Она, та самая, стояла на крыльце библитеки, курила. Я подошёл, вытащил из рюкзака обрывок обоев - мне почему-то показалось, ей будет интересно.

- Смотри, - сказал я. - Здесь самое простое доказательство теоремы Ферма, которое я видел в своей жизни. Кто-то нацарапал его на стене психбольницы.

Сигарета, зажатая двумя пальцами застыла в воздухе. Девчонка уставилась в кусок обоев, в задумчивости зашевелила губами.

И впала в ярость, потому что в доказательстве ошибка!

Так мы с Полиной и познакомились.

Дверной звонок. У меня такое впечатление, что это не звонок, а кнопка вызова. Она никогда не предупреждает о визите. Сразу приходит и требует готовности.

Но да, я к тому времени уже готов. Точнее - готова. Подвела глаза, губы, надушилась своим любимым ароматом, который взяла у Полины, и вся благоухала. Я провёл в этом образе уже часа два. Но надо - значит, надо.

Открываю. Полина на пороге, в своём обычном обличье - платье, которое можно было бы принять за школьное, если бы не розовый цвет, босоножки на платформе. Её взгляд скользит по мне, как сканер по штрих-коду. Ни одобрения, ни порицания. Констатация факта.

- Ну что, Анечка, - говорит она без предисловий, входя и вешая свою сумочку на вешалку, - натянула на себя красоту? Иди, покажись.

Это ритуал. Я должен сделать медленный поворот. Она сидит на краю стола, закуривает, наблюдает. Дым щекочет ноздри моему женскому альтер эго.

- Губы криво. И духи - перебор. Ты что, в бордель собралась, Машенька? - Ого, уже другое имя. Сегодня я, видимо, и Аня, и Маша.

Голосок у Полины сейчас тонкий и противный, как у девчонки из "Ералаша", которая любит поумничать. И точно так же сильно переигрывает.

Уселась с ногами в кресло, уткнулась в телефон. Через некоторое время подзывает меня:

- Светочка, гляди, какое платье! Тебе бы такое, дорогая.

Потом вытаскивает из ящика шоколадку.

- Сейчас кино посмотрим!

Мы располагаемся на разложенном диване. На экране какие-то чудища, облепленные жижей, выползают из канализаций и весь фильм жрут всех подряд, чавкают, хлюпают, булькают. Полина тем временем скармливает мне шоколадку кусочками, как птичке. Её пальцы пахнут табаком и чарующими духами. Она хихикает и раздаёт монстрам советы.

После фильма поставила музыку - в качестве фона для романтичного вечера. В первой песне мужик время от времени, в качестве припева, орал: "Жоооопа! Жоооопа!"

- Ну что, Лизонька, раздевайся. Только не полностью. Платье сними, а лифчик и всё остальное - оставь. И иди сюда.

Она не спеша раздевается сама, резкими, экономичными движениями. Потом подходит, обнимает меня сзади холодными руками. Прижимается губами к моей припудренной щеке, оставляя липкий след.

- Боишься, глупышка? - шепчет она.

Ведёт меня к кровати. Секс с ней обычно наполнен странной нежностью, но этого не бывает, когда она "мальчик". Полина укладывает меня, как куклу, целует в шею, в плечи, оставляя следы своей помады на моей коже и белье. Заставляет смотреть ей в глаза.

Когда всё кончается, она не засыпает сразу. Лежит на спине, курит, глядя в потолок.

- Завтра, - говорит она в пространство, - будь Наташей. И купи себе другие духи. Эти - говно.

- Хорошо, - пришибленно отвечаю я.

Утром она уходит, как пришла, без поцелуя.

Полина развалилась на диване, как турецкий паша. Закинула ногу на спинку, в руке - пульт от телевизора. Я суечусь на кухне.

- Сань! - раздаётся её голос. - Ты там чего, картошку жаришь или диссертацию пишешь? Не слышу ничего!

- Сейчас, - откликаюсь я. Я как раз в это время гадал, сколько перца нужно в салат. Что она мне сегодня скажет? "Язык сожжёшь" или "преснятина, блевать тянет"?

- "Щяс", - передразнивает она. - Знаю я твои "щяс". Иди сюда лучше, дай на тебя посмотреть.

Я вытираю руки, иду. Платье на мне - её выбор. Шёлковое, бирюзовое, с таким вырезом, что моя грудь из него выпирает и кажется больше, я прямо читером себя чувствую. Она оценивающе смотрит на меня, от маникюра (её работа, тёмно-синий) до тапочек.

