Сергеев Иван Дмитриевич
3. 1792 год. Лунная дева

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Императрица проснулась среди ночи, с удивлением обнаружив себя не в дворцовых покоях. Она шла по парку - но это был не Царскосельский парк. Деревья выше, небо темнее, луна - огромная, холодная, как ледяная глыба. Серая, как пепел, сухая трава хрустела под босыми ногами, но не ранила стопы. Впереди шла молодая, судя по фигуре, женщина в белой тунике. Екатерина не видела её лица, но знала откуда-то: надо идти за ней.

3. 1792 год. Лунная дева

   Светлейший думал, что стрелы Эрота давно перестали быть для него угрозой. Любовь всей его жизни, пройдя через многое, переплавилась в дружбу, заботу, соратничество... Они с Като давно уже не любовники и не супруги. Друзья - да. Союзники - несомненно, генералы двух армий, бьющие одного врага. Товарищи, как сказал бы оборотистый купчик, - сие тоже правда: держава - хозяйство немаленькое, тут у любого Демидова или Строганова голова кругом пойдёт.
   У Като были другие мужчины - молодые, красивые, пустые. Ревновать к ним - всё равно, что ревновать к её левретке. У него - новые любовницы, которых он брал, когда хотел забыться или просто не желал спать один. Стареющая плоть ещё могла вожделеть, брать, отдавать, насыщаться, ещё просила молодости и весны. Но голова уже не кружилась, слишком тяжёлые, хоть и правильные, нужные мысли сидели в ней.
   Женщины давно уже были для Светлейшего чем-то вроде фруктов. Приятно порой сорвать спелое яблоко, со смаком вонзить зубы - но терять голову из-за яблока смешно и глупо. Потёмкин прекрасно понимал: любить его не будет уже никто. Будут любить его славу, влияние, деньги, титул, раззолоченный мундир... Когда-то осознание этого злило, но с годами приходили смирение и мудрость.
   За всё надо платить, Светлейший. Чем выше, тем холоднее, а люди есть люди, и требовать от них более их натуры нелепо. Это как ждать от полуюродивого чудака Суворова обходительности на бальном паркете или мужества Яна Собесского и Витовта - от жеманного круля Станислава.
   В дамских объятьях Светлейший давно уже искал лишь развлечения и страсти, а не тепла и понимания.
   Но с Лунной девой всё было по-другому.
   Виконтесса де Сен-Клер не снимала траура даже на светских приёмах. Потёмкин в тот вечер сразу узнал её, не дожидаясь хлопотливого Безбородько. Юная француженка в чёрном была выше других, держалась отдельно, смотрела куда-то вдаль. А главное - неуловимо напоминала чем-то ту, в степи... Прямая, как свеча, и такая же одинокая.
   - Она? - шепнул Светлейший.
   - Она, Ваша светлость, она самая, Сенклерушка, Лунная дева. Глаз-алмаз у Вас, двух моих стоит! Ох, гарна дивчина, - покачивая головой, заговорил Безбородько.

