Аннотация: Здесь не злато для роскоши. Здесь злато для будущего. Когда придёт время, найди того, кто ищет правду, а не выгоду. Ему и отдай.
Кисет Пугачёва
1774 год, август.
Человек пришёл на третью ночь. Иван сразу понял, кто это: слыхал позавчера на базаре, что войска государыни императрицы Катерины Алексевны наголову разбили бунтовщиков, окончательно избавив богоспасаемый град Покровск от напасти. Узнал не по осанке - спина незваного гостя устало сгибалась, словно от неудобоносимого бремени. Не по голосу - тот хрипел от затяжной простуды. Он понял по неудержимому желанию отвести, опустить глаза, не смотреть в лицо измождённого ночного пришельца.
- Зашей, - сказал человек, скидывая солдатскую шинель, явно с чужого плеча.
Ворот разошелся по косому шву. Дешёвое гнилое сукно, дрянная казённая работа. Иван взял иглу, вдел нитку, склонился.
- Ты знаешь, кто я? - спросил человек.
- Знаю.
- И не боишься?
Иван сделал стежок.
- Я - портной. Я всегда боюсь запороть работу.
Человек засмеялся: коротко, каркающе, без веселья.
- Ладно баешь. Ты мне нравишься, швец. Я тебя запомню.
Иван шил молча. Он слышал, что "Пётр Федорович" может быть ласковым, как кот, и тут же, без паузы, отправить на виселицу. Слышал, что в Саранске он лично наблюдал казни дворян, пил вино под визг поротых плетьми, улыбался. Слышал, что свои его боятся больше, чем карателей.
- Ты думаешь, я самозванец, - сказал человек. Спокойно, словно произнёс, что ночью темно, днём светло, пух плавает, а камень тонет.
Иван промолчал. Игла вошла в сукно, вынырнула, потянула нить.
- А если я самозванец - тогда что? Али я не могу дать справедливость? Али мужик, который поднял оружие на барина, - не воин, а разбойник? Али правда - она только у царей, у помазанников, у тех, кто родился в шелках? Так, выходит?
Человек наклонился близко. Пахло от него потом, дымом и чем-то сладковатым - то ли выпитое недавно хлебное вино, то ли начинающаяся гниль в зубах.
- Я тебе скажу, швец: царь - это не тот, кто родился в Петембурге, в палатах. Царей люди делают. А за мной люди идут уже два года. Идут умирать. Идут вешать. Идут в Сибирь, на каторгу, на плаху, в петлю. За тем Петром, законным, богоданным, пошли бы они?
Иван помолчал, затем поднял глаза. Впервые за вечер - прямо, в лицо. Дрогнула сжимавшая иглу рука.
- Пошли бы, - тихо сказал он. - Если бы он правду людям дал.
Человек откинулся, усмехнулся. В усмешке не было тепла - только холодный, оценивающий интерес.
- А ведь ты не боишься, швец, - сказал он. - Совсем не боишься. Таких, как ты, единицы. Жалко вас...
- Почему жалко?
- Потому что храбрые ложатся первыми. А трусы живут долго и помирают на печке, понянчив внуков. Хозяйка-то где?
- Отродясь не было. Бобылём живу. Так Бог управил, выходит.
Иван сделал последний стежок, завязал узелок, откусил нитку.
- Готово, Ваше Императорское Величество.
Пугачев надел шинель, повел плечом, проверяя шов. Кивнул. Достал из-за пазухи кожаный кисет, доброй работы, с тиснением.
- Здесь не злато для роскоши. Здесь злато для будущего. Когда придёт время, найди того, кто ищет правду, а не выгоду. Ему и отдай.
Иван взял кисет, не глядя, спрятал за пазуху.
- А если не придёт время?
- Придёт.
Пугачёв поднялся, но, уже уходя в темноту, обернулся на мгновение.
- Время всегда приходит, швец. Вопрос только, кто его дождётся.
Он ушёл. Иван сидел на лавке, сжимая в пальцах пустой наперсток.
Через месяц Пугачёва выдадут свои. Иван узнает об этом через полгода от заезжего торговца. Помолчит, перекрестится на икону. И никому не расскажет, что той ночью, зашивая ворот, он видел в глазах самозваного императора не божественный свет, а пустоту. Ту самую, которая засасывает людей, как омут.
***
Наши дни.
