нет, она плакала от неведомой радости. Оттого, что чужая радость лучше своей. От-того, что красотка оказалась человеком, не гадиной, и оттого, что чем сильнее болела его раненая рука, тем больнее и слаще болело в груди глупой Ларичевой, для которой чужая боль никогда не была чужая. И личная жизнь у нее была поэтому чужая. Это был и поглоти-тель энергии, и ее источник.
  История эта длилась не один год, и много там еще было вывертов судьбы. Но когда Ларичевой ста-новилось слишком погано, она пыталась представить себе, что чувствовал Латыпов, когда к нему подошла эта девчонка. Все-таки бывают в жизни моменты, ко-гда смех и слезы неразделимы. И тогда клокочет в груди и хочется записывать, записывать, чтоб плака-ли другие...
  Однажды, пересказывая историю молодости в очередном поезде, Ларичева нечаянно встала на место
  16
  этой девчонки. Получилась причудливая вещь: жалкая Ларичева приблизилась к незабвенному, а тот с дев-чонкой катался на лыжах, выяснял отношения, падал в яму на крупного зверя, и вообще они бились друг о друга острыми углами и привязывались навеки, такие неразъемные и несовместимые одновременно... Мо-жет, они бы рассердились, узнав о том, как переврала историю Ларичева, о существовании которой они давно забыли. Но Ларичева ничего не могла с собой поделать. Она их любила и не хотела забывать. Она их оставила при себе и дальше так с ними и жила.
  В колхозе на картошке Ларичева сильно про-студилась. Она простужалась постепенно и много-кратно, кашляла, пила ликер 'Лимонный' - больше в сельпо ничего не было, - а когда приехала в город, то дело было швах. В больнице ее лечили горячим хлори-стым кальцием внутривенно, это ужас. Еще не очу-хавшись от температуры, она слышала сквозь сон всякие женские истории, каких в больнице тьма. Речь шла о дивной женщине, которая из-за любви взвалила на себя чужих детей - после развода его дети остались с ней. Она была скромная врачиха, и от нее жизнь не требовала подвигов. И если бы она бросила все и убе-жала прочь, то ее бы никто не осудил. Но она сделала то, что было сверх ожиданий. И он вернулся! Если раньше она была женой, а та, молоденькая, любовни-цей, то теперь все стало наоборот. Та молоденькая стала женой, а она, разведенная женщина в возрасте, стала любовницей своего мужа. И еще неизвестно, кто выиграл. Сам-то он был роскошный. Ларичева тара-щилась на женщину с восхищением... Они говорили часами напролет, в том числе и ночью. Ларичевой даже показалось, что они похожи. И вот теперь, когда Ларичева стала старой и скучной вешалкой, она вспоминала все это так, как если бы это было с ней. Муж Ларичевой тоже был роскошный, и в его аске-тизм никто бы не поверил, во всяком случае, Лариче-ва не верила. И трагедий из этого не делала. Но как
  17
  бы держала в уме - да вот, есть такой дополнительный фактор, лишнее сопротивление. Ничего страшного. Даже интересно...
  Горестные женские истории привлекали Лари-чеву тем, что в них было превышение над требовани-ем жизни. Нельзя, нельзя было выжать из них ничего сверх того, что уже выжато, но они вдруг нечаянно, чудом - выдавали немыслимое. Перекрывали норму доброты.
  Подруга матери впереди имела карьеру. Она удачно кончила аспирантуру, и пока мать Ларичевой билась с детьми и хозяйством, та подруга сверкала, как бриллиант. И у нее были престижные поездки за границу, лучшие портнихи и вообще перспектива выйти за кого хочешь. Она могла бы идти на доктор-скую, если бы захотела. И был молодой человек ее же круга, молодой ученый, они встречались с третьего курса. Однажды подруга решила все-таки выяснить, долго протянется их роман или нет. Вместо внятного ответа он повел ее куда-то.
  Шли больше часа, наконец, постучались в ка-кой-то подозрительный дом. Никто не ответил. Вошли! Там тоскливая бедность, пьяная молодая женщина. Поговорил с ней молодой человек, дал ей денег, а под-руга матери смотрела на ребенка. Она очень хотела ребенка, но это было такое чудище, не приведи Бог. Голова дыней, изо рта слюна - нехороший ребенок. В колготках у него лежал кирпич - чтоб от тяжести не сбегал с места. В тарелке котлетка с налипшими воло-сами, возле - стакан с пивом... Подруга тайком стала в тот дом ходить и все разузнала. Ее молодой человек - отец дебильного ребенка и платил бывшей милой деньги, откупиться хотел. Но та уже обессилела, запи-ла. При нормальном мальчике тот бы женился, а так все пошло прахом...
  Мать рассказывала Ларичевой, потому что всю жизнь переписывалась с этой подругой, очень ее лю-била. Подруга ребенка усыновила. Мальчик совсем
  18
  оказался больной, пришлось с ним мыкаться по сана-ториям и лечебницам. Творческая работа полетела в тартарары, карьера тоже. Потом пришлось из города в деревню ехать по причине астмы у мальчика. Поду-мать только - красавица, умница, блестящая светская женщина - и пошла навоз вилами выгребать. Но на нее нашло какое-то помрачение добра! Это была кро-виночка того, обожаемого человека...
  Мальчика она вырастила. Пусть и поздно, но он научился разговаривать как все люди, и класса с третьего пошел учиться в общую школу. После армии вернулся - совхоз помог им дом резной выстроить. Отношения с матерью остались самые нежные. И, в конце концов, она рассказала ему всю историю с са-мого начала - нашло какое-то помрачение правды... Только молодость прошла, ее не воротишь. Сиди в этом резном доме, сиди...
  Ларичевой до слез хотелось, чтобы у той подру-ги началась другая жизнь и любовь. Но мать расска-зывала, что в письмах никаких намеков не было. И тогда Ларичева взяла и эту личную жизнь создала... Выловила где-то в поезде или больнице. Пусть подруга сторожит сельскую церковь и туда приезжает не-удавшийся художник, чтобы набраться здоровья и природы, он оказался никому не нужен и совсем не ожидал на задворках жизни обнаружить такое сокро-вище...
  Ларичева рассказывала все эти истории разным людям, и ее всегда поражало, что люди волнуются на одних и тех же моментах... Ради этих моментов и ста-ла записывать.
  В незапамятные времена муж Ларичевой при-нес домой списанную из конторы печатную машинку. Это стоило ему полжизни. Потому что Ларичева с упорством маньяка стала колотить по клавишам, про-водя так часы и дни. В такие моменты ее трудно было отвлечь на видики или на внезапную рюмочку. И да-же выпив рюмочку-другую, Ларичева начинала рас-
  19
  суждать о том, что может чувствовать чужой пьяный человек, да еще умирающий.
  - Ты представляешь, - с жаром объясняла она, - парочка пошла разводиться. Ну, нервничали. Но от-туда вышли мирно - никаких скандалов. Пошли про-щаться. Попили коньяку, поели жареного мяса, потом - что греха таить - может, и 'того' - в последний раз. Так вот, он заснул, а она встала и ушла. И вены ему вскрыла. Чтобы он больше ни с кем и никогда. Пред-ставляешь?
  Интеллигентный муж Ларичевой морщился, он не любил уголовщины.
  ─ Кто тебе рассказал такую чушь?
  ─ Этот порезанный и рассказал! - радостно кри-чала Ларичева.
  ─ Ну и что ж ты его не расспросила, что он там чувствовал?
  ─ Он не помнит...
  ─ А вены помнит. А может, он напрасно на бед-ную женщину сворачивает? Сам и порезался с конья-ка?
  ─ Да? - Ларичева открывала рот и забывала за-крыть. - Это мысль...
  Но муж считал эти беседы глубоким маразмом. Он поскорее уходил с кухни, обязательно проверял, спят ли дети, ложился в кресло и включал видик. И крутил эротику, тонкую, сияющую, легкую. Герои шу-тили и баловались в постели, веселые, свободные су-щества. Они не нуждались в разговорах, слова были лишними, они понимали друг друга без слов. Близкий человек улыбался и заманивал Ларичеву на диван. И та, уже стоя на четвереньках, бормотала: 'Да что та-кое? Опять рассказ не дописала...'.
  Ларичева казалась с виду сухой теткой, но пе-ред своим любимым человеком она превращалась в кисель. Она впадала в забытье, легко зажигалась и в бессознательном состоянии была жадной и даже ци-ничной. Она с ним была другой! А потом наступал
  20
  день, сутулил плечи и покрывал ее жестким панцирем стыда. И она опять становилась обычной, усталой и равнодушной. А Ларичев был небрежен, никогда не ухаживал, не дарил цветов, так что казалось - квиты эти люди, квиты.
  Но иной раз она проявляла отвратительное уп-рямство и даже простая просьба насчет оторванной пуговицы приводила к истерике. В таких случаях лучше было не усугублять. В конце концов, и пугови-цы, и не стиранное белье можно переждать, как сти-хийное бедствие. Лишь бы съедобное что-то в сково-родке было, все остальное терпеть можно.
  После рождения дочки печатная машинка вре-менно переехала под стол и покрылась пылью: надо было гулять по шесть часов в сутки, бороться с рахи-том. Но рахит все равно зафиксировали. А Ларичев, морщась от пулеметных очередей железного механиз-ма, решил притащить домой подержанный компью-тер. Показал, как включать, выключать. Первое время Ларичева, конечно, мешала ему работать, то и дело звонила, птицей кричала, что текст полностью про-пал... Ларичева писала быстро, споро, много, но, рас-печатав листы, забывала все это сохранить. Или со-храняла куда зря, не глядя. Очнувшись, она заливалась слезами и набивала снова только что рас-печатанный текст. Тогда муж посоветовал ей не вы-ключать машину и добавил программу 'Unerase', что-бы тексты восстанавливать. Его уже достало искать куски рассказов по всем ячейкам, используя ключе-вые слова. Тем более что Ларичева тогда еще и не зна-ла, что такое ключевые слова. Бестолковщина.
  Но как только текст был восстановлен - просы-пался сын. Ларичева совала сына в коляску, а коляску на улицу под окно. И победное шествие в литературу продолжалось!
  'И зачем я только ее надоумил?' - снова и снова удивлялся близкий человек.
  21
  Ларичев, собственно, ничего особого от жизни не ждал. И литературы никакой не признавал. Просто решил пристроить к делу эмоциональную жену, чтобы слишком-то уж много не гуляла. Чтобы было вечером за рюмочкой о чем поговорить. Но на такой эффект он никак не рассчитывал! Сумрачно-зеленый взор Ла-ричевой, направленный в стенку или на монитор, был напрочь отсутствующим. Иногда по утрам она забы-вала надеть цивильную одежду и болталась по квар-тире с голой грудью в халате нараспашку. В доме ста-ли шастать подозрительные, плохо одетые люди, которые вели длинные разговоры в прихожей напро-тив туалета, поэтому в туалет было решительно не по-пасть. К телефону теперь часто звали Ларичеву, и го-лоса были подчас нетрезвые. Вот вам общество - поэты, литераторы! Ну, все равно уж надо было когда-то заводить семью. Девушек вокруг было множество - все такие сияющие, чувственные - но Ларичева, не-смотря на неумение краситься, все же была чем-то лучше их. Она была простодушная до не могу. С ней можно было посмеяться и поспать.
  22
  Ларичева в отчете и макияже
  Полночи Ларичева просидела у компьютера, по-том как бы со стороны до нее дошло, что она засыпает и стукается о клавиатуру головой. Да, спать было твердо. А только разоспалась - вставать. Глядь - там несколько страниц одни и те же буквы - ббббббююююююю...эээээююю... Полный бред.
  И так-то после бессонной ночи бодрости нет, да еще психическая атака детей. Дочка не пошла в шко-лу: там громко и жарко, все кричат, дерутся...
  ─ Лучше я дома посижу и задачки порешаю, - изрекла дочь.
  ─ А если не сможешь?
  ─ Тогда тебе на работу позвоню.
  Ларичева бегала с колготками и майками в ру-ках, возмущалась. Это все братья Цаплины с толку сбивают. Они ценят людей по подаркам, не позвали дочь в гости по бедности, а потом, когда вырастут и обнаружат, какое чудо эта Ларичева-дочь - все, будет поздно. Она пыталась уговорить дочку, что со школой тоже лучше не усугублять, но все было зря.
  ─ У меня оценки выставлены, сама сказала. - Дочка Ларичевой пожала плечами и уткнулась в учеб-ник. - Значит, я себе каникулы объявляю.
  После объявления каникул Ларичева взяла рез-кий старт и устремилась в новый садик для сыночка. А он давился шоколадкой 'Марс' и никак не мог ура-зуметь, зачем ему новый садик. И как это можно ста-рый садик закрыть, ведь там Раисовна, Итальевна, детки. Пока пальто снимали, шорты надевали - все было ничего. Как карту отдавали - тоже ничего. А как пришла последняя минута, как повела воспитатель за ручку, так и страшно стало. 'Иди, иди, котик. - Сама иди, мачеха лиха!'
  И пошла далече 'мачеха лиха', глотая слезы. Ей надо еще было в химчистку и в овощной. До работы добралась, когда уж вовсе сил не было. Под светлые своды статотдела вошла гора, увешанная фрикадель-
  23
  ками в томате, горошком мозговых сортов и несдан-ными в ремонт сапогами. Надо было еще буженины, хотя бы фарша. Но деньги испарились. Их надо было искать...
  А Ларичева-мужа такие грубые вопросы не ин-тересовали. Он не смирялся перед постулатом 'бытие определяет сознание'. Он дал себе установку - найти такую работу, чтоб найти в ней себя, и, кажется, на-шел. И ушел туда с головой... Соответственно - пропа-дал допоздна и часто уезжал в командировки. Только деньги как результат полезной деятельности в семье не появлялись. Сначала попался коварный поставщик компьютерной техники, потом сжал клещи учреди-тель. На фирму нападали, увозили, опечатывали. Слу-чалось среди ночи срываться - спасать принтеры и процессоры. Это было святое. Правда, там были со-ратники по борьбе, в том числе и соратница - намного моложе и хрупче Ларичевой. Но Ларичева не воспри-нимала соратницу приземленно. Она знала - работа это святое.
  С робкой надеждой всматривалась Ларичева в красные окошки 'Искры'. И чем дольше она всматри-валась, тем сильней унывала. Сколько ни суммируй эту ахинею по строчкам и по столбикам - все равно она не сойдется, а выйдут новые суммы. Стопка про-стыней и пустографок, которые должны 'сойтись на угол'. Вот то, к чему всю жизнь шла Поспелова. То, к чему должна стремиться Ларичева... Чтобы сходилось. А потом это свяжут и сожгут в котельной по истече-нии срока хранения. В чем же смысл? Забугина ска-зала бы, что смысл в получении заработка, но Лариче-ву такая версия не устраивала. Ей хотелось потратить жизнь так, чтобы после нельзя было ничего сжигать. Чтобы след был немеркнущий... Коллеги, что харак-терно, работали как автоматы. Наманикюренные пальчики экономисток механически перебегали по клавиатурам, как будто отдельно от тела. Они соот-ветствовали, а Ларичева нет. Голова работала с нату-
  24
  гой, как перегретая 'Искра'. Сын в новом садике. Плачет, наверно. Дочь не в школе. Что она есть будет? Дома только гречневая каша, а вот осталось ли моло-ко? Муж опять в командировке. Денег, естественно, нет. Да, надо занять денег. Где? Может, в АСУПе? За-бугина всегда занимает в АСУПе и заодно общается с интересными людьми.
  Только она это подумала, как в статотдел вошел Губернаторов, сам начальник АСУПа. А ходил он все-гда медленно и гордо, костюм носил дорогой, в елочку, башмаки 'саламандра' в тон брюкам и темные италь-янские очки с зеркальными стеклами. Очки были ча-стью лица и придавали ему гордое и завершенное вы-ражение. Несмотря на твердые квадраты скул и острые пики бровей, без этой детали лицо его казалось бы беспомощным: глаза светло-коричневого, почти желтого оттенка, выдавали его мечтательность и, главное, молодость. А в очках он был, как в крепости.
  Губернаторов тихо и учтиво поздоровался - со всеми, персонально за руку - с начальником данного статотдела, а потом отдельно - с Забугиной. Последнее 'здравствуй' означало длительный и подробный про-цесс целования руки. Начинался он от мизинца, по-том каждый пальчик отдельно, потом дальше до ло-котка, потом вверх по плечу, едва заметная пауза в районе индийского агата, украшавшего безукориз-ненные ключицы Забугиной, а заканчивался где-то за ушком. Ну, что тут поделаешь? Ларичева, забывшись, смотрела туда, куда смотреть было неприлично, но ничего, ничего не могла с собой поделать.
  Ларичева, у вас в каком состоянии месячная свод-ка? - осведомился Нездешний, начальник статотде-ла, прямой шеф Ларичевой. Он всегда осведомлялся только после того, как срок подачи был нарушен.
  ─ Филиалы не дали, - грустно сказала Ларичева, - но я потрясу.
  25
  ─ Вы построже. И закажите на два телефона, на мой и на свой. Форсируйте вопрос, уж будьте так лю-безны...
  ─ Буду, - убито прошептала Ларичева. - Сейчас.
  Она хотела бы стать меньше, мечтала бы ужать-ся раз в сто и влезть в эту 'Искру', спрятаться в ней. Они были одинаковы, две облупленные подружки без следа минимального ухода. Брызнувшее в окно солнце подчеркнуло это. Молчаливый шеф Ларичевой все это ясно видел и поэтому вышел, давая Ларичевой опом-ниться от замечания. Ему было жалко Ларичеву, но что поделать.
  ─ Ваш шеф недолюбливает меня, - сказал Губер-наторов. - Его не устраивает форма моих приветст-вий...
  ─ Он этого не показывает, - заметила Забугина, - и поэтому не падает в наших глазах. Потому что он выше этого... А мы в его - да. Мне ведь тоже попадет сегодня за отчет.
  ─ Не прибедняйся, - мрачно отозвалась Лариче-ва, держа телефонную трубу возле уха и колотя по клавишам, - когда это тебе от него попадало? Ты веч-но на особом положении.
  ─ Послушайте, любезные дамы, а почему ваша бедняжка Ларичева должна выбивать из филиалов то, что они сами должны давать?
  ─ Да потому что их нет, данных этих. Вот они и врут, а мы проверить не можем. Противно. - Брови Ларичевой застыли горестной крышей.
  ─ Представь, она написала в главк, чтобы отме-нили отчет, раз он провоцирует обман. Мы веками от-правляли этот отчет, не задумываясь, а наша мышка - раз, и возмутилась. И начальству письмо пришло, ти-па, что за безобразие...
  ─ Ларичеву пора переводить на повышение, - сказал Губернаторов. - Мыслит верно, неверно рас-пределяет силы.
  26
  ─ В это время с другого конца отдела передали сводку пятого филиала. На один телефон заказывать меньше...
  ─ Ура, бабы! - крикнула Ларичева. - Это клево. Спасибо.
  ─ Губернаторов с Забугиной переглянулись.
  ─ Не хотелось бы никого обижать, но слово 'бабы' зачеркивает слово 'спасибо'. Что может сильно испор-тить карьеру, - заметил, крутя портсигар, Губернато-ров.
  ─ Это портит и карьеру, и оклад. - Забугина ско-сила свои озорные блудливые глазки. - Какой у нас нынче повод для встречи, ты не забыл?
  ─ Я никогда ничего не забываю, - кивнул Губер-наторов и ушел во внутренний карман фешенебельно-го пиджака.
  ─ Просила для себя, но уступаю подруге.
  ─ Подобные речи обидны. - Он подал две радуж-ные ассигнации на две стороны.
  ─ Спрячу за корсаж! - замечтала Забугина. - Там и встретимся.
  ─ Ларичева вдруг заплакала. Она не поняла, воз-вышало это ее или унижало. Чтобы жизнь твоя зави-села от чужого кармана? Эх...
  ─ В чем дело, этого недостаточно?
  ─ Достаточно пока. Это она от счастья. Где пла-ток? Сейчас приведем себя в порядок и пойдем обе-дать.
  ─ Я не пойду, - тускло уронила Ларичева.
  ─ А что, много работы? Будешь звякать по фи-лиалам?
  ─ Да, буду звякать.
  ─ Как ты мне надоела. Так рассуждают только зануды. Дай-ка сюда лицо... Так... сначала миндаль-ное молочко и пудра. Потом височки - сиренево-розовые. Вот тебе помада такая же. Тени тоже сире-невые, но потемней... Не моргай, тушь смажешь... Го-тово.
  27
  ─ А как же простыни?
  ─ Сверни в трубочку, возьми с собой, расстелем на стол. А скажи-ка нам, Губернаторов, какова теперь Ларичева с макияжем?
  ─ Да у меня глаза маленькие, рот большой. Это никаким макияжем не скроешь, - хрипло и не к месту сказала Ларичева.
  ─ Интуиция подсказывает мне, - запел арию Гу-бернаторов, - что мадам Забугина права насчет теней и остального. И серые глаза при такой смуглой коже редкость. А рот хоть и великоват, но все ж имеет не-ожиданный и чувственный рисунок. В итоге макияж лишь подчеркивает ваши богатые природные данные.
  И поцеловал Ларичевой - а не Забугиной! - ру-ку. Ларичева была готова упасть на пол. Экономистки статотдела зорко следили за мизансценой, не преры-вая щелканья по клавиатурам. Ларичева чуть не поте-ряла сознание, но ей не позволили, увели, придержи-вая за локотки с обеих сторон.
  Они пошли под светлые своды административ-ной столовой, где на подвеске работал большой теле-визор, где в ароматном пару плавали яркие подноси-ки, и вообще была праздничная атмосфера. После обеда с салатиками из крабов и миндальными кекса-ми дамы пошли к Губернаторову в АСУП. Там Губер-наторов отдал кому-то ларичевские простыни и сел повествовать:
  ─ Интересно, почему ваш шеф не переведет все ваши мелочные отчеты на автоматику? Или это хлеб у кого-то отнимает? Малопонятно. И что общего у за-конченного технаря с вашими простынями? Ничего. Было дело, сделала наша бухгалтерия в его филиале ревизию. Он приехал отчитываться к управляющему и нате - очаровал. Бывает, конечно. Но как бы за этим не последовала смена политики. Ваш шеф, доро-гие дамы, состоял еще в команде Батогова, которую разогнали. Но теперь могут согнать, как я понимаю. А вот и наши бедные сводки по филиалам.
  28
  Тут к Губернаторову подошел мальчик и поло-жил проверенные ларичевские простыни.
  ─ Ошибки красным. Пропущенные филиалы приплюсуете и можно рапортовать.
  ─ Спасибо, спасибо, - улыбаясь и маясь, бормо-тала Ларичева.
  ─ А теперь милые дамы покинут меня, ибо меня зовут неотложные дела! - Губернаторов обнял, прилас-кал мимолетно и выпроводил.
  ─ Некоторое время подруги шли молча. Психика слабая, трудно переносить хорошее.
  ─ Таких любовников должны иметь все порядоч-ные женщины, - вздохнула, наконец, Забугина.
  ─ Поздравляю, - зло буркнула Ларичева, - ты од-на из них.
  ─ Ой, брось. Все лишь политес. Видимость, зна-чит. Но и без этой малости трудно обойтись. Как во-обще работать, если нет на месте Губернаторова?
  ─ А скажи... Зачем ты меня при нем красить ста-ла? Стыдно же это.
  ─ Ты не понимаешь? - Забугина даже руками всплеснула. - Я дала ему понять, что ты женщина.
  ─ А сам бы он не понял?
  ─ Как же он поймет, если ты сама еще не пони-маешь? Сначала тебя надо раскачать... Скажи, вот когда я косметичку достала и начала тут возиться во-круг... Ты что-нибудь чувствовала? Он смотрел на те-бя неотрывно. На них иногда - это - действует.
  ─ Да ну еще! Я такая позорная. Хотя он даже ру-ку поцеловал...
  ─ Вот видишь!
  ─ Но мужчина должен первый...
  ─ Да ничего он не должен, пойми! Он тоже со слабостями и хочет, чтоб ему потакали. - Забугина выгнула шейку и засверкала глазами.
  ─ И не обязательно это Губернаторов, хоть кто. Шеф у тебя сводки проверяет - ты не горбаться за три километра, подойди, обдай волной запахов. А ты син-
  29
  тетику носишь, какая уж тут волна. Прятаться надо скорей. На каблуки надо влезть. Что у тебя на ногах! Тапки. Жуть конопатая.
  ─ Да вот, после родов никак не привыкну.
  ─ Когда эти роды были! Давно и неправда. А ты все ходишь в клетчатом платье, обсыпанном перхо-тью. Стыдись. Вон в АСУПе продают костюм трико-тажный с бархатной аппликацией. Купи.
  ─ Небось, дорого.
  ─ Ну и что? Тебе же много лет! Ты режешь глаз в такой дешевой одежде. Пора переходить на другой вид оболочки - классик, натюрель.
  ─ Это чего?
  ─ Это, видишь ли, неброские дорогие вещи и спокойные, натуральные цвета... Ну... У тебя есть до-ма что-нибудь настоящее, неподдельное?
  ─Ларичева мучительно наморщила лоб.
  ─ Настоящее - это значит природное. Ну, значит, это дети.
  ─ Так-так. И ты можешь их себе на шею пове-сить вместо бус? - Забугина расхохоталась. - Тяжелый случай.
  ─ А, так надо бусы? Сейчас, сейчас... Ларичев дарил мне янтарные бусы на годовщину свадьбы. Где же я их последний раз видела? Кажется, на дочкиной кукле...
  ─ Отлично! А шапку из белой нутрии - в углу у хомяка, так? Все, с меня хватит. Мне очень тяжело проводить среди тебя культурную революцию. Я на-чинаю устанавливать диктатуру. Первое - звоню в АСУП. Второе - приношу ланком, тонак и все такое. И последнее - сажусь за отчет.
  И села Забугина за отчет, и была в своей реши-мости хороша... Правда, она всегда невыносимо долго собиралась, но когда уж момент наставал, это видели все-все.
  30
  Скромное обаяние Забугиной
  Когда документ можно было сделать без напря-жения, Забугина к нему не притрагивалась. А когда сроки срывались, она начинала развивать бурную деятельность. Поэтому за время отчетов порядком на-мелькивала у начальства в глазах своим боевым и озабоченным видом.
  Экономистки статотдела считали Забугину хит-рой пройдохой, мол, любого потопит, чтобы выкру-титься самой. Но самих случаев потопления никто конкретно не помнил. Просто завидно было, что она из стрессов выбиралась без воплей. Вокруг нее вра-щались по орбите интересные личности - среди них, например, главный администратор театра, большой спец по холодильному оборудованию, молодой теле-журналист, актер из столицы, фермер из глубинки, пресс-атташе стадиона, юрист большого автоцентра, фотохудожник - все они через полчаса знакомства целовали, намекали и проявляли в той или иной сте-пени спонсорские замашки. Как она умудрялась иметь нескольких любовников сразу, никто понять не мог, хотя все шашни начинались буквально на виду. Как смотрел на это муж - тоже загадка. А сами лю-бовники между собой не сталкивались. Мало того, они курили вместе в районе статотдела и постепенно об-разовывали нечто вроде дружеского кружка. Достава-ли друг другу запчасти для личных машин, обменива-лись коммерческими связями...