- Ну вот, - говорит она с лёгким удовлетворением. - Теперь более или менее. А то ходила как сапожник. Попка ничего, кстати, в этом платье. Не ожидала.

- Спасибо, - машинально отвечаю я.

- Не за что, - отрезает она, поворачиваясь к телевизору. - А сиськи подтяни, а то висит всё. Я тебе нормальный лифчик подарю, а не такую тряпку. И волосы, боже... до сраки отрастила, а расчёсывать лень, да? Дура тупая.

"Дура" - её любимое слово для меня в такие дни. "Дура, ты куда кружку поставила?" - "Дура, опять недосолила?" - "Дура, у тебя в башке вообще что-нибудь есть? Когда соображать начнёшь?"

После ужина (она ела, причмокивая, а я стоял у стола, подавал блюда, убирал тарелки, доливал вино, поправлял салфеточки) наступает её вторая любимая часть.

- Ну что, - говорит она, откидываясь на стуле и разглядывая меня уже другим, нахальным взглядом. - Покажи теперь, что твой ротик ещё может, кроме как картошку жевать.

В постели её интонации меняются. Голос становится более влажным:

- О, да... Вот это другое дело... А ты, оказывается, не так уж и дура, раз такое вытворяешь... Ну давай же, красотка... Да, вот так... Ты в постели просто бомба, знаешь? Бомба.

Утром она просыпается первой. Я чувствую её взгляд на себе. Открываю глаза. Она сидит на краю кровати, уже одетая, курит.

- Слушай сюда, - говорит она без прелюдий. - Эта твоя писанина, твои рассказики - это, конечно, мило. Но бабла не приносит. Да и мозги тебе не развивает. - Она выдыхает дым мне в лицо. - Тебе бы на нормальной работе себя проявить. Секретаршей в офисе. Ну а что? Рожа есть, тело есть - сойдёшь. А вообще лучше замуж выходи. На кухне тебе самое место. Думать не надо. Знай только руками работай.

Она встаёт, накидывает на плечо свою сумочку.

- Вечером жду. И чтоб в том синем была. Ты в нём хоть на человека похожа.

Мы гуляли по почти пустой Кумженке. Осенний ветер гонял по плитке жёлтые листья. Внезапно Полина встала передо мной, потрогала обеими руками мои виски и замерла. Всё её тело напряглось.

- Что? - спросил я.

Она отшатнулась, сделала шаг назад, не отводя от меня взгляда. В её глазах стоял неподдельный, дикий ужас.

- Т-ты... - она всё пятилась. - Ты гусь.

Это было сказано с такой ледяной уверенностью, что любой бы случайный свидетель поверил.

Я двинулся к ней.

Она поставила передо мной ладони, как бы защищаясь:

- Не подходи ко мне!.. Я вызову Бобика!

- Полина, подожди...

Но её шарф уже взметнулся как хвост - она развернулась и рванула. Не визжа и не смеясь. Серьёзно, отчаянно, будто от по-настоящему опасного животного.

Мне пришлось бежать вслед за ней.

Она перепрыгнула декоративную цепь, отделяющую цивильную часть Кумженки, и почесала в чащу.

Догнать её долго не удавалось. Она была манёвреннее, петляла между деревьями.

Наконец я схватил её за талию, и мы, как два игрока в американский футбол, покатились в кучу влажных листьев.

Она не сопротивлялась. Она обернулась, посмотрела на меня, и в её глазах не было ни страха, ни смеха. Было спокойное, почти нежное удовлетворение.

- Молодец, - выдохнула она, стараясь отдышаться. - Не гусь.

Её шарф развязался, обнажённая шея пульсировала. Я прижался губами к этому пульсу, чувствуя, как игра перетекает в другую плоскость. Она признала мою победу. А победа над Полиной, даже в такой дурацкой игре, даёт права.

Акт # М-2024-001
осмотра и первичной каталогизации аномального объекта Полина, обнаруженного и пойманного в одной из рощ дельты Дона.
Статус объекта: Аномалия класса "Самоосознающая". Проявляет признаки высокой адаптивности к дольнему миру при сохранении внутренней автономии.