В Октябрьске (до 1920 года - Покровске) всегда стоит осень. Метеорологи безнадёжно спорят с календарем уже не один десяток лет. Воздух пропитан мелкой водяной взвесью, листья переливаются жёлтым и красным, асфальт блестит, будто его только что облизал огромный черный язык.
Катерина Строгова выросла в Октябрьске и знала, что это город-палимпсест. Под каждым новым слоем краски на фасадах проступает старый, советский, но ещё яркий. Под каждым слоем асфальта - булыжная мостовая, по которой не ездили с сорок третьего. Под каждой историей - другая, которую никто не расскажет.
Катя ходила на работу пешком. Длинное болотного цвета пальто впитывало влагу, но не пропускало её к телу - хорошая мягкая шерсть надёжно держала оборону. Женщина пересекала площадь Ленина, где стоял покрытый патиной бронзовый вождь пролетариата и держал кепку не в вытянутой руке, а прижимая к груди. Местные шутили: "Ильич позеленел от злости и схватился за сердце после победы капитализма".
Офис адвоката Кротова располагался в бывшем купеческом особняке на улице Емельяна Пугачёва, 8. Лестница с чугунными перилами, стёртыми до блеска миллионами ладоней. Лифт не работал с девяносто первого, и ни арендаторы, ни новый хозяин в починке его смысла не видели. Катя поднималась пешком, и каблуки её сапожек или ботинок выбивали по мрамору ритмичный пульс города: Ок-тябрьск, Ок-тябрьск, Ок-тябрьск.
Из окна приёмной виднелся Парк Победы. Там, в центре, стояла стела, у подножия которой был вечный огонь. Его зажгли в семьдесят пятом и больше не гасили, он горел даже под дождём. Город гордился этим огнём, единственным, что здесь горело постоянно и не гасло.
Катерина часто смотрела на него в те бесконечные вечера, когда Кротов задерживался на процессах и деловых встречах, а она ждала, когда можно будет закрыть кабинет и приёмную. Пламя лизало воздух, дождь иссекал его, но не мог убить. Умные люди спроектировали горелку с защитой от осадков. Кате казалось, что внутри этого огня - все нерассказанные истории Октябрьска. Всё, что сгорело в городе за эти десятилетия бесконечного октября. Катя думала: вот бы и ей такую защиту. Чтобы гореть, не гаснуть, не бояться воды.
Она отводила глаза от окна, ловила своё отражение в темноте уснувшего монитора, поправляла волосы, и её пальцы - длинные, тонкие, белые, с коротко остриженными покрытыми прозрачным лаком ногтями - снова оживали и начинали летать по клавиатуре: глухое, ритмичное "так-так-так", точно пульс.
Клиенты Катерину видели, но не замечали. Запоминали силуэт, но не лицо. Чернильно-синее платье-футляр облегало фигуру без намёка на провокацию - оно подчёркивало лишь функциональность, как чехол для смартфона. Чёрные колготки растворяли ноги в полумраке тени под рабочим столом. Она всегда сидела с сомкнутыми коленями. Ноги вместе, ступни параллельно, платье закрывало всё до середины икры.
Катерина почти не улыбается. Уголки губ всегда опущены вниз - не от грусти, а от привычки, выработанной годами за этим столом. В профессии секретаря улыбка - это лишнее: она провоцирует вопросы и привлекает ненужное внимание.
Именно в очередной затянувшийся вечер и появился в жизни Катерины невысокий, но плечистый мужчина в кожанке. Он напоминал путешественника во времени, попаданца, угодившего в приёмную Кротова из той поры малиновых пиджаков и уличных перестрелок, о которой Катя знала только из фильмов да рассказов родителей и старшей сестры. От него пахло выпивкой, решительностью и готовностью к жёсткому насилию. Катя вдруг отчётливо поняла, что в здании они одни. Сердце ухнуло куда-то в живот.
- Кротов где? - не здороваясь, спросил он.
- Д...добрый вечер. На процессе. Звонил полчаса назад, сказал, не скоро будет, - голос дрогнул, но Катя заставила его звучать ровно.
Она сжалась внутри: только бы не остался ждать.
- А ты кто такая? А, секретутка... Блин, некогда мне ждать.
- Передашь. Сама лезть не вздумай, коза, руки отрежу.
Она молча взяла конверт. Пальцы не дрожали - сказалась многолетняя выучка не выдавать эмоций.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из приёмной.
Только когда стихли шаги на лестнице, Катя позволила себе выдохнуть. Зазвонил телефон. Вздрогнув, Катерина взяла трубку.
- Катюша? - раздался голос Кротова. - Меня сегодня не ждите, идите домой.