  Изредка Забугина приходила к Ларичевой до-мой не со своим мужем, а с директором турфирмы или знаменитым театральным деятелем, и Ларичева, несмотря на сильную занятость, буйно радовалась.
  Потому что деятель, как правило, приносил с собой хороший ликер, а детям шоколад или апельси-ны. Сам Ларичев сразу выпадал из своей подпольной жизни и украшал общество остроумием. Все покаты-вались со смеху. Из темного угла извлекали гитару и пошло-поехало, бестолковщина и веселый базар до
  31
  поздней ночи. В такие минуты Ларичева, сорвавшая аплодисменты, затуманенно смотрела на подругу. Век бы торчать на кухне. А то вот - из ничего появилось что-то.
  ─ Забугочка, - говорила восхищенно Ларичева, - ну как ты умеешь?..
  ─ А Забугина была такая же точно по достаткам, то есть без достатков. Детей у нее не было. Спутник жизни не любил. И вообще мало чего в жизни сбылось. Но Забугина в петлю никогда не лезла и другим не да-вала. Она была очень высокая, широкоплечая, в вес-нушках, но слыла красавицей, потому что вечно всех охмуряла. Вне режима охмуряния Ларичева ее не ви-дела никогда.
  ─ Забуга, ты бы могла послужить в разведке?
  ─ За сколько?
  ─ За так. Во имя и на благо.
  ─ Фу. А как насчет Штирлица? Штирлиц там бу-дет? Ведь я женщина и ничто мужское мне не чуж-до...
  32
  Поэмы
  В тот день всех угнали в общество 'Знание' на конференцию, а Забугина с Ларичевой отчеты доби-вали с пылающими щеками. В статотдел заглянул че-ловек в рабочем. Потом еще раз. Потом принес короб-ки с люминесцентными лампами и поставил в угол тихонько.
  ─ Извиняюсь, девчат. Начальник ваш приказал поменять светильники.
  ─ Так меняй, в чем дело? - Забугина включилась, оценила и выключилась.
  ─ Не помешаю? Он сказал - вы на конференции будете...
  ─ Не помешаешь. Нам некогда сейчас. Вон те мигают, у окна. И в углу.
  ─ На вид он был неуклюжий, тунгусский, а делал все легко и неслышно. Стремянкой не брякал, отверт-ки не ронял. Лампы плавали с пола на потолок и об-ратно, точно прирастая к смуглым рукам. Заглянул напарник.
  ─ Ты долго? Время-то, смотри.
  ─ Погоди, видишь, не идет. Будешь гавкать - ра-зобью по спешке. И ошшо тестер принеси.
  ─ Завтра дотыкаешь. Твоя очередь идти. Робяты ждут.
  ─ Погодь, говорю. А то вообще не пойду.
  ─ Напарник поворчал и вышел.
  ─ Ларичева, я на финише. А ты? - Забугина сло-жила стопкой отчеты и достала косметичку.
  ─ Да вот, дописываю. Ты б не сбегала в канцеля-рию заверить? Тогда можно сегодня же на почту за-нести.
  ─ Ладно.
  ─ Как только вышла Забугина и зацокала шпиль-ками по коридорному паркету, электрик подошел бесшумно к ларичевскому столу.
  ─ В старой городской газетке с полгода назад - не ваш ли рассказик был? Фамилия знакомая. Изви-
  33
  няюсь, названье не помню, но там про женщину, как она дитя в роддоме оставила...
  ─ Ой... Подождите. Конечно, было дело. Слабый рассказ-то. Это уж руководитель наш пристроил по доброте. Вы знаете, в Клубе железнодорожников есть литобъединение, туда ходят начинающие писатели. Вы приходите... А рассказ вообще ругали.
  ─ Не знаю, мне понравился. Значит, Ларичева вы и есть. А можно дать вам кой-чего? Ну, чтоб прочита-ли, сказали мнение...
  ─ А вы... Простите, как вас... Тоже пишете?
  ─ Да так. Дребедень всякую.
  ─ Он успел вытащить из спецовки помятую тет-радь и сложить стремянку. Лицо его стало пунцовым от неловкости. Тут же вбежал хлопотливый напарник.
  ─ Ты еще тут? Обля. Сколько ждать можно? Ро-бяты уж сходили.
  Ларичева в новый садик с первого же дня опо-здала. Когда она, запыхавшись, влетела в группу, ре-бенка там уже не было. Где же? Оказывается, сидел в соседней группе, куда перекачивали всех опоздавших. Это была круглосуточная группа, и там уже созревал ужин. Сынок сидел и угасал над румяным сырником с будильник величиной. Однако в автобусе он прибрал тот же сырник с совсем другим настроением! Лариче-ва сильно удивилась такому факту и пыталась отком-ментировать. То ребенок не ест, то вдруг ест!
  ─ Суть не в предмете, суть в подходе к нему, - заключил их в объятия сияющий Ларичев, приехав-ший из очередной командировки навестить свою се-мью.
  ─ Сейчас что-нибудь сварю, - забегала по дому Ларичева.
  ─ Поздно, - сказал не в меру веселый глава се-мьи, - я уже сварил спагетти. Более того - я привез голландское мясо в вакуумной упаковке и Синди для нашей дочки. А для сынка - вот этот джип. Сойдет?
  ─ Ничего не сойдет, - нахмурилась Ларичева, - деньги откуда?
  34
  ─ Да коллега Хасимов выручил. Может подож-дать.
  ─ Ну, вот, даришь девчонке Синди, разоряешься, а того не знаешь, что она школу бросила. Только и ос-тается, что дома в куклы играть.
  ─ Нет, мам, раз уж такая радость, то я согласна еще в школу походить. Я сегодня десять задач, между прочим, решила.
  ─ Я от вас балдею, - обезоруженная Ларичева развела руками.
  ─ Сначала сними пальто и выпей рюмочку, а балдеть, как ты выражаешься, будем после.
  'Гости, танцы и веселье - показуха, позолота. Завтра горькое похмелье - наизнанку душу - рвота... Сын отца спросить захочет, ты ответишь 'замолчи'. Зарыдай и закричи, ночь тоску-печаль пророчит...'
  'Разрыв-трава, ползучая молва, разрыв-травой опоены мы оба, до бешенства, до злобы, до озноба. Смертельный яд - слова, твои слова... Разрыв-трава, кружится голова... Чужим огнем детей мы согреваем, для них дымим и тлеем чуть, едва. Им холодно, и мы об этом знаем. Разрыв-трава, развязка не нова...'
  'Кровать рыдала скрипами до жути. О, как трусливо убегала ночь! Одетая лишь в тень рассветной мути, ты плакала, а я не мог помочь...'
  'Мы выпили по первой, по второй. И тут он на-чал: 'Можешь ты понять, как мне сейчас не хочется домой?.. Читай стихи. Читай о грязных шлюхах, читай о горе и о пустоте, читай о злых и беспощадных слу-хах, а на закуску вдарь о чистоте...' А я прочел ему всего одно - о том, как ждет домой сынишка папу, как молча гладит медвежонку лапу, о том, как ночью светится окно...'
  'Постель моя вонюче-злое ложе, как будто спали демоны на нем, тряслись, свивались ночью, даже днем. Как это надоело, правый боже, лиши меня моих нечистых чувств, чтоб был я пуст, как выпитая рюм-ка. Сжимаю зубы, слышу страшный хруст. Багаж по-
  35
  бед, истасканная сумка, я с нею вместе сердце поте-рял, когда так слепо чувствам доверял...'
  Тетрадь была большая, толстая, в ней было пол-но перечерков и вставок в виде отдельных захватан-ных листов. На некоторых страницах пометки: 'это начало, а конец на зеленой обложке с другой сторо-ны'.
  На первом листе крупно стояло: 'Поэма блуда'. Автор Упхолов'.
  Ларичева посмотрела на часы, была глубокая ночь, спать не хотелось. Электризация шла сильней-шая, до дрожи, до изнеможения. Вроде бы чернота, рвота, блядство... Но в то же время - правды больше, чем ругани. Боли больше, чем позы. Не врет Упхолов, не вылупается. Так не соврешь. Но в то же время и политика тут, и магазин с очередями, и низость, и ду-рость, все сразу... Но вот заплаканная мать укладыва-ет спать сынишку, поет папину песенку, а папа в это время одолел не одну бутылку, и обнимал совсем чу-жую тетеньку, и домой не собирался...
  Ларичева почувствовала сильный провал внут-ри. Как при воздушной яме. Все это было некрасиво, неблагородно. По ее кружковским понятиям, стихи такими быть не должны. Но там же правда все! Что там говорил Радиолов о жизненной и художественной правде?..
  ─ Душенька, ты как насчет супружеского долга? - Не сразу протянул всю руку, только два пальца, ве-дущие по шейке.
  ─ Сколько можно, муж? У меня творческие дела. - Убирая его руку.
  ─ Сначала семья, потом творчество. Иди сюда, мы по-новому... - Быстро ныряя в вырез.
  ─ Да что с тобой сегодня? - Вынимая его руку.
  ─ Ты какая-то не такая. В чем дело, у тебя ро-ман? - Ускоряя наступление сверху и снизу.
  ─ У меня? Ты одурел. Меня Забугина накрасила. Макияж называется. - Замирая, прислушиваясь.
  36
  ─ Постановляю: ходить с макияжем вечно. - Ли-хорадочно расстегивая.
  ─ Значит, настоящая я тебе не нужна? Значит, маскироваться? - Путаясь в слетающей одежде.
  ─ Н... не знаю, мне трудно долго разговаривать... Да... Маскируйся, чтобы я тебя не узнал... Принял, ти-па, за другую женщину...
  'Ну вот, опять, - подумала Ларичева в засти-лающем тумане, - опять ничего не успела... Надо хотя бы рецензию сочинить...'.
  Но рецензию она, конечно, писала утром, под светлыми сводами, на работе. Рецензия была проти-воречивая. Ларичева всегда искала в других то, чего не видела раньше. Обычно она видела в других руко-писях... красоту. Слова красиво ложились друг за дру-гом, сплетаясь в сети. Здесь красоты не было никакой. Но было что-то другое, от чего хотелось плакать. Это получалась правда, но какая - жизненная или худо-жественная? Ларичева не понимала, как можно вос-певать проститутку. Считалось, что проституток не существует. Кто же это напечатает?
  В статотделе по-домашнему звякали стаканы, и шумел чайник.
  ─ Девочки, всю неделю были отчеты, вот увиди-те, на снег нас скоро погонят.
  ─ Мало ли что. У меня еще отчеты не кончились.
  ─ У нас что, дворники уже не существуют?
  ─ У нас есть мужчины в отделе, они должны в первую очередь.
  ─ Наивная. Не мужчины, а на-чаль-ни-ки...
  ─ Лицо шефа было бесстрастным. Ларичева по-думала - а что он чувствует, когда слышит всю эту болтовню? Он понимает хоть, что камни летят именно в его огород? Или он глухой?
  ─ Забуга, тот электрик, помнишь? Он, оказыва-ется, стихи пишет. И такие грустные стихи, просто душу разрывает!
  ─ Фу, Ларичева, фу. Даже и не думай. Это для нас не вариант.
  37
  ─ А кто, Губернаторов? Куда нам!
  ─ Не только. Получше-то подумай.
  ─ Ну, не знаю. С моей стороны или...
  ─ Да нет. Ты в коридор-то выходишь? Ну? Гля-нуть не на кого.
  ─ Ну, - не доходило до Ларичевой.
  ─ Так и не выходи, - одним ртом, без звука ска-зала Забугина.
  ─ А...
  ─ Бэ...
  Ларичева опустила голову, боясь, что шеф слы-шит все это. Потом украдкой взглянула. Он сосредо-точенно разглядывал какую-то ведомость. Хлопчатая темная водолазка, серый клетчатый костюмчик, все какое-то тонкое на нем, стираное. Под этой оболочкой угадывалась сила, скрытая и молчаливая. Один раз Ларичева видела, как он шел на работу в этом костю-мишке, прямо по морозу. Ей стало не по себе. Руки и лицо у шефа были фиолетовые от стужи. Карбышев какой-то. Но пепельно-седые волосы и притом лицо загорелое среди зимы - в этом что-то актерское бы-ло... Странная Забуга, сама перед ним наклоняется в декольте, а тут чуть ли не на подносе другой подает. Она не считает Ларичеву опасной соперницей, это очевидно...
  После обеда всем скомандовали идти на снег. Это была такая повинность: разбивать смороженные за зиму пласты и набрасывать мелко на тротуар. Са-поги у Ларичевой промокали и она, взявшись вначале рьяно, потом встала на поребрик и с него никуда. Щиколотки нестерпимо ныли. Попозже подошли на-чальники отделов и техперсонал. Ларичева обрадова-лась и пошла, проваливаясь, в сторону Упхолова. Об-раз передового электрика был алкарот: глаза заплыли, скулы и подбородок в щетине. Вокруг него плотно ви-село облако перегара.
  ─ Привет, Упхолов. Как ты? А я прочитала твою тетрадку. Ты там настрочил столько чернухи, ужас, иногда до тошноты. Ты показывал кому-нибудь?
  38
  ─ Здравствуйте, - выдавил Упхолов. - Нет.
  ─ А стихи-то как поразили. Слышишь? Бесподоб-ные. Про малолетнюю проститутку. Кудряшки на вис-ках, глаза, как сливы, портфель порвался с одного конца. Про горошины деревень. Ты что, деревенский? Все деревенские хотят вернуться обратно. Ты тоже?
  ─ Нет.
  Ларичева почувствовала, что навязывается. За-чем же он тогда принес эту тетрадку, алкаш поганый? И разговаривать не хочет.
  ─ Тебе надо к нам в кружок прийти. Там, конеч-но, всякие люди есть, может, не все похвалят, но все же. Есть куда новье принести. Обменяться, так ска-зать. Это в библиотеке нашей. Раз в месяц по четвер-гам. И есть еще в Клубе железнодорожников, знаешь? Придешь?
  ─ Я был. Тебя там не было.
  ─ Ларичева обалдела. Потом вспомнила, что сама раза три не была, с детьми сидела, пока кто-то по ко-мандировкам... Вздохнула и пошла прочь. Он даже не оглянулся. Забугина не пропустила инцидент:
  ─ Ты решила приударить? Уже тем, что подошла к нему - просто пятно на себя посадила. Ты не мо-жешь бегать за такими... Типичный маргинал.
  ─ А кто это?
  ─ Откуда я знаю.
  ─ Я только про тетрадь сказать.
  ─ Сам бы пришел, невелика птица.
  ─ Забугина, миленькая, он не в себе.
  ─ Алкаши всегда не в себе. И потом, посмотри, на что он похож. То ли монгол, то ли татарин. А сей-час иди от меня быстрей. К тебе кто-то идет.
  И Забугина, резко отделившись, стала бросать снег в другую сторону. Несмотря ни на что, Забугина всегда была начеку. Всегда секла момент!
  39
  Что отдать отчизне
  К Ларичевой под светлыми сводами студеного неба подошел шеф в костюмишке и шарфике.
  ─ Ларичева, вы где живете? Где-то в центре?
  ─ Ну да, возле 'Гипропро...'
  ─ У меня просьба к вам. Не могли бы вы зайти там к одному человеку?
  ─ Когда, сегодня? Но как же садик? Это на дру-гом конце города.
  ─ Я отпущу вас пораньше, и вы успеете в сад. Завтра день его рождения...
  ─ Это ваш друг? Почему тогда не вы сами?
  ─ Не уверен, что обрадую... Вы поймете. Я не хо-тел обсуждать это в отделе. В канцелярии подготовлен адрес, вы только зайдете за цветами. Согласны?
  ─ А почему не Забугина?
  ─ Шеф протаял улыбкой сквозь вечную мерзлоту.
  ─ Вы сумеете не хуже.
  ─ Ладно.
  ─ Я знал, что вы не откажете. Спасибо. - Он взял ее руку зазябшую и, положив на свою ладонь, мягко прижал другой. Руки у него были сухие и абсолютно горячие. Вот так Карбышев...
  Кнопка дверного звонка была старинная и тор-чала зеленым столбиком, вокруг были виньетки. После звонка дверь открылась моментально, как будто там уже ждали. Встретил грузный седой человек, похожий на Эльдара Рязанова. Брови были широкие и шевели-лись, как змеи. Быстро и бесшумно повесив ларичев-ское потертое пальто, он проводил ее в кабинет. Там стоял старинный кожаный диван, огромный, как площадь, деревянный двухтумбовый стол с зеленым суконным верхом и монументальная лампа матового стекла. Ларичева чуть сознание не потеряла. Перед ней стояла живая легенда отрасли. Она протаратори-ла, залившись краской, приветственные слова адреса, вручила папку, цветы. Запнувшись, добавила:
  40
  ─ Вас все помнят и любят.
  ─ Похоже на то. - Живая легенда Батогов усадил гостью в кресло, поставил перед ней на стол чудный серебряный подносик, серебряные стопки, алое вино в графине, яблоки. И рокочущим голосом:
  ─ Прошу. Похоже, что забыли, как я им насолил. А Вы, значит, работаете у Нездешнего. Хороший мальчик.
  Седой шеф - мальчик? Так-так. Вопреки рю-мочке Ларичева сидела зажатая до потери пульса. Ей казалось, что она сидит тут благодаря роковому слу-чаю, что все эти рюмки и конфеты не для нее, что она вместо кого-то... Хотя простота и обаяние великого человека гипнотизировали. Он двигался легко, ходил неслышно, шутил, заряжал зажигалку от газового бал-лончика и вкусно-вкусно закуривал. Показал даже фотографии из своего архива. Вот он студент. На лы-жах с детьми. На демонстрации. На совещании во Дворце съездов. С группой директоров за рубежом. Над диссертацией. В лесу. Везде нечеловечески кра-сивый... На кого-то он похож. В молодости. То же бла-городное породистое лицо, та же вьющаяся грива во-лос назад... Было чувство, что она видела его молодого...
  'Где компания? - терялась в догадках Ларичева, - где, черт возьми, старинные друзья и прошлые лю-бови?'
  Вдруг по нервам ударил крик. В дверях стояла прозрачная старая дама в измятых желтых кружевах.
  ─ Кто у нас? - закричала, содрогаясь, дама. - Это из Москвы?
  ─ По делу, родная, - внятно произнес Батогов. - Тебе вредно вставать, волноваться. Пойдем...
  ─ По делу, по делу, - блеяла Ларичева, сигнализи-руя адресной папкой. (А рюмки? А графин?)
  ─ Чушь! - взвизгнула дама. - От меня ничего не скроешь! Я пойму глазами и в анамнез заглядывать не
  41
  надо. И я еще могу послужить отчизне. Отдать ей все...
  ─ Ты уже отдала, родная. Ты и так себя не щади-ла, пойдем же. - Он мягко и настойчиво повел даму.
  ─ Тут, наконец, Ларичева опомнилась и стала просачиваться в прихожую. Она даже оделась и по-пыталась тихо открыть замок. На ее руки легли его руки.
  ─ Что, испугались? Это моя бедная сестра. Она работала в таком месте, где сам Господь бы спятил. Говорят, можно в лечебнице держать, но лечить уже бессмысленно. Мне жаль ее... Простите, что не преду-предил вас. Но я не думал, что встанет, последние дни так была тиха. Если хотите, то можете зайти как-нибудь, не дожидаясь следующего дня рождения...
  ─ Правда?!
  ─ Он смотрел на нее, улыбаясь. Поток тепла через щелочки глаз:
  ─ А вы бы хотели?
  ─ Еще как. Но это, конечно, нельзя говорить. - Ларичева перешла на шепот.
  ─ Почему нельзя? - Он, склонив скульптурную го-лову с крутой седой шевелюрой, тоже снизил голос.
  ─ О Вас такое рассказывают. Вы в нескольких филиалах начальником были. До Вас ничего не рабо-тало, после Вас никто сломать не мог. Вы в третьем филиале линию поставили, так у них оборот услуг вы-рос в несколько раз. Вы противостояли партийной мафии... А за это надо было жизнью платить! Вас лю-били женщины всех поколений. Их разбитые сердца до сих пор тлеют на мраморных лестницах управле-ния...
  ─ Стоп! Это уже ваша субъективная точка зре-ния.
  ─ Пусть! Пусть субъективная... Но вы любили только свою жену. Так? Она была хрупкая, белень-кая... Вы приезжали за ней на машине. Она не любила
  42
  латать носки. Но детей вырастила потрясающих... Она умерла?
  ─ Замолчите!
  ─ Умираю, умираю... - долетел крик отчаяния, - ты бросил меня одну среди гадов фашистских... Мы должны выйти из окружения...
  ─ Он оглянулся.
  ─ Так я позвоню Вам?.. - Ларичева заторопилась.
  ─ А я буду ждать. Прощайте. И держитесь, нико-гда не старейте. Вы просто прекрасны. Слышите?
  ─ И она покинула светлые своды дворянского гнезда, так в народе называли дом привилегирован-ных квартир для начальства.
  В садик Ларичева прибыла в лютой темени. Сы-нок опять восседал в круглосуточной группе с тем же сырником.
  ─ Муж! - воззвала Ларичева, скидывая пальто куда попало. - У тебя нет чувства неловкости? При двух живых родителях ребенок в круглосуточную группу угодил...
  ─ А что? - родитель сидел и пожирал глазами тол-стую газету 'Коммерсантъ'. - Чувство неловкости пусть возникает у бездельника. Я круглые сутки рабо-таю. А ты?
  ─ Ты работаешь на работе. А дома?
  ─ Налоги сводят к нулю любую работу, - вздохнул Ларичев. - При таких налогах надо работать сорок во-семь часов в сутки, а потом идти и бросать бомбу в налоговую полицию.
  ─ Сковорода у Ларичевой яростно затрещала и стала плеваться дымом. И в тот же момент в детской раздался рев и грохот. Ларичева выключила сковоро-ду и побежала в детскую. Как оказалось, дети разо-драли надвое громадный черный том Брэма с золоты-ми буквами на переплете.
  ─ Его купили на последние деньги! - воскликнула Ларичева. - Для вас же! А вы!
  43
  ─ Оставь их в покое! - крикнул издали их отец, не расставаясь с 'Коммерсантомъ'. - Дети должны расти, как сорная трава. Придет время - сами решат, нужен им Брэм или нет.
  ─ Ну, ты с ума сошел. Теперь что, пусть все бьют, что ли?
  Дети прислушались и поняли, что посеяли раз-дор. Они тут же помирились, а Ларичева оказалась не в своей тарелке. Она всегда смело бросалась разби-раться, но получалось, что ее провоцируют. Однажды она увидела ватную пыль по углам, схватила тряпку и полезла под стол.
  Тем временем любознательные дети взяли и укололи ее старой спицей.
  Она закричала, дети засмеялись. 'Да вы за-чем?!' - 'У тебя одно место круглое, как шар. Хотели проверить - не сдуется?'
  ─ Как-то ты странно участвуешь в воспитатель-ном процессе, - сказала она, переворачивая блин.
  ─ Лучше так, как я, чем так, как ты.
  ─ Он наскоро съел тарелку блинов со сметаной и ушел проверять, как идет монтаж издательской сис-темы.
  Ларичева стала кормить детей и мыть посуду. Она привыкла, что муж приходит домой только затем, чтобы уйти. Что там, за пределами ее понимания, есть бурная деятельность, связанная с компьютерами. Хо-телось бы, конечно, поинтересоваться зарплатой, но в принципе, когда у него что есть, он и так принесет. А начни раскачивать - только рассердишь. Да, Лариче-ва мечтала о тех временах, когда у нее будет пачка денег в столике под трельяжем. Чтобы брать и не счи-тать. На костюм. На еду. На садик. Да мало ли... Со-ратница по борьбе? Ну и что, пусть живет соратница. Был бы дома человеком. А он и так терпим и мягок дальше некуда, грех жаловаться. Все это ерунда. Надо садиться работать, настучать Радиолову новый мате-риал. Пусть не так, как он понимает. Пусть пока хотя
  44
  бы так, как понимает автор. А то начнешь себя ло-мать, чтобы понравиться, и - конец, тебя подстригли. Сама не поймешь, где ты, где Радиолов.
  Ларичева хотела, чтобы Радиолов ходил к ним на кружок, и чтоб они спорили на равных. Но как-то так получалось, что Радиолов Ларичеву учил, а сам учиться не хотел, видимо, так уж возвысился, что уче-ба ему ни к чему...
  ─ Ма! Это кто?
  ─ Дочка показывала на старую фотографию. Кажется, опять весь альбом разорили.
  ─ Это моя мама, твоя бабушка.
  ─ Такая молодая! Сколько лет?
  ─ Она тут в десятом классе.
  ─ Хорошенькая, - оценила дочь. - У нее были на-ряды?
  ─ Погоди, я не помню. Нет, были, конечно, пла-тья. Сейчас, сейчас, у меня где-то есть одна штука...
  ─ Вывалив на пол из шкафа большую пачку ста-рья, Ларичева нарыла какие-то пожелтевшие бумаги. Среди них - картонная куколка.
  ─ У всех девочек рано или поздно появляются большие куклы в нарядных платьях. У меня тоже бы-ла. Я ведь плохо видела, поэтому очки прописали. Ма-ма с папой прятали от меня книги, чтоб я не портила себе и без того слабые глаза. Но когда не дают, всегда надо. Так вот, я искала спрятанное и находила, даже в коробке под кроватью, даже на самом верху шкафа. А куклу для отвлечения от книжек мне привезли из области, а сами мы жили мы тогда в районном цен-тре. Кукла рыжая была. Огненные атласные волосы, простроченные посредине, где пробор, блестящие, но их нельзя было расчесывать расческой - они бы ото-рвались сразу. Туловище тряпичное, только концы ру-чек-ножек глиняные. Так что я больше смотрела на куклу, чем играла. Купать нельзя, заплетать нельзя. Платье снималось, зеленоватое, с кружевами, даже штанишки были с кружевами, да, и тапочки снима-
  45
  лись, и носочки. Но нет, для меня самые лучшие кук-лы были нарисованные. Сначала это были всякие принцессы из картона... Три мушкетера, шевалье д'Артманталь - такие куколки из книг, неправдопо-добные, с глазками и губками, в огромных бумажных юбках. А потом я просила всех нарисовать мне 'жиз-ненную куколку', как в журнале мод. И мама мне ри-совала. Они быстро рвались и я хотела новых. Вот те-бе и куколка из журнала 60-х годов. Она такая же черненькая, как моя мама. Платья вот - одно черное с белым воротником, другое золотистое, из обоев, это, похоже - как раньше были тафта или парча. Еще раньше были такие материалы - крепдешин, креп-жоржет, газ капроновый, но для этого нужно что-то полупрозрачное. А вот длинное, темно-синее, с ма-нишкой. Что такое манишка? Ну-у, это кофточка без рукавов. Только с воротничком, вот она так на боках держалась тесемочками. Это платье мама сшила сама из немецкого журнала. Свела выкройку на старую простыню. Одно такое в поселке было. А знакомая, говорят, взяла посмотреть, потихоньку распорола и сделала себе копию. И обратно сшила так, чтоб мама не заметила. Вот потом только заметила, когда подру-га его на выход надела. И другим еще дала снять вы-кройку. Ну - вообще, история! Женская очень. Я еще застала это платье - рукав летучая мышь, вырез боль-шой, юбка шестиклинка, вырез по пояс, а в вырезе манишка. Удлиненная талия. Ах, это было царское платье! Я столько лет мечтала, чтобы у меня было - так и не удалось. Зато такое платье я сделала своей куколке. И куколка, как мама, жизненная, милая та-кая.
