Монике

Стивен Кинг. "Сияние" (пер. Елены Александровой)

Позже, когда всё закончилось, полиция, приглашённые психиатры и журналисты признали события, происходившие в нашем доме, результатом коллективной истерии. Чем она была вызвана - так никто и не сказал. Насколько я знаю, это даже не пытались выяснить. Любое другое объяснение выглядело бы слишком ужасающим или слишком фантастическим, чтобы принимать его всерьёз. Я задавался вопросом, могут ли мои записи помочь разгадать тайну. Но нет. Постороннему они показались бы серией бессмысленных разговоров через домофон - в основном, состоящих из фраз, вроде: "Это я" - "Дорогая, открой" - "Ты сказала, хлеб, сигареты и что ещё?" - и "Можно мне поиграть ещё полчаса?" Проницательный наблюдатель заметил бы, что с годами для записи ежедневных событий требовалось всё меньше и меньше кассет, что всё меньше людей приходило в гости, а лаконичные просьбы открыть дверь становились ещё более лаконичными.

Но проницательного наблюдателя - точнее, в данном случае, слушателя - не нашлось.

Кто-то может спросить, кто я такой, чтобы рассказывать историю многоэтажки и её жильцов. Имею ли я право об этом рассказывать? Много ли я обо всём знаю?

Но задавший такой вопрос заставил бы меня громко рассмеяться. Потому что я знаю о них больше, намного больше, чем они сами о себе когда-нибудь узнают.

Вроде, надо написать: всё началось много лет тому назад, - но это ерунда. Я бы запутался в своих воспоминаниях, желая воспроизвести прошедшие годы. Вот почему я пишу: всё началось в пятницу, 11 октября 2002 года, когда в нашей панельке поселились молодые Лазарковы, переехавшие из Олецко¹.

Ты мудак. Мразь в галстуке, человеческая амёба, сраная дырка котовой жопы, корпоративная сволота, - думал Виктор о типе по другую сторону стола, вежливо улыбаясь, кивая и стараясь произвести наилучшее впечатление на того, от кого зависело его будущее.

- Прошу понять меня правильно, - продолжал тот с улыбкой. - Ещё пять лет назад я бы отдал половину своей зарплаты (именно так!) и не пожалел бы времени, чтобы убедить начальство в необходимости нанять вас. А сейчас? Почему я должен вас нанимать, позвольте спросить? пожалуйста, убедите меня, - котовая жопа улыбнулась с профессиональной грустью и сложила свои холёные руки домиком.

Виктор заметил, что пухлый мизинчик украшен перстнем-печаткой с логотипом компании. Он помолчал немного и задумался, как же начать, правдоподобно, уверенно и профессионально. Он чуял свой пот, отдававший алкоголем, и подумал, не чует ли его пан Марек Котичек, старший менеджер по персоналу.

- Должен признаться, что уже тогда (плохо, плохо! почему ты не сказал "всегда") я думал о вашем издательстве. Несмотря на успехи, которые у меня были в газете, я искал хорошую работу в хорошем месте, даже за небольшие деньги. Работу, которая бы дала мне возможность двигаться вперёд. А не только беготню по четырнадцать часов, шесть дней в неделю за сенсационными событиями. Вы были идеалом. Прекрасные традиции, издаваемые журналы, красочные, но в хорошем вкусе, корпункты за границей, отличная репутация на рынке.

- А почему вы не пришли?

Да пошёл ты, писюн. Хуй я тебе буду об этом рассказывать.

- Как-то не сложилось.

- А сложилось так, что сначала вы пропали на год, а потом и вовсе пошли на дно по причине алкоголизма, - сказал менеджер Котичек с искренней грустью, на которой явно специализировался. Вероятно, уволенные сотрудники покидали этот кабинет со слезами на глазах, сожалея о том, какую боль причинили начальству.

Виктор почувствовал, что надо уходить как можно скорее. Он знал, что будет непросто, но не ожидал, что этот глупый разговор превратится в унизительную психотерапию. "Мне неловко об этом говорить, доктор, но я пил, а до этого подглядывал за мамой и надевал её колготки. Мне так стыдно." Успокойся, повторял он про себя, просто успокойся, он так специально делает, чтобы вывести из равновесия, хочет посмотреть, как ты реагируешь на стресс. Расслабься, парень, улыбнись, покажи, какой ты крутой.

- Вижу, вы знаете мою биографию не только из того, что я написал в резюме, - он почувствовал, как натянутая улыбка раздирает его лицо. - Это было давно. Плохие моменты бывают у всех - чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

- Понятно, - ответил старший и грустно вздохнул. Он взглянул на бумаги на столе. - К тридцати годам вы сделали себе имя в качестве судебного репортёра, а затем у вас пошла череда громких расследований.

- Вроде того.

- Расскажете мне об этом?

Конечно, дружище, удовлетворю твоё мелкобуржуазное любопытство, хотя оно и не имеет отношения к разговорам о работе. Как и другие, ты надеешься, что я расскажу тебе ужасающие подробности, о которых ещё никому не рассказывал. Подробности, которые ты сможешь посмаковать вечерком.

- С удовольствием, хотя и не думаю, что вы узнаете что-то новое. Ещё до моего, скажем так, разбирательства, это был самый известный процесс тех лет. Трое подростков, в их числе одна девушка. Их обвинили в похищении, изнасиловании (о, у него аж глаза сверкнули), пытках и в попытке убийства шестнадцатилетней. Её звали Гонората. Я избавлю вас от описания того, что видел... в документах, но с ней обращались как с вещью. Эти скоты за такое должны были сесть на много лет.

- Если я правильно помню, она была немой? Когда вы её разыскали? Это из-за шока?

- Нет, ей вырвали язык. Я могу закурить?

- Извините, у нас в компании не курят. И мы очень этим гордимся.

Несмотря на это, Виктор вытащил из кармана рубашки пачку "Лаки Страйк" и достал сигарету. Повертев её в пальцах, он задумался, что же ещё рассказать амёбе. С одной стороны, весёлого мало, вспоминать об этом деле, и он, вероятно, всё равно не получит эту работу, а может, и сам не захочет. С другой стороны, ещё есть шанс, что этот холёный, идеально стриженый, вылепленный в тренажёрном зале конторский крысёныш выслушает историю и воскликнет: "Такого человека мы и искали! Иди я тебя обниму, дорогой Виктор!" А если так воскликнет, у Виктора появятся бабки. А когда появятся бабки, он перестанет жить собачьей жизнью. Расклад простой.

- Это был чрезвычайно мутный процесс, - продолжил он. - Даже идентифицировать преступников оказалась проблематичным. Девушке показывали каталоги с фотографиями людей "заинтересовавших полицию". При виде одного она так истерично отреагировала, что организовали опознание. Вы знаете, как это происходит, пять более-менее похожих парней стоят рядом, и пострадавший указывает на одного из них. Ну а когда их выстроили и привели девушку, она сразу указала на одного. Прижалась к стеклу напротив него и так взвыла, что пришлось звать помощь.

- И что же тут проблематичного?

- Дело в том, что на опознании она показала на одного, а на фотографии другого.

Виктор сломал сигарету, выбросил её в мусорник и достал другую. Он осторожно помассировал бумагу, стараясь получше размять табак. Бессмысленное механическое действие, - подумал он. Я всё равно не закурю. Когда у меня появилась эта дурацкая привычка? Наверное, в судах. Павел из "Газеты" всегда нервно курил, а я делал то же самое, что и он. Когда начало суда задерживалось на пару часов, а перерыв увеличивался с пятнадцати минут до часа, мы спускались в буфет посидеть за яичницей с тартаром и выкурить сигарету. Одну, вторую, десятую. Курили и базарили, базарили и курили. Славное было время. Господи, сколько лет прошло. Виктор заметил, что почти вся сигарета высыпалась на стол корпоративного придурка. Тот смотрел на табак, как на бутерброд с размазанными по нему бактериями проказы.

- Насколько я помню, тут на сцене появляетесь вы и начинаете делиться с публикой своими соображениями.

Ну и фразочки, да ты, сукин сын, поэт, и губишь талант в отделе кадров.

- Хорошо сказано. Самая большая проблема этого дела заключалась в том, что никто не знал, где прятали девушку. Уж точно не в одной из квартир троих обвиняемых и не в связанных с ними помещениях - жильё приятелей, близких, дальних родственников и так далее.

Он достал ещё одну сигарету.

- Что-то торкнуло меня однажды - уже лето наступило, а суд закончился немного раньше. На самом деле мне уже не хотелось писать про показания очередного бестолкового эксперта - все так прямо и говорили, что обвинение потерпело фиаско. Я поехал в Средместье и побродил в квадрате улиц вокруг площади Конституции. Там жили не только все обвиняемые, но и свидетели. Если те люди причастны к делу, во что я всё меньше верил, события должны были происходить где-то там.

Виктор замолчал.

- Знаете, что? Вы можете закурить, только станьте у окна.

Ну, пожалуй, ещё раз замолчу, и ты дашь мне не только работу, но и прибавку к зарплате.

- Нет, спасибо, - вздохнул он, посмотрел на сигарету, потом на серый туман, заполняющий заоконную реальность, потом на лежащую перед ним визитку чепушилы. Очень красивую, аккуратную.

Ничего не поделаешь, - думал он, - бессознательно покачивая головой, мне нужна эта работа, нужна любая работа, лишь бы связанная с писаниной, так что ничего, потерплю.

- Пан менеджер... - начал он.