***

   Вечер нравился Светлейшему, порядком уставшему от пышных торжеств за минувшие десятилетия. Никто не спорил о государственных делах, о войне, не хлопотал о чиночке, орденочке, местечке, деревеньке. Говорили вполголоса, тесными кружками, не мешая друг другу. Свечи не слепили, а грели, их свет ложился ровно, смягчая черты, пряча морщины, превращая чёрный шёлк в мерцающую воду.
   Умело начатый Светлейшим разговор лился, точно спокойный лесной ручеёк. За окнами чернела зимняя петербуржская ночь. Вблизи лицо Дианы де Сен-Клер оказалось ещё моложе, чем показалось Потёмкину издали, но глаза - нет. В их серо-голубой глубине было что-то древнее, не от мира сего. Лунное. Теперь он понимал Като, давшую виконтессе это прозвище.
   - ... Вы знаете историю Франции, монсеньор?
   Голос её был низок, мелодичен, но холоден.
   - Я знаю историю всех стран, где оставляли след русские штыки. Но Францию я предпочитаю изучать по книгам и приятным разговорам, а не по полям сражений.
   В глазах Дианы сухая вежливость сменялась интересом.
   - Да, слава Господу нашему Иисусу Христу, русские и французы лишь единожды скрещивали оружие. Из-за той неурядицы в Польше во времена Лещинского, тёзки нынешнего короля.
   - Кабацкая драка, а не война.
   Светлейший улыбнулся.
   - А Вы, виконтесса, - лишний довод для меня сделать всё, чтобы так было и дальше.
   - Чтобы Франция и Россия не воевали?
   - И чтобы такие женщины, как Вы, никогда не знали войны.
   Диана на мгновение изменилась в лице.
   - Вы ставите меня в сложное положение, монсеньор. Я ненавижу войну, я одинаково люблю и Францию, и Россию, приютившую меня и многих других французов. Но смута, бушующая в моём Отечестве... Надежда на мощь Российской империи, вашей армии, на - я не могу не верить в это! - сестринские чувства Её Величества к попавшему в беду брату... Как это тяжело - понимать, что только иноземные штыки и сабли могут спасти то, что тебе дорого, вразумить одержимых!.. Что путь к миру идёт через поля брани!
   Пальцы её теребили чёрную шёлковую ткань. Ещё через мгновение виконтесса овладела собой.
   - Простите меня за дерзость, монсеньор. Вмешиваться в дела великой России - бестактность с моей стороны. Это скверная благодарность за гостеприимство и кров.
   Светлейший смотрел на Диану - и вдруг ему почудилось, что пальцы её, на фоне чёрного шёлка, светились тем самым лунным светом. Показалось. Конечно, показалось.
   - Мадемуазель, я слышал о Вашей семье, о... Словом, примите мои соболезнования. Я скорблю обо всех невинно убиенных, ибо сам много раз видел смерть.
   Лицо Дианы снова омрачила секундная тень.
   - Благодарю, монсеньор. Вы первый здесь, кто сказал это искренне.
   ...Начиналось утро, свечи оплывали и гасли. Светлейший снова подошёл к Диане.
   - Смею надеяться, виконтесса, что сегодняшний наш разговор будет иметь продолжение.
   - Это в Вашей власти, монсеньор. Но предупреждаю: я - плохая компания. Я совсем не умею веселиться. Мужчины легко попадают под моё обаяние - но быстро отходят, разочарованные.
   - А я не ищу веселья. Другое на уме. И да, чуть не забыл, виконтесса... Граф Платон Александрович Зубов более Вас не обеспокоит.
   Чёрный шёлк подчеркнул бледноту девичьего лица.
   - Монсеньор, я снова в сложном положении... Быть обязанной, тем более мужчине...
   - Вовсе нет, виконтесса. Менее всего мне хочется стеснить Вас! Я здесь играю роль вестника, не более, вроде бога Гермеса, гонца властелина Олимпа. Даю Вам слово дворянина, виконтесса, ситуация разрешилась сама собой. Граф Зубов серьёзно занемог прошлой ночью и покидает Петербург. Для меня это такая же неожиданность, как и для Вас. Будем же возносить молитвы о его здравии.
   Диана молча кивнула. Поклонившись, Светлейший зашагал к выходу. К Диане подошла ещё одна эмигрантка.
   - Это сам Потёмкин, одноглазый, Циклоп, князь тьмы. Самый страшный человек в империи.
   - О нет, мадам, - самый одинокий.
   Сидя в санях, Светлейший думал: такое чувство к женщине он испытывал впервые. Не страсть, не желание обладать, раздеть, покорить - или разделить власть; лишь пронзающая грудь нежность, лишь стремление защитить, заслонить собою, укрыть от беды. Запах горьких степных трав защекотал ноздри. Показалось. Конечно, показалось.