Катя заперла конверт в сейф и достала из шкафа пальто. Она услышала голос шефа последний раз в жизни.
***
1821 год.
Слова Пугачёва о смерти трусов сбывались: второй гильдии купец Иван Портнов умирал медленно и тяжело, окружённый детьми и внуками. Смерти он не боялся, поскольку не веровал ни в Бога, ни в чёрта, ни в рай, ни в геенну. Он верил только в синий цвет.
В 1775 году коробейник, у которого Иван покупал всякую портновскую утварь, рассказал ему о казни Емельки в Москве на Болоте.
- Государыня, бают, велела: не мучить, сразу голову снести, а уж потом руки-ноги. Отмаялся, заступник наш.
Он перекрестился, Иван машинально следом. Правда умерла вместе с Пугачёвым. А без правды...без правды каждый сам себя. Ждать, когда время придёт, он не намерен, жить здесь и сейчас надо. Когда ещё новый Емелька придёт, да и придёт ли... Лови, Иван, удачу обеими руками.
- Устиньюшка, - позвал Иван жену, - пииить...Кваску бы.
Та принесла квас, напоила мужа.
- Ванюша! Может, попа позвать? Облегчить душу.
- Души нет, - ответил Иван, не открывая глаз. - Я её в семьдесят пятом дьяволу заложил. За синий сарафан.
Помолчав, он добавил:
- Гони их взашей, Устинья. Ивана только оставь. Старшого.
Иван-отец открыл глаза, вперился в лицо сына взглядом - мутным, но ещё цепким.
- Слушай и запоминай, Ивашка.
Иван-сын молчал. Они привык к странностям отца. Знали, что капитал поднят на чём-то тёмном, но не знал, на чём именно. Иван-отец молчал сорок шесть лет.
Портнов говорил долго. Про Пугачёва, который пришёл ночью в драной шинелке. Про кисет с золотом. Про наказ ждать. Про то, как он этот наказ предал.
- Я выбрал вас, - сказал Иван. - Устинью и вас, дураков, которых с ней нарожал. Вас, которые меня теперь жалеете. А Емелька выбрал правду. И сгнил на Болоте - голое тулово, ни рук, ни ног, ни головы.
Он замолчал, переводя дыхание. В комнате стало тихо - только снег бился в стёкла, да трещала свеча.
- Золото я почти всё истратил. На вас, на дом, на Устинью, на откуп от того... от прошлого. Осталось немного. Спрятано... в разных местах. Устинья расскажет, где твоя доля.
А ты, мелкий, запомни: правда - она не в золоте. Правда - она в том, что я Устинью любил больше жизни, а взял её обманом. И мужа её, Матвея, обманул, и власти обманул, и Емельку обманул. Всех обманул, а сам лежу вот в тёплой постели...
Портнов закашлялся. Жена поднесла квасу, но он отмахнулся.
- Теперь вы моим обманом жить будете. Трусы всегда побеждают. Емелька мёртв, а я - вот он, жизнь прожил. Значит, я прав?
Иван-сын и Устинья молчали.
- Нет, - сам себе ответил Иван. - Не прав. Эх, Устюшка, Устюшка....
Он закрыл глаза. Рука бессильно разжалась. Через час купец второй гильдии Иван Портнов отдал Богу душу, в которую не верил.
***
1775 год.
Устинью Иван увёл у мужа. Ну, как увёл... Матвея как угнали на войну сначала с ляхами и гайдамаками, потом с турками, так никаких вестей от него уже семь годов не было. Жила всё это время Устинья, считай, вдовой, но блюла себя в строгости. Покуда с Иваном судьба не столкнула.
Синий, что твоё небо, сарафан и червонного золота коса бросились портному в глаза, когда шёл он из Покровска в поисках лучшей доли с зашитой в шапку толикой содержимого емелькиного кисета. Остальное лежало в надёжных, одному Ивану известных местах.
У неё было лицо, которое не забывается. Не красота даже - красота бывает разной, привычной. А это был свет, будто кто-то внутри неё зажёг негасимую свечу. Глаза большие, серые, смотрели прямо, не мигая. Губы полные, но не капризные - упрямые.
Иван не знал тогда, что муж Устиньи воюет с турками и не вернётся никогда. Не знал, что она станет его женой и матерью его детей. Не знал, что через сорок лет будет умирать с её именем на губах. Знал только одно: синий цвет теперь навсегда будет для него цветом потери и обладания. Цветом того, что нельзя взять, но без чего нельзя жить.