- Пан Марек, - прервал его менеджер. - Пан Марек вполне достаточно.

- Не знаю, почему вы хотите, чтобы я вам это рассказывал. Вся история в деталях расписана почти везде, и для меня, признаюсь вам, вспоминать это очень тяжело. Я бы от этого, с вашего дозволения, отказался.

Старший Марек молчал, и Виктор понимал, что его судьба теперь под вопросом. Что за чушь, его жизнь зависит от этого чуждого ему типа. Самодовольный преуспевающий чепушила, который наверняка играет в сквош, жена у него носит стринги и похожа на Мисс мира, он её трахает, а генетически превосходных детей отправляет в привилегированные частные школы. Разве может он знать о том, что такое падать, падать и падать. Настолько долго, что уже не веришь не только в то, что сможешь подняться наверх, но даже и в то, что вообще существует какое-то дно. В конце концов перестаёшь ждать удара об землю и свыкаешься с тем, что только падение и существует, и разнообразие состоит только в том, что чёрные стены колодца иногда становятся серыми, иногда насколько тонкими, что за ними можно увидеть движение и цвет. Но такое бывает редко. Почти никогда. Да и то еле-еле проглядывает. Может, просто у кого-то такое бывает, а у него нет.

Ещё до того, как старший менеджер заговорил, Виктор уже знал, каким будет решение.

- Вы должны будете писать журналистские материалы, тексты, вызывающие общественный интерес. Для этого нужна чуткость и в то же время отстранённость. Требуется уметь войти в историю, овладеть ею, а потом, - он щёлкнул пальцами, - выйти, отойти в сторону и описать всё так, чтобы это производило впечатление. Проверим, сможете ли вы с этим справиться.

Виктор ответил только потому, что не хотелось молча уходить.

- Интересно. А я думал, вы уже впечатлились моей многообещающей историей. Смесь секса, насилия, изнасилований, зоофилии, может быть - и всё аутентичное, из первых рук. А вы собираетесь меня проверять.

- Тут сердиться нечего. Мне очень жаль - тем более, что я когда-то ценил ваши тексты - но я вижу, что вы не в состоянии делать то, что больше всего интересует меня, нас, нашу компанию. И, пожалуйста, примите это как дружеский совет, вы ведёте себя излишне агрессивно, а это в подобных разговорах только вредит. До свидания.

Короче, иди на хуй.

Виктор встал, не удосужившись очистить стол от табака, и вышел. Он больше не думал ни о старшем Котичеке, ни о Гонорате, ни о том, что когда-то пережил. Он думал о том, что вот-вот начнётся, и что надо как можно скорее добраться до "Аматорской".

У Роберта и Агнешки ушло четверть часа на то, чтобы найти где припарковаться у "Карфура"⁶ на Торуньской, а потом им пришлось бежать под проливным дождём от самого дальнего конца стоянки до входа. "Столько испытаний ради какой-то дрянной еды, - подумал Роберт. - Какая ирония в том, что храм пищи налагает на верующих поистине отшельническое умервщление плоти."

Он заказал бутерброд с рыбой, которую Агнешка ненавидела и которую всегда называла мак-говняк (а потом ещё неделю, будто на отходняках, ныла), и посмотрел на репродукции современных картин, украшающие стены.

- Обычно фотографии, - пробормотал он с набитым ртом.

- Что?

- Ну знаешь, обычно висят фотографии Эмпайр-стейт-билдинга, Золотых Ворот или ещё какого-нибудь Элвиса. Не знаю почему, но обычно чёрно-белые. А здесь картины, первый раз такое вижу.

- И что ты о них думаешь?

- Думаю, что хреновые. Их роднит с искусством только то, что они прямоугольные, в рамке, а внутри что-то красочное. Но то же самое можно сказать и о билборде, рекламирующем футболки, или о паспорте объекта с информацией о строительстве кирпичного туалета. Хотя это ещё хуже. У рекламного щита и доски с паспортом есть содержательная сторона, они что-то сообщают. А это? Ни содержания, ни формы - пустота.

- Ты преувеличиваешь. Ты просто ничего не видишь, но другие в этом что-то находят.

- Но это исходит от их собственных причуд, а не от искусства. Они не получают посыла от художника, они просто сами додумывают. Если таким людям показать тот же самый паспорт объекта, но только на суахили, они бы увидели там образ вселенной. Удивительно, как удалось, сказали бы, этими неровными значками отобразить хаос и в то же время порядок, трансцендентный замысел упорядоченности хаоса, придав ему изменчивую структуру. А этот жёлтый фон! Какая находка. Кто знает, даже, может, бросились бы целовать, как об этом пишут в романах. Видала когда-нибудь, как целуют от восторга? Как это может звучать? - Он сделал глоток колы и издал влажное причмокивание. Окружающие в тревоге зашевелились. Роберт зачмокал ещё громче, защёлкал пальцами.

- Перестань! Что за дурдом. Ещё кто-нибудь вызовет охрану. Чмокать нужно разборчиво и с благодарностью, - сказала она и нежно поцеловала его так, будто превратилась в развратную богиню секса. Её губы, а губы у неё были немного пухленькие, может даже и не немного, но Роберту это нравилось, сложились в форме сердечка. Как в мультике.

- Да-а-а... продолжай в том же духе, и на тебя будут кидаться в каждой галерее. - Роберт снова почувствовал истому. Что за день.

- Я буду делать это только на твоих вернисажах, наедине с тобой, когда буду уверена, что на меня накинешься ты.

Роберт напрягся. Он по опыту знал, что разговоры о его живописи, о планах, с ней связанных, всегда заканчивались плохо. Она относилась к этому как к безобидному хобби, чему-то вроде коллекционирования марок или старых пачек от чая, а для него живопись была (почти) всем. Чем-то даже более важным, чем Агнешка, чего она, наверняка никогда не поймёт. Чем-то, чем можно заниматься или как следует, или никак. Если хочешь это делать хорошо. Поправка: если хочешь это делать по-настоящему. Он хотел начать дискуссию, которая, скорее всего, закончилась бы долгим молчанием и горькими слезами, охеренным оружием, которое расплавляло каждую пулю, выпущенную с его стороны, но оставил эту затею.

- Вот-вот, - подтвердил он и сменил тему. - Как ты думаешь, мы сможем сюда приходить пешком? Смотри, отсюда видно нашу панельку, - он показал на серую громаду, перекрывающую часть горизонта.

- Конечно, при воскресных прогулках. Возьмём нашего пёсика...

- Никаких пёсиков!

- Ну тогда котика...

- Никаких котиков! Вообще, никаких четвероногих. Попугаев это тоже касается! Уже миллион раз об этом говорили. Не будем держать никаких чудищ на двадцати квадратных метрах на девятом этаже.

- Но многие так делают, пожалуйста, хотя бы махонькую таксу, - простонала она. - У меня дома было так много животных, что я не представляю себе жизнь без них.

- У вашего дома был почти гектар сада, вы там могли открыть зоопарк с дельфинарием. А здесь мы будем жить в бетонной коробке. Не стоит держать живность в таких местах.

- Но другие же держат... - Она посмотрела на него, как... собака, подлизывающаяся к хозяину.

- Отлично, соберу их адреса и напишу доносы в Общество защиты животных. Даже куплю специальный блокнот. Идём? Уже почти семь.

А если семь, тогда самое время для физической работы. Грузовик с их пожитками, довольно скромными, прибудет завтра утром, но более мелкие вещи, такие как книги, пластинки, краски и какие-то безделушки, транспортная компания обещала доставить сегодня.

Теперь он чувствовал себя лучше, намного лучше - может быть, даже счастливым. На выходе он обнял Агнешку и поцеловал её в ушко, она тут же прильнула к нему и замурчала от удовольствия. Оставалось несколько минут ходьбы до "Мазды" и пятьсот метров до дома. Они начинали новую жизнь.

Пока Роберт и Агнешка петляли среди машин по мокрой стоянке, забыв о своей гонке с грузовиками-убийцами, восемнадцатилетний Камил Жрудлянец сидел с тремя приятелями в разбитом отцовском "Ланoсе"⁷. Курил, глядя, как капли стекаются в ручейки на лобовом стекле, и думал, что ему сказать (отцу, а не "Ланосу").

Сидел уже три часа, всё время думая об одном и том же, и всё яснее осознавал, что никакая гениальная идея не спасёт его легкомысленную задницу. В конце концов придётся завести двигатель, выехать из укрытия на заднем дворе Намысловской, доехать до Брудно, поставить машину на стоянку, вернуться в квартиру на шестом этаже, положить документы с ключами на комод и...

- Можно просто оставить ключи, пойти домой, а завтра включить дурочка, - мысль, озвученная на этот раз Норбертом - "Норби" - всё время вертелась внутри машины, как назойливая муха. Никто не ответил.

Цепочка событий, приведшая к аварии "Серой стрелы" (так отец Камила называл свою сраную тачку) началась в одиннадцать утра, когда Камил ехал по Пулавской в сторону Пясечно, по пустынным и ещё солнечным улицам. Он даже помнил, о чём думал в тот момент. Сначала воображал, будто приносит Михалу конспекты, а его нет дома, и дверь открывает его панна, красавица Сильвия, в кружевном белье и чулках, спрашивает, не смущает ли его, что она не одета. Понятно, что нет, - в мыслях ответил он и продолжил свою фантазию о предательстве друга. Он недоумевал, почему такое происходит только в порнухе, а в обычной жизни половину вечеринки приходится провести за обсуждением братьев Коэнов, чтобы под утро, борясь со сном, чуть-чуть погладить сиську.