***

   Подмётное письмо Екатерина нашла в муфте, выйдя на обычную прогулку. Расправила сложенный листок, пробежала глазами. Императрица подавила готовую выплеснуться ярость - слуги есть слуги, их можно подкупить или запугать. Они просто люди, как и вельможи, как и она сама. Полководец, равный Аннибалу или Цезарю, может быть жутким самодуром или льстивым угодником, талантливый администратор - взяточником и вором. Люди, окружавшие великого Петра, строили империю, били шведов - и воровали, как не в себя. Если сменить нынешних сенаторов, губернаторов, президентов коллегий, генералов на Новикова и Радищева, князя Щербатова (будь он жив) и Фонвизина - держава завалится на бок через год.
   Гневливость мужа не спасла его от...(дальше думать Екатерина себе запрещала). Государь обязан держать голову в холоде.
   Почерк выдавал старательное, но неумелое подражание руке канцелярского писаря. За эти тридцать лет через её руки прошло столько бумаг, что ими можно было бы замостить пространство от Царского села до берегов русской Америки.
   - Гриша, - шептала императрица, чинно шагая по Царскосельской аллее. - Что же мы с тобой сделали?
    "Светлейший князь Потёмкин-Таврический, пользуясь своим положением, вступил в тайную связь с французскими эмигрантами, в частности с некой виконтессой де Сен-Клер, шпионкой из Кобленца..."
   Чушь какая, Lieber Gott! Малознакомая девчонка-изгнанница, фитюлька вертит бывалым государственным мужем. Was f"r ein Unsinn! Нет, голубчики, французский проект - плод ума самого князя Григория, его ненасытного честолюбия и жажды деятельности. Она отвергла его раз, отвергнет и второй, если понадобится. Не до французов сейчас с их смутой. Пусть сами выплывают, а потонут - невелика беда. Она в 1774 не потонула, хоть и затягивало уже в омут - потому что собрала волю в кулак, нашла нужных людей, не дрогнула.
   Екатерина вспоминала то далёкое, страшное и сладкое лично для неё время. Потёмкин - ещё не князь, не Светлейший, не Таврический, просто генерал, каких много в империи, - вернулся с турецкой войны, весь в орденах, в пыли, высокий, мускулистый, пугающе-одноглазый, как античный циклоп. От него пахло порохом, вином, кровью, славой.
   Она приняла его первый раз не как женщина мужчину, а как царица - своего генерала - сухо, официально. Хотела даже прогнать обратно, на фронт, резаться с турками.
   А он смотрел не как генерал.
   Он смотрел, как мужчина.
   Она помнит этот взгляд до сих пор. Единственный глаз - чёрный, глубокий, наглый. В нём не было просьбы - лишь уверенность: "Ты моя. И ты это знаешь".
   Первая ночь: разорванное платье, дамский чулок на генеральском мундире... Григорию было тридцать пять, ей - на десять лет больше. "Сорок пять - баба ягодка опять", - говорят в этой стране простолюдины. Екатерина понимала, что цветёт последний раз, и отпустила вожжи.
   Поволжье и Урал полыхали. Пугачёв с казаками и мужиками, киргизами и башкирами, одержимый демоном в личине её покойного мужа, пёр на Москву - так веками ходили на Белокаменную татары, покуда она не вырвала Таврию из лап турок. "Видели бы они разок живого Карла-Петера-Ульриха Гольштейн-Готторпского, - печально думала императрица, - и желательно во хмелю".
   Каждый день приносил лишь вести о новых казнях, новых победах самозванца, новых переходах на его сторону, сожжённых городах и взятых крепостях. Москву наводнили беглые дворяне, от их историй кровь стыла в жилах.
   Она не спала ночами: сидела над картами, писала указы, грызла перья. Ревела тайком в подушку. Это видел только Григорий. Он был рядом - сильный, верный, надёжный, знающий. Иногда садился на пол у её ног, клал голову ей на колени - огромный, грузный, неуклюжий, одноглазый - и молчал.
   Екатерина гладила его по голове, как ручного медведя, защищавшего её от волков.
   - Гриша, - говорила она, - Гришенька, что же будет?
   - Будет так, как мы решим, Като, матушка, - отвечал он, не поднимая глаз. - А я исполню.
   И давал очередной совет, опираясь на кровавый боевой опыт, полученный там, в Бессарабии, Молдавии, Валахии, Буджаке, Болгарии.
   Екатерина перечитывала письмо Вольтера, Дидро - и с горечью понимала, что книжная, кабинетная мудрость парижских философов, которую она так ценила когда-то, бессильна перед бушующей стихией мятежа. "Слова, слова, слова, слова, слова..."
   Пугачёв сжёг Казань. Императрица заявила, что лично возглавит оборону Москвы, если бунт докатится до её стен. Потёмкин - один - поддержал. Она устраивала пиры, балы, маскарады - чтобы забыться и одновременно дать всем понять: её власть тверда, волна бунта разобьётся об неё, как о скалу, и отступит. Вдвоём с Гришей они по вечерам бросались в веселье с головой, точно юные гуляки-сумасброды, озорной петиметр и кокетка-жеманница, шутили за картами и бокалами над marquis de Pougatcheff. По углам шептали о Риме времён упадка, о Мессалине и Агриппине - но Екатерина понимала, что без этих развлечений сошла бы с ума.
   В алькове Гришенька был ненасытен; казалось, что сила его поистине бездонна. Как река, как ветер, как сама война, как власть, самодержавная, византийская, не ограниченная ничем.
   "Положи мя, яко печать, на сердце твоём, яко печать, на мышце твоей: зане крепка, яко смерть, любовь, жестока, яко смерть, ревность: стрелы её - стрелы огненные".
   Они стали не просто любовниками - они стали союзниками, двумя руками одного тела.
   Бунт выдохся, как выдыхались набеги татар. Пугачёва и его атаманов побили и погнали её генералы - Михельсон, Панин, Суворов, Павел Потёмкин, троюродный брат Гриши...
   ...Мысли Екатерины оборвались по совершенно прозаичной причине: развязалась подвязка, пополз вниз чулок.
   Настоящее недвусмысленно напоминало о себе.
   А со Светлейшим они о многом не договорили. Надо снова позвать его к себе.
   Прогулка закончилась.