Иван увёл её. Не силой, а уговорами, подарками, обещаниями лучшей жизни. Наплёл с три короба, мол, купеческий сын, получил наследство, показывал золото... Устинья согласилась - потому что устала ждать мужа, потому что Иван был богат, потому что он был здесь, а муж где-то там, за тысячу вёрст.
***
Внук Ивана Портнова, тоже Иван в 1849 году вернулся в Покровск, почитай, нищим. В Европе второй год шла смута, бунтовали целые страны - один в один как полвека назад, когда французы своего короля Лудовика на голову укоротили. Государь Николай Павлович послал армию усмирять венгерцев, выступивших против цесаря в Вене.
Высокая политика, баррикады в Париже, изгнание папы из Рима, венгерцы и цесарь Иван Портнова-третьего мало волновали, а вот то, что сукно и альпак с Европы не пришли - это было прескверно. Кредиторы насели на незадачливого второгильдейца, что волки на зайчишку.
Горевал Портнов-третий, впрочем, недолго. Когда он, вернувшись в Покровск, за месяц закрыл все долги, по городу поползли слухи, что Иван Иваныч знается с фармазонами, и денег посему у него куры не клюют и клевать не будут. Сам нечистый доставляет. Через год Иван возродил прежний капитал, копеечка в копеечку. Затем началась несчастливая для империи кампания в Крыму, и Портнов сначала нажил на поставках в действующую армию чуть ли не миллион, а следом женился на Аннушке, юной дочке первогильдейца. Кому война, кому мать родна.
Точку, казалось бы, поставил 1918 год. Внук Портнова-третьего, Сергей Сергеевич, первой гильдии купчина бежал из Покровска едва ли не в подштанниках. Добрые люди предупредили его о поступившем в ГубЧК доносе. Забрать остатки емелькиного золота - засадного полка, выручавшего их род - Сергей Сергеевич не успел, и через год сгинул в вихре затянувшейся русской смуты.
Имя Сергея Сергеевича Портнова осталось в народной памяти благодаря легенде о том, что якобы в 1917 году он, понимая, к чему идёт дело, и не доверяя капризной Мнемосине, нанёс на самодельную карту место тайника с остатками золота. Карту эту Портнов, дескать, прихватить с собой не успел, так что теоретически она могла лежать где-то мёртвым грузом.
Историки и краеведы, впрочем, лишь презрительно пожимали плечами: очередное золото Колчака или Полуботка, предмет воздыханий полубезумных кладоискателей, ищущих славы и лёгкой наживы.
Так бы и лежать содержимому кисета Пугачёва мёртвым грузом, ждать археологов будущего, если б не адвокат Кротов.
***
Наше время.
Вдову Орловскую Катерина прекрасно помнила. Сухопарая невысокая дамочка, напоминавшая внешне Алёну Ивановну лет за десять до рокового удара Раскольникова, была супругой известного в Октябрьске ценителя старины. Кротов и Орловский дружили, поэтому именно Катин шеф помогал вдове с наследственными хлопотами, отражая вылазку каких-то дальних родственников покойного (единственный сын Орловских умер от наркотиков ещё студентом). Один раз Катерина даже заезжала к Орловской что-то подписать. Супруг её был на редкость всеядным и неумелым коллекционером, поэтому квартира оставила у Кати впечатление блошиного рынка, на который угодили вследствие чей-то нераспорядительности фонды провинциального краеведческого музея. И всё же скрывалась в этой хронологической пыли одна вещица, имевшая реальную (и немалую) ценность.
О том, что вдову Орловскую убили, Катерина прочитала в канале новостей Октябрьска. "Как ту старуху из "Преступления и наказания"", - мелькнуло у неё в голове. Ошарашенная Катя поспешила сообщить адвокату Кротову об ограблении и убийстве клиентки. Тот посерьёзнел, буркнул в усы что-то про никуда не девавшиеся девяностые и вскоре уехал по делам. Вернулся он взвинченный, прикрикнул на Катерину из-за какой-то мелочи, сразу заизвинялся и даже подарил ей банку хорошего кофе. Больше речь о покойной не заходила.
***
Катерина открыла дверь приёмной своим ключом - Кротова на работе ещё не было. Она пристраивала в шкафу своё пальто, когда зазвонил телефон.
- Конверт у тебя? - спросил знакомый со вчера грубый голос.
- Да, - выдохнула Катя.