И кстати, - задался он вопросом, заезжая в "Ашан" по пути к Пясечно, - если у него такая длинная фамилия, намного длиннее, чем, например, Коэн или Линч, не означает ли это, что успешная карьера ему не светит? Может, пока не поздно, сменить её, скажем, на Жрудло или на что-нибудь более международное - например, Source⁸. Камил Сос? Но это звучит не очень хорошо, и пока он придумывал что-то получше, он уже успел подъехать к кентам, которые поджидали его на пустой части парковки супермаркета.

Учителя в приливе хорошего настроения называли их четырьмя мушкетёрами, но чаще - четырьмя всадниками Апокалипсиса. В тот день они как никогда заслуживали звание всадников. Они собирались реализовать самую безумную из своих идей. Глупую, безрассудную, безумную, опасную, легкомысленную и ещё раз глупую. Грандиозную. Одну из тех, которые затеваются только в восемнадцать, когда ещё веришь, что ты почти бессмертен.

Вернёмся в прошлое. Несчастливая цепочка событий началась не сегодня утром, она началась в конце сентября, когда отмечали сдачу контрольной по английскому - первый шаг к весеннему экзамену на аттестат - ха-ха! - зрелости. Всё началось с перечисления фильмов, в которых снималась Сандра Буллок. Себа планировал всех собрать на киномарафон, посвящённый этой американской актрисе немецкого происхождения. С фройляйн Буллок - тут они сходились во мнении - всем хотелось переспать, а утром вытащить её из простыней и снова оттрахать, взболтать яйца. Дошли до старого фильма "Скорость", в котором Сандра (с сексапильной чёлкой на лбу) ведёт заминированный автобус, полный пассажиров. Садист-террорист, собирая бомбу, настроил её так, что она взорвётся, если скорость автобуса будет меньше пятидесяти миль в час. Весь фильм - сплошная сумасшедшая езда на серебристом автобусе. Пытались припомнить цвет облегающего топа Сандры, но тут Камил сказал:

- Я это повторю в Варшаве. Проеду по Пулавской от "Ашана" до Silver Screen'a⁹ на Пясечно, ни разу не сбросив скорость меньше пятидесяти. Спорим?

Поспорили, как же иначе. Меньше чем через три недели все четверо пристегнулись ремнями и отправились в путь, несмотря на то, что погода испортилась.

- Не, покатались неплохо, - пробормотал Себа с заднего сиденья. - Можешь валить всё на меня. У меня в последнее время с предками всё на мази - подкинут мне баблишек на карман, и всё. Я серьёзно, буду считать, что купил билет на аттракцион. Оно того стоило, я бы и больше заплатил.

- Курва, ебать её, мать. - Камил закрыл лицо руками и положил голову на руль. - Это не сработает, чел. Я всегда огребаю по полной - неважно, пьяным я вернусь, стекло разобью или всю машину.

- Эту Вилянувскую я никогда не забуду, - простонал Мацек.

Мацек был штурманом экипажа. Они десятки раз проезжали маршрут, проверяя настройки светофоров и разрабатывая оптимальный план. Камил вёл, Мацек выписывал данные в тетрадь: Пласковицкой, скорость до семидесяти, дальше Мысикрулика, ты должен проехать на жёлтый... сбросить до шестидесяти... на Полечки видишь красный? окей, сбрось до пятидесяти и тянись, как раз попадём на зелёный.

До Валбжиской, по широкой трёхполосной дороге, доехали без проблем, Камилу только несколько раз пришлось опасно лавировать между машинами. Перед Валбжиской их притормозил 505-й автобус, резко перегородивший им дорогу. Там уже было не пролезть, а на светофоре у Валбжиской они планировали проехать в последний момент и на полном газу. Камил сдвинулся в правый ряд, чиркнул зеркалом об автобус и, замедлившись, за малым не ниже пятидесяти, протиснулся, но за двадцать метров до светофора увидел красный. Поднажал. И пролетел перекрёсток под радостный рёв друзей, когда машины ещё только тронулись на светофоре. Езда что надо. Мацек орал: быстрее, сука, быстрее!

Перед ними был один из самых больших перекрёстков Варшавы. Здесь сходились Пулавская и аллея Неподлеглости, пересечённые аллеей Виляновской и трамвайной линией. Со стороны Камила перекрёсток выглядел как буква V, наполовину перечёркнутой горизонтальной чертой. План состоял в том, чтобы в последний момент пройти Валбжискую и заодно Виляновскую. И уже сто метров проскочили. Они бы с этим легко справились, если бы не пешеходный переход посередине, по которому группа гостей с Востока с клетчатыми баулами переходила от трамвая к рынку на Валбжиской. Камил закричал, засигналил, и испуганные русские разбежались, но всё же пришлось немного притормозить. За двести метров до светофора жёлтый стал красным. За сотню метров они уже видели машины, пересекающие перекрёсток.

Это было хорошее время для того, чтобы спасовать. Спидометр показывал сто десять километров в час. Все притихли. Смотрели на вереницу машин и хотели, чтобы Камил сдался, но не решались сказать. А Камил сдаваться не решился. Спидометр показывал сто, девяносто, семьдесят, шестьдесят... Осталось не больше тридцати метров.

- Хотите поразвлечься, сынки? - крикнул он. - Поехали! Дави клаксон, Мацек! - заорал он и взялся за то, что придумал секунду назад.

Влетел на тротуар с правой стороны, чтобы не врезаться в машины, проезжающие на зелёный и показать тем, кто слева, что на дороге сумасшедший гонщик. И вместо того, чтобы двигаться прямо, он с визгом шин повернул вправо, заставив "Сейченто" шарахнуться к полосе зелени. Теперь он ехал в сторону Вислы, но нужно было как можно скорее развернуться и снова выйти на Пулавскую, иначе всё полетит к чертям собачьим. Когда стрелка показала семьдесят, он повернул руль, дёрнул ручник, и при развороте машины, отпустил тормоз, переключил передачу, втопил газ и вскоре снова выскочил на Пулавскую и помчался к центру города. Спидометр во время поворота показывал пятьдесят пять. Все четверо выли от радости, двигатель "Ланоса" ревел, как забитое животное, они преодолели полпути. Дальше было просто. Оставалось только проехать старый трамплин, сразу после того, как загорится зелёный, и держать ровно девяносто пять в час. Они немного запаздывали из-за предыдущих манёвров, но не более чем на несколько секунд - и нагоняли. Они без проблем пролетели следующие три перекрёстка, один раз только проехавшись по трамвайным путям, чтобы обогнать медленно движущиеся машины. А потом "Серая стрела" превратилась в "жертву серого хирурга".

Перед кафе "Мозаика" на светофоре собирались машины, и объехать их можно было только по тротуару. Во всяком случае, так планировалось. Накануне Мацек огородил эту часть тротуара лентой, чтобы там никто не ходил. Не помогло. Ленту сорвали, на тротуаре стоял серебристый BMW. Камил обогнул лимузин и, - не имея выбора - въехал в деревья сквера. От первого увернулся, второе оторвало левое зеркало, третье оторвало правое, превратило правый бок "Ланоса" в барельеф и сорвало бампер. Когда он выехал на улицу прямо перед 514-м автобусом, задел ещё левым задним крылом ржаво-зелёный столб. Скорость держалась.

До Silver Screen'а, то есть до угла Пулавской и Раковецкой, добрались уже без приключений. Камил выиграл. Теперь три друга собирались поить его пивом в любых количествах, до самых выпускных экзаменов. И кроме того, делать всё, чтобы Ренатка, их неприступная подружка, вылепленная из чистейших сексуальных материалов, бросилась к нему в объятия. Было за что бороться. Так он замышлял когда-то, а теперь уже был близок к тому, чтобы поменять намерения. Но слегка.

- Ладно, не плачьте. Еду на хату и рассказываю почти правдивую историю о том, как меня подрезал автобус, и мне пришлось въехать в деревья, чтобы не помять прохожих, и...

- И сам помялся?

- Да, и сам помялся. Бывайте. Оно того стоило. Даю вам две недели, чтобы подмазать Ренатку. А, и отзвонюсь завтра. Пока.

Приятели вылезли из "Ланоса", Камил с тоской посмотрел им вслед. Восемь минут, может, десять, он размышлял, заводя двигатель. Именно столько времени ему потребуется, чтобы добраться до Брудно, поставить машину на стоянку, закрыть ворота, помахать скрюченному дедку-сторожу и подняться на шестой этаж. Допустим, с решёткой тамбура ещё немного повозится. Ну хорошо, даже пятнадцать или двадцать минут уйдёт, если на воротах стоянки будет висеть замок. Но это всё равно немного, немного. Чего он боится? Он большой мальчик, у него синяк. Подумаешь. Да и вообще, оно того стоило. Правда.

Первый этаж, вход. 11 октября 2002 года, 19:34.

[зажигалка]

Мужчина 1. Закурил?

Мужчина 2. Подожди, ещё раз давай. Или дай я сам, тут ветер. Когда уже наконец приедут эти жильцы?

Мужчина 1. Уважаемый, ты же понимаешь, что хозяин - барин, даже если его только недавно от сиськи отняли.

Мужчина 2. От сиськи, да это ты загнул, Стефан. За такие бы сиськи я бы Мариолку дал отодрать. Хата триста метров, если не больше, в саду бы публичный дом уместился, бродячий цирк и ангар для вертолёта. Камин, карабин, лимузин, рога оленя на стене, кожаные диваны. Капуста из каждого угла лезет.