***

   Императрица проснулась среди ночи, с удивлением обнаружив себя не в дворцовых покоях. Она шла по парку - но это был не Царскосельский парк. Деревья выше, небо темнее, луна - огромная, холодная, как ледяная глыба. Серая, как пепел, сухая трава хрустела под босыми ногами, но не ранила стопы.
   Впереди шла молодая, судя по фигуре, женщина в белой тунике. Екатерина не видела её лица, но знала откуда-то: надо идти за ней.
   Поляну сменила площадь в большом европейском городе. Посреди неё стоял эшафот со странной конструкцией, вроде узкой виселицы "покоем" с подвешенным лезвием. В нос ударило потом, дешёвым вином, страхом, в уши - звериным рёвом толпы.
   Полноватый мужчина покорно всходит на эшафот. Связанные руки, обрезанные волосы. Король Франции! Людовик Бурбон! Так это Париж... Тот, кому предстоит разделить судьбу английского Карла, смотрит прямо на неё, этот прощальный взгляд полон усталости и смирения. Он покорился ещё в Варенне.
   Палачи укладывают Людовика под "покой". Нож падает.
   Екатерина закрыла лицо руками, но всё равно видела - сквозь пальцы, сквозь веки, сквозь невозможность.
   Та же площадь, другой день. Женщина в белом облачении, с чёрной траурной лентой на запястьях поднимается на эшафот. Её волосы тоже обрезаны, руки связаны за спиной, но спина прямая, как струна.
   Мария-Антуанетта смотрит в толпу, с вызовом, будто говоря: "Я была королевой. Я умру королевой".
   Нож снова падает.
   Екатерина стояла на коленях в сухой траве. Царицу тошнило. Площадь исчезла, вместо неё проступила горящая деревня. Солдаты в синих мундирах гонятся за женщиной в простом крестьянском платье. Догнали, повалили на землю... Нечеловеческий крик. Потом удар штыка, неживое поруганное тело.
   Вандея. Екатерина не знала, откуда ей известно это слово, но видела и слышала всё: каждый крик, каждую вспышку огня, каждую смерть...
   Снова та площадь и залитый кровью эшафот. Нож падает, падает, падает, головы складывают в корзины, как капусту.
   Женщина в белом, наконец, обернулась. Её лицо напоминало фрески, которые она видела в Киеве, в Софийском соборе: древнее, прекрасное, но нечеловеческое. Глаза были серо-голубые, глубокие, как небо над степью.
   Голос богини, Таврической девы звучал в голове, как колокол:
   - Ты думала, что пожар погаснет сам и не перекинется через границу. Что твои солдаты, твои крепости, твои законы - стена.
   Она взмахнула рукой.
   - Гляди дальше, смертная.
   Поле. Солдаты в синих мундирах бегут в атаку. Навстречу - русские гвардейцы. Заряды картечи. Крики. Знамя падает, его подхватывает какой-то смельчак, которого тут же срезает пуля.
   Аустерлиц. Екатерина не знает и этого названия - но видит солнце, встающее над полем битвы. Холодное солнце. Императорское солнце, но не солнце Романовых.
   - Твой внук, твой любимый Александр, император Всероссийский проиграет эту битву. Россия будет унижена выскочкой.
   Картина снова изменилась. Москва горит: дворянские особняки, церкви, избы, лавки, присутственные места. Бегущие обыватели, мечущиеся чужеземные солдаты в незнакомых мундирах. С кремлёвской стены на этот ад угрюмо смотрит полноватый среднего роста человек в сером сюртуке.
   - Император французов. Он придёт, не сейчас - через двадцать лет. Москва сгорит дотла. Твои генералы будут проигрывать ему сражения, будут отступать, сдавая города, пока один из них - старый, больной, но не сломленный, тоже одноглазый, как циклоп, - не научит их побеждать.
   Пожар погас, спутница исчезла. Екатерина осталась одна в сухой, выжженной степи, той самой, где умирал Светлейший. Она видела его: Потёмкин лежал на перине, смотрел в небо единственным глазом. Рядом - женщина в чёрном. Юная виконтесса, француженка. Лунная дева.
   Артемида появилась между ними, протянула руки - им обеим.
   - Мёртвый глаз видит больше живого, смертная.
   Екатерина открыла рот, чтобы спросить у неё...и проснулась.
   Она сидела, обхватив себя за плечи, с мокрыми от слёз щеками. Не императрица - зарёванная старуха. Шептала:
   - Что же ты видел там, Гриша?.. В степи, когда умирал... Что она тебе показала?.. А эта... она, не я... рядом...
   Она долго сидела, глядя на рассвет. Потом позвонила в колокольчик.
  

Комментарии

   Товарищ - изначально это слово имело в России значение, аналогичное современному партнёр по бизнесу.
   Lieber Gott - Дорогой Бог (нем.).
   Was f"r ein Unsinn! - что за чушь! (нем.).
   Петиметр (выражение 18 века) - щёголь, фат, вертопрах.
   "Покоем" - в виде буквы "П".
   Положи мя, яко печать, на сердце твоём... - отрывок из "Песни песней" Соломона.
  
  

Март 2026 г.

 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"