- Хорошо. Держи при себе. В лифон сунь или в трусы, мне пофиг. Никому не говори про него, ментам особенно. Потом объясню, где пересечёмся. Вернёшь мне, и ничего тебе не будет, секретутка. Иначе найду, на лоскуты порежу и мохнатый сейф взломаю. Всё, до связи.
Катя положила трубку и долго сидела не двигаясь. Где-то в глубине, под рёбрами, уже зарождался холод. Тот самый, с которым живут всю жизнь, если однажды увидели слишком много.
Она очень многого не знала.
***
Коллекционер Орловский собирал не только старинные вещи. Женщины были его второй страстью - и в ней он, не пропуская ни одной юбки, был таким же неумелым и всеядным, как и в собирании антиквариата.
Жена знала всё, но молчала. После смерти сына чета Орловских жила, как соседи в коммуналке. И без того прохладная Орловская окончательно потеряла интерес к сильному полу, всаживая либидо в холмик на кладбище и религию; то, что муж не лез к ней с супружеским долгом, её вполне устраивало.
Кротов прекрасно знал о донжуанских похождениях приятеля и даже познакомил его с парой пассий. Со Светланой Аникиной, впрочем, тот сошёлся без его помощи.
Аникина была финдиректором и, по сути, серым кардиналом средней руки фирмы в соседней области, с которой Орловский планировал выстроить долгосрочное партнёрство. Светлане стукнуло тридцать два, но выглядела она гораздо моложе, потому что принадлежала к той породе женщин, которые долго не старятся, ведь внутри у них вместо сердца маленький ледник.
Она напоминала Орловскому породистую лошадку. Лицо тонкое, с чёткими линиями, скулы обозначались так резко, казалось, кожу натянули на острый каркас. Большие, тёмные глаза смотрели, не мигая, в них было трудно что-то прочитать - словно вода в глубоком колодце.
Тёмные гладкие блестящие волосы падали на плечи ровным полотном. Чёлка - ровная, густая, до бровей - придавала Свете сходство с гимназисткой начала прошлого века. Странная деталь для женщины, которая носит дорогие костюмы и кашемировые пальто, командуя финансами. Но эта чёлка смягчала остроту лица, делая его почти беззащитным.
Фигура - сухая, поджарая, без намёка на мягкость; не худая, а сухая, как спортсменка, которая много плавает или бегает. Плечи прямые, спина как струна. В ней было что-то от наездницы: та же сдержанная грация, та же привычка управлять, не повышая голоса.
Когда очередной деловой ужин в командировке продолжился в гостиничном номере Орловского, Аникина дала любовнику понять, что предпочитает оставаться сверху.
***
Утром Орловский смотрел, как Светлана подняла с пола колготки, неторопливо и бережно натянула на стройные ноги, следом надела через голову юбку. Он поднялся, потянул её за руку, мол, садись рядом. Света подчинилась. Орловский лёг обратно, положив голову ей на колени. Закрыл глаза.
- Ты такая тёплая, - пробормотал он.
Света молча погладила его по голове. Аникина внутри была спокойна и холодна, как греющаяся на камне змея.
Орловский вздохнул, прижимаясь щекой к импортной гладкой светло-голубой ткани. Ему было хорошо, так хорошо, как не было никогда.
- Я всё решил, Светик. Мы скоро уедем. Насовсем. На юг, к морю. Купим дом, небольшой, но уютный. С видом на воду.
- Дом? - Светлана, улыбаясь, чуть наклонила голову. - На какие шиши? Ты олигарх?
- Шиши найдутся.
Он приподнял голову, посмотрел на неё снизу вверх.
- Ты поедешь со мной?
Аникина снова улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у него внутри всё таяло.
- Конечно, поеду.
Он снова уткнулся лицом ей в колени, закрыл глаза. Говорил, почти мурлыкая:
- Шиши будут, Светочка, и немалые... Я нашёл кое-что.
- Что же? Нефть?
- Лучше. Золото, - выдохнул Орловский. - Пугачёвское золото. Давняя городская легенда Октябрьска: клад купцов Портновых, кисет Емельки Пугачёва... Только это не легенда. Всё правда, Света. Я нашёл карту. Купил старую книгу, а она лежала среди страниц.
Аникина замерла. Рука её на мгновение перестала гладить его голову. Потом продолжила - ровно, спокойно.
- Правда? - спросила она с нужной ноткой удивления и восхищения.
- Чистая правда.
Орловский приподнялся на локтях, заглянул ей в глаза.