[плевок]

Мужчина 1. Да это ты ещё денег не видел. Обычный деревенский нувориш, у старика, наверное, пекарня, аптека, что-нибудь такое в городе. Но мне так кажется, магазин одежды, скорее всего.

Мужчина 2. Почему одежды?

Мужчина 1. Не знаю даже почему. Колбаса, хлеб, пилюли, всё это оставляет какой-то запах, правильно? А там я ничего не учуял, так что, скорее всего, одежда. Знаешь, что-то такое, непыльное, с чистыми руками. Может быть, и не одежда, ну, скажем...

Мужчина 2. Телевизоры. У них такой, большой, плоский.

Мужчина 1. Может, и телевизоры. Но погоди, я ещё мысль не закончил. Там всё было деревенское, даже этот телевизор, плоский, но не такой, чтобы прям невидаль. Ту плазму, Philips, помнишь?

Мужчина 2. Конечно. Сорок колов, если не больше.

Мужчина 1. Ну, я такую плазму раз уже видел, когда перевозил кореша из Урсынова в квартиру на Дзикей, эти, новостройки, на объездной Бабке. Старик, можешь поверить, та плазма - мелкая хрень. Аппаратура: DVD, СD, LCD, тюнер, усилитель, колонки - просто космос. Такого я ещё не видел, только металл и стекло - кажется, какая-то датская фирма. Загляделся аж, спрашиваю у гостя, сколько они, такие колонки. Тот смеётся и говорит, по двадцать котлет каждая.

Мужчина 2. В рот мне ноги.

Мужчина 1. Ты такого не говори, а то сбудется. И вообще, эта история какая-то нудная, в другой раз расскажу. Лучше настройся, сейчас паны приедут, тебе надо быть вежливым и улыбаться - помни, кругом безработица.

Мужчина 2. Иногда думаю, лучше быть безработным. Сколько я с этого буду иметь? Полтора чистыми, если ещё левых накинут, при этом постоянно ко всему цепляются и рожи работягам строят. Сам ещё недавно картошку в лавку таскал, а тут пан выискался. Из одной норы, видишь ли, в другую перебирается. О, едут. А чо так рано?

Мужчина 1. Да успокойся, видишь, какая погода. Не погоняешь.

Мужчина 2. Ага, гнали они там. Эти товарищи, небось, по дороге отобедали, перепихнулись, отдохнули, сходили в супермаркет. Ещё, небось, и в "Макдональдс завернули.

[автомобиль, двигатель, дверь машины, шаги]

Мужчина 3. Здравствуйте, господа, мне очень жаль. Видите, какая погода. Я позвонил в фирму, чтобы предупредить вас [дверь автомобиля], но они сказали, что ваш мобильный телефон не отвечает. Это моя жена, Агнешка.

Мужчина 1. Добрый день, Стефан Маевский.

Мужчина 2. А я Марек.

Женщина. Агнешка Мохн... извините, Лазарек. [смех] Прошло всего несколько месяцев.

Мужчина 1. Вы привыкнете. Так что, приступим?

Мужчина 3. Конечно, господа, можете начинать носить коробки к лифту, а я побегу наверх, всё открою, а ты, милая, поставь машину чуть дальше, чтобы было место. У меня просьба, господа. На некоторых коробках написано "осторожно", примите это во внимание, хорошо?

Мужчина 2. Хорошо, шеф, мы со вчерашнего дня ничего не принимали.

Мужчина 3. Надеюсь на это. Что ж, давайте приступим к работе, а как закончим, тогда...

[женский крик]

Женщина. Господи, что это было?

Мужчина 3. Я же тебе говорил, что квартира в Варшаве не может стоить так дёшево. Может быть, здесь адаптационный центр для пациентов психбольницы. Сейчас они в групповой терапии практикуют проявление страха.

Мужчина 1. Не, пан, ерунда, вызывайте скорую, а я гляну, что там происходит.

[шаги, дверь]

Женщина. Мне страшно, страшно, я никогда раньше не слышала такого крика.

Мужчина 3. Сиди в машине... Алло, моя фамилия Лазарек, Кондратовича 41, напротив больницы, пришлите, пожалуйста, скорую... Точно не знаю, мы слышали ужасающий крик. Что? Нет, нам не нужны советы по поводу крика, просто пришлите скорую, если всё в порядке, то отменю вызов... Да, я знаю, что это не такси... Какой штраф? Этот разговор записывается? Хорошо, надеюсь, тебя, сука тупая, выгонят с работы из-за этой записи. Отправите машину или нет? Спасибо. Не верит. Сиди в машине, я посмотрю, что там в доме.

[дверь, шаги]

Мужчина 2. Стефан! Ты чего... Бля, ты мне башмаки заблевал! [рвота] Хватит уже, совсем свихнулся?

Мужчина 3. Скорая нужна?

Мужчина 1. Скорая? [смех] Скорая, блин? Скорая точно нет. Закажите труповозку, а лучше две. [смех] Я всё выяснил, две труповозки, и зашибись. [смех]

Олег Кузнецов обычно старался не злоупотреблять своим привилегированным положением полицейского без необходимости, но теперь, увидев пробку на аллее "Солидарности", он поставил маячок на крышу своего служебного "Форда" и включил сирену. Нет смысла затягивать день, - думал он. И всё же чувствовал себя виноватым.

Он хотел позвонить жене, но, конечно, батарейка села. Интересно, заменят им когда-нибудь телефоны на более современные, которые хотя бы будут помещаться в карманах штанов.

- Худенький, ты зарядку от моей "Нокии" нигде не видел?

Худенький, то есть Кшиштоф Немец, его друг из отдела убийств КСП¹¹, на самом деле был толстым, как Паваротти, и еле умещался на переднем сиденье полицейской машины. Ему было бы удобней сзади, на месте задержанных. Олег, когда переключался на пятую передачу, тёрся тыльной стороной ладони о его бёдро. Не исключено, что зарядка сейчас умирает где-то под огромным телом, давно потеряв надежду, что кто-нибудь услышит её крики о помощи.

- В дверном кармане с твоей стороны.

- Откуда ты знал?

Действительно, она там и лежала.

- Ты положил её туда пять минут назад, чтобы не сесть на неё. - У Худенького были свои сильные стороны. - Теперь налево, заедем со стороны школы - может, меньше промокнем, опять дождь полил. Я жил когда-то в этом районе, здесь мы познакомились с Евой. Я тебе рассказывал?

- Давай, Худенький, пооткровенничаешь со мной потом.

Олег припарковался рядом с мусорными баками. Из контейнера для банок торчало горлышко бутылки, а из прорези для бумаги высовывались колготки. Быстро двинулись к подъезду, стены которого прикрыли бы их от взглядов любопытных под зонтиками. Какой-то пьяный заявил, что не может попасть в свою квартиру. Не до тебя сейчас. Кузнецов кивнул полицейским, и те вместе с Худеньким зашли, там всё уже было залито светом мощных полицейских фонарей - техническая группа обычно приезжала вместе со следователями, но в этот раз ребята ехали из города и сумели обогнать. Олег огляделся. Он видел тысячи, если не десятки тысяч подобных мест, у него на самом деле создавалось впечатление, что он посещал такие по меньшей мере несколько раз в день.

Вход в многоэтажку.

Сначала застеклённая металлическая дверь, кривая, со стеклом, армированным тонкой проволокой. Обычно эту часть заменяют фанерой или картоном. Здесь было лучше, недавно всё заменили на плотную дверь из металлопластика - может, даже с противовзломным стеклопакетом. У двери домофон, часто выполняющий декоративную функцию. С номерами квартир, замазанными маркерами, выжженными зажигалками; неработающие, с торчащими кабелями или наоборот работающие и активно пищащие. Однако этот домофон, хоть и не новый, находился в превосходном состоянии. В новых не нажимаешь кнопки отдельных квартир, а просто набираешь номер на клавиатуре.

Дальше лестничная клетка. Покрыта терраццо, расписана всем, что только шантрапа понаходила у себя в карманах. Сбоку на лестницах всегда лежат доски, хотя пользоваться ими, ради безумного спуска на своей коляске, решится только не ведающий страха инвалид. Почтовые ящики и доска дезинформации с именами жильцов, живших здесь тридцать лет назад, и забавное предупреждение о том, что за любой ущерб, причинённый детьми, ответственность несут родители.

За ступеньками - узловая точка. С одной стороны вход на лестницу к верхним этажам, с другой - два лифта, один из них грузовой, запирающийся на замок. Однажды, дожидаясь лифт в своей многоэтажке, Олег увидел, как сосед с первого этажа писает внутри грузового отсека. Тогда подумалось, лучше бы его всегда держали открытым. Чтобы не искушать.

В конце - поперечный коридор, полный дверей, ведущий в квартиры больших неудачников - жильцов первого этажа. Они становятся жертвами краж, им приходится устанавливать решётки, им приходится терпеть посиделки под окнами и любопытных людей, которые во время выгула собак всегда желают проверить, не трахает ли сосед, случаем, чужую жену.

Место, где сейчас стояли Олег и Худенький, ничем не отличалось от прежних. Кроме трупа, понятное дело.

Тело лежало в лифте, втором от входа, в грузовом, закрывающимся на замок. Оно лежало лицом вниз, ноги - в сторону лифта, руки раскинуты в стороны. Одето в джинсы и синюю флисовую куртку. На ногах походные ботинки до щиколотки. Рядом чёрный спортивный рюкзак. Много крови. Стены лифта забрызганы, а на двери - ржавого цвета полоса, будто проведённая широкой кистью. Кровь протекла по плиточному полу, стекла по плиточной лестнице, впиталась в войлочный коврик и уже неспешно свёртывалась.