  У меня были сложные отношения с мамой. Она была учительница, меня в школе учила. Было стыдно не выучить, все учила насмерть. Но стычки были ужасные - особенно, когда началась общая биология. Один раз даже чуть не выгнала меня из класса, па-рень болтал и я с ним. А один раз все с уроков сбежа-
  46
  ли, а мне попало, только мне, как училкиной дочке. Но мама для меня была, вообще, идеалом. Агрономша мо-лодая, поехала она с папой МТС поднимать в пятиде-сятые годы. Ей говорили - о, вы заслуживаете другого, и так далее. Красивая женщина в глуши! Это же целая история... На куколку, на. Сделай ей новое платье...
  После засыпания детей загудел компьютер. Прошлое оживало и лавиной сыпалось на мелькающие в мониторе страницы. Латыпов, арабский принц, по-летел с горы прямо в яму на кабана. Ларичева полете-ла на автобусе спасать его от жестоких физических и сердечных мук. Потому что она ничего не могла сде-лать - тогда. Могла - только теперь, и то в воображе-нии. Отличник и гордость факультета, ослепленный своей девочкой с вишневым ртом - тогда, становился мудрее и тоньше - теперь. Он уже понимал отчаянную Ларичеву, жалел, что не она его судьба и целовал ее прощальным и неверным поцелуем...
  'Он скрипел зубами и метался, весь мокрый от пота. Не успела я подать ему лекарства - анальгины, ампициллины и прочую горечь - как он тут же стал рвать зубами упаковки. Я намочила вафельное поло-тенце и положила ему на лоб. Он взял и прижал к себе мои ладони вместе с полотенцем сильно-сильно. Бед-ный Нурали, продолбят тебе голову когда-нибудь. А на часы лучше не смотреть, и на зачет придется идти со вторым потоком...
  ─ Ты у нас самый сильный, - дрожащим голосом говорила я, - и не стони, пройдет все. Ведь ты силь-ный, умный, ты Ленинский стипендиат, это много значит...
  ─ У Киры был любовник, которого посадили. Так? Или нельзя про это? Молчишь, значит, знаешь. Ну, что тут может быть? Чем антисоветчик лучше простого студента? Тем, что сидит в тюрьме. О, на женщин это действует. Не спорю, она хоть и моложе, но прожила до меня длинную жизнь. Что я такое перед ней? Тех-нарь, собиральщик. А в ней все непостижимо, гармо-
  47
  ния бешеная, она и сама не понимает... А я ничего не понимаю.
  ─ Да все ты знаешь, - всхлипнула я, - ты море стихов знаешь, тебя весь курс боготворит, ты вечный капитан КВНа, преподы тебя ценят и автоматы ста-вят. Просто у тебя температура и надо врача вызвать, а ты не даешь.
  ─ Еще чего. Врач упрячет в больницу на две не-дели, а я сессию завалю... Знаешь... - Он попил из чайника, хотел вернуться на койку, но промазал и сел на пол. - Знаешь, может, я ошибся с ней капитально. Может, с тобой бы я бы как у Христа за пазухой, ты жизнь отдашь, а преданные женщины сейчас ред-кость. Но меня уже повело, за нутро потащило. Мы любим не тех, кого нужно, а тех, без кого просто не можем. Есть один рассказ - влюбленных привязали друг к другу в виде пытки. Чтобы они ходили друг на друга и все такое. Ну, потом отвязали, те смотреть не смогли друг на друга. Яма все ускорила, понимаешь? Приблизила конец.
  Меня била дрожь! Сам великий Нурали сидел у моих ног и не скрывал своего горя.
  ─ Я взял ее ноги и засунул их под свитер, чтобы отогреть. Сказал, что никогда не брошу, даже если свалимся в нужник.
  ─ А она, скажи, что она?
  ─ Она всегда говорила, что 'люблю, сохну, обо-жаю' - ерунда все это. Когда один другому может что-то дать - только это чего-то и стоит! Значит, этот ан-тисоветский художник что-то ей дал. Что же? Запрет-ные книги, картины, которые никому не известны? Многолинейное мышление? Но за этим всегда человек, какое искусство без человека? Только человек в мес-тах не столь отдаленных. А я - вот он, хоть и калибром не тот. Обопрись на меня... Конечно, в такой дубак, да еще в яме, не очень порассуждаешь. Я думал - не выбраться, приготовился встретить лицом к лицу, так
  48
  сказать... И тут пришел хозяин капкана и нас выта-щил. И мы живы остались...
  Он как замороженный смотрел сквозь меня. Потом медленно снял с меня позорные мои очки в ро-говой оправе и поцеловал долгим неверным поцелуем. Я даже задохнулась. Но на свой счет не приняла, по-тому что теперь все понимала'.
  Все это Ларичева передумала и утрясла внутри, под светлыми сводами души и, пока неповоротливые пальцы домучивали надоевший текст, душа упрямо высвечивала стол с зеленым суконным верхом, газо-вый баллончик с качающейся на нем зажигалкой. И непостижимого, великолепного человека, который в свои шестьдесят с лишним годов мог шутя покорить любое женское сердце. А какой же он был раньше? 'С этим нельзя шутить, - усмехался он, - полячки оч-чень капризны...'
  Значит, его любили полячки. Не будь этого, от-куда бы он знал?..
  Руки Ларичевой не поспевали за ее скачущими мыслями. Не успевала она записать одну историю, как та уже тащила за собой другую. Гораздо острее и головокружительнее первой. Ларичевой всегда было не до себя. Она хотела написать такую книгу, в кото-рой бы ревели все судьбы людей, которых она знала! Но вынуждена была писать все это по отдельности, это же так долго, муторно! И еще она боялась, что нужна любовь, хотя это далеко не самое главное. Что-бы написать рассказ, нужен любовный заворот. Но легенда отрасли вряд ли расколется на такое. А писать только про монтажи и схемы Ларичева была не в си-лах... А! Вот на кого похож молодой Батогов! На сту-дента Латыпова... Постепенно он старел и становился Батоговым. Высокий лоб загибался кверху залысина-ми, по нему змеились морщины. А темные раскосые глаза зачем-то щурились и погружались вглубь лица, мешки под ними появлялись. Женщина с вишенкой-
  49
  ртом трагически умирала, а Ларичева сидела и запи-сывала мемуары Батогова...
  'Кто он такой? - изнывала бумагомарака. - По-чему он прожил жизнь не для себя, а для отчизны? И может теперь с гордо поднятой головой сам себе ска-зать - все сделал, что мог. Это предел, больше никто бы не смог... Он для отчизны, его сестра для отчизны, а я для кого? Кому нужен мой герой, да еще такой со-чиненный? А то, вот, живая жизнь Батогова хлещет по глазам, а я сижу, как будто так и надо! Ведь умрет сестра, а потом и он, не дай Бог, и никто ничего не узнает, какой он бесподобный...'
  Шел третий час ночи. Муж прокрался, тихо лег, но Ларичева не заметила этого, потому что мужа за-слонял Латыпов, а его заслонял Батогов. Такая непри-стойность. Затуманенную слезами Ларичеву привела в чувство полуночная дочка.
  ─ Мам, ты чего, ревешь?
  ─ Не знаю, как рассказ дописать.
  ─ А это что, уроки?
  ─ Еще хуже.
  ─ Дочка задумалась. Что может быть хуже уро-ков?
  ─ А ты скажи - тетрадь забыла.
  ─ Ладно, спать иди.
  ─ Мам, тебе дядька писатель задал урок? Не слу-шай его.
  ─ Да почему?
  ─ Вот, ты напишешь, тебя в чтение вставят. А я потом учи, была охота! Я и так ума рехнусь, сколько писателей в хрестоматии. И ты туда же!
  ─ Не бойся, меня в чтение не вставят.
  ─ А зачем тогда? Деньги, что ли, заплатят?
  ─ Ой, ну, какие деньги! Деньги только на работе, а это - так, для себя, наверно, баловство все это...
  Ларичева вдруг вся покраснела и сжалась, так ей стало стыдно. Неужели она претендует на хресто-матию? Получалось, что занимается чем-то предосу-
  50
  дительным. Ну, допустим, вставят ее когда-нибудь в хрестоматию. И что же можно написать после био-графии, после слов 'писать начала в таком-то году'? Она все время описывает какие-то личные истории, а не картину русской жизни, как, допустим, у Пушки-на. Хотя тут тоже есть свои закономерности! Ведь большинство ее героев - женщины. И чем это не те-ма?..
  Дочка помолчала, помялась. Она уж было по-брела по своим мелким делам, потом вернулась, зябко потягиваясь и защепляя складочки на широкой ноч-нушке.
  ─ Мам, мне жених нужен.
  ─ Как? Ты спятила? Сколько тебе лет? - вспылила Ларичева, окончательно просыпаясь.
  ─ Мне десять...
  ─ Так рано тебе!
  ─ При чем я-то?! Для Синди нужен жених-то!
  ─ Зачем? Нельзя, что ли, с одной Синди играть?
  ─ Для семьи. Как в жизни. Чтобы детки были.
  ─ А где они бывают, женихи синдины?
  ─ В комках. Там же и детки. И еще, мам, там есть беременные Синди, у них ручки гнутся и живо-тик выдвигается, а там малышик... Но дорогие они.
  ─ Я подумаю, ладно, спи.
  ─ Не купишь женишка, в школу не пойду, - пре-дупредила дочка.
  ─ Да ладно...
  Ларичева уронила голову на руки, на клавиату-ру, и брови у нее застыли страдальческой крышей. Чего себе думает наша дочка? Она-то ей тут носталь-гию разводит про бумажных куколок, а ей надо сразу настоящую и беременную... Эх...
  51
  Благодаря чему Упхолов живой
  Открыв дверь в статотдел и войдя под его свет-лые своды, Ларичева узрела, что Нездешний уже здесь. Народу еще пока никого не было, а ее объеди-няло с шефом секретное задание. Ларичева сразу вы-прямилась в собственных глазах. Говорить ей было трудно, а шеф был не из тех, кто забегает вперед и стоит на полусогнутых.
  ─ Я не знаю, что сказать, - сказала Ларичева. - Он бесподобный. Это невыносимо.
  ─ Нездешний просветлел и откинулся на спинку стула.
  ─ Слава богу, - произнес он очень тихо.
  ─ Почему? - тоже тихо откликнулась Ларичева.
  ─ Потому что вы молодец.
  ─ Такой титан сидит и нянчит помешанную. Вы знали?
  ─ Да. Ему вечно было не до этого. Вероятно, от-дает долги.
  ─Он сказал, что кто-то хочет прервать его заслу-женный отдых.
  ─ Для него отдых - это погибель. Он огнеупор-ный. И он нужен не только своей сестре.
  ─ Ах-х... Так это сестра, значит...
  ─ Сестра-сестра, - Нездешний улыбнулся, не про-пустив это бормотанье.
  ─ Она спохватилась:
  ─ Зачем вы меня втягиваете? Я боюсь политики.
  ─ Нездешний молчал. Она тоже. Но по коридору уже затопали люди.
  ─ Потому что вы доверчивы... Наш человек. Вы пошли, как ледокол, а за вами пойдут другие суда... И нет изоляции. Понимаете?
  ─ Бросьте!
  ─ Вы сами можете в любой момент бросить. Он вам никто.
  ─ А это какие игры - политические или сердеч-ные?
  52
  ─ И совсем не игры.
  ─ А некоторые думают, что вы готовите перево-рот, раз вы из его команды.
  ─ Опустил голову на руки. Потом взглянул на Ла-ричеву так нежно, что у той слезы выступили.
  ─ Меня в моем филиале всегда возьмут - инже-нером или электриком. Хоть с сегодняшнего дня.
  ─ Тогда в чем причина?
  ─ В нем.
  ─ Вы меня доведете, что опять туда побегу. Толь-ко бы прикрытие придумать, - зачастила Ларичева.
  ─ У вас уже есть прикрытие. Признайтесь. У вас на лбу все написано...
  ─ Ну, я могла бы записать все то, что он расска-жет. Блистательная, загадочная жизнь, это меня заво-раживает... Городская газета могла бы в рубрике 'Ря-дом с нами'...
  ─ Вы отдадите мне? Когда запишете?
  ─ Еще ничего нет... Одни жалкие мечты...
  ─ Мечты никогда не жалкие... - Он заторопился. - У меня есть папка с инвентарным номером. Там ва-ши рассказы из городской газеты.
  ─ Как? Вы знаете, что я?..
  ─ Знаю. У меня своя маленькая картотека по ме-стной литературе.
  ─ Так вы, может быть, нарочно?.. - Ларичева по-теряла дар речи и задохнулась. - Чтобы я загорелась писать?.. Провокация?
  ─ Хлопнула тяжелая дверь статотдела. В нее кон-ским топотом пошел конторский люд.
  ─ Вы только посмотрите, как нескладно врет этот пятый филиал, - бодро формулировал Нездешний. - То по три тысячи, то вдруг десять.
  ─ Что же делать? - перепугалась Ларичева. - От-чет-то отправили.
  ─ Ничего, на контроль возьмите. При случае мо-жете и ревизию потребовать.
  53
  ─ Я?! Ревизию? - Ларичева вырубилась оконча-тельно.
  ─ Так ее, так, - подзадорила вошедшая Забугина. - А то у нее нет чувства собственного достоинства. Сейчас же надень на себя лицо и выйди. Там окола-чиваются какие-то небритые народные массы из щи-товой. И когда придешь, чтоб надела костюм, вот, я принесла из АСУПа.
  ─ В коридоре стоял дремучий заболоченный Уп-холов.
  ─ Извиняюсь, - пробормотал он.
  ─ А что ты извиняешься? Тебе тетрадку? На.
  ─ Да это... На снегу-то. Зря я.
  ─ Так если тебе неинтересно... Я обычно мнение на бумаге пишу. А тут под впечатлением выпалила.
  ─ Поди, совсем паршиво...
  ─ Какое там! Наоборот, здорово. Страшно! Поэма разрыва - из нее логически вытекает поэма блуда. Оторванная от ветки душа понеслась по кочкам, не остановить. Есть, конечно, жлобство. Но это мелочи. Не знаю, кто и когда это издаст, а я бы вот так, как есть, перепечатала, переплела, и пускай читают... Ты своим ал... коллегам читал?
  ─ Было дело.
  ─ Ну и что они?
  ─ Да все про шлюх требуют. А это мне уже на-доело.
  ─ Что, в смысле шлюх много было?
  ─ Да, их было много в стихах. Потому что в жиз-ни-то ничего не было.
  ─ Как так?
  ─ Да так. С обиды все.
  ─ Ларичева молчала. Перед ней стоял простой за-булдыга, худший из худших, лучший из лучших.
  ─ Ты ее так любишь до сих пор... Ты однолюб, слушай...
  54
  ─ Кто ее любит, шалаву. Все давно выгорело. Знай мотается к хахалю в район. Что ни выходной - поехала...
  ─ А ребенок?
  ─ Со мной ребенок.
  ─ И чем ты его кормишь?
  ─ Рожками.
  ─ Ларичева представила, как небритый Упхолов варит своему узкоглазому ребятенку серые рожки, и у нее вся душа заныла.
  ─ Ты, Упхолов, очень сильный поэт. И будешь еще сильней, если не сопьешься... Давно вы разве-лись?
  ─ С год уже. Мы когда в суд пошли, у нас по квартире все цветы завяли, даже столетник. Скрючи-ло, как морозом.
  ─ Может, без воды.
  ─ Вода ни при чем. Злоба это. Такая, что водой не отольешь. И ни дышать, ни жить - ничего нельзя. Все живое дохнет.
  ─ Ой, Упхолов, ой, терпи, не сдыхай. В такой энергетике поэту невозможно жить, но писать можно. Слышишь?
  ─ Чего там, не один такой.
  ─ Ты особенный, ты поэт.
  ─ Были и покруче меня поэты. Да только где они теперь...
  ─ Ты кого имеешь в виду?
  ─ Хотя бы Рубцова. Которого убили. А ей ничего, живет.
  ─ Брось. Она свое вытерпела. Думаешь, мало? Но откуда мы с тобой знаем, что там было? Мне жалко ее.
  ─ А его?
  ─ Без слов! Но не нам с тобой рот открывать... Если бы не пил... Упхолов! Стой.
  ─ Стою.
  ─ Тебе что легче - пить или вот с этой тетрадкой?
  55
  ─ С тетрадкой я пью или нет - но живой. А так бы уж хана. Я тебе ошшо тетрадь принесу, можно?
  ─ Неси. Что ни больше, то лучше. А я тебе свое дам, ага? Все не зря хоть бумагу портить. Живому дашь, живое слово скажет. И еще я тут тебе листочек принесла. Это из моего песенника, даже не знаю ав-тора. Все равно что про тебя написано, а? Смотри:
  'Второго мая хлынул снег. И ты не то чтоб сник, Но шуму рощ и плеску рек Ты больше не двойник. Ты сочинитель книг. Окно закрой, очки надень, Журча-щий луч, цветущий пень, Подснежников лесной са-лют... Так люди о любви поют, Когда она уходит в грязь И в холод, не простясь'.
  Он глянул на ее листок, кивнул. И пошел под свои темные своды, и все оглядывался. А Ларичева думала - что, что такое? Не насовсем же уходит, не в вечность, в подвал, где все сплошной кабель, РП и трансформаторы ломаные... Работать человек пошел, не в гроб ложиться... Почему же так жаль чего-то, по-чему смотришь вслед и боишься потерять? Ей каза-лось, что она должна бы за ним присмотреть, чтоб не врал. И убедиться, что он взял в руки пассатижи или тестер, а не смятые деньги, чтоб бежать за бутылкой. Не понимала, что нет у нее такого права - спасать. Не ее собачье дело... А это самое обидное. Ларичева, ко-гда была маленькая, всегда сны видела про геройство. Будто бы она отвязывает знакомого мальчика от де-рева и они бегут. Что уже темно в лесу, а они все бе-гут, пока не стукаются обо что-то. О землянку для охотников и грибников. И там она водой из железного ведра омывает кровь со лба и рук этого мальчика, и он благодарно на нее смотрит. Но Ларичеву этим не проймешь. Она вскакивает на коня и уезжает...
  56
  Кружок развития речи
  На первом кружке Ларичева испытала бешеный праздник души. Сидели все в библиотеке, между стел-лажей. Тут работала хорошая женщина, библиотекарь, по совместительству кладовщик кабельного склада. Руководитель - добрый седовласый старец, стал чи-тать тот самый рассказ, как женщина бросила в род-доме ребенка. А читал он его бархатно, рокотно, оста-навливаясь на паузы, повышая голос. Все слушали - ах! Как вино. Стали обсуждать - ужас. Ни одной рече-вой характеристики, ни одного описания лица, нет мотивировок. И вообще - при-ми-тив.
  Рассказ про западню в лесу, про Костю и Киру понравился больше, хотя опять то же - сентименталь-щина! Третий лишний! Сколько раз это было! Стало быть, вино-то горькое. Что-о-о-о? Мы не пьем вина. У нас 'За чашкой чая' называется.
  Обсуждали и попытки Упхола. Тыкали на не-нормативные слова. Так и сказали - пропалывай, пропалывай слова такие - сорняки. А хитрый Упхол им говорил: 'Всю-то тетрадь могу этак, сорняками... Я электрик... Пишу для рабочего класса. Мне все мож-но'. Все стали кричать. Вот поэт. Он электрик или слесарь. А вот - журналист. Это имеет значение или нет? Есть литература низов и верхов. Кто же захочет писать для низов? Все хотят для верхов.
  Но старец объявил, что это чушь и писать надо не для верха и низа - вы только разделите-ка читателя на верх и низ - и что получится? Не стыдно? Писать-то надо для души, и тут не важно, что электрик, что директор. А ты Упхолов, ты не ерничай, а покупай машинку, сам печатай, культуру соблюдай, а ты, ко-торая про яму написала, уж хватит сочинять. Ты жизнь пиши, а не высасывай из пальца. Она ведь ин-тересней всяких сказок. На следующий раз придете, домашнее задание даю, чтоб сочинили мне сонет. Нет, я не стану, не хочу быть смешней, чем я есть. Ну, и что, что Гумилев. А чем все кончилось? Расстреляли. В
  57
  гостях у нас - подпольные поэты, я надеюсь, будут. Ну, в том смысле, что они себя всем противопостави-ли. Из-за таких вот отщепенцев на всю литературу го-нения, а вообще, что они там создали? Никто не ви-дел. Говорят, есть таланты. Разберемся.
  Ларичева слушала, слушала, и чем больше гово-рил старец, тем больше ей самой хотелось стать на это место. Она все записала, все запомнила. И лучше все сумеет. Наоборот, она не стала бы никого называть отщепенцами. Ведь все мы отщепенцы! В том смысле, что никто не знает, что же мы такое создали. И не мы, а нас всем остальным кто-то противопоставил... Но старец - молодец, она бы и не знала... 'Извините, я хотела вас спросить - что за автор у этих стихов? Списала их с книжки. А обложки не было...' - 'Нет, я не в курсе. Но по стилю женщина. Вот про одно могу сказать - похоже на Бек, вот это - 'честная старуха'. Так только одна женщина могла написать, дочка мое-го любимого Александра Бека'. Такого поэта Ларичева не знала.
  ─ Упхолов, стой. Могу тебе машинку предложить, б/у. Не хочешь? Может, она ломаная, так ты ее почи-нишь или выбросишь.
  ─ Что за вопрос, хочу, конечно. Ты завтра на ра-боту принеси, а бабки я тебе в получку...
  ─ Да какие бабки, какие дедки, что ты несешь...
  58
  Роль постельной сцены и другие советы
  Губернаторова
  Когда приходили из бухгалтерии и просили най-ти то-то и то-то в такой-то папке, или за такой-то пе-риод посмотреть определенный показатель, то им все-гда смотрели. Догоняли и еще раз смотрели. А когда к ним в бухгалтерию ходили, то все получалось, что они заняты опять. Акты ревизии пишут! Зарплату начис-ляют! Инвентаризацию на складе оборудования сво-дят! Оборудование Ларичева, конечно, сосчитала на больничном, и по столбцам сбила, но динамику по го-дам не сделала. А им надо износ и остаточную стои-мость. Ларичева заметалась, как пожар голубой, ища по коридорам Нездешнего, только он мог подтвер-дить, что о динамике речи не шло. Но не нашла.
  ─ Нездешнего здесь нет, его кабинет в админист-рации, - терпеливо пояснил Губернаторов, когда Ла-ричева в третий раз заглянула под светлые своды АСУПа. - Да вы зайдите. Или опять в режиме SOS ра-ботаете?
  ─ А у вас такого не бывает?
  ─ Ни боже мой. Если уж я изредка и напрягусь, то это обосновано с финансовой точки зрения. Могу научить и вас.
  ─ Я тупая.
  ─ Заниженная самооценка. Комплексы... Но все это поправимо, милая Ларичева. Что-нибудь читали восточных философов? Нет, конечно... Ну, вот, ска-жем, такая коротенькая притча...
  'Однажды король вышел в сад и с удивлением обнаружил его увядание. Дуб сказал, что умирает, по-тому что не так высок, как сосна. Сосна сказала, что умирает, потому что у нее нет таких изумрудных гроздьев, как у винограда. Виноград засыхал, потому что не умел цвести, как роза. И только анютины глаз-ки глядели на короля веселыми и свежими лепестка-ми. И после вопроса короля дали они такой ответ: уж если король захотел бы иметь на этом месте дуб, то
  59
  посадил бы его. А уж если посадил цветы, значит, хо-тел только их. Поэтому цветы, как бы малы они ни были, радуют его глаз изо всех сил'... Разве вы хотите, милая Ларичева, быть Буддой? Вижу, что не хотите. Да и зачем? Если бы Бог захотел Будду, то создал бы его, одного или нескольких. Но он создал вас. И перед вами такая роскошь - наслаждаться, будучи собой, либо умереть, вынося себе нелепый приговор.
  Ларичева чувствовала смутную радость и от-четливую тревогу. Радость оттого, что ее посчитали за человека, и тревогу от необходимости бежать, не уз-нав продолжения.
  ─ Это вы сами придумали? Это разгадка того, почему вы такой хозяин жизни?
  ─ Губернаторов улыбнулся.
  ─ Как вы торопитесь. То, что я вам рассказал - одна из прелестных сказок Ошо Раджниша. Они ос-нованы на чувствах экцептенс и сэлф-экцептенс - принятии мира и себя как есть. Татхата - иначе со-гласие. Я увлекаюсь чтением Шри Ауробиндо. Он бе-седует со своим учеником Павитрой целых сорок че-тыре года и таким образом дает представление о технике медитации в системе интегральной йоги, также о йогической садхане. Хотя начал я с Шукасап-тати, это вид индийских сказок. Многие переведены с пракрита, а эти - с санскрита. Что-то вроде 'Тысячи и одной ночи', но рассказчик - попугай...
  Ларичева заметно побледнела.
  ─ Но я рассказал вам это не для того, чтобы у вас возник новый комплекс. Стоит вам захотеть - вы все поймете. Здесь - пятьдесят на пятьдесят, что вам это не нужно. Как я понимаю, вы что-то пишете. А твор-ческие люди все воспринимают на уровне образов. Сказать вам, какой образ возник во мне от прочтения ваших рассказов? Молчите? Ваша подруга Забугина давала мне прочесть кое-что. Наверно, вы не лишены определенных способностей. Не мне судить об этом. А в рассказах все не о вас. Какие-то простые женщины,
  60
  которых переехала судьба. Помилуйте, да они сами этого хотели, жалкие самки. Кто же им не давал вый-ти на иной уровень существования? Сами не стали. И зачем вы пишете о чужих жизнях, а своей не замечае-те?
  ─ Чем я могу быть интересна?! - Ларичева ис-кренне возмутилась.
  ─ Вот те раз. Милая Ларичева, я давеча доказал вам, что вы неповторимы. И себя познать легче, чем других, а писать о том, чего не знаешь, не понимаешь - тоскливое занятие.
  ─ Тоскливо - так и не читайте.
  ─ Вот и обиделись. А вы бросьте, бросьте выпол-нять домашнее задание. У вас же есть какие-то ма-нящие сферы! Затаенные причем. А вы все бросаете на алтарь воспоминаний либо делаете неуклюжий по-дарок подружкам по роддому. Да они вас еще обру-гают за искажение фактов... Припишете ей кесарево сечение. А у нее не было операции кесарево сечение... Знаете, люди так мелочны, что их просто не стоит описывать. Смотрите выше... Я вижу, что совсем рас-сердил вас. Вы, кстати, обедали?
  ─ Да я и не хочу! Подумаешь...
  ─ Захотите.