- Мы найдём его, Светик, заберём и уедем. Навсегда. Никто не узнает. Начнём новую жизнь. Там, где тепло. Где море. Где только ты и я.
Аникина смотрела на него сверху вниз. Седина в волосах, морщины, пьяные от счастья глаза, детская улыбка.
- Ты замечательный, - сказала она.
Он снова уронил голову ей на колени.
- Я так тебя люблю, - прошептал он. - Ты даже не представляешь...
- Представляю, - тихо ответила Светлана.
Водила ладонью по седеющим волосам. Смотрела в стену. "Искала медь, а нашла золото. В прямом смысле", - думала она.
В это время в Октябрьске вприёмной адвоката Кротова сидела девушка в тёмно-синем платье и глядела на вечный огонь в парке.
***
Случай вообще сыграет немалую роль в этой истории. Мы так его недооцениваем!
...Кротов заглянул в рюмку, потом в лицо Орловскому. Лицо приятеля было красное, расслабленное, с той благодушной пьяной улыбкой, после которой утром приходит или похмелье, или петля.
- Ты как вообще? Домой тебя, может? Ща такси организую...
- Не-а. - Орловский мотнул головой. - Домой не хочу. Там... там пусто. Она со мной как с мебелью.
Он наклонился к Кротову и вдруг доверительно зашептал:
- Знаешь, я такую бабу урвал... Закачаешься!
Кротов фыркнул.
- Ты, дружище, качаешься от всего, что движется и носит юбку.
- Э, неее... Светочка не такая! Это ангел. Теперь всё серьёзно. Вот те крест!
- Ну-ну.
- Баранки гну! Не веришь?! Ну и чёрт с тобой. Только вот что я тебе скажу, аблакат. Ты никому?
- Никому, никому, успокойся, Казанова.
- Я уеду, - сказал Орловский почти трезвым серьёзным голосом. - Мы уедем. С ней. Насовсем. Купим дом у моря... Там, где тепло.
- На что? - спросил Кротов с усмешкой. - Ты ж не олигарх.
Орловский посмотрел на него мутными глазами и улыбнулся - той самой улыбкой, с которой пьяные люди выдают свои самые страшные тайны.
- Найдётся, Мишаня. Всё найдется. Золото есть, пугачёвское, клад купцов Портновых. Легенда, да? А вот и хрен тебе! Это не легенда. Я карту нашёл. В книге старой, среди страниц. Понимаешь?
Кротов замер. В голове щёлкнуло профессиональное, адвокатское: "информация стоимостью в жизнь".
- Врёшь, - сказал он спокойно.
- Ей-богу. - Орловский перекрестился нетвёрдой рукой. - Дома лежит, в тайнике. Жена не знает. Никто не знает. Только я и Светулечка моя ненаглядная.
- Зачем сказал?
- А ты друг, - Орловский хлопнул его по плечу. - Ты ж не предашь. Ты ж адвокат, у тебя кодекс. Давай, по последней!
Кротов кивнул. В голове у него уже крутились шестеренки.
***
Орловский недооценил не только новую любовницу. Не принял он во внимание также размах и густоту социальных контактов приятеля.
Кротов набрал номер и откинулся в кресле, глядя в потолок. Трубку взяли после третьего гудка.
- Сеть, Света. Знаешь, такая паутина, в которой все висят. Узнал, что ты в нашей дыре дела завела. Решил вот напомнить о себе.
Молчание. Он представил, как она сидит там, сжимая трубку побелевшими пальцами. Светка всегда умела держать лицо, но он знал её слишком долго, чтобы не чувствовать эти паузы.
- Чего ты хочешь, Миша?
- Встретиться. Старые времена вспомнить, новые обсудить. Есть разговор.
- О чём? Миша, ты в своём уме? Давай ещё детский садик вспомним... У каждого давно своя жизнь.
- О золоте, Света. Сорока на хвосте принесла, что ты в кладоискательницы решила податься.
Тишина в трубке стала непроницаемой. На секунду Кротов подумал, что Аникина отключилась.
- Ты охренел? - спросила она наконец. Голос был ровный, но под ним угадывалось что-то, похожее на страх. - Как?.. Кто?..
- Орловский вчера напился до поросячьего визга, - перебил Кротов. - Мы с ним приятельствуем, он мне и выложил. Всё: про карту, про клад, про то, как вы уедете к морю. Ты, кстати, молодец. Хорошо его обработала.
- Мы знакомы полтора месяца, - сказала Света холодно. - Ты ничего про нас не знаешь.
