Аннотация: Январь. Пурга. Город спит. И никто не имеет права прервать его сон.
Родители ссорились. Уж не помню на какую тему. Всегда как-то находили, вне зависимости от ситуации. Мать паковала чемоданы, готовилась к отбытию в другой город к любимому человеку, видимо навсегда. Я это понимал, а она – чудо с уровнем социализации 17-летней девочки - нет. Думала, будет видеться со мной и отцом. 20 лет вместе, венчались до того, как меня родили. И всё в труху. Всё. Будто знакомы не были. Обращаются друг к другу на «вы».
Пёс Ганс, огромная немецкая овчарка, доверчиво вилял мне хвостом, полностью абстрагировавшись от происходящего. Чихнул и положил голову на руки. Слух его, выучившего наизусть всю матерщину, избирательно атрофировался.
– Малыш, погоди, ща надену ошейник, – потрепал я пса по голове. Черными бугорками в углах глаз выступала засохшая соль. А глаза большие-большие, чистые, какие бывают только у младенцев и стариков. Но у тех они слепые, у Ганса же – глубиной с Марианскую впадину. Он что-то хотел мне сказать, да не мог подобрать слов и лишь тихо и тонко присвистнул через нос. Я подумал, что понимаю его мысли, чувства и желания. Наивный.
Пёс не хотел гулять, уворачивался от ошейника что есть силы. А мне хотелось бежать, хоть с моста, хоть под пресс - лишь бы свалить уже от их разборок.
– Ганс, слушай, час ночи. А ты ещё не поел. Пошли! – улыбнулся я псу, сделав голос чуть строгим.
Ганс тут же повесил голову и покорился (мы носили строгач колючками наружу).
...уже 15 минут пёс так ничего и не делает. Просто сидит и смотрит в даль - взгляд на 200 ярдов. Нас с ним обдувает январской метелью, но мы оба будто мертвы. Ничего не чувствуем. Пора домой...
Я шарюсь в карманах и понимаю, что в спешке забыл положить ключи и телефон. На улице никого. Начинаю обзванивать подъезд..
--117 — pay...
--118 — pay...
...
— 156 — pay..
– Похоже, не только нас отключили за неуплату. Ни до кого не дозвониться... да что ж такое-то... Да, Ганс? Ну, попробуем взломать систему, – начал я вспоминать коды специальных символов и методики переполнения буфера. Ганс тихонько свистел мне в ответ.
… 65536002222222222220022002222002700 enter...
На этой комбинации из домофона раздались щелчки, шарканье, шелест бумаги. Будто кто-то ходил по комнате, а его микрофон начал транслировать мне сигнал.
Это не то, что я ожидал. Но в зимнюю ночь без ключей и телефона, на грани раскола семьи и светлого, детского мира, с ней связанного, может быть всё, что угодно.
Где-то там, по ту сторону взломанного домофона, раздался приглушенный телефонный звонок. Шелест бумаги прекратился. Щелчки. Кто-то взял трубку.
Из динамика раздавались хриплые голоса. От них веяло какой-то неизречимой тоской и предвечным покоем. Так курят партизаны, стоя на краю окопа - будущей братской могилы и глядя в нацеленный ствол бездушного и чужого пулемёта.
— Говорит пост К0 27Ц ОТДЕЛ 11. Меня слышно?! Приём.
— Так точно. Доложите обстановку.
— Код 31415271828 на устройстве 4. Обидно как-то...
— Ты же знаешь, что это?
— Система 'Периметр' запустила сигнальную 'полынь'. Оборвался сигнал на частоте Москвы. Бери жену, кого там ещё… - хотя. Может просто на улицу выйди, подыши напоследок. Ты был хорошим другом, Петр. Чертов ИИ... – прохрипел голос и отключился.
Ганс оторвался взгляд от линии горизонта и посмотрел мне прямо в глаза. Холодно и безразлично:
– Нахер попёрлись сюда. Я знал, что так будет. – говорил он мне всем своим существом.
– Ладно, Ганс... Мы всё равно никуда не успеем. Все убежища закрыты и некому их открыть. Город спит - и ни один человек не смеет его потревожить, прервать последнюю ночь. Пусть родители выясняют отношения, строят планы, мирятся, мечтают о поездках, разводятся - не будем ломать им сказку. Я не хочу, чтобы они встретили Зиму в страхе и суете. То, что знаем мы двое, Ганс, - никто больше не знает и знать не должен.
Немецкий пёс потянул меня на газон, как ни в чем не бывало сделал свои дела. Ну наконец-то... И улёгся на снег, головой к западу. Я последовал его примеру. Снял куртку, чтобы почувствовать зимнюю природу во всей красе.