  Они пришли в столовую под самое закрытие. Губернаторов поставил подносы и повел переговоры с поваром Ирой.
  Спустя томительных десять минут задуренная до не могу Ларичева покорно ела достойный лангет и запивала его пивом.
  ─ Ужас какой, - бормотала она.
  ─ О чем вы? Невкусно? - Губернаторов как будто издевался.
  ─ Как? Пиво среди бела дня! Шеф как увидит... Забугина тоже...
  ─ Ваш шеф уехал в администрацию. А перед За-бугиной вы как-нибудь оправдаетесь.
  ─ А перед совестью?
  61
  ─ Выпейте еще стаканчик, и совести как ни бы-вало. А я хозяин жизни, мне можно все. Да, еще два слова о домашних заданиях. Может, вы боитесь му-жа? Он заглядывал в ваши листы?
  ─ Да он терпеть их не может. Тоже говорит, что примитив. Сериал для поклонниц Будулая.
  ─ Отлично. Вы должны написать что-нибудь эро-тическое.
  ─ Про любовь? Да я и так...
  ─ Не про любовь, а про постель. Выскажитесь без свидетелей, тогда и посмотрим на вас. Дайте себе во-лю, наконец.
  ─ Ну, и кто это напечатает?
  ─ Да уж, городская бульварная газетенка не на-печатает. Так напишите в стол. Вы еще голос не обре-ли, а уж волнуетесь, что не напечатают.
  ─ Раз не обрела, к чему эти разговоры?
  ─ Чтобы обрели.
  ─ Я не понимаю, зачем вы меня порабощаете?
  ─ Отнюдь. Я вас раскрепощаю!
  ─ Ничего себе. Бежала, искала начальника, горе-ла трудовым энтузиазмом, а через полчаса влипла в нелепую дискуссию и напилась некстати пива.
  Холеное, благородное лицо Губернаторова за окнами зеркальных очков было равнодушно. Он под руку вывел Ларичеву из обеденного зала и учтиво по-целовал в шею.
  ─ Простодушное дитя, - сказал он.
  ─ И свернул величественно в свой АСУПовой (а-суповой, так шутила Забуга) отсек.
  ─ Тебя не было больше часа, - сказала мстительно Забугина. - Костюм лежит без движения, а ты...
  ─ Я ходила обедать с Губернаторовым.
  ─ Как? А динамика износа оборудования?
  ─ Обойдется. Я - личность, и у меня есть своим личностные задачи.
  ─ Вот как! - Забугина завсплескивала руками. - Будем принимать Губернаторова по три раза в день в
  62
  целях психотерапии. А я уж испугалась, что ты с этим грязным электриком любезничаешь...
  Ларичева промолчала. Она пыталась притво-ряться. Надо было притворяться, чтоб не били по больному месту слишком часто.
  Она пошла за шкаф, померила костюм. Простой покрой. Коричнево-болотный цвет. На плече с левой стороны аппликации листьев. Ух ты, как стильно. А Забугина-то как хлопочет, ну, просто руки опускают-ся. Да, это лучшая подруга...
  ─ Забугочка, ты вообще...
  ─ А ты за меня держись. Будешь настоящей женщиной.
  Ларичева рассеянно улыбалась. Она-то сидела с Губернаторовым, но думала про Упхолова.
  63
  Стирка под Риенци
  Все сроки, намеченные Радиоловым для прине-сения рукописи, прошли, и в выходные Ларичева, швырнув куру в скоровару, засела за компьютер. Дочка нехотя сходила в магазин за хлебом и отправи-лась дежурить с братцем на деревянную горку.
  ─ После того, как ты жениха для Синди не купи-ла, я уже сколько раз ходила в магазин и гуляла с ре-бенком. Учти, я все тебе делала, а ты мне нет, мамоч-кин.
  Она села на качели и подавала мальчику указа-ния, как и куда надо влезть, на какую высоту... А Ла-ричева не понимала, куда делся файл.
  По поисковику обнаружила в противоположном конце. Вспомнила, набрала в грудь побольше воздуха, и... Через полчаса обнаружила, что все пошло латы-нью! 'Не мой день, явно!'
  В это время Ларичев подозрительно долго рылся в шкафу.
  ─ Слушай, муж! Давай рубаху поглажу.
  ─ Не надо.
  ─ Так ты уже второй раз отнекиваешься. В чем ходишь-то? Давай.
  ─ Нет и нет, тебе говорю.
  ─ Ларичева вынырнула из рукописи и прибежала заглянуть в шкаф.
  ─ В чем дело? - закипая, спросила она.
  ─ Да ни в чем. Чтобы их погладить, надо пости-рать сначала.
  Ларичева сгорела...
  На улице было ясно и жемчужно. Зима плавно переходила в весну. Воробьи стереофонически огла-шали двор своим чириканьем. Можно бы пойти с детьми в парк, не морить их то и дело рядом с помой-ками. Но кто будет варить, печатать, стирать? Сцепи-ла зубы, завела стиральную машину. Пришла Забуги-на, принесла косметику.
  64
  ─ Чем же я буду платить? - ужаснулась Ларичева.
  ─ Подарок! - Забуга ликовала. - В честь того, что ты вышла из пещеры. Наши духовидцы вечно призы-вают выйти из пещер, а сами оттуда век не вылезут... Ну, давай, рассказывай...
  ─ Он говорил о человеке вдвое старше себя, но так свободно, быстро, как отличник на экзамене! Не-ужели специально, чтоб я записала? Но в таком виде все равно нельзя, это же пулеметная очередь, обстрел цифрами, как из револьвера. Что обкатанные шары - громыханье да гул. Конечно, события - это продолже-ние характера, но все равно! Не одно и то же, что жи-вой человек. С его минусами, с едой, какую он любит, с нерожденной любовью и раздавленной мечтой... Господи, живой человек! А он мне про какой-то па-мятник! Мол, нечеловечески сильный, упрямый, раз-бивался до хруста, а побеждал. Знаешь, этот штамп многоборья мне еще в школе надоел. Я сама была от-личницей, но какой ценой! Медлительная, мечтатель-ная ворона, я по шесть часов уроки делала. Мне не хотелось, но иначе бы я опозорила родителей. Да они же еще считали меня ничтожеством. Я всю молодость страдала оттого, что делала себе наперекор, поэтому сначала слушала его в жуткой тоске. Но потом поняла, что тут дело не в нажиме, не в насилии. Кто может изнасиловать Батогова? Он сам по себе титан... Он просто не хотел! Не хотел, не умел по-другому!
  Забуга смотрела на Ларичеву с великой жало-стью. Так смотрят на смертельно больных людей, при-говаривая, что они скоро выздоровеют.
  ─ Деточка, успокойся. Тебе можно вопрос за-дать? Ты на свидание с кем ходила? С Батоговым или Нездешним? Ты или дрепнулась на литературной поч-ве или, прости, слишком круто забираешь... Ведь ты сказала, что Нездешний делает тебе знаки... Потом я уехала в командировку, приехала, а ты буквально бре-дишь. Тебя нельзя ни на один день оставить...
  65
  ─ Да что ты обижаешься, не пойму. Я же сама ничего теперь не понимаю. Для меня и Нездешний долго был стоумовый, а тут он со мной как с равной говорит, в гости к самому Батогову засылает. Знаешь, он сначала хотел проводить меня до дома, но потом... Потом... Смотри, я шустро ставлю скоровару под струю, как только она свистанула паром, потом через десять минут туда плюхаю картошку с морковкой, и они муркают на тихом огне. Все, еще через десять минут будет готово... А у тебя скороварка валяется без дела... Как ты можешь, я не понимаю. Сейчас слетаю в ванную, вытащу тряпки, покидаю вторую партию и снова прискачу. Подождешь? Ты в окрестностях де-тей не видала?
  ─ Видала, видала. Звать будешь? Или, может, по рюмочке?
  ─ Ну, уж! Я должна хотя бы ребенка уложить!
  ─ А я тогда к портнихе не успею.
  ─ Ладно, придется все делать параллельно. Пить, стирать, кормить. Жалко, что нельзя заодно и печа-тать.
  ─ Так что там было с Нездешним? - досадливо напомнила Забугина, возясь с нарядной бутылкой.
  ─ Ой, Забуга. Внешне все как будто ради Батого-ва. Нездешний поймал меня на том, что мне захоте-лось писать книгу. Ну, и много кое-чего порассказал. А потом мы зашли, будто между прочим, к Батогову.
  ─ Который легенда отрасли?
  ─ Который, да. И получилось как бы само собой, что я Уже Пишу Книгу.
  ─ Ты чокнулась.
  ─ Ничего не чокнулась. Я хотела возмутиться, что об этом рано говорить, но Нездешний - он таким мяг-ким голосом пояснил, что кое-какие воспоминания уже легли в основу, а главное - личный контакт с ге-роем повествования. На этом месте сам Батогов мне руку, понимаешь, поцеловал... Не могу.
  66
  ─ Я-то думала, тебя другой человек поцелует. И в другое место...
  ─ Да! Губернаторов позавчера меня поцеловал в шею! Теперь-то я поняла, что такое поздороваться с Губернаторовым. Полдня туман в глазах, нерабочее состояние. Вот почему после Губернаторова ты плохо занимаешься отчетом.
  ─ И ты до сих пор молчала, паразитка Лариче-ва...
  ─ Чем же тут хвастаться?
  ─ Как чем? Полностью другое лицо, другое пове-дение. Веселая такая и вообще... Творчество влияет на любовь, или, может, наоборот? У меня много любви, но творчества нет. Мне любовь с неба падает...
  ─ Да ну! Не от этого...
  ─ Пришли дети, Ларичева погрязла в технологи-ческом процессе раздевания, обеда, укладки. Забуги-на засучила воланчатые рукава ярко-алой блузы с на-пуском и скрылась в ванной. А когда Ларичева вышла из детской, Забугина уже сидела на кухне и подкра-шивала губки.
  ─ Давай еще по одной, и я упорхну.
  ─ Как, уже?
  ─ Меня ждет портниха, а тебя труды Пимена. Пиши святые летописи. Я там все выжала, осталось прополоскать.
  ─ Забугочка, ты что такая клевая? И новую коф-ту не жалеешь.
  ─ 'Женщина скажет... Женщина скажет... Жен-щина скажет - жалею тебя...'. А вот там возле машин-ки - это у тебя для союза или для летописи?
  ─ Для союза я все никак не закончу! А вот по-слушай тут кусочек...
  ─ Так что ж ты - одно не закончила, за другое хватаешься?.. С отчетами и то нельзя так.
  ─ Забуга, молчи, слушай, вот тут я его личную авторскую речь записала... 'Мы пришли в жизнь с зашоренным сознанием, поэтому, когда началась так
  67
  называемая оттепель шестидесятых, многие не могли сориентироваться. Показалось слишком дико! Наше поколение особенное не потому, что оно наше. А по-тому, что целый ряд событий прошел мимо - напри-мер, война, - зато последствий мы хлебнули сполна. Военное детство, бедность, голод, привычка обходить-ся без самого необходимого и терпеть, терпеть. Жес-токая диктатура воспитания, до предела насыщенная идеологией - все это давило как пресс. Помню учеб-ники литературы с крестами на портретах Блюхера, Тухачевского, Демьяна Бедного... Везде долбили крат-кий курс ВКП(б) и биографию Сталина. Выучив это, можно было ничего не учить. Философский словарь объяснял, например, что кибернетика - буржуазная лженаука... Представьте же теперь запрограммиро-ванных на подвиг фанатиков в обстановке оттепели. Стали рваться в бой. Понимали - надо все менять, но как? Начинали биться. Упирались в стенку. Потому что при неких благих приметах осталось главное - ос-талась прежней государственная система. В этих ус-ловиях сделать было ничего нельзя... Поймите, это же трагедия: заложить положительную программу жизни и одновременно полную невозможность ее реализа-ции. Я тут не имею в виду приспособленцев. Всех лю-дей я делю на три категории: нытики (возмущались, но ничего не делали), приспособленцы (работали для личной пользы), и трудяги (работали, даже если не по-лучали результатов). Себя отношу к последним.
  Борцы? Были и такие, что шли против системы в целом. Но это были единицы. Их, как правило, лома-ли. А для меня это не годилось. Я должен был дело де-лать. Стоять у амбразуры мне было просто некогда...'.
  Здесь Ларичева запнулась. Она вынуждена бы-ла, потому что натуральным образом плакала. Забуги-на тут же протянула рюмочку, предварительно выте-рев Ларичевой нос своим платком.
  ─ Чего ж ты ревешь?
  ─ Он бесподобный.
  68
  ─ А ты-то при чем? История и без тебя свершит-ся. Почему ты всегда суешься, куда не надо?
  ─ Нездешний говорит...
  ─ Так пусть Нездешний его любит по гроб жизни и летопись пишет. А твое тихое дело - отчеты состав-лять. И составляй. Это шанс заплатить за костюм из АСУПа, отдать долги...
  ─ Купить парня для дочкиной Синди...
  ─ Вот-вот. А ты что делаешь? Ну, смотри, ты вка-лываешь день и ночь. А кто это оценит? Ты взвалива-ешь на себя черт те что. Надрываешься. Ревешь. Ме-ня, вот, это больше беспокоит. Ты становишься какой-то истеричной. Нет бы пришла в себя, накрасилась, прибралась, сходила с детками в театр... Ты ходишь с детками в театр?
  В ответ раздалось сморкание.
  ─ Не, не хожу. Когда же мне ходить?
  ─ Забугина тяжело вздохнула и встала.
  ─ Понятно. Материнский долг, стало быть, не выполняешь. Как и женский. Кажется, ты ничего не поняла насчет Губернаторова.
  ─ Да что мне Губернаторов? Он меня задавил своим интеллектом. Ошо Раджниш, медитативная йо-га, нью-эйджевская музыка... Боюсь я этого всего. Меня трясет даже.
  ─ А ты терпи, авось и поумнеешь. Он зато целует хорошо.
  ─ Да что я, марионетка? Ртом целует, а глазами за темными стеклами смотрит, какое выражение ли-ца. Боюсь.
  ─ Тебя не исправить. Ты всю жизнь будешь мо-таться и убиваться из-за тех, кто тебя видеть не хочет, а тех, кто к тебе доброжелателен, не воспринимаешь. Хорошая девочка! - в голосе Забугиной послышалась такая едкая ирония, что паленым запахло. - Итак, на-дежд привести тебя в благородную норму все меньше. Ну, давайте, юные пименовцы.
  ─ Забуга, а Забуга.
  69
  ─ Что, моя пещерная дочь?
  ─ А вот, если меня Нездешний поцелует... То что будет?
  Забугина долго и раскатисто смеялась.
  ─ Что ж ты ржешь?
  ─ А то. Опасно для жизни.
  ─ Почему?
  ─ Потому что ты полезешь за ним в прорубь. Он же у нас ивановец.
  Ларичева только вздохнула. Проводив Забугину, села и впала в транс. Ну что делать? Жалко заживше-го второю жизнью Латыпова. Жалко несчастных, ко-торые покупаются на горстку любовной милостыни и всю жизнь за это платят. Но еще жальче сверхчелове-ка, который отдавал все и растратил только половину. Батогов летал по стране, вводил в строй объекты, на-пичканные техпрогрессом, забывал, в какой день он родился, и зам подходил к нему в пустом корпусе, на-поминал, что, вот, дескать, вам исполнилось сорок лет... Партийные сатрапы его швыряли и руки выкру-чивали, поили водкой и срывали пятилетний план, а он в последний миг выворачивался от смертного то-пора и начинал сначала. Зачем, Господи, зачем? И это не где-то там, сто веков назад, а вот уже в перестро-ечном 'Огоньке' эта страшная история и напечата-на... Как его приучали приползать на брюхе к первому секретарю, а он не хотел. Как со всего союза перевер-бовывал назло партии себе команду. У него умерла от рака любимица-жена, и он стал проситься оттуда, а ему говорили - не подрывай доверие партии, не де-зертируй. Лежа на диване, Батогов брал в уме инте-гралы, а в степи на сломанной машине так пел арию, что сердце останавливалось. Нездешний сам слышал. В зарубежье он говорил на двух языках - английском и французском, а когда защищал диссер, оппоненты два раза переносили срок, так как хуже владели те-мой и не могли придумать замечаний. Слишком узкая тема! Так и не дали защититься. Научному миру он не
  70
  подошел - что за мир это был? Но конкретное дело всегда узко, в него не пролезет слишком 'широкий' дилетант. 'Люблю поговорить с дилетантом за рюмоч-кой, люблю скоротать дорогу. Но дело с ним делать нельзя'. У кого какие мерки, а вот у Батогова мерка Делом. Что это за Молох такой, Дело, сколько им съе-дено таких, как Батогов... Но Ларичева и есть тот са-мый дилетант! С которым рюмку коротать, не Дело делать... Ларичева встала, ушла от компьютера, нали-ла в белье воды и оставила кран. Потом включила пластинку и надела на себя мужнины стереонаушни-ки, чтоб сынок не просыпался. И поднялся с пластин-ки праздничный вал увертюры 'Риенци' и взметнул он Ларичеву в такие высоты, откуда все земное ка-жется звездной пылью. А на той стороне 'Тангейзер', торжество духа над мразью жизни... Сквозь боль по-терь - вперед, вперед, сквозь град камней и злобный вой, ну, вот, и выпал твой черед, приговоренный Ага-сфер, иди с горящей головой, простись с опавшею ли-ствой, не убоясь небесных сфер...
  Был ли у него грех нерадости? Был ли грех не-претворения? Он из-за своего Дела не стал тем, кем Бог создал. А кем он его создал? А кем он Ларичеву создал? Она никогда не писала документальную про-зу. Она также никогда не писала художественную прозу. Она вообще ничего не могла придумать своего, а только восхищалась людьми, на которых наталкива-лась случайно. Она боялась даже думать, что бы с ней случилось, если бы она их специально искала с плака-том: 'Ищу интересных людей' Тогда ей не надо было б замуж выходить, а только сидеть, не отрываясь от клавиатуры и все. Печатать, печатать, печатать. И сбылась бы мечта идиота. Да не давайте денег, ниче-го, а только дайте восхищаться, то есть любить - не для себя, для всех. Чтобы во весь голос крикнуть о своей любви, не стыдясь никаких пересудов. А так ее постоянно мучила совесть, что она плохая жена, пло-хая мать, редко покупает детям бананы и еще реже
  71
  ухажеров для Синди. Чаще обычного она покупала кости и варила их в скороваре часов пять. И получа-лось шикарное густое варево, с такими мягкими аро-матными косточками, что хоть все их ешь. Жалко, что дети не понимали этой радости и просили, как обыч-но, торт со сливочными розами или орешки в шокола-де. А потом Забугина узнала и сказала: 'Ты с ума со-шла, в костях ведь наголимый стронций, от этого не то что шлаки откладываются, а даже опухоли стано-вятся из доброкачественных злокачественными'. И Ларичева с тоской смотрела на сахарные кости, пуга-ясь возможного рака. Только она сама была чистый Рак по гороскопу. И конечно, в ней говорил нормаль-ный журналист, только она не догадывалась. Лариче-ва на детей, на мужа, на Забугину ворчала, но высту-пать-то было бесполезно. Она сама и сливочные розы, и фрукты в шоколаде, и орехи в меду любила до безу-мия...
  72
  Как Ларичеву выбрали на выборах.
  Иркутский вариант Батогова.
  Однажды вечность назад молодая Ларичева дежурила под светлыми сводами Дворца культуры во время выборов, и рядом с ней в комиссии оказался славный паренек. Они то и дело переглядывались. На-род на выборы шел бурно, и поэтому инспекторам по отдельным буквам никак было не разговориться. И даже если народ по какой-то букве шел недостаточно, брали бюллетени и пачками опускали в урну при пус-том зале. И отмечали в списках. В комнатке отдыха они попали за один столик. Он подвинул ей шоколад-ку из буфета и кофе. И она тут же подумала - 'муж-чина!'. Потом еще принес. 'Чересчур мужчина!'. Она не знала, что в буфете выделено для комиссии бес-платно, и подумала, грешным делом, что - с чего бы? Потом ночью после подсчета голосов банкет устроили для комиссии, все танцевали в полном дыму, всем раздали паек - апельсины и колбасу, и Ларичеву ин-тересный седой человек пригласил и долго не отпус-кал, жестко прижимая к себе по всей длине тела. Од-нако паренек, оказался более расторопным, чем могло показаться. И чуть позже Ларичева очнулась в незна-комой комнате, потому что знакомый ей паренек брал очищенные мандаринки и клал ей в рот, а сам в это время целовал ей грудь. Причем очень синхронно: втягивал сосок - в ее рот дольку, втягивал - ей опус-кал очередную дольку... Она тогда ужасно удивилась и спросила: 'Это тоже только для членов комиссии?'. А паренек сказал: 'Да'. И на все остальные вопросы от-вечал так же. Ларичева ничего не могла поделать. Ей было слишком щекотно и хорошо. Она стонала так, что паренек вздрагивал: 'Тебе больно?'. Паренек ее зацеловал, загладил до полного выпадения в осадок, а потом прошептал, что если она чем-либо недовольна, он может отвезти ее на такси домой. Домой в обще-
  73
  житие Ларичева катастрофически не хотела. И паре-нек стал такое творить, что мама родная. Он быстро вовлек ее в свои игры и, если до этого стонала только она, то теперь застонал еще и он. Так до утра и про-стонали. Выходя из его общежития, она подумала: 'Вот оно, счастье'. И упала в обморок. Но, падая, она сильно ударилась спиной и от боли пришла в себя. Держась за забор парка, она мечтала вызвать скорую помощь, но, к своему изумлению, даже добралась до работы и просидела весь день. На нее смотрели как на явление из преисподней, потому что, кроме нее, на работу после выборов никто не вышел. А она, с таки-ми кругами под глазами - вышла.
  Через несколько дней она сильно затосковала и двинулась искать общежитие за парком. Пришла в ту комнату - вон и лампа та, и картинка с итальянским певцом Тото Кутуньо - черный смокинг, белый шарф - но объяснить, кого ей надо, не смогла. Из окружаю-щих комнат пришли еще парни и стали вспоминать, кто у них тут в выборы ночевал. И все такие добрые, все тепловозы ремонтируют, кошмар... Потом один вспомнил, что тут же был этот, инструктор обкома, как его... А обком Ларичева хорошо знала. Но там его тоже не оказалось.
  Уже через три месяца она пошла в филармо-нию, как раз приезжал Митяев, но Ларичева билет не достала. Она стояла, борясь с неуместной здесь тош-нотой, и вдруг увидела своего чудного паренька. Тот шел с такой девицей, что держись. Прямо на ногах в лайкре расцветали холодные глазищи и пепельные ло-коны. Тела не было.
  Можно вас? - заикнулась Ларичева.
  А, привет. Лишний билетик надо? Возьми.
  Ларичева взяла билетик и пошла. Она же меч-тала об этом, так на, возьми, а тут дали билетик - и радости нет никакой. Она чувствовала себя, как ко-рова на льду. А что она хотела? Чтоб он ее тут начал целовать, что ли? Как после выборов? Митяев так не-
  74
  вероятно понравился. 'Ради бога, сестра милосердия, не смотри на меня, не смотри. Не смотри, когда ут-ром, остывшего...'. В душе поселилась великая сила искусства, и Ларичева решила больше не трогать па-ренька. Но он сам пошел мимо и подмигнул. Она от-крыла рот:
  ─ Можно вас.
  ─ Момент. - Он подмигнул спутнице и подошел. - Какие проблемы?
  ─ Знаете... У меня ребенок... скоро будет.
  ─ Он тут же, нисколько не смущаясь, достал бу-мажник, отсчитал деньги и протянул их вместе с те-лефоном и адресом.
  ─ Можете вполне успеть, еще не видно. Пока? И заходите, буду рад.
  Ларичева была ошарашена такой вежливостью но, конечно, никуда не пошла. Она на его рабочий адрес отправила свою фотографию и свой адрес. 'У него, наверно, картотека там, пригодится'.
  Он пришел рано или поздно? Рано, потому что в ее комнате все еще другая девочка жила, не успела переехать. Поздно, потому что делать было поздно. Но девочка пошла к подружке на этаж, а Ларичева... Она-то о чем думала тогда, когда покорно все с себя снимала и кротко ложилась до последнего дня? И если бы он не пришел в роддом ее вывозить, то она бы ти-хо пополнила армию матерей-одиночек. И жаловаться бы не смела! Но он пришел, и принес приданное дочке и торт персоналу, и все быстро сделал, включая за-пись актов гражданского состояния. Повезло этой во-роне, честное слово... И потом многие удивлялись, что у нее за странная манера описывать одиночек. Ладно бы сама была одиночка, а то ведь замужняя, все при всем...
  Да, женские байки она записывала. Чисто муж-ские дела - еще никогда. 'Курица не птица, баба не человек...'. Ларичева, когда начала писать, не знала, что писать ей нельзя. Она вела себя естественно...
  75
  'А все-таки я буду сильной, Глухой к обидам и двужильной, Не на трибуне тары-бары, А на бумаге мемуары... Да, независимо от моды Я воссоздам вот эти годы - Безжалостно. Сердечно. Сухо... Я БУДУ ЧЕСТНАЯ СТАРУХА'...
  'Храни Вас Бог, технократ Батогов. И Вашу на-совсем больную сестру. И Ваших детей вдали от Вас. И Вашу тайную женщину из Иркутска... И Вашего ученика Нездешнего, без которого не войти к Вам, как без ключа...'.
  ...Батогов всегда уезжал из Москвы второпях, потому что стремился выжать из командировки мак-симум. А тут выскочил из главка, и впереди четыре часа до поезда. В голове полное замыкание, идти ни-куда не хотелось, только вот есть хотелось. Но тяжко искать ресторан и стоять в очереди... И зашел он под темные своды крошечного кафе недалеко от ЦУМа, наполовину стоячего, наполовину сидячего, а там од-ни бутерброды и какао. Он спросил, нет ли чего горя-чего. Переглянулись работники общепита и в голос сказали, что да, вообще-то, у них было блюдо чахохби-ли, но кончилось, скоро закрывать, товарищ. Они пе-реговаривались, а он смотрел в сторону, не слушал дальше, он другого ответа и не ждал. Он думал - ну, и пойду на вокзал, если так. В конце концов, линию для автоматической сортировки грузов закупил, и первая партия уже пошла в филиалы, ну, если кончатся ли-миты, можно перекинуть на начало того года. Догово-ра уж не сорвут, начальник главка полностью 'за'. По-том машинально взял бутылку сухого и бутерброды, сел за столик к одиноко маячившей фигуре и налил ей того же, что и себе.
  Он потом никак не мог вспомнить, с чего на-чался разговор. Может, с того, что она не любит су-хое? Потом еще бутылку взял, работники осведоми-лись, сколько порций чахохбили он хочет, он ответил - все. Он протер глаза - женщина русая, с прядью, гла-за усталые вприщур, коричневая дубленка - а руки
  76
  большие, с венами, не дамские такие руки. Он поэто-му и постеснялся спросить про работу, а она догада-лась, сказала - художник-керамист, мастер по гжели.