I. Физические параметры:

Телосложение: В рамках среднестатистической нормы для homo sapiens женского пола, возрастная группа 20-25 лет.
Дефект/особенность: Отмечается неестественная, почти кошачья грациозность при движении, сменяющаяся резкой, угловатой суетливостью в состояниях повышенного аффекта. Создаёт впечатление неполного контроля над моторными функциями или сознательной театрализации.
Кожные покровы: Бледные, с тенденцией к синюшному оттенку при переутомлении или в условиях искусственного освещения.
Странность: На левом запястье - едва заметный, но незаживающий след от сигареты, расположенный необычно высоко, как от неловкого или намеренно странного жеста закуривания.
Волосяной покров: Чаще всего в состоянии небрежного беспорядка, имитирующего стиль "только что проснулась" или "только что побывала в астральной буре".
Смешная привычка: В моменты глубокой концентрации накручивает прядь волос на палец с такой силой, что после остаётся взъерошенный вихор, который она игнорирует.
Глаза: Цвет стандартный. Ключевая особенность: Способны мгновенно менять фокус - от абсолютной, ледяной отстранённости (взгляд "сквозь объект") до гиперконцентрированной, почти безумной фиксации на той или иной детали. Создаётся эффект "мигания" внутренней сущности.

II. Поведенческие параметры:

Особенности речи: Наблюдаются колебания между высокоинтеллектуальными речами с использованием узкоспециальной лексики и резкими, незензурными выражениями. Переключение происходит без видимых причин, часто для создания эффекта диссонанса.
Циклы активности: Периоды гиперпродуктивности (многочасовое погружение в расчёты, в рисование, в построение нарративов) резко сменяются состояниями "аффективного ступора". Объект замирает в одной позе (часто неудобной), уставившись в одну точку, на внешние стимулы реагирует с задержкой в 3-5 секунд.
Дефект: Явно нарушенный цикл сна/бодрствования. Объект может проявлять активность глубокой ночью, тогда как днём демонстрирует признаки сонливости и раздражительности.
Особенность социального взамодействия: Тенденция наделять воображаемые сущности чертами личности, вести с ними односторонние диалоги, обращаться за советом, за помощью, давать им клички (например, Бобик), обижаться на них.
Смешная привычка: При разговоре на отвлечённые, но увлекающие её темы (Антарктида, польский язык) начинает неосознанно рисовать на любом подручном материале (салфетке, полях тетради) сложные, никому не понятные символы, которые затем сама же с недоумением разглядывает.

III. Выявленные дефекты и уязвимости:

Парадоксальная сенсорика: Любит порассуждать о своей "сверхчувствительности", но при этом часто не замечает очевидных физических неудобств (мороз, голод), пока они не достигнут критической точки. Затем реакция - взрывная и гиперболизированная.
Диссоциация между интеллектом и аффектом: Способна на безупречный логический анализ, который в секунду может быть перечёркнут волной иррационального гнева/тоски. Контроль над этим переходом утрачен или сознательно опускается.
Комичный бытовой инфантилизм: Совершенно обыкновенные повседневные дела вершит с таким видом, будто ей приходится идти на компромисс с суровой реальностью. Сопровождает это театральными вздохами и обвинениями в адрес "дольнего мира" в излишней материальности.

IV. Природа аномалии и операционная гипотеза:

Аномалия "Полина" представляет собой не синтез, а наложение двух несогласованных режимов существования в одной физической оболочке.
Режим "Аналитик": Холодный, дискурсивный, ориентированный на моделирование сложных систем.
Режим "Симулякр": Имитационный, театральный, проецирующий набор уязвимых и "человеческих" черт, зачастую доведённых до карикатурности.
Гипотеза: Режим "Симулякр" - является буферным механизмом. Он снижает воспринимаемую угрозу со стороны режима "Аналитик" и позволяют объекту существовать в "дольнем мире", оставаясь автономным. Разрыв между режимами - не слабость, а преднамеренно поддерживаемый рабочий зазор. В этом зазоре и происходит генерация уникальных решений, не доступных ни чистой логике, ни чистой эмпатии.

Подпись оператора: ________

Игра началась внезапно, посреди ночи. В полной темноте её голос прозвучал как выстрел:

- Ты - утка.

Правила известны. Если ты утка, то никаких действий предпринимать не стоит. Иначе проиграешь и опять - платье, макияж, унижения, "дура". Я должен был лежать, молчать, не вестись на провокации. Но я знал, что она быстро не отцепится.

Я притворился спящим, лежал не шевелясь. Через пять минут тишины она слезла со своего края, обошла постель кругом и присела передо мной на корточках.