В другом бы случае Олег спросил бы у медэкспертов, проводивших осмотр, где находится рана, из которой вытекло столько крови. Но на этот раз такой необходимости не было.

- Что ты об этом думаешь? - спросил он Худенького.

- Думаю: где голова?

- Вот и правильно. Пойдём выше. Смотри, не поскользнись.

На лестнице легче не стало, хоть им уже и не приходилось смотреть на мертвеца. Отребье всегда тусуется на лестничных клетках и возле лифтов, приватности ради. Всё грязно, как в вагонах второго класса. Вход в подвал, перекрытый металлической решёткой, сверху долетали отблески мигалок.

На втором этаже, в углу, прямо у решётки, отделяющей лестничную клетку от тамбура с квартирами, лежала голова. Слегка прислонившись к стене. С широко раскрытыми глазами и ртом. Она смотрела на открытые двери лифта, за которыми теперь медленно раскачивались канаты. Рама в дверях выбита. Лицо исказилось в какой-то странной гримасе, покойнику нельзя было дать больше тридцати лет. Коротко стриженный брюнет, глаза голубые, верхние зубы кривые, заходящие один за другой, характерный след от очков на носу. Олег осмотрелся, очки лежали поближе к лифту. Модные, овальные оправы из матового металла.

- Что ты об этом думаешь? - На этот раз вопрос был адресован ему. И задал его Смолинский, один из лучших медэкспертов столичной полиции.

- Это ты мне скажи. Убийство?

- Не думаю. Несчастный случай. Полагаю так: он спускался на лифте и застрял между первым и вторым этажами. Перед ним оказался кусок "межэтажья". Двери первого этажа он вообще не видел, они находились прямо под кабиной. А дверь второго этажа начиналась на уровне головы.

- Картина мирная.

- Хочешь приключений, иди к шлюхам на Журавя. Я рассказываю тебе, как было. Хотя есть слабый пункт. Что-то заставило парня попытаться выйти из лифта - вместо того , чтобы нажать кнопку вызова, кричать "помогите", звонить по телефону или просто ждать. Он высадил раму и просунул голову, хотя, должно быть, понимал, что пролезть не сможет. И тут лифт начал двигаться. Трудно поверить, что кто-то в здравом уме мог сделать что-то подобное. Вскрытие покажет, был ли он под кайфом. Или он, может, имел проблемы с психикой.

- Может. - Олег пожал плечами. - Это вероятнее всего. Надо будет опросить родственников и соседей.

- Я знаю, что его убило, - включился в разговор Худенький. Олег со Смолинским посмотрели на него - он говорил настолько серьёзно, что это прозвучало зловеще.

- Таинственный незнакомец, другой пассажир лифта? - Шутка Олега была очень даже ничего, но всё равно никто не улыбнулся.

- Это ближе к истине, чем ты думаешь. - Худенький нервно облизнул губы. - Можете поверить. Что-то напугало его до такой степени, что он решил во что бы то ни стало вылезти из лифта, пусть даже и протиснувшись через окошко в двери. Лишь бы подальше от того, что его подстерегало где-то там. Не знаю, где. Может, в кабине, может, в шахте, может, в грузовом отсеке. Может, только в его голове, но это был, похоже, настоящий кошмар. Посмотрите на его лицо.

Посмотрели. Олег вздрогнул. В странной гримасе отражался страх, Худенький прав. На всякий случай нужно будет аккуратно снять отпечатки в лифтах, особенно в грузовом.

- Такое выражение я видел только один раз, - продолжил Худенький, и с каждым словом его голос звучал всё глуше. - Нравится, не нравится, но такое повидать надо, хотя то, что я видел в первый раз, я никогда не забуду. Вы, наверное, тоже.

Замолкли. Никто не хотел произносить имя той девушки.

Распаковывать вещи не было ни сил, ни желания. Они прождали три часа в машине, пока полиция их не впустила. Грузчиков пришлось отпустить, из грузовика забрали только несколько коробок с самым необходимым. Роберт сам отнёс их в квартиру, Агнешка не хотела видеть ещё не убранную лестничную клетку. Наконец, когда решилась подняться, она всё время шла с закрытыми глазами, и Роберт вёл её, как слепую.

- Знаешь, что я тебе скажу, Роберт? - Она уже сидела на пустом полу, на корточках, прислонившись спиной к батарее. На колене держала взятую наугад глубокую тарелку, которая теперь служила пепельницей. На дне лежали уже несколько окурков "Вог", выкуренных едва до половины. Один, плохо потушенный, продолжал тлеть. - Знаешь, что я тебе скажу? Я ебала такое начало новой жизни, такие приветствия в новом доме, - её голос срывался, Роберт знал, что она вот-вот разразится плачем. - Такие поздравления и труп в подарок. - Она посмотрела на Роберта заплаканными глазами и вытерла рукавом мокрый нос. Совсем как маленькая девочка. - Алло, Роберт, ты слышишь? - Она помахала рукой перед его носом. - Будешь разговаривать или будешь так сидеть?

Он не ответил.

- Ты поговоришь со мной или нет? - завопила она, и это было последнее усилие, которое она предприняла в тот вечер. Она бросилась на пол и зарыдала, свернувшись в клубок. Бычки раскатились по линолеуму. Роберт поднялся, собрал их и лёг рядом с женой. Он понятия не имел, что ему делать.

- Извини. Почему-то я не так переживаю, как ты. Я чувствую себя таким опустошённым, как будто моя голова не хочет об этом думать. Я даже слова с трудом вспоминаю, чтобы поговорить с тобой. Иди сюда, обними меня покрепче.

Она прижалась к нему спиной.

- Тогда тебе повезло, что тут скажешь... - пробормотала она.

- Могло быть хуже, вспомни бабулю, которая наткнулась на голову. Это вообще хардкор.

- Это она так кричала?

- Да.

- Что с ней теперь? Её увезла скорая помощь?

- Да ну! - ответил Роберт. - У неё железные нервы. Покричала, и всё. Камил сказал, что она какая-то ударенная в веру. Каждый день ходит в церковь, молится, перебирает чётки, всё такое. Она живёт прямо под ним.

- Под кем?

- Под Камилом, я же сказал.

- Каким ещё Камилом?

- Тем, который стоял рядом со мной внизу. Высокий такой мальчик, худощавый, с каштановыми волосами, пробивающейся бородкой. В серой куртке с капюшоном. Ладно, ты его всё равно не видела, ты же сидела в машине. Я пригласил его заходить. Придёт, познакомитесь.

- Пригласил зайти? Надеюсь, не сегодня?

- Ты совсем уже. А ведь сегодня наша первая ночь в доме. И у нас были на неё кое-какие планы, помнишь?

- Хммм? Ты про какие планы? - пробормотала она, потянулась и положила руки под голову.

Рубашка сдвинулась под рукой Роберта, и теперь он мог почувствовать тепло тела. Начал перемещаться в сторону шеи.

- Ты бестия! Ты сняла лифчик из-за того, что была в состоянии шока?

- Не только лифчик, - засмеялась она. - Ещё кое-что. Хочешь проверить? - Она перевернулась на спину. Роберт почувствовал, как кровь в нём закипает. Перед глазами от возбуждения замелькали пятна. Соски Агнешки, поглаживаемые кончиками пальцев, вели себя так, будто обладали свободой воли.

- К сожалению, есть проблема, - сказал он. - У меня уже не осталось свободных рук. Не возражаешь, если я буду действовать губами?

- О, совсем нет.

Зазвонил телефон. Оба напряглись.

- Давай не будем отвечать, - простонала она, но было уже слишком поздно. Звонок высосал у них всё возбуждение.

Роберт встал, последними словами оскорбив "этого", который позвонил в двенадцать часов и испортил им праздник первой ночи в новом доме. Если он просто ошибся номером, я найду, где он живёт и побью его, как собаку, - проворчал Роберт про себя.

- Алло! - тон голоса, как надеялся Роберт, не оставлял сомнений звонящему, что он нём думают.

- Привет, дорогуша, всё в порядке? Нормально добрались?

[мама]

- Да, мама. Нормально добрались, всё в порядке. Почему ты звонишь в такое время?

- Я звонила и раньше, но трубку никто не брал. Я переживала, дорогуша.

Он собрался сказать, что могла бы позвонить и на мобильник, если уж умирала от беспокойства, но сдержался. Чем короче этот разговор будет длиться, тем лучше.

- Хорошо, всё в порядке, как видишь, завтра тебе перезвоню.

- Ну а как дорога, как квартира, расскажи что-нибудь. Мне же интересно, как ты теперь живёшь.

- Мама! - крикнул он. - Что значит "теперь". Мы виделись сегодня утром. Что ты хочешь услышать? Что у нас появилось много новых друзей, Агнешка родила двоих детей, а я на работе стал директором? Ты про что? Ты просто позвонила, чтобы изводить нас посреди ночи. Спрашиваешь, всё в порядке? Я отвечаю, всё в порядке. Спрашиваешь, всё нормально? Я отвечаю, всё нормально. Так чего тебе ещё надо? - Роберт наблюдал, как Агнешка надевает пижаму и раскладывает на полу спальные мешки. Его трясло от ярости.