  Они не пытались друг друга ни кадрить, ни уесть, как это бывает при случайных знакомствах. В момент встречи это были два замотанных до смерти человека, привыкших жить в узде и мало что знаю-щих, кроме нее. А потом стали по-английски говорить и надо же - он, никогда ничем не козырявший, вдруг впал в такой щенячий азарт. Когда, наконец, принес-ли мясо, они уже выяснили, что он закупил линию, а она сдала на базу новую экспериментальную партию посуды и, стало быть, есть повод. Когда же их вежли-во выдворили по причине закрытия, они опомнились и поехали на вокзал. Но странно - его поезд уже ушел, а ее поезд был утром и не с того вокзала. Тогда они сели в зале ожидания и стали разговаривать. И чем больше говорили, тем острей ощущали, что надо бы-стрей, быстрей все высказать. Не расстегивать пуго-вицы, не комнату искать, а просто так, сидеть и гово-рить. Два узких профессионала, один технарь, другой человек искусства - и вот такое жадное общение до пересыханья горла.
  Был мокрый снег, пол на вокзале и лестницы под светлыми ночными сводами чужих подземных переходов в слякоти, и высветлялись за окном сонные московские дома. Он сказал, что они вопреки всему счастливые люди. Оба женатые, такое дело.
  Он посадил ее на поезд, потом вспомнил, что ни фамилию не спросил, ничего. И она там, в окне, поня-ла, отчего он заметался. Он увидел, что поезд с его стороны подходит к перрону, и газетой об жестяную табличку щелкнул. А она успела на билете своем город показать и сверху фамилию свою жуткую правитель-ственную написала. Ведь он никогда ни с кем так не знакомился, у него не было опыта сразу все записать, запротоколировать, потом уж чего-то... У него в тот момент одно было в голове: негодяй.
  77
  'Почему?' - закричала Ларичева. - 'Неизвестно, - ответил Нездешний, - иногда ощущение вины такое сильное, что не позволяет анализировать. Поскольку боль. У меня тоже сейчас такое ощущение. Я вам пер-вой говорю эту историю, больше, кроме меня, ее ни-кто не знает. Ну, и самого Батогова, конечно'.
  На улице было темно, фиолетовые сумерки за-стыли, словно мерзлые чернила. В ванной привычно хлестала вода, бурля в тазике с бельем. В кресле под сводами своих причудливых снов обреченно спала Ларичева с наушниками на голове, и брови застыли горестной крышей. Из детской вышел сынок, прошле-пал босиком до кресла, стал дергать Ларичеву за юб-ку. А из кухни пришла дочка и, пошушукав ему на ухо смешное, дала печенюшку. Они долго что-то делали на кухне, а потом перешли в ванную. Но Ларичева как будто почуяла, что есть угроза выполосканному белью, и встала. И не зря. Войдя, она увидела, что сы-ночек увлеченно сыплет в многострадальный тазик большую пачку импортного порошка. И отмахивается, и чихает... Хорошо, хоть не всю высыпал.
  78
  Пускай зубы выпадут
  Ларичева звонила бы Батогову каждый день, да не ее воля. Если с сестрой было в пределах нормы, он мог поговорить, мог прикинуть, когда лучше прийти. А если сестра была тяжелая, он только говорил - за-нят, занят, перезвоню. И потом действительно звонил. А в тот раз не позвонил, неделю молчал после этого... Ларичева заволновалась и стала нервно крутить диск, а Забугина, завидев это, стала крутить пальцем у вис-ка.
  ─ Вы заняты? - спросила Ларичева. - Как мадам Батогова?
  ─ Спасибо.
  ─ А вы-то, вы как?
  ─ Спасибо.
  ─ А в аптеку вам сбегать не надо?
  ─ Дело не в химии.
  ─ А в чем?
  ─ Молчание, молчание в трубе, как страшно-то оно. А что ты хотела? Чужие люди.
  ─ Простите. Вы не хотите, чтоб я приходила?
  ─ Пока не стоит. Но вы ничего там не выдумы-вайте. Я перезвоню.
  ─ Ладно, хорошо. У вас что-то сильно болит. Я все поняла. Иначе бы вы не стали...
  ─ Да бросьте накручивать. Печень озверела, обычное стариковское дело.
  ─ А может?.. Хотя ладно, я только одно хотела сказать: пусть бы ваш бок прошел, а мой заболел. Пусть бы я покорчилась, так ничего, стерпела бы. Гос-поди, сделай так, и я пойду в церковь, пусть и неве-рующая...
  ─ Ну, что вы мелете? Возьмите все слова назад. Когда у старика горит бок и выпадают зубы - это норма. Вы же молодая...
  ─ Не возьму обратно, ни за что! Зубы тоже пусть выпадают, не жалко. Их можно заменить, а вас нет.
  79
  ─ Позвольте, почему?
  ─ Потому что на вас держится весь белый свет!
  ─И оледеневшими руками положила телефонную трубку на место.
  ─Приехали из садика. По всему дому валялись разбросанные с утра колготки.
  ─ Мам! - воззвала дочь, впиваясь в сериал, - есть хочу, умираю.
  ─ Омлет?
  ─ Давай, но побольше. И хлеба. И сметаны налей.
  ─ Да неужели ж ты тут помирала и не могла себе омлет нажарить? Или сметаны с хлебом навернуть? Кошмар.
  ─ Мам, - вопила дочь, - не могу уйти от телевизо-ра! Целуются, ну, теперь все... Они встретились, по-нимаешь?
  ─ Ларичева молча пожарила омлет, отнесла его к телевизору и с ужасом почувствовала, что не может вот сейчас взять и сесть, прийти в себя. Надо поста-вить гречку варить - ах, молоко-то не купила! - и бы-стро идти драить лестницу. Обидно.
  ─ Сынок, конечно, сел на хвост, поплелся следом:
  ─ Мам, я с тобой.
  ─ Смотри лучше кино.
  ─ Больше не целуются, все, пойду с тобой, мам.
  ─ Ларичева бодро выбежала под темные своды обширного холодного подъезда, пошвыряла половики на крыльцо подъезда, выбила их на ветру и стала раз-гонять мыльные волны по кафелю куском мешкови-ны.
  Щербатые ступени исходили паром и приобре-тали очертания. Поломойка Ларичева услыхала трубы первых пятилеток и в третий раз сменила воду. Как вдруг в глазах у нее все померкло! Сброшенные в кучу половики подло поехали в стороны, стена с окошками электросчетчиков резко накренилась. Свет лампочки зачах и рассыпался искрами.
  80
  Ларичева задохнулась от боли в боку, и, забыв-шись, прижала к нему руку с тряпкой. Ледяные струи хлынули по ноге. Схватилась за перила, стала медлен-но оседать... Но куда, в мутные лужи?
  ─ Мам, ты сто?
  ─ Тихо, сынок, иди домой, я сейчас...
  ─ Я с тобой? А ты сто, а?
  ─ Сейчас... Пойдем... - Зубы Ларичевой выбивали дробь. Она корчилась в жуткой позе, а сынок стоял и хныкал.
  ─ Иди, иди, иди... - бормотала Ларичева, зевая ртом от боли. Бросить все ведра и тряпки к такой-то матери. Упасть, глотать анальгетики, одну, две, три таблетки, всю упаковку...
  ─ Мама, - ревел пацан.
  ─ М-м-м, - мычала мама.
  ─ Она не знала, как уйти, хотя дверь была в трех метрах. Даже ведро поднять было невозможно, даже разогнуться, так как боль грызла челюстями, кромса-ла, не отпускала. Попыталась на корточках... Хуже. Перевернула ведро, встала на четвереньки, начала передвигать себя вслед за тряпкой вместе с юбкой... Новая юбка, колготки! Слабо понимая происходящее, веник, тряпку и сыночка впихнула в прихожую. Дверь на замок. Так, следующий момент... Куртку с ребенка снять, не забыть, а то вечер так проходит... Теперь спокойно. Юбку испорченную долой, колготки тоже в тазик. Накинула банный халат, побросала в перекошенный рот анальгины и но-шпы. Упала на диван, застонала в подушку.
  ─ Мам, ты что? - возникла дочь.
  ─ Ничего, бок вдруг заболел... Там кино кончи-лось, ты возьми кашу, себе и братику, да масла по-больше...
  ─ Я тебе ноль три вызову.
  ─ Я сама вызову, если что.
  ─ Телевизор сейчас принесу.
  ─ Ой, все равно ничего не соображаю...
  81
  ─ Отвлекись. Там такую красоту показывают. Жалко, что спать надо ложиться, я бы всю ночь смот-рела...
  Но Ларичевой ничего не помогало. Боль стала широкой, как море, и била в бок, как прибой в дам-бу... В голове уже поплыли картины скорби - ее по-гружают в скорую, везут госпитализировать. Дети ос-таются дома одни, без присмотра и голодные, а муж приезжает только вечером, а, может, вообще на сле-дующий день. И тем более муж не знает, где находит-ся новый садик. И Ларичева, дурочка, как последнее завещание, стала рисовать подробный план пути к новому садику в глухом микрорайоне.
  Потом, действительно, план как-то побледнел и смеркся, а через него проступили свечи - как если бы бумага загорелась на огне... И хор запел. 'Слышится чудное пение детского хора...'. Это, кажется, Рубцов, которого то знать не хотели, то возводили в степень классика, а он, бедный, не приближался, туманился, уходил все дальше от похвал и рецензий...
  Что же делать? Это предстоит всем нам - плохо жить, плохо умереть... Вот оно, грозное предупрежде-ние.
  '...Ангелов творче и Господи сил, отверзи ми недоуменный ум и язык на похвалу пречистаго Твоего имене, якоже глухому и гугнивому древле слух и язык отверз еси, и глаголаше зовый таковая: Иисусе пре-чудный, Ангелов удивление... Иисусе предивный, предвечный...'.
  Хвалить! За что же хвалить, за мучения? Поче-му плачут от счастья все эти люди в храме, разве он всем им дал Хорошее? Так нет же, нет! Ведь это они не за что-то, они просто Ему рады, ведь это служба пасхальная, Он воскрес... Стало быть, они перед этим фактом ничего своего и не помнят. Только это... Он дает им силы оторваться от своей мелкости, а это так редко бывает.
  82
  '...Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, Единому Безгрешному... Кресту Твоему поклоняемся, Христе, и Святое Воскре-сение Твое поем и славим. Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем. Приидите, все вернии, поклонимся Святому Христову Воскресе-нию, се бо прииде Крестом радость всему миру. Все-гда благословяше Господа, поем Воскресение Его, распятие бо претерпев, смертию смерть разруши...'.
  'А что же мне мешает славить великое имя? - думала Ларичева растерянно. - Просимое Он всем да-ет... И мне же, подлой твари, дал просимое... Увы, другие просят очищения, благодати, а я попросила бо-ли чужой, вот и заболела, вот и детей бросила сирота-ми, и сама озлобилась...'.
  Ларичева поняла, что ее Бог не наказал, а, на-оборот, помиловал - дал, что она хотела. Никогда не думаешь, что просишь... Ковыляя в развязанном ку-пальном халате, с черными коленками, прихватывая бок рукой, она нашарила на пыльной полке малень-кий молитвослов и судорожной рукой стала листать... И став на коленки перед телевизором, держась за ди-ван, заговорила, перебивая российского патриарха:
  'Что Ти принесу или Ти воздам, Господи... Яко ленящася на Твое угождение... Милостив буди мне, грешному... нет, грешной... Возстави падшую мою душу, осквернившуюся в безмерных ... Э-э... и отыми от мене весь помысл лукавый видимого сего жития... Очисти Боже, множество грехов моих, благоволи, из-бави мя от сети лукавого и спаси страстную мою ду-шу, егда приидеши во славе...'.
  Да, страстную мою душу! Страстную мою душу! Прости, прости меня за низость и дерзость, а еще за слабость, за то, что выболтал язык, а терпеть-то не умею. Готова только сверху, дернули за нитку - и весь мир должен дернуться! Ну, хотя бы ради них, чтобы сладко спали, Господи, ты же видишь, какие они
  83
  славные, так ты спаси их, пожалей, и я не буду ко-щунствовать, ведь я больше не могу...
  'Господи Боже! - спохватилась она, впиваясь опять в молитвенник. - Еже согреших... Согреших во дни сем словом и помышлением, яко Благ и Человеко-любец, прости ми. Мирен сон и безмятежен... - запла-кала измученная она, - мирен сон и безмятежен даруй ми. Ангела Твоего хранителя пошли, покрывающа и соблюдающа мя от всякаго зла... Яко... Яко ты еси Хранитель и душам и телесем нашим... За то и славу возсылаем... Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков... Аминь...'.
  Ведь Он - соблюдающа, действительно, это я ведь все наворотила, и теперь сама же убиваюсь... А думать надо прежде... Тяжелой, непривычной рукой Ларичева повела в воздухе положить крест, но рука-то не шла, точно на ней камень висел... Но упорно пове-ла, помогая другою рукой, точно калека, а она и была калека. Ведь она жила внешними понятиями, она не знала, что такое взять на себя чужую боль, что тяжко это, невозможно. И не задумалась она, что ей сначала свою-то боль надо всю изжить, а та, что заболела вдруг - от Батогова перешла, она его грех разделила. И тогда глаза стало неумолимо смыкать, смыкать от слабости и теплоты...
  Проснувшись на том же диване, Ларичева уви-дела невыключенный телевизор. Иисус воскресе? Во-истину воскресе. Ведь и Он, и она, такая мелкая, тоже с ним воскресе. Бок-то больше не болел. Как будто во-все он и не болел, ни-ко-гда.
  Тихо, тихо пошла она по квартире, осторожно наклоняясь, точно проверяя, не подстрелит ли боль, бегло умылась, потом ноги вымыла. Лицо в зеркале было не ее - старое лицо, вчерашнее. А она-то была уже не та, другая. И глаза ее другие были, потому что зеркало души - измученной, но облегченной, ясной.
  Она нашла в холодильнике творог и масло, пе-ремешала, засыпала сахарной пудрой и бросила не-
  84
  сколько арахисок. Порылась в своих рецептурных тетрадках и нашла шоколадный кекс. Навела, поста-вила в духовку...
  ─ Дети, вставайте, сегодня Пасха. 'Иисус воскре-се. - Воистину воскресе'. Возрадуйтесь, дети... Слы-шите, как из духовки пахнет? Вот то-то.
  Дети смотрели на Ларичеву, онемев от изумле-ния. А под светлые своды прихожей прямо в одежде зашел деловой Ларичев, которого Всевышний вернул из командировки утренним московским поездом.
  ─ Какие проблемы?
  ─ Мама говорит - пасха. Возрадоваться надо. А как?
  ─ Возрадоваться - это я люблю, - сказал муж, доставая всякие пакетики, хрустя ими и дразня. - Это единственное, что я делаю лихо.
  ─ Вечером Ларичева позвонила Батогову и спро-сила, как самочувствие. Ей казалось, она заранее зна-ет ответ... Батогов должен чувствовать себя хорошо.
  ─ Да мне стыдно, что зря пугал вас. Со мной все в порядке, прямо вечером в пятницу все и прошло.
  ─ А я вечером слегла, надо же. У вас какой бок болел, правый?
  ─ Правый, где печень, да.
  ─ И у меня правый...
  О том, что зуб сломился, Ларичева говорить не стала. Он, к тому же, не на орех попал, не на твердое что-то, а вообще на яйцо всмятку. Хороший был зуб - штифтовой, крепкий, лет десять стоял нерушимо... Батогов остался жив. Теперь надо было думать о ду-ше. Что произошло с душой, которая всегда распла-чивалась за резкие движения тела? Может, правда пойти в церковь, раз пообещала?
  Ларичева не умела врать. Все ее мечты и страхи были написаны у нее на лбу. В церкви с ней творилось что-то странное. Когда она заняла очередь, пригото-вившись стоять два часа, бывшие впереди старушки стали пропускать ее, сердобольно оглядывая бледное,
  85
  в слезах лицо: 'Чего с ей тако?'. Она, правда, не знала, что с ней. Священник ее растерянно останавливал два раза: 'Не довольно ли, дочь моя? Оставь на завтра...'. Но разве могла Ларичева оставить? Она в первый раз была на исповеди.
  Только одна близко стоящая старушка расслы-шала: 'Господи, останови их, удержи, пусть они не бьют друг друга по голове мясорубкой'.
  После причастия и целования креста Ларичеву по щеке погладил пронзительный весенний ветер. Под светлыми сводами весеннего неба все казалось про-стым, легким, роскошным. Сладкими были даже дож-динки на горящем лице. Невиданное чувство легкости и пьяной веселости зашатало ее. Простили ее, прости-ли!
  86
  Наставник Радиолов и его христианский подход
  Когда на рабочем столе Ларичевой среди про-стыней, пустографок и технико-экономических ана-лизов появилась очередная тетрадка под заголовком 'Автор Упхолов', ее первое чувство было - 'фу, не во-время'. Потому что она сдавала рукопись Радиолову для семинара и одновременно пыталась слепить пер-вый черновик для Батогова. Хорошо бы, конечно, со-единить. Но Радиолов не хотел ничем рисковать, да и Ларичева, летописка несчастная, тоже не была ни в чем уверена. Она, как слабое, эмоционально неустой-чивое существо, хотела, чтоб там была не только про-изводственная линия, но и личная. А Батогов говорил только про работу. Все это получалось слишком желе-зобетонно, насильно... Как будто читаешь книгу через слово и видно пустоты... А историю знакомства с бе-ленькой женушкой и тем более с женщиной из Иркут-ска Нездешний, конечно, фиксировать не разрешал...
  Ларичева пришла к Радиолову в союз, чтобы отдать свои переделанные рассказы. Там были 'Дети из почтового ящика' - как мать-одиночка родила двойню, и как случайно об этом узнал не отец детей Давид, а узнала-то его мать, и вдруг она приехала... И еще там был рассказ про Нурали под названием 'Кап-кан для амура', самый дорогой для Ларичевой на тот смутный день. Радиолов, склонив голову набок, осве-домился, куда же в результате подевался виновник всего Давид? Пропал из поля зрения. Может, конечно, женщины и сами справились с двойней, но, извините, его отношение знать необходимо, была ли это ин-трижка, или серьезное переживание. Нельзя так брать героя и потом выбрасывать за ненадобностью. В 'Капкане' он ругал заголовок. Это не заголовок, он не вытекает из повествования. Для заголовка подойдет только то слово, которое осветит главную грань. Если с героя сняли шапку, и благодаря этой шапке лесник их из ямы спас, так значит, надо назвать 'Шапка'...
  87
  Ларичева поняла, что они говорят на разных языках, для нее этот рассказ мог быть истолкован только как капкан - туда свалилась любовь, там за-мерзла. Радиолов сказал, что в 'Капкане' есть в нача-ле крючочки, а в конце на них защелкиваются петли, и все становится на свои места: 'Я на эти крючочки поймался бесспорно'. Значило ли это, что 'Капкан' бо-лее сделан, чем все остальное? Ничего подобного. Ра-диолов не объяснял такие детали. Он сказал просто - 'поймался'.
  Он еще усадил ее в кресло и дал почитать отры-вок из новой повести. Своей повести! Ларичевой еще никто не давал понять, что кому-то нужно ее мнение. Тем более писателю. Известному! Она стала внима-тельно читать и адски затосковала. Там юного роман-тического учителя посылали работать в зону. И не то чтобы над ним измывались, а просто непонятно было, отчего это такому ласковому и прощающему больше нигде места нет, кроме как в зоне. Почему, например, он не мог работать в школе? Ведь в школе одни сморщенные тетки! Хотелось вскрикнуть, вмешаться и защитить его, но тогда бы на его место пришел дру-гой - злобный и не прощающий... И было очень хоро-шо написано! С народными поговорками, прибаутка-ми, которые застревали в горле, хотя они были, конечно же, кладезь. Ларичева завидовала чистому тексту, за которым, конечно же, стояла тяжелая рабо-та над словом. Но внешне все было блеск. И лексика была не то, что у Ларичевой - горбатая, не пригла-женная, с жаргоном... Тут лексика была прозрачная, конечно же, исконно русская, нежная, настоящий пе-резвон ручья и шелестящих листьев...
  ─ А что, черновик нельзя ли почитать? - спросила некстати Ларичева.
  ─ Зачем?
  ─ Ну, чтобы понять, какое чувство вас подтолк-нуло... Мне кажется, вы себя уж очень жестко держи-те, никаких вольностей.
  88
  ─ Ответственность перед читателем, дорогая Ла-ричева, требует того.
  ─ А перед собой? Вы-то не человек? Я все хочу настоящего вас узнать, не переделанного... А так здо-рово. Нечего сказать. Я по теме могу только догады-ваться, что для вас главное - не события, а душа. Но вот тут есть какое-то губление вас самого, вашего 'я', что ли... Ну, может, я не понимаю.
  ─ Да нет, я бы не сказал... Вы, несомненно, что-то чувствуете. Хотя портит все известная доля катего-ричности...
  ─ Да вы простите меня. Вы очень хороший. Я пошла. Я вам в следующий раз нового поэта принесу, он такой трагический, азиатский. Упхолов - не слы-шали? Он у нас электриком работает.
  ─ Я русское люблю, дорогая Ларичева. Но по-смотрю, если вы отберете на свой вкус.
  ─ Понимаю - вы любите таких, как Рубцов.
  ─ Вообще-то, я люблю Шукшина. И его, и Рубцо-ва считаю частью национальной культуры.
  ─ А то, что жуткая жизнь и жуткая смерть - тоже часть национальной культуры? Или его личная вина? Так сказать, вина от вина? Вот если бы он сейчас пришел и попросил последние деньги на бутылку от-дать? Вы бы дали, конечно?
  ─ Вина, но не его. Вы мемуары в 'Слове' прочи-тайте...
  ─ Ладно, прочитаю и скажу вам. Я стихов немно-го принесу, штук десять. А кого будут обсуждать на семинаре, не знаете?
  ─ О, нет, нет, тут решаю не я, а комиссия. Но приходить могут все желающие.
  ─ И Упхолов?
  ─ Конечно же.
  Радиолов сидел одетый в холодном нетопленом союзе. Над головой у него висел серебристо-лучистый портрет Яшина. В кармане было пусто и домой стре-миться незачем. На столе перед ним лежали папки
  89
  начинающих для семинара. Он для них делал все - сидел, выявлял, редактировал, просил деньги на се-минар... А они приходили и вякали на его выстрадан-ную повесть. Но он вида не показывал, что это больно. Он привык терпеть боль. Потому что у него был под-ход христианский. Он знал, что без боли ничего не бывает. Он пятнадцать лет отсидел в тундре, среди полных дебилов и отбросов общества. То, что за него заступились люди из столицы и вызволили из тундры, оплачено столькими годами отчаяния. И первые пуб-ликации пошли вот только-только. А эти молодые хо-тят быстро, нахрапом влезть в большую литературу. Но так не бывает. Все так, как там. Сначала муки ожидания, страх, слезы, потом молитва смиренная, потом - прощение и радость. Откуда же возьмется ра-дость, если перед этим не было горя? Откуда эта ра-дость у католиков, когда они, мыслимое ли дело, на службе сидят по креслам! И потом - женщина, коллеги плохо воспримут. Искусство двигают мужчины. Ста-тистка в управлении, хотя что-то есть, несомненно. Есть даже природный дар, который ничто без духов-ности. Через это жерло она пройти обязана.
  ─ Простите, дорогая Ларичева, а вы давно были на исповеди?
  ─ А при чем здесь это? - дрогнула Ларичева.
  ─ При том! Творческие люди зависят от воли не-ба. Только оттуда происходит вдохновение. Все на-стоящие русские писатели рано или поздно пришли к вере, она их вела по жизни. Она и только она должна двигать нашим пером. Вы, видимо, сами догадывае-тесь...
  Радиолов внимательно смотрел, как смущалась эта женщина, как кусала губы, краснела. Сейчас ведь женщины стали так бесстыдны, что и краснеть разу-чились. У этой не все еще потеряно. И он будет ее учителем.
  А Ларичева была в ужасе. Во-первых, она лишь только один раз была на исповеди. Причем перепла-кала и перестрадала слишком сильно. И она боялась
  90
  спросить - а если без веры, так что, нельзя и писать? Некоторые же не виноваты, что они навсегда пионе-ры, такое уж воспитание. А во-вторых, ей было жалко знаменитого писателя. С одной стороны - лишения, с другой - вера. Никакого уголка не осталось у него для себя, сплошное служение. И она подумала - его тут и пожалеть некому. Дай хоть я пожалею. Она пересили-ла обиду и сказала:
  ─ А я тоже могу читать ваши произведения и по-могать вам, хотите?
  Пожалуй, именно в тот момент она и сделала основную ошибку. Конечно, он мог ее читать и крити-ковать. Он же для того тут и сидел, чтобы работать с молодежью. Но закон, увы, не действовал в обратную сторону. Сверху вниз - это тебе не снизу вверх. Кри-тикуемый не мог критиковать критика. Это она пусть на своем кружке по развитию речи балуется. Ишь, че-го захотела. Да он только улыбнулся.
  В этот драматический момент зашел в союз их самый главный председатель, критик худощавого и зловещего вида. Он сказал, что утвердил, наконец, программу для встречи с читателями, а также смету.
  ─ А что за программа? - оживилась Ларичева. - В ней можно участвовать бардам? Или только речи бу-дут говорить?
  ─ Извините, барышня, вы пока, насколько я знаю, не член союза, а потом, неизвестно, что вы мо-жете спеть. Нас интересует только то, что на стихи наших (он упирал на слово 'наших') поэтов. И чтобы все было по высшему классу! Ясно?
  ─ Ясно, - сказала Ларичева, подумав, что 'ничего не ясно'. - А свое? Или Бек?
  ─ Еще чего выдумаете. Рейны, беки, бродские, терцы и другие евреи нас не волнуют.
  Ларичева попрощалась и пошла, слыша за две-рью хохот, просто громовой под светлыми этими сво-дами. Критик сказал: 'Хоть в потолок прыгай!'. А Ра-диолов сказал: 'Ишь, смиренница!'. И очарование, исходившее от Радиолова, как-то стало угасать.
  91
  Спасибо, что читаешь эту муть
  Новая тетрадь Упхолова была совсем не то, что ожидала Ларичева. То есть там были стихи, это по-нятно. Рифмы кое-где торчали, как доски из забора, но все равно стержневое чувство, на которое рифмы нанизывались, было абсолютно другое. Не слепое от-чаяние, а горькое спокойствие. Как будто Упхолов пе-решел в какое-то новое состояние, из жидкого - в твердое. Из привычной расхристанности - в сосредо-точенность.
  Между страниц со стихами были вложены от-дельные листочки, местами выдранные из блокнота, местами из оберточной бумаги, а кое-где просто шел почерканный изрядно текст.
  'Я был готов помчаться за тобой, остановить и звать тебя обратно, ты уходила - да, невероятно, и опускался сумрак голубой. Казалось - шутка... Ты сей-час вернешься и скажешь: 'Я устала, покорми...'. На-сытившись, довольно улыбнешься: 'Работать надоело до семи...'. Ты уходила, не взглянув на дом, где мы насквозь друг другом пропитались, где души, как те-ла, соединялись и в будни, и за праздничным столом... Ты уходила... И со мной была - как ночь сама - весен-не-голубою. Как в сердце раскаленная игла, летела мысль вдогонку за тобою...'.