- Утка. Твоё кряканье даже с другой стороны кровати слышно.

Я продолжал лежать с закрытыми глазами.

- Ладно, - вздохнула она в темноте. - Может, ты и не утка. Может, ты гусь. Да, точно, гусь.

Согласно правилам это означало, что она должна убежать. Но куда? Хе-хе. Я знал, что так будет, поэтому перед сном дверь в комнату закрыл на замок. А ключ повесил себе на шею.

Я услышал, как её босые ступни зашлёпали по полу. Она подёргала ручку и захныкала, вжавшись в угол.

Я неспешно поднялся. В сизом свете уличного фонаря, падавшем в окно, было видно, как она стоит, прижухнув, с широко открытыми глазами - в них стоял тот самый наигранный, но убедительный ужас.

- Я гусь, - тихо сказал я, делая шаг в её сторону. - И я тебя поймаю.

Она закрыла руками лицо:

- Бобик, спаси меня!

Я подошёл вплотную, заслонив её от всего света. Она не сопротивлялась, когда я взял её за запястья и прижал их стене. Её пульс бешено колотился под моими ладонями.

- Поймал, - проговорил я.

- Гусь-победитель, - выдохнула она, и её ужас мгновенно сменился усмешкой. - Что теперь будешь делать с пленницей, а? Щипать? Гонять по комнате?

Я развернул Полину, завёл её руки за спину и принялся их связывать загодя приготовленной верёвкой:

- Буду наблюдать. Интересный экземпляр для моей коллекции.

- Я съебусь, - буркнула она.

- Попробуй, попробуй, - сказал я. И бросил её на постель. - Посплю ещё немного, а потом развлекусь с тобой, пока никто не видит.

Она немного поёрзала. Потом расслабилась, её тело обмякло.

- Ладно. Не сегодня. Отложим побег. Гусь оказался хитрее, чем я думала.

Однокурсник взял академ и уехал домой. Я у него выпросил ключ. Ключ от квартиры в новостройке на окраине. Пустая коробка с окнами на промзону. Совершенно стерильное место.

- Лабораторные условия, - сказал я, пробуя перейти на этот ровный, бесстрастный тон. - Теперь никаких Бобиков, мальчиков в розовых платьях, астральных миров. Только стены и выполнение задачи.

Перед ней стояла задача создать комикс про Антарктиду, по её же черновым наброскам. Она согласилась на эксперимент с той же циничной готовностью, с какой шла на любое безумие.

- Посмотрим, выдержу ли я твой режим, начальник.

Первые два дня Полина была образцовой аномалией в неволе. Сидела за столом, склонившись над планшетом, водила стилусом по экрану, не проявляя недовольства и вообще каких-нибудь чувств. Я приносил ей простую еду, суп или кашу, ставил рядом и уходил без всяких разговоров. Она ела механически, не отрываясь от работы. Казалось, эксперимент удался.

Но на третий день она начала портить протокол.

Сначала я увидел на полу балкона пепел. Она где-то умудрилась достать сигарету и добыть огонь. Возвращаясь с балкона я услышал, как она шепчет: "Бобик, крылышки прижми плотнее, сейчас выберемся". А сегодня утром, когда я вошёл, она не работала. Она стояла у окна, спиной ко мне, и смотрела на грязные лужи во дворе. С неестественным напряжением в плечах.

- Я скоро съебусь, - тихо, но чётко сказала она стеклу. Не мне. Стеклу.

- У тебя есть план побега? - спросил я, сохраняя тон учёного.

- Есть варианты. Вариант А. Ускакать на Бобике. Но для этого надо спуститься по сливной трубе. А я в тапках. Вариант Б. Когда ты откроешь дверь, ударить тебя сковородкой по голове и выйти. Но сковородки нет. Вариант В. Телепортироваться. Но в ближайшие дни, как назло, плохая проходимость астрала.

Она говорила серьёзно, с таким видом, будто обсуждала ставки на "Формулу-1". Это не был бунт. Это был перебор возможных вариантов.

- Ты рассматриваешь свой побег как часть эксперимента, - заключил я, делая заметку в воображаемом блокноте. - Фиксирую: на третий день у объекта возникает императив покинуть зону контроля. Интересно.

Она обернулась. В её глазах светилось холодное любопытство.

- И что будешь делать, начальник?

Я вышел из квартиры, закрыл дверь и повернул ключ в замке.