- Прости, прости ради бога. Я знаю, что не надо было звонить, что ты теперь большой и самостоятельный, но за твою самостоятельность я расплачиваюсь одиночеством. Ты это понимаешь? Я сижу здесь одна, знаю, что ты вечером уже не придёшь, что ты уехал в другой город, и я плачу, как ненормальная...

Вот это точно подметила, - подумал он.

- Мам, это всё? Если всё, так я бы хотел уделить некоторое время своей жене.

- Да, всё, до свидания, сынок, - слова едва доносились из трубки. - Спасибо, что поговорил со мной, спасибо большое. Спокойной ночи. Приятных снов. Помнишь, как я тебе пела колыбельные? И тебя была одна любимая, начиналась со слов "На Войтуша с попельника искеречка мруга". И когда я её пела, ты злился и кричал мне, что ты не Войтуш, а "Боберт", помнишь, как...

- Спокойной ночи, мам, - холодно сказал он и повесил трубку.

Агнешка уже лежала в спальном мешке и смотрела на Роберта.

- Во-первых, - сказала она, - не рассказывай мне об этом разговоре, мне уже хватит ужасов на сегодня. Во-вторых, иди чистить зубы. В-третьих, перестань возмущаться и подходи сюда. Вот тебе мои добрые наставления.

- Хорошо, мама.

- Очень смешно. Марш в ванную!

Когда он вышел из ванной, Агнешка уже спала. Он лёг рядом с ней и прежде чем ему пришло в голову её разбудить, он сам заснул.

Убэшный¹² допрос подошёл к концу, и Камил понял, что это было ошибкой, скрывать состояние машины накануне вечером. Вся эта история с несчастным случаем в подъезде была бы хорошим фоном для того, чтобы протащить новость о машине. Но он, как обычно, налажал. Решил, что, раз уж все так переживают, то можно спокойно пойти спать, а теперь расплачивался за свою трусость. Вот же дебил! Если бы он вчера прибежал, весь потрясённый, и, рыдая, признался, что разбил машину (не совсем, в конце концов, только помял), дело бы рассосалось среди прочего. Труп в лифте, такое потрясение, а тут ещё ребёнок попал в аварию. Но он повёл себя глупо. Пришёл домой, не сказав ни слова, а утром притворился спящим, слушая, как отец выходит из дома.

Он в уме подсчитывал, сколько ему ещё осталось. Отец спускается по лестнице, идёт мимо газона, сворачивает, доходит до парковки - он ещё ничего не увидел, потому что "Ланос" стоит в конце, его скрывает большой "Форд Транзит", - открывает замок, вешает его на ворота, открывает ворота, идёт и видит. Он не верит, что это его машина, проверяет номерной знак, обходит автомобиль кругом. Но всё сходится, те же бамбуковые спинки на сиденьях, тот же святой Христофор, тот же лавандовый освежитель, о нет - это его любимый "Ланос". Кто мог такое сделать, - задаётся он вопросом. Может быть, - он даже думает поначалу, - какая-то злобная шпана? перепрыгнули эдак ночью через забор и расправились с его машиной.

Он возвращается, попутно обдумывая, что скажет и как накажет, чтобы как можно эффективнее раскрыть свою мощь. И вставляет ключ в замок.

Камил немного ошибся, замок щёлкнул где-то на минуту позже, чем он ожидал. Он услышал, как отец вошёл и сел на кухне (тяжело опустился), но решил дожидаться, пока его позовут. Минуло несколько минут, затем виновник его рождения подошёл и сел на край кровати. Начал как обычно.

- Прежде чем ты расскажешь мне, как это произошло, - сказал он с грустью, которой и менеджер Котичек мог бы позавидовать, если бы они знали друг друга, - и прежде чем мы обсудим, какие последствия для тебя это должно иметь, мне интересно спросить, не хочешь ли ты мне что-нибудь сказать.

Самым разумным было бы сказать душераздирающим голосом "прости" и, рыдая, просить прощения. Да за каким хуем, - подумал Камил, - давай, запугай, выскажись и отвали. Никакого нытья не будет.

- Ох, чёрт, машина, - вскочил он, будто чудом оправившись от приступа амнезии. - Я забыл тебе это сказать из-за вчерашнего шоу в подъезде. Было у меня там неприятное происшествие на Пулавской, когда я возвращался из школы (он туда вообще не ходил). Меня подрезал автобус, и пришлось проскакивать между деревьями, чтобы не сбить одного кадра. Выглядит, наверное, не очень хорошо, да? Вечером ничего не было видно, дождь стеной.

Отец смотрел не на сына, а в окно. В его глазах было чувство неудачи в воспитании добропорядочного гражданина. Он вздохнул.

- И это всё, что ты мне можешь сказать. Ты разбил машину, на которую мы с твоей матерью зарабатывали годами, часто во многом себе отказывая, и которую мы покупали прежде всего с мыслью о тебе, а ты не хочешь даже толком поговорить. Ты даже не представляешь, насколько всё это печально.

Камил понятия не имел, что говорить, и оба молчали. Отец ждал ответа сына. А сын задумался, что же ответить.

На мгновение голос разума возобладал и закричал: покайся, покайся, покайся немедленно! Но был и другой голос: Какого хрена? Я кого-то убил? Кто-нибудь пострадал? Заслуживаю ли я того, чтобы проходить через эту унизительную процедуру? Он даже не спросил, как я всё это пережил, что со мной, не ушибся ли я. Нет, нехороший сын в очередной раз доказал, что он неблагодарный и проблемный. Все подозрения отца подтвердились, более того, выяснилось, что...

- Что ж, я тебя слушаю, - и ход мысли внезапно прервался.

- Ну, прости, господи, ты хочешь, чтобы я ползал у твоих ног? Я попал в ДТП и помял кусок железки. Я никого не убил, не изнасиловал учительницу, не отнял у детсадовца карманные деньги. Так что, может, сделаешь одолжение, перестанешь строить тут такие рожи?

- Давай, повыступай, сынок. На меня это всё равно не произведёт впечатления. Я жалею не только о том, что ты уничтожил машину. Ты прав, это всего лишь кусок железа, хотя для меня и твоей матери он обладает ещё и определённой эмоциональной ценностью, которой для тебя, видимо, нет. В очередной раз оказалось, что ты эгоист, который способен думать только о себе - вот, что плохо. Ты в очередной раз предал наше доверие. Моё и твоей матери. Ты в очередной раз показал, позволь мне высказать это по-мужски, насколько тебе на нас насрать, - начал повышать голос отец. - Вот почему я переживаю! И поверь, не только за себя! Я ко всему привык, жизнь меня помотала, я многое могу вынести. Но для твоей матери это будет большим ударом, и я хочу, чтобы ты это знал. Ты когда-нибудь думал, маленький ублюдок, как она из-за тебя переживает? Что она почувствует, когда об этом узнает?

- О чём? О помятой машине?

- Не притворяйся глупее, чем ты есть, сынок, - теперь он изображал разъярённого самца. - Я сейчас не про автомобиль, я о боли, которую ты ей причинишь.

- О боли? - Камил каждый раз одинаково удивлялся, хотя по опыту уже должен был знать, что в таких разговорах нет никакой логики. - Какая ещё боль? Ты про что?

- Уж ты-то точно знаешь, о чём я говорю! Действительно точно!

- Слушай, чел, завянь. Тебе кипиш нужен?

- Не говори со мной на этом языке, щенок! Я твой отец! - Он брызгал вокруг капельками слюны.

Камил с отвращением поморщился.

- А я тут при чём? Отца не выбирают.

- Сыновей тоже. К сожалению.

Наступила тишина. В каждой их ссоре наступал момент, когда они намеренно задевали самые чувствительные места друг друга. Через некоторое время Камил сказал:

- Слушай, это случилось, пока я был за рулём, и я сделаю всё, чтобы это исправить. Отремонтирую как можно дешевле и красивее и, конечно, возьму на себя все расходы. Раз уж это моя вина, то мне, понятно, за всё и платить.

- Не о том речь, - отрезал отец. - Ясно, что заплатишь, и непрепенно понесёшь и другое наказание, о котором мы договоримся позже. Я спрашиваю, с матерью как быть?

- Она тоже помята?

- Полегче, сынок, предупреждаю, полегче. Ты знаешь, я тебя никогда не бил, просто предупреждаю - полегче. Шутки хороши, когда в меру. А шутки над матерью хорошими никогда не бывают. Ты это понимаешь, сынок? Ответь, пожалуйста.

- Честно? Нет, не понимаю. Помял машину, хочу заплатить за ремонт, для меня на этом всё. А ты тут бесишься, не можешь ничего сказать чётко и конкретно, требуешь от меня непонятно чего. Хоть бы выражался яснее.

Отец молчал. Он оглядел длинную узкую комнату Камила, словно ища разъяснения в том, что там находилось.

- Яснее, говоришь. Ты хочешь, чтобы я выражался яснее. Хорошо, позволь мне внести ясность. Насколько это возможно. Ты причинил мне и маме огромную боль, и я хотел бы, чтобы ты к вечеру придумал, как будешь перед нами извиняться и какое наказание ты себе предложишь. Так понятно?

- Да, папа, конечно, - обречённо сказал Камил.