  'Я слов обидных не скажу тебе, в молчанье тоже праведная сила. Я долго ждал, и кровь моя остыла, и вот плетусь уж мертвый по судьбе. Коварство встреч, душа - обрывки фраз. В небытие утраченное канет, и будущее нас опять обманет, притягивая каждого из нас'.
  'Пристяжные рвутся в стороны, коренные тянут воз. Кружат черные, как вороны, мысли, горькие до слез. В этом поле, мною брошенном, ни пшеница, ни ячмень - стынут горькие горошины опустелых дере-вень. Междупольем разрастается зелень горькая по-лян. Снится мне и представляется цвет не сеянных семян. Здесь и там - кругом отсеянный. И другие тя-нут воз... Бьюсь, как мерин не пристреленный, прова-
  92
  лившийся под своз. Догнивающую матицу подпирают горбыли. Кумачовым солнцем катится благодать с мо-ей земли...'.
  'Здравствуй, Ларичева, пишет тебе не какой-нибудь знатный человек, а простой. Говоришь, непло-хой автор? А у автора опять заскок. Это когда рвешь всю писанину... Запутался - если у меня был заскок, когда я впервые взялся писать, потом бросил, то те-перь, значит, уже не заскок, а возврат в нормальное состояние. Это было для меня щитом...'.
  'Когда мне было очень тяжело, к столу садился, открывал тетрадку, в ней изложить пытался по по-рядку все то, что мне так больно душу жгло. Недосы-пал частенько по ночам... Ну, а писалось с горем по-полам...'.
  'В собственной жизни рухнуло все, ну, вот и по-тянуло жить чужими жизнями. Ехал в Петрозаводск из армии, ударялся в побег от дедовщины, летел на похороны любимой женщины в самолете, в баню на гадание пробирался, даже, кажется, за шторой стоял, пока дамочка с комодом гостя принимала... Иду ря-дом со многими, которые сошлись ко мне из прожи-той жизни, но ты их не знаешь, потому что я этого еще не написал, а то, что написал, все изорвал, что попало под руку. Но все равно как-то видел их, чувст-вовал, болел за них, желал им выйти людьми и помо-гал, чем мог'.
  'Построил замок призрачный и вот хожу меж стен и радуюсь покою. Ну, как живешь, придуманный народ? Тепло ль тебе, доволен ли ты мною? Морщини-стые бабки, старики мне бьют поклоном, батюшком считают... Эх-хе, и здеся те же все грехи, что землю смрадным дымом разъедают. И ты не избежал, роди-тель наш, сей участи и рисовал портреты. Кому он нужен, сказочный мираж? Понятно, в жизни главное не это... Главней всего, что мы теперь живем в тебе самом, в других, что прочитали. И детям, внукам - память этот дом, как памятник тебе, твоей печали...'.
  'Ты спросила - 'любишь?' - имея в виду жену. А я вспомнил первую любовь... Девочка смотрела мне в затылок на уроках, у меня краснели уши и мерзла
  93
  спина. Потом получил от нее письмо, и мы с ребятами читали его за печкой, гоготали, как гуси, на весь класс. Она ушла с уроков, неделю не показывалась, потом перестала учиться, а ведь отличницей была. Вид - красные глаза, опухшие веки. В конце года вся их семья уехала... Через несколько лет ее встретил - не узнал. Наглая, самоуверенная, размалеванная, с кол-лекцией мальчиков. Захотел бы стать одним их них - нет ничего проще. А то, что не захотел, обидело ее больше, чем та моя подлость. Господи, как меняются люди.
  Со второй встретился случайно, она была под-ружка моей. Мою перехватили. Сумел перестроиться, сделал вид, что ее-то и хотел. Два года гуляли, все чисто, честно, потом уж каждый день мотался к ней за тридцать км. Во вторник ночью от нее, в среду ве-чером опять примчался. Она не ждала меня, в сарай-ке оказалась с парнем, оба пьяные были. Я ушел в за-гул. Она потом несколько дней с двоюродным брательником по деревням носилась на мотоцикле, все меня искала. В армию писала... Забросала пись-мами. Я молчал. После армии довелось переспать с ней. И только.
  Третьей была жена. Тут ты все знаешь. Она бы-ла пацанка совсем, только в техникум поступила. Но обнималась сильно, не по-детски. Мать ей кулаком грозила - не вздумай. А сладко было мать не слушать. Теперь в район укатила - больно и хорошо, и мать там, и хахаль новый. Мне говорят - заведи зазнобу, клин клином вышибают. И ты туда же, говоришь, что знаешь, какую мне женщину надо. Да уж видно, эти радости не про меня. Надо привыкать к одиночеству. И клин клином не вышибить. Представь чурбан с кли-ном, второй начнешь вгонять, так вряд ли и первый достанешь, просто чурбак хряснет пополам. Нет, вы-лечиться можно только добротой и теплом, а где они? Помнишь, по техническим причинам три дня контора не работала? У нас пьяный бобик из строительной шараги загнал костыль прямо в кабель. Так что ты думаешь, замыкание было такое, что все двенадцать блоков вырубило, весь силовой РУ. Пока запасные
  94
  блоки нашли, пока мало-мальски годные починили... Вот и меня так тряхануло, что навряд ли очухаюсь. Можно, конечно, отправить в перемотку, но кто будет возиться с таким барахлом? Если бы пробой изоляции на корпус... А то я теперь совсем без изоляции, голые провода, опасно для жизни. Не боишься? Вон, твоя подруга сказала, что мои стихи - это душевный стриптиз, она права, картина неприглядная, да толь-ко мне кому врать? Забугина на вид шикарная жен-щина, а мне кажется, ей, ой, как худо, только фасон один. Может, ей покровителя надо, а какого - она и сама не знает. Вот и пылит без меры, деньгу из всех вытрясает. Только женщина ценится не этим. Может, я и ошибаюсь, хорошо, если так. У меня, как видишь, опыт небогатый, и слава богу, хватит этого... Извини, что пишу такие глупости, но при разговоре я бы не сумел вывернуться наизнанку. Часто думаю - зачем теперь жить? У тебя в рассказах выходит - для дру-гих. Но попробуй весь век себя не помнить, давить природу... Рано или поздно взревешь. Извини, что хожу с пьяной рожей, алкоголь мне вообще противо-показан, я либо распускаюсь, ненавижу всех, либо становлюсь тряпкой. Ты говоришь, глаза, как у ране-ной собаки, а сам наглеешь. А я тебе говорю - нере-шительней меня чувака трудно сыскать. Мне слишком часто приходится делать себе наперекор. Тебя пьяной не представляю. Ты сказала, что дразнила мужа, мол, если кто и будет твоим любовником, то Упхолов. Вот вранье. И он прав, что поднял тебя на смех. Дело не во мне, не в том, что он меня не знает. Просто - если женщина сказала это вслух - такому не бывать. Чаще на это идут те, кто клянутся - 'да чтоб я, да никогда, ни в жизнь...'.
  А в общем, спасибо тебе, что читаешь всю эту муть. Может, на кухне, может, ночью, когда все за-снут. В настоящее время ты единственный человек, которому могу выговориться. Ты мне тоже пиши'.
  И Ларичева поняла, что вот сейчас, в эту мину-ту Упхолов не просто превращается из поэта в про-заика, но из обывателя становится личностью, твор-цом. Эти письма для него ступенька, самотолкование,
  95
  самопознание. Прорыв к себе завтрашнему. После этого полуписьма, полудневника в тетради начинался полный сумбур. История любви чокнутой парочки. Они поженились по доброй воле, пытались растить сына, но потом все развалилось. Кто-то с кем-то вы-пил, подрался, 'свалялся', кто-то кому-то насолил. По-том загулы, пьянки, тюрьма, болезнь, проституция... Перипетий было больше, чем надо, к тому же они бы-ли написаны карандашом. Никаких чувств, только кровь с блевотиной. Скачущая невесть куда безголо-вая лошадь. И как ни смешно, это было очень похоже на саму Ларичеву, на то, как она перемалывала жиз-ненные впечатления в рассказы... Ларичева и правда читала тетрадку сначала на кухне, а потом в автобусе, по дороге в садик и оттуда, и даже в тряске пыталась разбирать забубенные упхоловы строчки. Ей и досад-но было, и оторваться не могла, хохотала, как ненор-мальная, почти над каждым эпизодом. 'Деревенский Шекспир! - Думала она. - Надо же!'. Попроси ее ска-зать мнение, она вряд ли нашла бы слова. Слов просто не было, одни матюги. Вся эта дикость кончалась тем, что парочка все же встретилась, наконец. Он после зоны строго режима, она после биографии вокзальной шлюхи и последовательного лечения в гинекологии и психодиспансере. Якобы он ее забирает из больницы, и у него уже чуть ли не комната есть. И они даже не пьют, боятся, все у них начинается по-человечески, у этих обломков жизни, которым едва за сорок лет. Они даже вспоминают, что у них сын есть, хотят его искать, нужны они ему, отребье такое. И вот когда они выезжают к нему, то разбиваются в катастрофе! И правильно! На фиг они кому нужны.
  Упхолов, конечно, непростой, это было понятно и с первой тетради. В истории со смертями была уже своя философия. Мол, жизнь дается только тем, кто ее живет по любви, а наступил на нее - пропадай, ско-тина, по тюрьмам, больницам, под колесами и так да-лее. Значит, ты за любовь, Упхолов. За природу этой любви. Ну, ты мужик настоящий... То-то тебя жена бросила... Нашла себе...
  96
  Ларичева была сильно на взводе, когда пришла на работу. Она подошла к Нездешнему и попросилась на три дня на семинар. Нездешний показал, какое за-явление надо написать. И тут же подписал бумагу и в канцелярию велел отдать.
  Забугина посмотрела, что у Ларичевой лицо как-то набок и красные пятна на щеках и предложила сходить в АСУП, чтобы отсрочить долг за костюм. А безукоризненный Нездешний, ничего не поняв, ска-зал, что сам заплатит за этот костюм, и деньги дал За-бугиной, целую пачку. Ларичева сказала сквозь зубы 'спасибо' и пошла, а все проводили ее глазами, ре-шив, что она 'того' и у нее с Нездешним что-то. Но Ларичева пошла в подвал, миновала разводки, рас-предустройства и трансформаторы, нашла в складе кабеля Упхолова и отдала ему тетрадку. Потом пожала ему руку и сказала:
  ─ Ты настоящий человек и сильный автор. Бу-дешь ходить на наш кружок без разговоров. Я теперь туда хожу все время, потому что старостой некому больше. Ты знаешь, старец как серьезно заболел. Я могу ничего не писать, но сидеть и предоставлять сло-во буду. Мы тебя обсуждали мало, а потом поговорим, как следует. Обсудим, что на семинаре будет. Ты слышишь? У меня по жилам кровь бежит, как беше-ная, это от твоих тетрадок. Ты не сопьешься. Может, ты даже будешь знаменитым писателем, как Чернов. А я ничего не умею, понял? Но на семинаре будем вместе обязательно. Не бойся ничего и не пей, как ду-рак, так в люди выйдешь. Ты веришь мне? Говори.
  ─ Верю. Я верю, вот те крест.
  ─ И Ларичева после этого вышла.
  А остальные электрики посмотрели на нее и по-думали, что у нее с Упхолом чего-то есть. Или она 'то-го'.
  97
  Семинар первый и последний
  На семинар народу съехалось туча. Туча клуби-лась то под светлыми сводами гостиницы обкомов-ской, самой лучшей, то библиотеки, где следовало вы-ступать вечерами после заседаний. Ларичева понимала, что выступать ее никто не пустит, высту-пать должен Чернов и сотоварищи, но в гостиницу, куда приехали нормальные начинающие, такие же, как и она - туда хотелось сходить. Но как сходишь? Сынок постоянно застревал в круглосуточной группе, дочка не успевала за ним после музыкальной, близкий человек, если и мог съездить в садик, то не каждый день. А перед семинаром он сказал сухо:
  Я за свободу творчества принципиально. Но не надо, чтобы твоя свобода была тюрьмой для других.
  Он дал понять, что семинар - это блажь, за ко-торую надо платить немаленькую цену. Причем не участникам, а их близким.
  Ларичева приходила поздно, распотрошенная, опустошенная, с перегоревшими нервами. Она все равно ехала за сыном в сад, несмотря на то, что его бы там покормили и уложили раньше, чем дома. Она понимала краем сознания, что это будет непоправи-мый шаг, если она не заберет его. Дети ей мешали жить, и ей нельзя было в этом сознаться. Дети стояли на первом месте, семинар на последнем. Сначала ждешь этих детей, с ума сходишь, а как заимеешь, не знаешь, куда девать... Дочка подошла к ней и сказала утром, что она так и быть, отходит этот год в школу, отходит, как все, а на тот год будет учиться, как Ле-нин, то есть будет ходить в школу только на экзаме-ны. Ларичева посмотрела на нее и удивилась, что дочка похожа на революционерку. И одежда на ней такая же бедная, рваная, наверно, это потому, что ко-торый год в одной и той же форме она ходит. И лицо такое гордое, и круги под глазами. Поэтому надо не-медленно занять денег и купить ей новое платье и но-вые колготки. Или лучше занять денег и дать поруче-
  98
  ние Забугиной, может, она на перерыве все это и ку-пит. Или купит прямо в АСУП, не выходя за пределы здания...
  Перед тем, как уйти на садиковый автобус, по-том на семинар до вечера, Ларичева достала из холо-дильника неприкосновенный запас - банку с голланд-ской ветчиной. Порезала ее на сковородку, бухнула последние три яйца и сказала:
  Миленькая, вот тебе еда, а вот тебе деньги на что хочешь, а вечером тебе будет еще что-то хорошее. Иди учись, только не очень убивайся, пусть тройки, пусть двойки. А то будешь, как Космодемьянская, не надо. Лучше бы ты была толстенькая хохотушка, пус-тозвонка. А то: что ты такая взрослая?
  Потому что жизнь такая. Потому что ребенка не на кого оставить. Сама же говорила.
  Ларичева ее обняла и поскакала, держа на при-вязи сынка. А дочка посмотрела на нее в окно и по-жала худыми плечиками. Мама совсем одурела, обни-маться начала. Наверно, она 'того'. Даже бигуди с головы не сняла. На работе над ней все будут хохо-тать. Дочке не нравилась мамина мутотень с расска-зами. Когда рассказов не было, мама была попроще, и часто лежала с ними на диване. Папа вечно уедет в командировку, а мама никогда не уезжала. Парила кашку оранжевую с тыквой, с маслом сливочным. Го-ворила, что эта тыква выросла где-то далеко, у ба-бушки. Мама им давала печенюшки, а сама читала книжку. Читает, читает, потом закашляет, попьет гриба. Особенно запомнилось дочке сказка про поезд голубой, как он ехал и подарки под праздник детям развозил. Дочка думала, что на этом поезде, наверно, и ей что-то будет. А еще была книжка про девушку бедную, несказочную. Там два поезда столкнулись, и она их уж почти остановила, только вот саму ее уда-рило. Ее несли на руках. Мама очень по этой книжке страдала, даже вся в слезах была, и они ее с братиком утешали. И потом долго возились и обнимались на ди-
  99
  ване. А потом начала мама к дядьке писателю ходить и совсем перестала на диване лежать... Придется те-перь взрослой вырастать. Но только не такой, как ма-ма, а такой, как тетя Забугина...
  Бигуди Ларичева сорвала с головы уже под светлыми сводами обкомовского туалета. Она покида-ла их в сумку, расчесалась кое-как, дунула лаком, ко-торый стоял на полочке для общих нужд. Туалет был белоснежный, как будуар принцессы, с овальными зеркалами в рамах и бумажными полотенцами. Возле золотых краников лежало импортное мыльце в виде лимонов и бананов. Сушилки для рук и волос, узкие пластиковые лавочки вдоль стены. Теплое благоуха-ние. Поставить бы машинку тут и печатать, печа-тать... Посетительницы, проплывавшие мимо Лариче-вой, были все на шпильках, с глубокими вырезами, прическами... 'Какая-то особая порода женщин. По-хожи на нашу Забугину... Да!'.
  ─ Алло, статотдел? Забугину. Слушай, я тут на семинар пошла, уже все заходят. Ты не могла бы про-нюхать насчет платья для дочки, размер тридцать два, тридцать четыре? И колготки пристойные, не эти тянучки советские. Да вроде у нее скоро день рожде-ния, я совсем забыла. Ага, все с получки. Да, конечно, и за костюм я отдам, ты с ума сошла. Ну, ему отдам... Ну, умница...
  Ларичева сильно волновалась, поэтому плохо видела, глазам было как-то горячо. Перед ней сидели все, кто три года назад сидел на творческой встрече в этом же зале. Знаменитости, чьи портреты висят в библиотеке, кого показывают по телевизору. Кому на-род верит. Естественно, Ларичева верит тоже. Под светлыми сводами областного конференц-зала не мо-жет происходить ничего сомнительного.
  Пока шли торжественные речи, все было нор-мально. Нормально готовиться, надеяться, психовать, искать в зале знакомые лица, ронять ручку, ловить приветствия. Но потом Ларичева поняла, что если она
  100
  сейчас не перестанет быть трясогузкой, все пройдет мимо. И нахмурилась зверьком пещерным, и стала все-все записывать. И чем больше она писала, тем сильней понимала, что ей тут делать нечего. Здесь не было места пониманию. Здесь шла сортировка.
  Надежды все рухнули в первый же день. Спи-сок обсуждаемых рукописей был составлен заранее, и туда входили люди, которые давным-давно пробились сами, печатались в периодике, и их все знали. Зачем тогда их обсуждать? Их поняли, рассмотрели еще в союзе, а здесь собрали толпы легковерных олухов, чтобы объявить с трибуны: да, эти люди достойны. Да, будут книги и принятие в союз. А остальные? 'На первых трех семинарах надо быть никем'. 'Барахтай-тесь, тоните. Сможете выплыть - тогда и посмотрим'. Про одного поэта так и сказали - 'Поэзия беззубая'. А то, что сам поэт был беззубый, он как раз вставить не успел до семинара, ему не спустили, ударили, какая разница, им все равно, по какому месту бить, раз не от текста оттолкнулись.
  Ларичева угорала. Почему-то ей казалось - все будут нежными, как Радиолов, а этим - палец в рот не клади. Кстати, где же сам Радиолов? Он был здесь, но стал меньше ростом, потому что ходил, пригибаясь, на полусогнутых ногах, между столами патриархов, до-бавляя папок. А зачем? Все равно все папки не обсу-дить, гори они синим огнем. Она пыталась остановить его, чтобы спросить, читал ли кто-то, кроме него, ее рассказы? Но Радиолов не признался, что они знако-мы. Наверно, это так и надо - для воспитательных це-лей. Чтобы люди поняли границу во времени и про-странстве! Чтобы постигли, что право для пророчества надо еще заработать. А то каждому тут приспичит пророчествовать...
  Она оглянулась на Упхолова, у которого рожа была абсолютно красная, вытаращенная. Тот тоже до-гадался, что отпрашивался в счет отпуска - зря. Здесь не хотели знать ничего нового. Здесь законом было
  101
  старое... Она его еще сманивала! Зачем? Ларичева по-чувствовала непереносимый стыд перед своим дру-гом. Надо было держаться поблизости, и она сама пе-ресела к нему, хотя оттуда было хуже видно.
  На обеде, происходившем в престижной обко-мовской столовой, никто в очереди не стоял. К столи-кам подходили, записывали заказы, отсчитывали сда-чу и привозили на тележке подносы. В меню треска, осетрина, грибы, телятина, запеченная в горшочках по-монастырски... Вроде как не в той же самой стра-не оказались. К столику Ларичевой подошел суперпи-сатель, тот самый, автор романов про рой и сериала про валькирий. Он поманил ее пальцем, и когда вста-ла, интимно шепнул ей на ухо:
  ─ Ларичева, штоль? Пробежал тебя - дельно. Но говорить не буду, мне с бабами светиться не резон. Ты не вписалась... малехо. Только если в другой город... поможет. Пока.
  И показав американскую улыбку, сибиряк ис-чез.
  Ларичева ошарашено села и долго, пристально смотрела, как стынет перед ней бледно-желтая уха с зеленью. Стынет и подергивается пленочкой.
  Женщина за одним столиком с Ларичевой по-просила себе треску и кисель, и, несмотря на то, что везде заказывали пиво и сухое с деликатесами, дер-жалась очень достойно, скромно и тихо. Она скольз-нула глазами по знаменитому черноусому сибиряку и покачала головой. Но ничего не сказала. Наверно, она тоже его узнала.
  ─ Вы извините, вы не с семинара? - догадалась Ларичева.
  ─ Да, я сижу от вас через два стола. Нартахова моя фамилия.
  ─Женщина съела свою тарелочку, поправила ру-сый узелок, затянутый сверху вязаным шарфиком. Ее лицо, странно молодое, сероглазое и ясное, мягко сия-
  102
  ло, словно затянутое туманом солнце. В нем проступа-ла одна и та же мысль, точившая ее всегда.
  ─ Вас не обсуждали, меня тоже. Зря крыльями махали?
  ─ А вы ожидали другого? - женщина покачала аккуратной головкой. - Вы, кажется, из новеньких. А я уж больше десяти лет на этих семинарах кручусь, и меня ни разу пока не обсуждали.
  ─ Сколько-сколько? - Ларичеву даже перекосило.
  ─ А из района поэтесса со мной обсуждалась на первом семинаре - всем понравилась, стали ее цити-ровать на всех трибунах и тогда еще в союз хотели принять - и ни книжки, ничего. Ее приняли в союз, когда тяжко заболела, все равно уж перестала писать-то. А еще одна, ровесница моя, хотела ехать в литин-ститут - так не дали направление. А ведь ее и печата-ли, уж и песни стали в народе слагать. Так и жизнь прошла, и старость ненавистная настала... Сына же-нила, кормить всех надо, на ногах вены, муж ничто-жество. Не до этого ей теперь. И никакой литератур-ной судьбы. А на семинаре хвалили, куда там. Она вообще у нас была символом, ее любили, в тетрадки переписывали.
  ─ Так почему это все? Ничего не понимаю... Вот эта из района - как же она жила? Мечтала пробить-ся?..
  ─ Она-то мечтала. Повез ее главный наш, Чер-нов, к Яшину гости. А у того жена, Злата, белье раз-вешивала, и вполголоса сказала - о, зачем вы, такая прелестная, с этим человеком? Писатели никакие му-жья, только пьют, да разговоры за бутылкой ведут. Ваша жизнь будет сломана, как сломана моя. Не мо-жете бросить? Стихи пишете? Как жаль, как жаль. И пока Чернов-то с Яшиным сидел - ушла наша со сти-хами на первую же электричку. Сбежала, короче го-воря.
  ─ И как потом?
  103
  ─ Как да как. У нее работа была, семья была, де-ти, внуки... Не до стихов стало. Потом другая, в де-вятнадцать лет которая прославилась. Моряк из Мур-манска, ездила к нему. Однажды ждала его в гостинице, к ней вошел один, пристал. Она его два часа отшивала, своего ждала. А свой не прибыл с из-менением маршрута. Ей вошло в голову, что это свой и посылал, для проверки. Потом через письма такая драма разыгралась. Все расстроилось у них.
  ─ И как она?
  ─ Дочку родила и живет. Болеет, говорят...
  ─ Так что они, не понимают?
  ─ А вы-то понимаете? Вон, смотрите, какова из Челябинска прибыла - член союза, а поди, и в повест-ку дня не включили. Вон та, вся в вязаных накидках. Неужели сама все вязала? Я ее где-то на фото видела - вязаная шапочка и шарф шифоновый вокруг лица.
  ─ Она разве печаталась?
  ─ А как же, девочка. Какой член союза без пуб-ликаций? Да вот, она в гостинице давала кому-то список, я и себе черкнула. Дать?
  ─ Дать, дать, - заторопилась Ларичева. - Значит, вас вообще не трясет, в смысле не волнует? Вы все предвидели? Но зачем тогда приехали? Наверно, из-далека тащились?
  ─ Да так, не очень издалека, на поезде всего че-тыре часа. Друзей хотелось повидать. Я пишу пома-леньку в деревне у себя, мне этого достаточно. Вот с вами познакомилась.
  ─ Со мно-ой? Да что я за птица? Челябинских не хотят, а тут я, мелкая пташка...
  ─ А вы печатались хоть где?
  ─ Да немножко тут, пару раз в городской газе-те... - И Ларичева, порывшись, достала пожелтевшую газету.
  ─ О, так я помню этот рассказ-то.
  ─ Неужели? А вы мне свое дайте.
  104
  ─ У меня только рукописи, меня публиковать не будут.
  ─ Как это, почему?
  ─ У меня потому что описание всех наших писа-телей есть, как у них книжки выходили - я по порядку и описывала. Не бойтесь, они себе за бесплатно навы-пускали, а с кого-то теперь семь шкур сдерут. Наш любимый, самый популярный и читаемый вон даже дом успел поставить в центре города, такие гонорары у человека, что поделать, заработал. Который к вам-то подходил. Не знаю, что он вам сказал, но, поди, ниче-го хорошего... - Женщина все еще говорила, славно окая, но говор ее как-то удалялся.
  Ларичева, еще вся распаленная, вдруг замолча-ла. Тогда зачем все это надо?! Зачем только печатала день и ночь! А главное - Упхолов, она его уговорила, он только-только к новой жизни воспрял, а теперь все бросит... Насовсем бросит.
  ─ ...Не волнуйтесь, девочка, для настоящей рабо-ты одобрение не требуется. Только машинка. И оди-ночество. Или у вас компьютер? Хорошо вам. А эта показуха, она не для нас. А, вон, идет та челябинка, вон, они с подругой. Подруга худенькая, джемперок с розами. А сама она полная, видите? Вы как хотите, я подойду. Мне надо кое-что спросить...
  Ларичева увидела эту странную пару, и сердце ее почему-то заныло. Шли, переговариваясь и пере-шучиваясь, но, может быть, они просто скрывали свое уныние? Тоже, может, зря надеялись? Или это она только так убивалась, а другим хоть бы хны?
  С большим трудом вернулась Ларичева в обко-мовский конференц-зал. Ряды участников и слушате-лей сильно поредели. Председатель невозмутимо пре-доставлял слово. Разделка очередного поэта шла своим чередом. Потом поговорили, дать ли время доб-ровольцам.
  ─ Есть кто желающие экспромтом обсудиться?
  ─ Поднялся страшный лес рук.
  105
  'Ларичеву кто читал? - Нет, не читали. - Нарта-хову? - Нет что-то. - Упхолова? - Никто не читал'.
  Как же они не читали? Как это может быть? Ларичева за месяц отнесла, тем более Радиолов гово-рил, что кто-то уже читает. Значит, он ее обманывал? Зачем? И почему сам Радиолов не признался, что чи-тал?
  ─ Опускаем этих авторов, потому что рукописи поздно поступили. И рукописи слишком сырые! По-строже надо к себе быть. Завтра все по повестке, за-седание, подведение итогов, концерт...