- Я знаю тебя больше десяти лет, Светик, - ответил Кротов. - Я знаю, как ты улыбаешься, когда врёшь. Я знаю, что ты никогда не влюбляешься в мужиков пятидесяти с хвостиком лет просто так. И я знаю, что у тебя здесь никого нет. Ни связей, ни людей, которые помогут это золото найти, спрятать и вывезти. А у меня есть.
- Ты мне угрожаешь?
- Нет, Света. Я предлагаю сделку. Половина - мне. Я даю человека, который сделает грязную работу, а сам сделаю работу почище. Ты же умная женщина, Света, понимаешь, что золото мало найти - его легализовать надо. Опять-таки, Орловский женат, а жена не картошка... И гарантирую молчание - про то, что молодая любовница планирует оставить Орловского без штанов.
В трубке прозвучал презрительный смех.
- Мишаня, кому скорее поверит старый дурень: тебе или мне? Он влюблён, как молодой слюнявый щенок.
- Он не поверит, знаю. Жена - вполне.
- Ах ты, козёл паршивый...
Кротов вздохнул. По-настоящему, почти с сожалением.
- Света, не надо. Ты же помнишь, я всегда добивался своего. Ещё тогда, когда ты меня динамила полгода, а потом всё равно пришла на свидание. Я умею ждать.
- Это было чёрт знает сколько лет назад, Миша, - голос её стал стальным. - Я изменилась.
- Я тоже, - сказал Кротов. - Но одно осталось: мы оба умеем считать. Подумай, Светик. Ты получаешь половину золота и возможность спокойно жить. Я получаю половину и молчу про всё, что знаю.
Пауза была очень долгой. Он слышал дыхание Аникиной - ровное, сдержанное. Света никогда не показывала слабость. Даже когда у неё внутри всё рвалось на части.
- Где и когда? - спросила она.
- Здесь, в Октябрьске. Кафе "Туман". Послезавтра в семь. Я приведу человека, а ты привезёшь трезвую голову на плечах и готовность договариваться.
- Я приеду, - сказала Светлана. - Но запомни, Миша: я тебя тоже знаю. И я не прощаю предательства. У, старый болтун...
- Кто тут кого предаёт, Света? - усмехнулся Кротов. - Ты своего хахаля, я - друга. Мы в одной лодке, дорогуша. До встречи. Будь осторожна в дороге. Чао.
Он положил трубку и посмотрел на телефон.
- Катюша! Зайди, будь добра.
Окинув секретаря невидящим взглядом, Кротов сказал:
- У меня послезавтра деловой ужин. Закажи столик на троих в "Тумане". 19.00.
- Поняла.
- Всё, ступай.
Провинциальное болото Октябрьска и безлюбое холостяцкое одиночество порядком надоели Кротову. "Старая любовь не ржавеет, - думал он, - двух зайцев одним выстрелом. Через столько лет - Светка. И золото".
***
Обрабатывая Аникину, Кротов не знал, что Орловского уже нет в живых. Ослеплённый молодой любовью, коллекционер недооценил и жену. Когда он вернулся домой после пьянки с Кротовым, та закатила благоверному неслабый скандал, выложив разом всё, что копилось в ней годами. Сердце Орловского, и так последние месяцы получавшее усиленную нагрузку, не выдержало. Приехавшая "скорая" лишь констатировала смерть.
Именно с новоиспечённой вдовой и столкнулась в то утро Катерина, выходя из кабинета шефа, чтобы звонить в "Туман".
Орловская вошла не как клиентка - как солдат, получивший приказ явиться в штаб. Спина прямая, подбородок вздёрнут, губы сжаты в нитку. Чёрное пальто сидело на ней так, будто она носила его всю жизнь - не как память о муже, а как доспех.
- Кротов у себя? - спросила она, не здороваясь.
- Доброе утро, - Катерина улыбнулась было, но, увидев лицо Орловской, осеклась. - У себя. А Вы по какому вопросу?
- Вы же Катя? - ответила вопросом на вопрос Орловская. - Секретарша?
- Да.
- Валентина Орловская. С минувшей ночи - вдова.
- Соболезную...
- Радоваться надо, милочка. Сдох, и слава Богу, намучилась я с ним. Теперь хоть поживу для себя. Иди, доложи шефу. Нужен мне он. Муженёк на том свете, а мне теперь наследство делить. С теми, кто при жизни о нём и не вспоминал. Завещания-то нет, моему всё некогда было... Чужие юбки-то интереснее, понимаю.