Зачем он спорил? Знал же, чем всё закончится. Глянул на отца. Забавно, хоть он и видел его каждый день, никогда не мог вспомнить, есть у него усы или нет. А теперь чётко увидел: есть. Седые усы типка лет пятидесяти. Одет опрятно, но немодно. Слегка растрёпанный, с лицом, выражающим склонность к обильным обедам и алкоголю. Пахнет одеколоном, который стильным не назовёшь. Может, он и не знает ни про какой получше, а может, не хочет тратить деньги. Бедный типок. Камил знал, что его печаль была искренней, хотя она и не имела никакого отношений к состоянию машины. Почему отец всегда набрасывался на него? Разве Камил виноват в том, что его отец прожил свои лучшие годы мороке ПНР? Что это была не та жизнь, которой он хотел. Что он провёл её с женщиной, которую не любил и с ребёнком, которого не желал. Кто здесь жертва, папа, кто? Ты уверен, что ты. Но, возможно, ты не совсем прав.

9-й этаж, квартира #50. 12 октября 2002 года, 16:20.

[звонок в дверь]

[шаги]

Женщина 1. Кто там?

Женщина 2. Соседка, я рядом живу.

Женщина 1. Что такое?

Женщина 2. Хотела взять у вас ключ от подвала.

[дверь]

Женщина 2. Добрый день. Заодно познакомимся. Мы с мужем переехали сюда вчера. В пятьдесят четвёртую. Пытаемся разложить наши вещи, но знаете, как оно бывает. На двадцати метрах много не разместишь. Хотим некоторые коробки отнести в подвал, пусть там лежат до лучших времён.

Женщина 1. До лучших времён?

Женщина 2. Ну, знаете, коробки такие, в них всякие вещи, которые могут понадобиться, а так лежат без толку. Хранить их в квартире смысла нет, а выбросить жалко. Такое как раз в подвале и держать. Мой муж смеётся, что им там будет скучно.

Женщина 1. Извините, вы вообще о чём?

Женщина 2. Ну, потому что такое всегда держат в подвале. Что-то ставят на полку, что-то отправляют на свалку, с таким всё понятно. А эти всегда в коробках, в подвале, в темноте, с крысами, бррр. Но я уже надоела вам со своими глупостями, я просто хотела взять у вас ключ от подвала. У нас есть ключ от нашей кладовки, а от подвала нет. У вас этот ключ есть?

Женщина 1. Нет, извините, я в подвал никогда не хожу. Хотя, погодите-ка, одна, милая такая, пани, недавно принесла мне какой-то ключ. Гляну на серванте.

Женщина 2. Не хотите к нам зайти на чай с тортиком? Мы с мужем будем вам рады.

Женщина 1. Пожалуйста, вот этот ключ попробуйте. Извините, но не знаю, приду ли я к вам. Я редко выхожу из квартиры. Я старая, и моя старость, наверное, не очень приятна для ваших молодых глаз.

Женщина 2. Да вы шутите, вы выглядите лучше меня. Может, вам иногда нужна какая-нибудь помощь?

Женщина 1. Нет, спасибо. Обо мне есть кому заботиться. И, дамочка, прислушайтесь, пожалуйста, к совету старой женщины. Перестаньте всё время говорить "мы" о себе и своём муже. От этого одни неприятности. Не спускайтесь в подвал, пани, и будьте осторожны. До свидания.

Женщина 2. Ээээ, да, конечно... До свидания.

[дверь]

Кузнецов никогда не понимал того слепого восхищения, каким в Польше окружили фигуру Иоанна Павла II. А задумался он об этом культе личности, единственном за пределами Кубы и Северной Кореи, когда они с Худеньким сидели в квартире Эмилии Вербицкой, представляющей собой частный музей культа Его Святейшества. Некоторые экспонаты, такие, как вырезанные из газет портреты Иоанна Павла II в рамочках (а то и в рамах), для поляков - обычное дело, даже в таком количестве, как здесь. Также, как вымпелы, бумажные шляпы от солнца, чётки, брелоки и ручки, под которые был выделен отдельный стеллаж, - нечто подобное Кузнецов видел в домах пожилых людей. Но диванный чехол в бело-жёлтых цветах - это уже слегка чересчур. Равно как и Возлюбленный Отец в стеклянном шаре со "снежком". Книжный шкаф вообще поражал. Олег, наверное, за всю жизнь не прочитал столько, сколько тут посвятили одной персоне. Его внимание привлёк "Большой энциклопедический словарь" жития Иоанна Павла II. Действительно большой - 36 (прописью: тридцать шесть) тонких томиков занимали всю полку, а рядом лежало трёхтомное издание - вероятно, того же содержания, только в другой редакции. Кто-то поднял злотых. Однако некоторые экспонаты были выдающимися. Например, метровой высоты статуя Белого - в данном случае, в буквальном смысле белого - Пилигрима. Хозяйка повесила на статую наплечник с изображением Ченстоховской Божией Матери, а правую руку обернула чётками. На мгновение Кузнецову захотелось надеть на Папу Римского свою шляпу. Он прыснул и поделился этой идеей с Худеньким.

- Ему бы ещё плащ на плечи накинуть, - прибавил Худенький, - и пожалуйста - вылитый Хамфри. Думаю, это начало прекрасной дружбы, Кароль.¹³ - Худенький встал и пожал гипсовую руку.

- Кончай уже, придурок.

- Сам начал, - Худенький хотел сказать что-то ещё, но остановился и яростно сжал руку Олега. - О боже, - простонал он, боже мой, для нас всё кончено, мы пропали, молись за меня, святой Христофор, мой дорогой покровитель. Он пришёл за нами, чужой, тот самый, из фильма с Сигурни Уивер в откровенных трусиках, - бормотал он.

Худенький изобразил искренний испуг.

- Там... - прошептал он и указал на стену позади Кузнецова. - Смотри, там...

Олег отвернулся, ему пришлось зажать рот кулаком, чтобы не рассмеяться. Худенький рядом с ним трясся, довольный удачной шуткой. На стене позади Олега, между фотографией Войтылы во время первого причастия и заключённым в рамку обезличенным уведомлением "канцелярия Ватикана благодарит вас за письмо", висел портрет хищного инопланетянина.

- Я вижу, господа, что вы восхищаетесь моей скромной коллекцией. - Хозяйка вошла, неся на подносе рафинад и стаканы с чаем. - Извините, что так долго заставила ждать, мне пришлось поменять маме подгузник.

Чуткий к сумаcшествию, Худенький c подозрением посмотрел на неё.

- Надеюсь, вас не покоробила моя непосредственность. - Я люблю прямоту и думаю, не стоит стыдиться того, что у тебя больная мать. Вы со мной согласны?

Худенький промолчал, а Олег мысленно вздохнул, поняв, что вести разговор придётся ему. Он внимательно посмотрел на свою собеседницу, пока она ставила перед ним стаканы с чаем. Ей было около пятидесяти, может, немного больше, но из-за аскетичного стиля она выглядела старой. Или она действительно старше? Неокрашенные волосы завязаны в пучок, простые очки, никакого макияжа, фиолетовая кофта с отложным воротником и белая блузка, застёгнутая до шеи. Поверх, конечно же, серебряный крест в виде папского посоха. Бежевая юбка, плотные колготки и единственный изысканный предмет гардероба - кроличьи тапочки. Тапочек с Папой в продаже, видимо, не было, что за недопустимая ниша на рынке.

- Может, вам что-нибудь особенно понравилось? - спросила она, уже садясь на стул. Выпрямившись, она пригладила юбку.

Олег не выдержал.

- Да, наше внимание привлекло вон то авангардное произведение искусства, - он указал на чужого.

- Оригинально, не правда ли? Таких барельефов в Польше всего два. Зять сделал их по моей просьбе. Он занимается шорным делом, мастерит изделия из кожи. Обычно вырезает цветочные орнаменты и Деву Марию, но для меня сделал Папу Римского. По-моему, вышло замечательно.

Кузнецов из вежливости согласился. Он признал про себя, что от этого действительно трудно отвести взгляд. Кожаное лицо Папы глядело из кожаных рам, как киношный чужой из живота жертвы. Самое большое впечатление производила улыбка Святейшего Отца. Безумный художник решил изобразить его с открытым ртом, в результате в середине скульптуры зияла дыра, ощерившаяся кусочками кожи - зубами. Олег в сверхъестественные силы не верил, но палец бы туда сунуть не решился.

- И у него такая прекрасная улыбка, правда? Мой зять настоящий талант. Но вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить со мной об искусстве, я права?

- Так и есть. Расскажите нам, что произошло вчера вечером на нижних этажах.

- Я коротко, потому что не хочу вспоминать этот кошмар. Я возвращалась с вечерней мессы. Живу я на пятом, но обычно поднимаюсь по лестнице. Так, ради здоровья. Когда я проходила мимо лифта на втором этаже, я услышала звуки.

- Крики?

- Нет, совсем не громкие, приглушённые такие, будто издалека. Но тревожные. Сначала я подумала, что в шахту попала птица и надо её спасать. Ну и я заглянула. Заглянула и в первый момент не знала, куда смотреть. На площадке было темно и свет падал только из кабины лифта.

Эмилия задумалась, а полицейские продолжали молчать.

- Я смотрела и не могла понять, что вижу. Лифт стоял между этажами, а внутри дёргался этот симпатичный парень с восьмого этажа. Видимо, ошалел и высунул голову из окна в двери. Он страшно кричал и пытался пролезть в эту узкую дыру. Я хотела сказать ему, что это невозможно, но тут лифт начал двигаться. Он знал, к чему это приведёт, я видела это по его глазам, но он не пытался вытащить голову, просто продолжал лезть. А потом голова покатилась в мою сторону, и я начала кричать. Вот и всё. Никогда я не видела ничего более ужасного. - Она отпила чая и покивала.

- Так он всё-таки кричал или нет? - спросил Олег.