  ─ Ларичева бы хоть заплакала, что ли, а то шла, вся в накале и надрыве, с сухими глазами. Первый семинар - он последний. И ловить там больше нечего! Зашла на работу.
  ─ Ну как там твои писательские дела? Я тут несу трудовую вахту, сбиваю итоги по статистике оборудо-вания. - Забугина сдержанно гордилась собой. - Что-то у тебя видок не блещет. Не обсуждали тебя?
  ─ Нет еще.
  ─ Ну, ладно, не напрягайся. Давай, пока началь-ника нет, я тебе дочкины цацки покажу. Вот, вот и... Вот...
  ─ А-а... - Ларичева остолбенела. Сначала появи-лись красные колготки, потом джемпер с драконом и мини-юбочка чулком, а за ними... За ними узкий пе-нал со слащавым типом с усиками и в футболке.
  ─ Боже мой, ведь это жених для Синди... Она так и мечтала...
  ─ Ну, вот, - гордо подбоченилась Забугина. - Кредит выдан Губернаторовым на месяц, а жениха он, вообще, подарил. У него приступ великодушия.
  ─ Ларичева молчала.
  ─ Ну, что ты застыла? Отомри. Май месяц на дворе.
  ─ Я не это самое... Что значит подарил? Я так не могу.
  106
  ─ Можешь, можешь. Иди, купи торт и устрой ре-бенку праздник.
  ─ Какое тебе, мать, спасибо. Ты сама не знаешь, как ты... Несмотря на то, что... А иногда не хватает сил, чтобы...
  ─ Складно говоришь. Хорошая девочка. Пили в свой садик, не давай сыну думать, что он круглосу-точно не нужен.
  И Ларичева поплыла в автобусе, потом обратно, потом ставила чайник, варила лапшу, жарила ветчину и заваривала какао. Торт не торт, а оладьи со сгущен-кой испечь можно. Потом покормила все-таки детей, выдала дочке подарки и залегла на диван. Дети пры-гали, бегали, играли в лошадки, дочка - в новом джемпере, с накрашенными губами. А Ларичева ле-жала под старым пледом общежитских времен и ску-лила. Она расставалась с иллюзиями, которые невесть откуда взялись. Она думала - коль ее заразили эта ба-цилла творчества, значит, все пойдет теперь иначе. Она раздвоилась, ее стало две. Теперь она понимала - она не только женщина, но еще и творец, она все-ех внесет в историю... А оказалось - Радиолов не разго-варивает, а больше заступников нет. Она же думала - тут все без блата, талант очевиден. Ну, уж Упхолов - вовсе народник неприкрытый, они же любят такое. Ан нет, и она не нужна, и Упхолов не нужен. Может, они подумали, что он не русский? Так хоть бы и тун-гус, хоть бы и коряк, не в этом же дело. В школе учили - дружба народов, интернационализм, а тут такое. 'Я люблю русское'. Нет, надо, надо снова идти в церковь, искать утешения, защиты, терпения. А то полные кранты настанут, оглянуться не успеешь... Умрет ду-ша, загнется без поддержки...
  Остальные два дня она ходила под светлыми сводами конференц-зала без эмоций. Она просто за-писывала, угрюмо строчила в распухшем блокноте страницу за страницей. Может, пригодится таким же глупеньким, как и она. А может, таких глупеньких
  107
  больше нет на свете. Но ее же отпустили люди на три дня без содержания, так надо честно все отсидеть...
  Она видела - участники скучковались и сдру-жились, вместе ходили обедать. Они шумно обсужда-ли что-то, в каждой шайке - свое. Следила глазами за челябинскими, но подойти не осмелилась. Вообще она не должна была себе потакать, а наоборот, должна была запрещать. Ее грызло сильное чувство стыда. Она закаменела. Она выходила из семинара в темно-ту, выходила тупо и безразлично, потому что на душе была еще большая темнота.
  Муж-предприниматель принес первую зарплату и бутылку ликера.
  ─ Как далеко зашли твои долги? - весело осведо-мился он.
  ─ Слишком далеко, - бесцветным голосом проше-лестела Ларичева, не имея даже сил возразить, что долги-то общие.
  ─ Насколько слишком?
  ─ А вон, - она показала на дочку в китайском шерстяном костюме с драконом и парочкой Синди в руках.
  ─ А твой костюм с аппликацией?
  ─ Я... Купила его в рассрочку.
  ─ У нас до сих пор существует рассрочка? - уди-вился муж. - Ну, давай не все сразу. Вот - столько на куколкина приятеля, вот - на костюмчик дочери. Вот - на питание. На карманный расход можно оставить?
  ─ Святое дело, - согласилась Ларичева, понимая, что первая заначка была сделана еще до ликера. Воз-ражать не было смысла, потому что это бы послужило предлогом вообще ничего домой не носить. Вместо ку-колкина приятеля она решила купить что-то новень-кое сыну.
  ─ У тебя давно нет носков, - напомнила она.
  ─ Носки я лучше сам, а пока давай выпьем рю-мочку. Или что?
  ─ Или что, - опять сникла Ларичева.
  108
  ─ А что?
  ─ Нечего праздновать. Я провалилась с семина-ром. Я - никто, ничто и звать никак.
  ─ Повод вполне достойный, - одобрил близкий человек и нашарил стопки. - У нас дети в каком со-стоянии?
  ─ В голодном. Вон, картошка варится.
  ─ Так вот, мы будем ликер пить, а когда картош-ка сварится, ты им отнесешь прямо в комнату и теле-визор включишь.
  ─ Ты же не любишь!
  ─ Лишь бы они любили и душу не мотали. Они картошку любят как?..
  ─ Толченую и со сметаной. А нет сметаны.
  ─ А на, полей майонезом.
  ─ Ты? Купил майонез? С чего это? Я думала, ты умеешь покупать только ликер...
  ─ Ты еще не все знаешь. Еще я вот что умею по-купать.
  ─ И извлек из своей болоньевой замковой сумки гигантский коричнево переливающийся пакет. Печень свиная, забытая в веках еда.
  ─ Нужный продукт?
  ─ А... - Ларичева опять потеряла дар речи.
  ─ И ей ничего не оставалось, как выпить рюмоч-ку, шлепнуть на сковороду несколько кусочков печен-ки, - запах пошел! мама родная! - и отнести детям та-релки к телевизору. Это было безобразие полное. Дети хихикали, смотрели кино про любовь, бросались хле-бом. Наконец Ларичева села и могла поесть сама. Но кусок не шел ей в горло.
  ─ А насчет семинара, - изрек глава семьи, нали-вая рюмку, - я тебе скажу, как бывший обкомовский работник... Это просто повод промотать государст-венные деньги. Ты на банкете была? Не была, не зва-ли - вот и не пошла. А те, кто туда пошел, понимают, зачем семинар. А ты потому и не понимаешь, что не была... Хорошая печенка, да? Так вот, дорогая. Некто
  109
  Вильям Фолкнер никогда ни на какие семинары не ездил. Он просто пас овец, работал на ферме, вставал рано, а когда срочные дела заканчивал, шел, выпивал кружку кислого молока, заедал сыром и шел строчить свои бессмертные романы. Он был самодостаточен. Талант всегда самодостаточен, дорогая. Ему не нужны никакие семинары, никакие комментарии стороже-вых псов культуры. Никакие интеллектуальные под-порки. Известно ли тебе о том, что в Англии вообще нет союзов писателей? Нет отделов культуры? А сред-ний уровень культуры, тем не менее, высокий, понят-но? Ах, опять непонятно. Повторяю для тупых: им не нужны новые писатели. У них есть кормушка, кото-рую они делят на сорок человек членов. Ну, разве им выгодны новые имена? Они примут на семинары но-вых членов, и им тогда придется кормушку делить на пятьдесят человек... Это невыносимо. А творчество? За это отвечают Черновы, чтоб никуда и никого не пропускать.
  'О, родина, где я росла, ветвясь, Меня не любит и толкает в грязь...'.
  110
  Всю жизнь в одно слово
  'Всю улицу заполнили озоном раскрывшиеся клювики весны', как писал неизвестный поэт Упхо-лов. Он, кстати, не держал на Ларичеву никакого камня за пазухой ни вообще, ни по поводу семинара в частности. Будучи реалистом, он никогда не верил в скорый успех, и все выходило по его.
  ─ Не дрейфь, Ларичева, хвост пистолетом. Пошли ко мне в гости.
  ─ Нет, ты меня прости.
  ─ Нет, не прощу. Ни за что. Рассказ прочитай?
  ─ И вручал Ларичевой тетрадку. Они шли.
  ─ Ой, что ты наделал.
  ─ А что?
  ─ Теперь бросай, Ларичева, семью, работу, читай твои каракули.
  ─ А что, занятно?
  ─ За уши не оторвешь.
  ─ Давай без подколов.
  ─ Читать было все интереснее, без подколов. Уп-хол не успокоился на том, что не спился и выжил. Он свою жизнь прокатывал в пяти вариантах: с разводом и без, с детьми, с приемышами, с бутылкой, с пулей, с гордостью или творчеством. Неистощимый Упхол. Он писал так быстро, что Ларичева не успевала читать. Вперемежку с армией, которую Упхолов не мог никак забыть, на страницы хлынули прошедшие века - с их страстями, колдунами и морозами.
  ─ Упхол, а зачем у тебя подруги все одинаковые? Все белокожие, яснолицые, ну и сказитель выискался. Так же не бывает, по одному шаблону. У одной на шее родинка, другая с тяжелой походкой, у третьей еще что-нибудь. Упхолов, герои-то все разные. Не могут они одну и ту же любить. И что у тебя опять, как в той драме со смертями! Все мотаются, все доказывают чего-то. Но что внутри-то? Они что, не чувствуют ни-чего?
  ─ Просто они наизнанку не выворачиваются...
  111
  ─ Они пусть. Но ты-то должен знать. С чего это я все догадываться должна - что, как, почему... Тяжело же так. Ты их представляешь?
  ─ А как же.
  ─ Так мне-то дай понять!
  ─ Ладно. Все?
  ─ Не все. Название где опять?
  ─ Я не знаю, как назвать. Я не могу всю жизнь в одно слово запихать.
  ─ Так не все, хоть давай главное запихаем. То, без чего никак. Вот про эту девку, которая в проруби утонула.
  ─Ну.
  ─ Что самое лучшее было?
  ─ Не знаю... Может, когда они там в горохе... Че-рез его волосы солнце было как бы фиолетовое. Воло-сы-то пепельные, крашеные.
  ─ Так и пиши: 'Фиолетовое солнце'.
  ─ Не бывает.
  ─ Бывает, не бывает! Я тебе как дам сейчас. Об-раз это!
  ─ Упхол кряхтел и вздыхал.
  ─ Не понравилось, значит.
  ─ Да как не понравилось. Еще как понравилось. Мне уж сниться начали твои истории. Про колдуна Проньку особенно. Знаешь, почему я люблю колдуна?
  ─ Почему?
  ─ На тебя похож, морда нерусская.
  ─ Они продолжительно хохотали.
  ─ А что ж ты тогда все время на меня орешь?
  ─ Я не ору, а работаю над словом.
  ─ А давай я над твоим словом поработаю - бу-дешь знать.
  ─ Давай.
  И она принесла ему все свои черновики. Без ба-тоговских летописей, конечно. Он обещал ей в сле-дующий раз сказать свое мнение, но не пришел на работу. Неужели запой? Ведь обещал же он, что ни за
  112
  что не будет! Она узнала в кадрах адрес и поехала к нему домой, обрекая маленького сына на извечный сырник.
  Упхол в растянутых трикошках, до пояса ни в чем, сам мрачный и заплывший, ей открыл. Руками веки поотклеил и сказал:
  ─ Опа-на. Тут женщина, а я такой пельмень.
  ─ Ты пьешь?
  ─ Да. Только минералку.
  ─ Я волновалась.
  ─ Врач сказал, что трахеит. Да проходи ты, блин!
  ─ А. Трахеит! Какое счастье!
  ─ Не радуйся, а то загнусь. И так, вон, весь в ще-тине.
  ─ Вот и ложись. Я что-то ничего с собой не при-несла... да ты ложись опять!
  ─ Да ни фига. Ведь ты-то не ложишься.
  ─ Ну, хватит.
  ─ Они сидели, напрягались. Потом уж Ларичева и спросила:
  ─ Сейчас тебе не до рассказов. Мы уж потом...
  ─ Да почему... Я поищу ...
  ─ А где же твой сынок?
  ─ Жена свезла до тещи. Слушай, хватит! Придет-ся рюмку...
  ─ Не вздумай! Я сейчас уйду!
  ─ Упхолов замолчал. И было видно, он расстроил-ся. Потер щетину, погремел в шкафу.
  ─ Зачем тогда в такую даль скакала?
  ─ Да говорю же, волновалась.
  ─ На, выпей, глупая.
  ─ Оййй.
  ─ Дуреха, помогает ведь. Он нервов, от поноса. Теперь, когда ты не боишься, я тебе скажу... Да на, заешь. Бисквит один и есть. А боле нет еды. Не, я не буду, мне лекарство пить крутое.
  ─ Извини. Мне, правда, стало легче.
  ─ Ну и вот!
  113
  ─ Упхолов повертел ее листы.
  ─ Критик из меня хреновый. Короче, никакой. Но я твое читаю... Не жуя. Пусть там копают... Радио-лов, да другие. У их наверно, есть причины. Ну, что - не классик? Но иного классика читаешь - да и скулы набок. От скуки. А у тебя живые все. И тетенька в ха-латике родная. Вот там, где все мужик-то сочинял для хора. В театре выступал. Я о такой всегда мечтал. Признался, вот. Я не умею женщин так описывать. А ты умеешь. А как бы ты меня-то научила, а?
  ─ Ты, значит, к прозе больше тянешься. Ведь так?
  ─ Вот именно, тянусь... Куда не надо.
  ─ Спасибо тебе, Упхол. Спасибо... Знаешь что?..
  ─ В это время точно, как у Батогова, затрезвони-ли в двери. Упхолов пошел открывать, но мимо него ворвалась в комнату вульгарная женщина с полными ногами и в короткой юбке.
  ─ Ага! Как на больничном, так и с бабой!
  ─ Линькова, не надо. Это из союза.
  ─ Зачем она тут?
  ─ Ну, надо рукопись отдать.
  ─ Пусть забирает и пилит отсель!
  ─ Линькова, утихни. Человек по делу.
  ─ В жопу, я сказала.
  Немея от ужаса и тошноты, Ларичева взяла протянутую ей пачку бумаг и пошла. Она даже не по-смотрела, что он ей выдал. Какая разница? Липкая грязь стекала по ней, не давала дышать. Упхолов. Бедный, милый, с кем ты живешь, с кем ты, зачем ты... Просто как в песеннике получается... 'Сапогами листву вороша, Издалека родная душа Приближалась, а я убегала На гулянку - ни много, ни мало. Возвра-щалась - на сердце парша, А в глазах маскарадные рожи, Ты единственная хороша - говорю, но родная душа Убегает по первой пороше'.
  114
  Легенда отрасли говорит 'Бросьте!'
  Она два раза позвонила Батогову, один раз он не мог. Второй раз пришла, поговорили, но разговор не клеился. Ларичевой даже показалось, что она Бато-гову мешает жить. Он поил ее чаем цейлонским, с мя-той, конфеты были старинные - 'Ласточка'. Поднос стоял на столе с зеленым сукном и с лампой, похожей на церковь. Больную не было слышно, а что с ней, Ла-ричева спросить боялась. Да и зачем? Вот сидит чело-век, у которого на целый день меньше боли было. Шутливый великий человек, жив, разговаривает. Что ему теперь все эти летописи? Он прошлым жить не может, он мотор, ему надо в гущу. Но как бы Нездеш-ний ни старался, выдернуть его обратно в гущу было уже невозможно.
  Ларичева сидела, как в смоле, от полного тепла и ненужности. Она не понимала, что дело-то не в Ба-тогове. Дело только в ней, потому что не он, а она ав-тор. А в ней пошел явный разлом между ее эйфорией, всем этим 'тангейзерством' и тем, как это можно из-ложить. Был перегруз чувств и полное отсутствие со-суда для их размещения. Форма, форма! То ли это должен быть его монолог. То ли их диалог. То ли его пересказ и ее комментарий... То ли все сразу или по очереди.
  Глупая Ларичева опять поймалась на порыв и романтику, тогда как перед ней оказался человек дей-ствия. Он не собирался копаться в комментариях, ему дороже были факты, а факт был пока неумолимый. Механизм не поворачивался в его сторону.
  Ларичева мучилась. Батогов закурил и налил ей в чашку заварки.
  ─ Почему вы только про Курск спрашиваете? По-тому что про это написал 'Огонек'?
  ─ Там была экстремальная ситуация.
  ─ У меня вся биография состоит из таких ситуа-ций. Даже сейчас. Просто тогда - тогда я еще не знал,
  115
  насколько я сильный. Сейчас знаю, насколько я сла-бый.
  ─ Да вы еще...
  ─ Стоп, стоп. Вернемся к Курску. Мне план дава-ли невыполнимый. Для него нужны были ресурсы, ре-сурсами не обеспечивали, приходилось выбивать. Для него нужны были кадры. Самых умных и преданных я сманивал с прежних мест. Они мне решали ключевые проблемы. Но им надо было жилье, которого не хвата-ло. Я строил из ничего и давал из ничего. Появлялись завистники, сутяги. А народу надо было еще больше. Не десятки, не сотни, а тысячи. А тех, кто клянчил о снижении плана, в министерстве презирали. Правой руки не было, левой тоже. Замом у меня был брат первого секретаря, полный ноль как работник. И кро-ме всех пятилетних планов все обязаны были подни-мать колхоз. У меня из семи тысяч пятая часть полго-да гнулась на сахарной свекле - брешь невосполнимая. Грозило строительство нового свино-комплекса... Кольцо сужалось. Началось с анонимки, ход ей было дать легко. Пошли комиссии, двадцать комиссий за два месяца. Они, чем больше ищут, тем хуже идет работа. Люди, прошедшие мясорубку пер-вого секретаря, заклинали сходить к нему, 'как к от-цу, за помощью'. Он любил это. Но я на брюхе не по-полз, а напротив, допустил выпад на сессии: мол, у нас КПД восемь процентов, как у паровоза, пора за-менять на тепловоз... Перестали выдвигать в депута-ты. Невелика болесть, но сигнал для догадливых чет-кий. Поток анонимок и комиссий шел нескончаемый. Пытались снять. Пытались пропускать через жернова критики. Заставляли людей кристально честных и го-товых за меня голову сложить меня же поливать гря-зью... А мне было легче. Меня никто не мог заставить пресмыкаться. Просто все время уходило на объясне-ния, работа встала полностью. А тут жена... Если бы я увез ее оттуда, да в лучшие кремлевские больницы поместил, в отдельные палаты, может быть, она...
  Батогов замолчал.
  116
  ─ С вами... - Ларичева облизнула пересохший рот. - С вами ничего сделать невозможно. Разве что взорвать. Не пытался никто? А смотрите, есть что-то похожее! Тогда Вам не давали работать - и теперь не дают. Хотя понятно и коню, что во времена развала только на таких, как вы, и можно выехать... В любой отрасли - и в вашей, и в писательской - делается все, чтобы не было ничего.
  ─ Продолжение следует, - улыбнулся Батогов. - Когда-нибудь придет она...
  ─ Не придет, - уперлась Ларичева. - Никогда.
  ─ Так езжайте в Израиль. - Он засмеялся своим беззвучным лучащимся смехом...
  ─ Куда? - испугалась Ларичева. - Я еще и на ев-рейку похожа?
  ─ Это я на него похож. А вы тоже войдете в спи-сок евреев, только под другим номером. К некоторым номерам уже приходили домой и просили уехать.
  ─ Я там сразу сдохну. Деньги зарабатывать не умею.
  ─ Вас напичкали пропагандой. Процент вымира-ния там намного ниже. А у некоторых даже книжки выходят.
  ─ Бросьте. Никому это там не нужно.
  ─ Вот сами и бросьте. Здесь это тем более не нужно.
  Ларичевой стало боязно. Значит, он все отдал отчизне, а чтобы она, Ларичева, отдала - не хочет. У каждого свое. То есть он производственную сферу считал важным делом, а ее, журналистскую - не делом вообще. Это была полная дискриминация - по при-знаку профи, по признаку пола, по признаку лет. Если бы дал он шанс написать, как она хочет, на волю волн, так, может быть, оно бы написалось. Но он хотел руководить сам. А разговор мог пойти только на рав-ных! Но она слишком ему верила. Она не верила, что он мог быть сатрапом и диктатором. Взяла и взвалила на себя, и не удержала.
  117
  Плач на фоне сырой рукописи
  Ларичева шла по родной улице, под светлым сводами весенней шелестящей листвы и понимала, что весна ее обтекает, как каменюку.
  Спрашивается, а где возрождение к жизни? Где прежняя жадность и наслаждение всем, всем, чем ни попадя? Вот под плащом новый трикотажный кос-тюм, и деньги за него можно отдать постепенно, вот дочка сдаст зачет по специальности в музыкалке и сможет ездить за пацаном в дальний садик, и Лари-чев-муж уже почти начал кормить семью. И появился бескорыстный друг Нездешний, который молча соби-рает для истории ее рассказы. Вот теперь есть нор-мальный соратник по перу Упхолов, который, когда не пьет, просто чудо. Вот до нее снизошел сам Губерна-торов и включил ее в свою орбиту, а эта честь оказана не всем. Вот она встречается с легендой отрасли и стала почти другом дома...
  Но почему же тогда так тошно? Неужели из-за того, что никто не печатает? Может, если бы напеча-тали, так тогда бы ничего? Да, никто не печатает, ни-кто не обсуждает на семинаре, да, рукописи сырые и не содержат материала, достойного серьезного разго-вора. Но от этих сырых рукописей так близко до сы-рой земли!
  Радиолов твердит, мол, имейте терпение, мы по десять лет ждали первой публикации. И все это время не пылили, не кидались ни на кого, работали, прислу-шивались к старшим... Пока они будут выдерживать ее три семинара в роли 'никто, ничто и звать никак', ей будет сорок. А потом пятьдесят. Вот начинающий писатель на пенсии! Курам на смех.
  Да, не сбылась судьба в литературе, да, соци-альная роль женщины совершенно другая. Хранить очаг, то-се... А Ларичева и в литературе не сбылась, и очаг не хранила. И чего добилась? Дети брошенные. Брючки бы им пошить, отрез шерсти на юбку лежит уже два года. Сейчас, вон, какое все дорогое. Но как тогда Батогов, Латыпов? Как тогда милая женщина, взвалившая на себя чужих детей? Как Упхолов, кото-
  118
  рого сама же втравила в эту кашу? А что Упхолов... Упхолов будет известным писателем. За него теперь бояться нечего. А учить его ничему не надо, он сам все освоит, он, вон, как пашет, неостановимо. А эти люди - ну, они просто забудутся, исчезнут, их никто не знал и не узнает. Мир от этого не рухнет. Рухнет только она, Ларичева. Радиолову не нравится, близкому че-ловеку не нравится, близкой подруге тем более. Упхолу нравится, но Упхол один. Зачем это все нужно? Сколько можно нервы рвать без толку? Не лучше ли просто выбросить все на помойку, как будто ничего и не было? Пастернак талант, но даже он хоронил себя не единожды... Хотя они не любят Пастернака. И Пла-тонова не любят! А уж Платонова могли бы. Он из ра-бочих, как Упхолов. Они-то любят Чернова, Астафье-ва... Нет, Астафьева любили при партии, а потом разлюбили, дескать, продался. Ну, нехорошо людям от его премий. Вот, каждый год едут поклонники Шала-мова, буквально со всего света, но Шаламова тоже здесь не любят, даже через площадь ради него перей-ти не хотят, невзирая на зарубежных журналистов. Видно, он все это наперед знал и говорил, что 'черная сотня'...
  Но должно же быть разное! Почему надо требо-вать от всех 'черновости' и 'рубцовости'? 'Не мо-жешь, как классик, - лучше не пиши'. Войнович по радио как заговорит, так все просто. Ничего не надо выискивать! Автор должен слушать только себя. Себя. Не Чернова. Это же так здорово. Делай, что хочешь!
  Натали Голдберг говорит - пиши, что хочешь, ты имеешь полное право написать такую чушь, какой еще до тебя не было. Натали Голдберг советует: не пиши сочинение, как ты провел лето, исходя из того, что ждет училка. Хотя она, может быть, ждет самого немудрящего: как играли в волейбол, как шумели де-ревья, и какая была радость победы. А Голдберг берет и пишет, как она все лето трескала шоколадное пече-нье, как отец хлестал пиво, а мать дожидалась, пока он напьется, и убегала в кафе к одному типу в крас-ной футболке. Вот это да. Вроде бы за это могут по-
  119
  ставить два, но зато ведь это жизнь. А что может быть лучше жизни?
  Но можно ли слушать только себя? Вон, попро-буй не послушай Батогова! Можно бы тут накатать про его жену беленькую, про женщину из Иркутска, но он говорит только про работу, про работу, будь она уже проклята. Ни один же человек не может жить без любви. И тем более такой, как Батогов. Такой изуми-тельный в свои шестьдесят. Кажется, так бы и упала на колени перед креслом, и стала бы руки целовать...
  Ларичева рассеянно съездила в садик, забрала сына и его сырник в нагрузку. Она четко понимала, что весна вокруг совершенно веселая, но посторон-няя, как вечно пьяная соседка. А ее, Ларичеву, тем временем затягивает в туннель. И она сейчас ухвати-лась за край и вроде бы может еще спастись. Но очень сильно затягивает... Ведь как-никак появляется в жизни смысл. Надо бежать, быстро проворачивать домашнюю рутину, чтобы добраться до компьютера. И потом - Господи, твоя воля! Делай, что хочешь! И что в жизни не удалось - все обретешь. И кого нельзя любить в жизни - там люби. И тебя будут любить только те, кого ты всю жизнь боготворишь... И, может быть, не умея разобрать и осознать себя, удастся хотя в этом, отраженном мире, как-то разобраться... И по-том можно все это отнести тому же Радиолову.
  Или нет, лучше Упхолу. Или нагло прочитать на кружке. Пусть орут, что нехудожественно, а оно жи-вет и бунтует, и ему уж никак рот не заткнуть. И от этого как бы не одна жизнь, а несколько. Говорят, у кошки девять жизней. А тут может быть - сколько хо-чешь. Без числа.
  Вот если все отбросить... Что значит слушать себя? Что говорит ларичевское 'я' в ответ на чудо-вищное неодобрение общества? Какое внутри Лариче-вой может таиться эхо?
  Первое эхо - 'хочу'. Ларичева хотела одного - чтоб жизнь была как в Древней Греции. Ей всегда нравилась и даже снилась Древняя Греция в разных видах, но тема узнавалась не просто по смуглым телам и тогам, которые полоскались на ветру. Но еще по ка-
  120
  ким-то форумам среди колонн. Может быть, ей сни-лись древнегреческие кружки по развитию речи? А может, она видела себя среди государственных деяте-лей? Трудно сказать. Зрительный образ засел в Лари-чевой навсегда - Греция, солнце, красота и свобода. Это и было ее 'хочу'.