На следующий день я застал её сидящей за столом, она дорисовывала вертолёту в Антарктиде устрашающие зубы на носовой части.

- Вариант Г, - не глядя на меня, сказала она. - Остаться, из желания посмотреть, что будет дальше. Самый ебанутый вариант. Заноси в протокол.

Я подошёл ближе. Она даже не повернула голову.

- То есть, съебаться можно и вглубь, - пояснила она. - Не наружу, а внутрь.

Она наконец подняла на меня взгляд. В уголке её рта дрогнула та самая тень улыбки, которая стоила десятка признаний в любви.

- Мне просто интересно посмотреть, как ты будешь пытаться удержать то, чего нельзя удержать. Это даже интереснее, чем труба.

Она называла это "режимом домашнего животного". После нескольких дней в четырёх стенах её энергия искала выход в любом направлении, даже вниз, к простейшим формам.

- Хочу, чтобы ты со мной обращался как с кошкой, - заявила она утром, не отрываясь от планшета. - Без вариантов. Или кошка, или я сегодня съебываюсь в астрал, к Бобику.

Я принёс миску с водой и поставил на пол. Она посмотрела на неё с презрением, но потом, крадучись, подползла на четвереньках и несколько раз лизнула воду. Её движения были утрированно кошачьими, с выгибанием спины.

- Хорошая киса, - сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала констатация факта. - Молодец.

Она замурчала. Потом подползла и стала тереться щекой о мою ногу, требуя ласки. Я начал её гладить - проводил ладонью по спине, по шее, расчёсывал пальцами волосы. Она закрыла глаза, замурчала громче.

Я похлопал рядом с собой по расстеленому на полу одеялу.

- Иди сюда.

Она улеглась у меня на коленях, затихла. Я сидел, боясь пошевелиться, и гладил её по голове.

В момент абсолютного спокойствия она сорвалась с места. Казалось, один прыжок - и она уже у двери.

Она выскочила на лестничную клетку, обернулась на мгновение. На её лице не было торжества. Она пожала плечами и развела руки:

- Съебалась, - сказала она.

И побежала вниз по лестнице. Я услышал, как хлопнула дверь в подъезд.

Я остался сидеть на полу в пустой комнате, где ещё витал запах её духов и где на экране планшета застыл вертолёт с зубами над ледяной пустыней Антарктиды.

Через сорок минут дверь открылась. Полина вошла, запыхавшаяся. В руках держала два дымящихся блина.

- Ты... ещё здесь? - сказала она, всовывая горячий блин мне в руки.

- Завершение цикла. Императив "съебаться" удовлетворён. Объект вернулся в точку отсчёта для нового эксперимента.

Она откинула со лба мокрые волосы, села на пол рядом.

- Самый ёбнутый эксперимент в моей жизни, - сказала она, вгрызаясь в блин. - И знаешь что?

- Что?

- Можно продлить ещё на недельку. Но с условием: с завтрашнего дня я буду хомячком. А ты будешь меня кормить с руки и звать Пушистиком. Согласен?

- Согласен, - сказал я. - Но хомячки не курят. Это противоречит духу Правил.

Она усмехнулась.

- Разберёмся с правилами. Самое главное в нашем деле - когда съёбываешь, не съёбывать окончательно, правда?

- Правда, - кивнул я. - А то будет скучно.

[...] Пыталась посекретничать. Спросила, типа, как у тебя дела с тем Саней (назвала его так, чтобы Полинке было приятней). Она посмотрела на меня таким взглядом, как будто я спросила про давление на дне Марианской впадины. Пожала плечами: "Нормально, вроде."

А после универа вместе пошли. Не в кафе, не на тусовку. Пошли на пустую площадку за четвёртым корпусом. Я там расположилась на скамейке и наблюдала из-за дерева (любопытство заело). Они сели на разные качели. Не раскачивались. Сидели, болтали ногами и... просто разговаривали. Долго. Иногда смеялись. Могу поспорить, Полинка опять несла какую-нибудь свою полинковскую чепуху - про утку и гуся, которые вместе путешествуют по ледяной пустыне.

Потом она встала, подошла к его качелям... Я думала, она его сейчас поцелует. Но она просто легонько толкнула его качелю ногой. Он взмахнул руками, сделал вид, что теряет равновесие, а она отошла, сунув руки в карманы. А потом они пошли дальше.

И мне почему-то аж завидно стало. Я поняла, что у них есть что-то, чего у меня никогда не было.