- Минуточку. Вы пока раздевайтесь, пальто сюда можно повесить.
Катя постучалась к Кротову, сообщила о посетительнице, получила согласие, и вскоре за Орловской закрылась дверь
Катя стояла неподвижно. В ушах звучало: "Сдох, и слава Богу". Так говорят о муже, с которым прожили тридцать лет.
Она посмотрела в окно. Вечный огонь горел, как всегда.
- Так. Кафе, - напомнила, очнувшись, сама себе Катерина. - Послезавтра в 19.00.
Если бы она представляла, предвестницей каких событий была эта хмурая дама в чёрном!
***
Неброско одетая - серая толстовка и джинсы - Светлана Аникина прибыла в "Туман" первой. Официантка приняла куртку, проводила гостью до забронированного столика. Аникина пила американо, вслушиваясь в негромкий джаз. Мысли не клеились, разбегались в разные стороны.
Кротов приплёлся через десять минут. Был он не в своём обычном пиджаке, а в какой-то мятой ветровке, от чего сразу стал похож на мелкого жучка, а не на солидного, успешного адвоката. Кивнул Свете, приземлился на стул напротив.
- Ты рано, - сказал он.
- Я всегда рано.
Вошедшего Света увидела за три секунды до того, как он подошёл к столику. Увидела и узнала сразу - хотя прошло столько лет, хотя он был тогда моложе, хотя она видела его всего один раз, мельком, в коридоре отделения, куда её вызвали как свидетеля. Тот самый человек, которого отпустили через три дня "за недостатком улик".
Лицо почти прежнее. Тот же тяжёлый подбородок, те же глубоко посаженные глаза, тот же шрам через левую бровь. Только волосы поредели на макушке, и пиджак был подешевле.
Света смотрела на него ровно одну секунду. Потом перевела взгляд на Кротова и улыбнулась той самой улыбкой - тёплой, доверчивой, от которой у мужчин внутри всё тает.
- Это твой человек? - спросила она негромко.
- Ага. Костя Шрам. Работал на серьёзных людей в девяностые, сейчас на вольных хлебах, но старый конь борозды не испортит. Он мне должен.
Шрам опустился на стул рядом с Кротовым, напротив Светы. Кивнул.
- Здорово, красавица.
- Здравствуйте, - ответила Света, ровно, без эмоций. Она смотрела ему прямо в глаза.
Внутри неё было абсолютно пусто. Ни страха, ни ненависти, ни желания вцепиться в горло, только холодный, расчётливый интерес: этот человек нужен ей для дела. Он инструмент. После дела инструмент можно выбросить. Или сломать.
***
... Тогда Света приехала в больницу через час после звонка. Сестра лежала на койке лицом к стене и не оборачивалась. Света села рядом, положила руку на плечо - Яна дёрнулась так, будто под кожу ей воткнули раскалённый прут.
Врач говорил тихо, глядя в бумаги: "множественные травмы", "кровоподтёки", "психологическое состояние тяжёлое". Света кивала. Внутри неё что-то сворачивалось в тугой, холодный узел.
Сестра не плакала. Она вообще перестала плакать после той ночи. Лежала и смотрела в одну точку. Месяц. Два.
- Ты не понимаешь, - сказала Яна однажды.
Света как раз принесла куриный бульон в термосе.
- Ты вообще не понимаешь. У тебя всё по-другому. Ты сильная. А я... меня теперь нет.
- Ты есть, - ответила Света.
- Нет. Я там осталась. В той машине.
Света тогда поклялась себе: никто никогда не сломает её. Никто не застигнет её врасплох. Никто не коснётся её, если она сама не разрешит.
Яна жила. Вставала, ела, разговаривала, ходила на работу, даже улыбалась иногда - но это была неживая маска.
***
Шрам внимательно изучал Аникину. Невзрачный наряд Светы не обманул его. Эта баба явно из тех, кто хорошо одевается, дорого пахнет. Взгляд прямой. Не тёлка, не овца. Опасная? Посмотрим.
- Водку будешь? - спросил он.
- Нет, - отрезала Света. - Я за рулём. И вы оба тоже пить не будете. Тут дело серьёзное, ясная голова нужна.
Шрам усмехнулся. Повернулся к Кротову.
- Адвокат, а баба у тебя с яйцами. Мне такие нравятся.
Кротов дёрнул плечом.
- Она не моя баба. Она деловой партнёр. Давайте без прелюдий...