  А что касается 'могу' - это были буквы. Только буквы и буквы, в навал и рядами. Только это умела она и любила, больше ничего. Если быть уж совсем че-стной, то и это она умела не очень. Но, по крайней мере, буквы привлекали ее до такой степени, что она могла постараться, чтобы ставить их более затейливо. Ларичева доходила до того, что видела в рядах букв всякие рисуночки - например, когда делаешь в стихах выключку 'по центру', получаются причудливые ва-зы... Ну, и еще много чего другого... Древняя Греция и буквы - это ясно, что искусство. Что тут может быть непонятного? Только Ларичевой все еще было невдо-мек, что искусство - это ее сфера. Ларичева любила всякие анкеты, а по анкетам никогда не выходило, чтобы она относилась к этой сфере...
  Другие прикоснулись. Пусть глазами, но все равно, узнали, по руке погладили. Остался же какой-то слабый след. Как в старой книге - след на рояле от-того, что кто-то прихлопнул бабочку, пятнышко цвет-ной пыльцы. И когда горничная стерла пятнышко, с барыней случился припадок. И столько страданий ра-ди этого.
  Ну, ты совсем обезумела, Ларичева! На этой стезе страданий было достаточно. Взять поэтессу, ко-торая шла крестный путь с Рубцовым. Ее мемуары в 'Слове' ничего не объяснили! Так зачем же она их пи-сала? С точки зрения рока - попытка защиты, само-реабилитация перед обществом. Хотя все эти ужасы, кресты на небе - это из области психиатрии. Пусть даже и рок. Но чисто по-женски непонятно, как она с ним жила. Знавшие его по институту нехотя призна-ют, что он был тяжелый в общении. Мягко сказано. А он ее ведь бил - бил! - запирал, позорил, тыкал отби-той бутылкой, не давал в сад за ребенком сбегать. Ла-ричева живо представляла себе, что значит не пустить
  121
  бы ее за ребенком в сад... Поубивала бы всех. Ладно, пусть это был конец отношений, алкогольная деграда-ция. Но он и в начале отношений был не ангелом, а все тем же небритым алкашом, от которого мутило. Дербина вспоминает, как он появился в общежитии литинститута. Не понравился. Зачем же она тогда? Как вообще ложиться в кровать с человеком, который испинал до смерти, бутылкой истыкал? Опять и опять жалела, прижимая к себе его лысую голову?.. Понима-ет ли она? Раз нет объяснения женского, то трудно представить, как она от побоев заслонялась его сти-хами. Значит, он сует ей в рожу сапог, а она думает - ничего, ничего, зато он будет скакать по холмам за-дремавшей отчизны... Про его стихи пишет, про свои ничего. Почему? Раз писала, раз книжка была в Воро-неже, значит, оно было, свое? Так где оно? А может, для того побои и терпела, чтоб продвинул ее, словечко замолвил? Ведь к нему тогда уже прислушивались. Есть удушающая история с его рецензией на нее. Вот это и есть у них, кажется, единственное объяснение, беспощадное причем.
  Значит, есть такая модель писательства - в ли-тературу на спине. Вот рассказала же Нартахова слу-чай, когда не захотела поэтесса лечь на диван, и ей не дали, не дали направление в литинститут. Или еще другая история - ходил патриарх местной литературы в одно женское общежитие, его не поняли, отвергли. И больше шансов у этой из общежития не было. И этот ужас реальней всяких там крестов на небе... И его не было бы, не будь половой диктатуры в этом темном-претемном деле. А еще говорят о свободе! Все эти деятели культуры не скрывали своего презрения. Что они сделали с женщиной, во что превратили ее, во что...
  'О родина, где я росла, ветвясь, меня не видит и толкает в грязь, И отблеск доморощенных жемчу-жин На откровенном торжище не нужен...'.
  122
  Нива печальная, снегом покрытая
  Распределенная грядка, отбитая колышками за областной больницей и заросшая чертополохом, легла на совесть Ларичевой тяжелым грузом.
  Муж! - воззвала она в сторону близкого человека, поймав его между командировками. - Ты помнишь, мы хотели картошку сажать?
  Это мы решали зимой, - припомнил глава семьи. - А тогда был мороз. Картошка очень замерзала по до-роге с рынка. Теперь же не замерзает.
  Так как же грядка-то? Распределили.
  Пускай распределят обратно.
  Неудобно, - завздыхала Ларичева. - Тебе все равно, тебя никто не видел ни на собрании, ни после. Зато там были наши, и все скажут, что Ларичева ле-нюха.
  Ты любишь ходить на собрания. Я люблю пиво, ты любишь другое. Результат налицо.
  Не на лицо, а на горб!
  Тебе виднее.
  Ты, значит, бросаешь меня? Не хочешь быть со мной заодно...
  Я никогда не был заодно с безумием.
  ─Ларичев был все тем же обкомовским нежным пареньком. Только раньше у него было румяное без-усое лицо с сияющими глазами, а теперь его облик был облагорожен курчавой бородкой и дорогим диплома-том. Его, конечно, закалили попытки коммерческой издательской работы, но главное для него было - неза-висимость всегда и во всем.
  Муж, если бы нас было двое, мы бы питались мандаринами и ликером. Но вот есть еще двое детей, им грядка жизненно необходима. У тебя штамп в паспорте стоит? Дети туда внесены?
  Дорогая моя, когда натягивают вожжи, появля-ется сильная потребность их оборвать. Штамп стоит, а жизнь идет. Нет ничего застывшего, раз навсегда данного.
  123
  И он вышел в ночь с поднятым воротником.
  А Ларичева наутро пошла закупать три ведра картошки в сумку на колесах и кой-какие пакетики с семенами. Надо было засеять грядку, отвоеванную у общественности. Не то чтобы она очень любила род-ную землю. Так, смутный стыд... Который трудно сформулировать. Для этого она проснулась в выход-ной рано утром, натолкала в один термос горячей картошки, в другой черного сладкого чая. Разбудила детей, напялила на них по трое штанов, сапоги. И взнуздавши на себя товарняк с припасами продо-вольствия и семян, пошла на пригородный автобус. Она чувствовала себя очень глупо, но ничего не могла поделать. Все ехали, и она ехала.
  В поле после автобуса оказалось благоволение божье. Под светлыми сводами небосклона должны бы-ли приходить, но не приходили высокие мысли. Серая жемчужная дымка, пустота и величие.
  До обеда дети вольно мотались по просторам, увязая в пашне, а Ларичева копала, терзала эту паш-ню, как рабыня. И ей казалось, что она совершает подвиг, потому что она никогда не копала целину. А если бы это была полная целина, небо вообще стало бы с овчинку. Но целина была только два метра на конце, да и того свыше головы, а остальное добрые люди трактором распахали. Дрожащими руками Ларичева распаковала мешок с едой, покормила детей, но они глотали вкусность без энтузиазма, давились ею и пла-кались от усталости. Она-то думала, что от свежего воздуха они воспрянут и заалеют, словно маков цвет. Ан нет, не заалели. Это были городские дети, не при-способленные к большим пространствам и расстояни-ям. Они привыкли сидеть в норке!
  Покончив с кормежкой, она стала рыть ямки для картошки, но это ей удавалось все хуже и хуже. Руки-ноги сделались чугунные, на ладонях вспухли жутчайшие водянки, а ступни совершенно зажева-лись в резине. В глазах началась какая-то пьяная
  124
  резь, и просторы родной земли угрожающе качались. Дети скучающе ели баранки, по пашне больше не бе-гали и, нахохлившись, угрюмо ждали конца. Ларичева не сразу поняла, в чем причина стремительного пом-рачения жизни, а оказалось - просто сгустились тучи и из них затрусил снежок. Заниматься посевной на-перекор снегопаду было еще стыдней, чем бросить не-виноватую грядку. Ларичеву обуяла вселенская тоска. Она уже хотела проклясть все. Она помнила какие-то народные поверья, вроде того, что 'посеешь в грязь, так будешь князь', но здесь грязи не было, земля су-хая, как щебень, и холод беспощадный. Значит, не судьба, значит, порыв опять пропал даром...
  В это время из мглы безверья, ниоткуда вышел спокойный Нездешний и, щурясь от снежной пороши, произнес:
  ─ Вижу знакомый облик. Я свое уже закончил. Думаю - не помочь ли? До автобуса как раз два часа.
  И не давая Ларичевой справиться с нахлынув-шим потрясением, выбросил оставшуюся картошку в лунки и стал ее закрывать землей. Потом разровнял оставшуюся полосу и высыпал туда семена свеклы, моркови и укропа. Остекленевшая Ларичева маши-нально вытирала детям сопли. Она была абсолютно деморализована.
  ─ А теперь можно идти на остановку. Тут у вас еще есть свободное местечко, но зато семян больше нет. Пошли? - И он, взвалив на себя лопату и сумку на колесах, включил приличную скорость. Ларичева, за-дыхаясь, потащилась следом.
  ─ А как же вы? Где ваши? - бормотала не дело Ларичева, крепко держа за руки сына и дочь.
  ─ Мои сегодня на даче, - дружелюбно отозвался Нездешний. - Там в случае снега есть печка и теплые одеяла. Ночь переспят. А ваш муж, как всегда, в ко-мандировке?
  ─ Как всегда.
  125
  Автобус подошел моментально. Мимо мелькнуло в окне расписание, в котором значилось, что автобус ходит через каждые двадцать-тридцать минут. Гума-нитарный Нездешний! Он бесстрашно превышал все нормы человеколюбия. Это не могло пройти даром. Это рождало резонанс! И какой. Такой дикой, тупой усталости у Ларичевой не было никогда. Она поброса-ла сумки в прихожей, напоила всех чаем вприкуску с крутым яйцом - и вырубилась. Явившийся в полночь глава семьи долго и изумленно взирал на раскиданные сапоги, куртки, гору посуды на кухне, куски хлеба вперемешку с яичной скорлупой, отсутствие горячих блюд и спящих прямо в одежде родственников.
  Дети после полевых работ слегка распухли и не-значительно закашляли. Несмотря на то, что они не рухнули на больничный, срочные банки, бромгексины, горчица и мед стали для Ларичевой программой ми-нимум на ближайшую неделю. Она пришла и вполго-лоса пожаловалась в отделе Забугиной. Та усмехнулась и напомнила, что любая инициатива, в том числе и сельскохозяйственная - наказуема. Но сухую горчицу все же раздобыла.
  126
  Нас много по стране
  А Нездешний молча принес мед в приземистой банке венгерского происхождения.
  ─ Какая бессмыслица с этой грядкой, - тихо ска-зала Ларичева, - и я не заслуживаю...
  ─ Вы заслуживаете гораздо большего. Вы ради детей. А дети вообще бесценны. Вы их вырастите, и все грехи вам за это простятся.
  ─ И пошел неторопливо прочь. Забугина сияла глазами, ушами и коленями.
  ─ Наконец на тебя стали посматривать настоя-щие мужчины. И в этом, без сомнения, есть и моя за-слуга тоже... Мы с тобой красились при Губернаторове только один раз, а при Нездешнем - очень, очень мно-го раз. Вот и подействовало.
  Нечаянно вышло, что с работы они теперь вы-ходили вместе c Нездешним. И Ларичева могла позво-лить себе несколько кварталов бесценных прогулок. Муж с дочерью почти освоили дорогу к новому сади-ку, после чего садик пообещали закрыть. Пришлось проситься в старый, вполне созревший для капремон-та... Но все это потом. А пока они шли и разговарива-ли. О том, что такое скука добра и обаяние зла. О том, как инерционна привычка к дурному. Но стоит на-чать делать что-нибудь хорошее - сразу полное преоб-ражение. Однажды Нездешний, еще тогда молодой, заболел опасно, с температурой под тридцать девять. А пришлось идти в магазин. И там по дороге стари-кашка попался, еле ходячий. Набрал штук тридцать кочанов в мешок и упал под ними. Нездешний с ту-маном в глазах отволок старикашку, затем и мешок его. Пришел домой - нет температуры.
  ─ С тех пор я увлекся идеями Учителя. Это пере-вернуло мою жизнь. Изучил 'Детку', купаюсь в прору-би, но основа всего для меня этическая.
  ─ Неужели никогда не болеете?
  127
  ─ Очень редко. Заболел, значит, нагрешил. Надо терпеть, голодать. И Учитель даст силы, ибо он - сама великая Природа.
  ─ Вы уникум...
  ─ Почему? Нас довольно много в городе, сейчас уже больше сотни. Я уж не говорю - по стране.
  У каждого, у каждого есть своя твердыня! У од-ного интегральная йога, у другого система Иванова. А Ларичевой держаться не за что. Чужую твердыню не-возможно одолеть сразу. Зря Забугина боялась, что Ларичева прыгнет в прорубь. Трудно. Какой Учитель может быть выше Бога? Это как-то страшно... Хотя сам Нездешний - человек золотой. Или серебряный? Одним словом, нездешний...
  Для того чтобы такой человек образовался под светлыми сводами державы, нужны были экстремаль-ные условия. Они были таковы, эти условия.
  128
  Тайна Нездешнего
  ...Озорной был в молодости, моторный, от смеха и ухарства так и распирало. На работе даже кличку получил - 'черт из табакерки'. Так и летал, одна нога здесь, другая там, на одном плече куртка, на другом ухе берет. И задание провернуть, и за бутылкой сле-тать - везде первый. И всегда вокруг него компания, в которой он, как пружина, как батарейка, вынь - все заглохнет. И женился, влюбившись, легко, и деньги всегда были, и пьян всегда - не пьян, навеселе. Так бы и мчать сквозь фейерверки бытия, хватать поверху, не лезть в глубину. Но натура оказалась слишком крепкая, все было мало нагрузки, мало, мало - по-больше, покруче затягивал и так - пока не затянул на себе петлю. Не в каком-то там переносном, а в самом прямом смысле.
  Он пытался повеситься два раза. Один раз спасла жена, второй раз - сосед. Вот вам коммуналь-ные квартиры, на которые столько проклятий. Невоз-можность остаться одному. Никакой белой горячки у него не было. То есть никакого бреда на почве запоя. Ему что на трезвую голову, что на хмельную - одина-ково было ясно: он своей крыши достиг, дальше бить-ся некуда. Но это ведь что? Ноль сопротивления и притом столько времени впереди? А и жить-то неза-чем. Решил не жить... Не дали. Но как он потом ро-дился заново - это пугающая и пронзительная тайна. На нем два десятка калек и страждущих. Он навеща-ет их, жалеет и одаривает. Он собирает неизданные книги. В его многоэтажных шкафах такой историче-ский архив, что никакому музею не снилось. У него совершенно непосильная работа - в свободное от ра-боты время роется в монастырских и церковных жур-налах и пишет списки священников... В среднем это рассчитано лет на десять изысканий...
  Его жена... Она всем приходящим людям пода-ет дымящиеся пироги и чаи. Она, дочь знаменитого врача и мать троих детей, спустя десятилетия все та-
  129
  кая же черноглазо-ласковая, юная девочка. Может, потому, что Всевышний услышал ее плач после петли и пожалел ее. И больше у нее такого горя не было. Ее супруг стал кардинально другим человеком, то есть Нездешним - как раз в том виде, в каком его и знала Ларичева...
  Назябшая на весеннем ветру Ларичева сидела, переливая в себя жизнь из фарфорового бокала с ча-ем. Жена Нездешнего - в глазастом штапельном пла-тье с каемкой по низу, с мокрыми кудряшками кру-гом чистого лбища - принесла тарелку с творожными плюшками и сметаной. И, точно фея, просочилась сквозь стену обратно.
  ─ Что у вас за дом? - бормотала Ларичева. - По-чему никто не кричит, не дерется, не рвет пополам бесценные тома? Почему, как в обители, птицы поют?
  ─ Птицы - это попугайчики, - мягко пояснил Не-здешний. - Клетка один на один да на два, это детям природный фактор. Тома стоят на полках вне преде-лов досягаемости. Дом простой, деревянный, из про-шлого века, государством не охраняется. Почему не кричат? Не знаю. Сыты. Здоровы. Уроки готовят. Их ангелы бдят... А почему они должны кричать?
  ─ От нерастраченной энергии. А почему жена уходит? Ей не обидно, что чужие люди сидят и с ней не знакомятся?
  ─ Она знает, что, если нужно, то позову. Она и так устала.
  ─ А где она работает?
  ─ На телефоне доверия. Незримая утешительни-ца.
  ─ О, - пораженно замолчала Ларичева. - Расска-жите.
  ─ Им звонят люди, которые хотят покончить с собой. Служба круглосуточная, но звонят обычно но-чью. Больные неизлечимо, лежачие. Либо в состоянии стресса, когда пропал ребенок, изменил супруг. Или, например, заразился. Ну, там ВИЧ и прочее. Надо за несколько минут уговорить изменить точку зрения.
  ─ Вот это да. А если бросит трубку?
  130
  ─ Там есть система слежения, для установки ад-реса. Но пользуются этим редко. Лучше, чтобы до это-го не доходило.
  ─ А если я тоже захочу там работать, надо ди-плом психолога или как?
  ─ Не обязательно. Но там своя система отбора... Надо, чтобы человека ничто не держало, чтобы он всецело был настроен на чужую беду. Приходится ра-ботать на голой интуиции! Но выбросьте пока из голо-вы. У вас дети.
  Ларичева задумалась. Нет, она не сможет все-цело настроиться. У нее дети слишком маленькие - чтобы сутками дежурить. Вот если подрастут... Но как быть сейчас, когда она не может заниматься служени-ем добру круглые сутки? Может ли она найти такое дело, которое заменило бы телефон доверия, но кото-рое спасало кого-то?
  ─ Скажите, друг мой. Правила там очень жест-кие? Неужели вот никогда никто их не нарушает?
  ─ Нездешний подумал немного и сказал:
  ─ Иногда бывает из ряда вон. Если оператор на связи и понимает, что пациент действительно близок к самоубийству, то можно... иногда выехать, чтобы сломать замок и спасти. У жены был случай с одним 'спинальником', то есть позвоночным больным. Вы-ехали, спасли. Теперь я иногда захожу, чтобы прове-дать. Это добрый, очень добрый человек, всю жизнь мучается, молится. Но терпению есть предел.
  ─ Он калека от рождения?
  ─ Нет, он был здоровый. Он бросился с пятого этажа ради девушки, чтобы доказать, что любит. Бро-сился, сломал позвоночник, а девушка даже не поце-ловала его на прощание. Страдалец. Девятнадцать лет ему было на этой пятиэтажке.
  Ларичева задумалась и даже будто улетела из комнаты Нездешнего. Кто языком болтать, а кто дело делать. Добро как самоцель во имя него самого. Добро как профессия! Как стратегия и тактика всей жизни. До скончания века...
  131
  Как их только не разорвет!
  Значит, они живут для того, чтобы кому-то по-мочь. Даже тебе, Ларичева, рыбий глаз. А ты живешь для того, чтобы эту помощь проедать... И как тебя только не разорвет?
  'И как вас только не разорвет!' - изумленно кричала мать. К ним приходили гости и усаживались за длинный стол. Мать, понятное дело, кормила детей заранее, чтоб дали посидеть спокойно. Той же едой - пельменями там, яйцами с тресковой печенью, пиро-гом таким из чудо-печки, с дырой посредине, а внут-ри с жареным мясом или с грибами. Но маленькая Ларичева со своей еще более маленькой сестрой, обе наевшиеся до сонной отрыжки, никак не могли сми-риться, что вот там сейчас будет праздник, а они все, они могут идти. И они из кухни тоненько тянули: 'Мы-не-е-ли, мы-не-е-ли...'.
  'Как их только не разорвет!' - вскакивала мать. И поскольку это повторялось не раз, гости дружно ржали. Потом кто-то придумал сделать в детской та-кой же стол. Не помогло. А вот рядом со взрослыми помогло. Налили им компота в рюмки, выделили та-релки - и все. Всем стало хорошо и радостно: взрос-лым - что дети замолчали, а детям - что они взрослые. Ну, не то же ли самое делают Ларичева с мужем, ко-гда им хочется спокойно выпить рюмочку ликера? Ну, не то же ли самое, когда происходит семинар, банкет, начинающим дают понять, что они еще не взрослые, замолчали, пообщались с великими, и ладно. Наверно, местный поэт-есенист-рубцист Алексин никогда не забудет, как он пил с людьми, лично знавшими Рубцо-ва... А Нартахова говорит, что Рубцова после вечери-нок в редакции клали спать только на кожаный ди-ван, и после таких фактов стихи как-то мало интересовали: 'Если сам по себе человек дрянь, то стихи вопрос второй'.
  Ну, это, допустим, для кого как. Некоторые все же предпочитают иметь дело с первоклассными тек-
  132
  стами, а автор пусть себе будет хоть преступник. Он по лесам 'ходил с хорошим верным другом', а нагу-лянную дочку растила недалекая жена и глупая теща. Никто не спорит, убивать грех, но за грех отвечать тому, кто совершил. А кто знает, что она, убившая, пережила, тот ее не сможет проклясть. Потому что тот, кто проклинает, сам ничего не понимает, у него нехристианский подход. По-настоящему проклясть никого невозможно. Нет такого, кто имел бы право. Имеет право Всевышний, а он, он простит всех нас... Значит, и мы, чтобы приблизиться к любимому обра-зу, должны тоже прощать... То же самое делать...
  Ларичева чувствовала - надо подвергать сомне-нию все, что говорили про Рубцова друзья-писатели, а также все, что говорили прописанные напротив во-дочного магазина жители. Создавалось впечатление, что ни тем, ни другим настоящий Рубцов не нужен. Просто первые хотели гордиться тем, что вот, один из них великий... А вторым было приятно, что даже ве-ликие - такие же ханыги и забулдыги, как и все. Так вот, при этом все думали кто о чем, но никогда не смотрели вверх, на небо. И забыли про Всевышнего. И тут Он их оставил, оставил...
  Всякий раз надо смотреть на проблему и поверх нее. А что же будет дальше? Что будет дальше, если все станут косить под Рубцова и на этой почве пере-станут отличаться друг от друга? Ведь у них уже пал на этой ниве талантливый поэт, который изучал Руб-цова, а себя перечеркнул напрочь - как автора. Так это потеря или приобретение? У него были совершен-но ласковые, акварельные стихи. Бог оставил его жить, но внутренне - оставил.
  Это знает Нартахова - пишет жизнеописания всех поэтов, которые не напечатает никто и никогда. Значит ли это, что писать про других надо осторожно, чтоб и себя не потерять? А то Ларичева в Батогове со-всем потерялась. Только в том случае, если б она на-шлась, да поднялась, такая молодая и глупая, до него,
  133
  такого умного и пережившего, тогда и вышел бы диа-лог. А так он ее оставил, оставил...
  Холодная улица шелестела дождем. Под темны-ми сводами ночи щелканье воды было такое разнооб-разное и многоголосое, а фонари, прикрепленные к стенам дома нижним КБ для подсветки, так трясли алюминиевыми головами, винясь за пустоту ночного двора, что хотелось все, всех пожалеть. Да не плачьте вы, ребята, у вас такие светлые головы...
  Сегодня мы работать не можем, сегодня все пе-чально и темно. Печаль моя темна, печаль моя полна тобою... Ну, где там те журналы, что оставила Нарта-хова? Вот же неймется человеку, все на какие-то ме-роприятия бегает. Рейн какой-то приедет, что за Рейн, с чем его едят? Радиолов говорит, что все эти терцы, войновичи, рейны - это не нашего поля ягоды.
  134
  Серьезно или нет
  Домочадцы сидели перед орущим телевизором и хрустели сухими завтраками.
  ─ А что это вы едите? А кашу?
  ─ А она где? И где ты? Тебя нет - что хотим, то и делаем.
  ─ Мам, а пельменей нет?
  ─ Мам, дай попить.
  ─ Сейчас. Муж, ты не хочешь знать, где я была?
  ─ У Забугиной. Или на кружке для развития ре-чи.
  ─ Ну, что ты. А если у друга?
  ─ А если это любовь? Не убивайте козу, у меня с ней серьезно.
  ─ Ну, слушай...
  И Ларичева уныло поплелась на кухню варить быструю кашу из гречневой сечки и обжарить пару печеночников. Глава не верил, что у нее появился мужчина. Может, надо было скрывать? Тогда бы он поверил лучше.
  Она доставала с антресолей беретки и башмаки и по дороге глянула на себя в зеркало. Да, пришла до-мой красивая, а теперь стала страшная, старая. Углы рта опущены, глаза запали. Вид такой, будто вчера вышла на пенсию, а завтра ехать на Пошехонку. Без-образие. Накраситься, что ли?
  Когда она принесла детям еду, те взялись за та-релки и открыли рты.
  ─ Мам, ты куда?
  ─ Мам, ты, как в телевизоре, вся не наша.
  ─ Муж хохотал. Перед ним стояла сухая и офи-циальная Ларичева в тенях, ресницах, румянах и по-маде. И как стало всем весело...
  ...На часах было около двух.
  ─ Да что такое? - бормотала она недоуменно. - Что на тебя нашло, муж? Ты сходишь с ума, как на выборах. Ты что, захотел третьего ребенка?
  ─ Боже сохрани. Третий ребенок - это уже рути-на.
  ─ А чего?
  135
  ─ А ничего. Во-первых, я тебя хочу. И именно размалеванную. Ты не умеешь краситься, а так в тебе проступает что-то женское.
  ─ И во-вторых, ты давно не был в командиров-ке. Появились внутренние резервы?
  ─ Именно так. Так где же ты была?
  ─ Ну, муж. Ты все равно мне никогда не ве-ришь. Знаешь, была я дома у нашего шефа. Там такие вещи творятся, страшно сказать... Все ходят тихо, улыбаются, книги старинные читают, птицы поют, не умолкая. Такие кельи, светелки, не знаю, что... И тут жена несет на подносах пироги, чай, все так паром и исходит. Ты сейчас скажешь - 'учись'. Так и знала... И часы старинные - бомм! - и они идут купаться на реч-ку... В такую-то стужу...
  'Сказки Венского леса я услышал в кино, - тихо запел муж, - это было недавно, это было давно...' Те-бя, дорогая, познакомили с семьей! Это серьезно.
  Ларичева пошла в душ, пообещав мужу вер-нуться через десять минут, и захватила журнал со стихами не совсем уже неизвестного Рейна.
  Журнал был оранжевый, квадратный и тяже-лый. В нем было что-то, что отметало страх, бедность, вражду - в этом журнале была дореволюционная пышность и свобода людей от власти хлеба насущно-го. Вольно было словам, которые плескались и неслись серебряными струями, господи, кто им разрешил? Хо-тя они и не спрашивали. 'Накануе старости и жизни Я хочу вам объяснить одно: Я был счастлив, ибо был в отчизне Самое последнее звено Вервия, что заплетал Державин, То, что Пушкин вывел к небесам. Никому по совести не равен, потому что все придумал сам...'. Так и Ларичева тоже все сама придумала! Но где ей до этой вольницы.
  Выключив душ, она побрела в комнату. Муж давно и сердито спал. Ларичева схватила гитару и по-кралась обратно в ванную. 'Ты моя обида, ты моя осада, Никого не надо, ни за что не надо...', - шепо-том запела она, перебирая струны. А часы показывали двенадцать. Самое время для личной жизни.
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"