- Он кричал, только я ничего не слышала. Я ясно видела открытый рот и красное от крика лицо. Он точно кричал, даже надрывался, но я, наверное, была в шоке, потому что ничего не слышала.

- Но до того вы могли слышать, как он кричал или выбивал окно в двери лифта. Когда вы были уже близко, но ещё не находились в шоковом состоянии.

- Ну да, могла. Но не стоит что-то выдумывать ради того, чтобы вас осчастливить, правда? - сказала она, и Олег почувствовал себя глупо. - Я просто рассказываю, как было - я не слышала ни криков, ни звуков бьющегося стекла. Я даже не слышала, как ему оторвало голову, а ведь, скажите, это же должно издавать какой-то звук.

Мужчины переглянулись.

- Вы правы, хорошо, пани Эмилия. Больше не будем вас беспокоить. Пожалуйста, звоните, если что-нибудь вспомните или если... - Олег заколебался и посмотрел на друга - тот кивнул, - заметите что-то заслуживающее внимания, что-то необычное.

- Например, чьё-то поведение, - сказала она.

- Например, чьё-то поведение, - подтвердил он. - И вот ещё: вы совсем не пользуетесь лифтом?

- Конечно, пользуюсь, когда у меня тяжёлые покупки или когда устану.

- С вами случалось там что-нибудь странное или, может, вы там сталкивались с кем-нибудь... с кем-то, с кем не предполагали?

- Нет, извините. У меня только такие впечатления от лифтов: нажимаю кнопку и захожу. Я даже никогда не застревала между этажами.

- Спасибо, на этом достаточно. Возможно, мы когда-нибудь снова вас побеспокоим, но на сегодня всё.

- Как вам угодно, всегда рада ответить на ваши вопросы. - Она встала, чтобы проводить их до двери. - Впрочем, у меня к вам тоже один вопрос, пан офицер, - сказала она Кузнецову.

- Я слушаю.

- Частный.

- Я слушаю.

- У вас такая, не польская фамилия. Вы католик?

- Нет. Я родился в Польше, но мои родители украинцы. Православные. И они воспитывали меня в этой вере. Но без особого успеха, потому что теперь я, наверное, атеист.

- Мне бы хотелось, чтобы вы знали, - сказала Эмилия Вербицкая, почти торжественно, - мне не важно то, что вы неверующий, и я терпима к вам, как учит наш Папа, Иоанн Павел II.

Олег не знал даже, как реагировать.

- Спасибо, это очень мило с вашей стороны, - со всей серьёзностью ответил он.

Он выключил горячую воду и сел на дно душевого поддона. Открыл рот, чтобы ледяная водопроводная вода потекла ему в горло. На вкус она была отвратительной, но идти в магазин за минеральной водой не хотелось. Да он и так на мели. Во вторник он обнулил свой счёт, то есть снял на жизнь жалкие сто сорок четыре злотых, а теперь у него в кармане осталось чуть больше десяти.

- Ты нищий, Виктор, - сказал он себе и засмеялся. - Я нннниииищий, - пропел он на мотив некогда популярной песни Эдиты Гурняк¹⁴ и засмеялся ещё громче.

Он выключил воду и вышел из душа замёрзшим. Колотило ужасно. Полотенце, которым он обернулся, пахло сыростью и гнилью, от запаха оно казалось слизким. Рядом с ванной стоял запах грязной одежды, но, в основном, отдавало туалетом. Виктор не мог вспомнить, когда в последний раз мыл унитаз, но это было, должно быть, много недель назад. Отвратительный, сладковатый смрад словно выползал в виде зеленоватого дыма, как в детских мультиках. Виктор опустил крышку ногой, и его первым желанием было помыться, но он вспомнил, что только что из душа. Ладно, тогда вечером. Для очистки совести он решил хотя бы бросить грязное бельё в стиральную машину, но выяснилось, что нет порошка.

- Высокая мощность. - Он вздохнул. - Придётся отложить стирку.

Комната была ненамного лучше. Он оглядел запущенное помещение так, будто оно ему не принадлежало. Не может быть, чтобы он тут жил. Окна не открывались, одна штора наполовину оборвана, весь ковёр заляпан пятнами неизвестного происхождения, рядом с кроватью легко узнаваемая чешуйка засохшей рвоты, заставленный бутылками (а где стаканы?) стол был липким от чего-то, пролитого много веков назад и напоминающего верхний слой лака. Хуже всего была грязная кровать, со спутанным и местами коричневым постельным бельём. Разве он мог сам до такого довести?

Он, лавируя между пятнами, подошёл к кровати и осторожно поднял лежащую на обивке книгу.

- Давай, малышка - по крайней мере, мы тебя спасём, - прошептал он. Оказалось, что он читал "Бесплодные земли" Кинга.

Тем не менее, следующие пять часов он провёл за уборкой. Он открыл окна, помыл стёкла, сложил весь мусор в старую наволочку, протёр мебель, пропылесосил ковёр, прикидывая, что этот пылесос наверняка чего-то стоит и при необходимости можно будет его продать, и даже штору привёл в порядок. Обматывал лицо старой футболкой и боролся с рвотными позывы. Дважды.

Теперь он сидел голый в кресле и плакал. Плакал и рисовал пальцем в воздухе то, чего ему не хватало. Сперва вещи - белое классическое кресло из "Икеи", которое он купил для Вероники - в углу у окна. Высокий торшер с белым абажуром, который включался ногой - между окном и креслом. Большой ящик с деревянными кубиками, который не помещался в микроскопической комнате Матильды - рядом с дверью. Пластмассовая игрушечная печка немыслимо ярких цветов, жёлто-розовая - рядом с коробкой.

Потом люди. Вероника сидит в кресле и читает книгу, одну ногу поджала под себя, другой покачивает. Рядом дымится кружка с чаем. "Кажется, ты сказал, что хочешь приготовить ужин? - говорит она, не поднимая глаз. - Если да, сделай мне и бутерброд."

"Я уже сделала! - кричит Матильда, отрывается от своей печки и бежит, держа в руках пустую жёлтую тарелку. - Такой, как ты любишь, с вкусным сырком и ветчиной", - говорит она. Вероника делает вид, что ест бутерброд, и говорит с набитым ртом: "Дай и папочке, а то он сегодня, кажется, так и не поест."

Размытая фигурка Матильды бежит к печке и деловито возвращается с тарелкой и двумя чашками.

"Вот, папа, вкусненький бутерброд с салями и пиво с пеной. Детям нельзя пить пиво, да? Папа, я заварила себе чаёк, такой чудесный, малиновый, с настоящими фруктами. Хочешь попробовать?"

- Ммм, какой хороший, - говорит вслух Виктор, ссутулившись в кресле, и слёзы текут одна за другой. - А может, ты хочешь попробовать моего пивка?

"Глупый папа, дети же не пьют пиво. Надо его отшлёпать, да, мам?"

"Отшлёпай, отшлёпай, надо его наказать хорошенько."

Фигурка забирается к нему на колени и лупит его кулачками по голове. Виктор поднимает руки, как будто хочет обнять фигурку, но обнимает самого себя. Некоторое время он покачивается в кресле, потом наконец резко встаёт и подходит к телефону. Надо кончать с такой жизнью, - думает он, - взять себя в руки и вернуться в мир живых. Уже. Теперь. Сейчас. Немедленно.

Он набрал номер Томека, своего лучшего друга и одного из ключевых редакторов "Курьера", крупнейшей столичной газеты.

- Привет, это Виктор, можешь говорить?

- Конечно, как ты там?

- Сейчас, вроде как на плаву. Но я не знаю, надолго ли это. Ты мне поможешь? Чувствую, что сейчас всё наладится.

На другом конце линии стихло. Томек задумался. Виктор покрылся испариной. О чём сейчас думает Томек? Может, вспоминает, сколько раз уже такое слышал. Может, думает, есть ли в этом вообще смысл. Может, думает, не обходится ли ему эта дружба слишком дорого. Виктор не выдержал.

- У меня сейчас переломный момент, - тихо говорит он. - На самом деле. Раньше, когда я говорил об этом, такого убеждения у меня не было, но теперь всё иначе. Я всем своим существом чувствую, сейчас или никогда. Я прошу тебя, в последний раз. Если получится, то всё будет хорошо. Если нет, я так много проиграю, что ты меня уже больше не увидишь.

Спокойный голос друга прервал его речь.

- Не надо вот этих театральных монологов. Нормального задания я тебе пока не дам, потому что не знаю, в каком ты состоянии и можно ли тебя отправлять к людям. Напиши мне что-нибудь к понедельнику. Справишься, поговорим дальше, если ты будешь в состоянии ответить на звонок.

- Господи, я не знаю, как тебя благодарить.

- Не называй меня господом, безбожник. О вчерашнем разговоре можно не спрашивать?

- Похоже на то.

- Хорошо, жду до понедельника.

- И ещё кое-что, тут, знаешь, такое дело...

- ...я переведу тебе пару соток. Без проблем. Только помни, это аванс, а не пожертвование. Виктор...

- А?

- Я держу за тебя кулаки. Честно.

- Да ладно тебе, а то я сейчас расплачусь. В понедельник увидимся.

- Пока.

Роберт опёрся тяжёлой картонной коробкой о зелёные перила у двери в подвал. Агнешка боролась с замком.

- Ты мне можешь сказать, зачем мы вообще привезли эту хрень? - сказал он задыхающимся голосом. - Зачем нам набор серебряных столовых приборов на тридцать персон и посуды на двадцать пять. Это же нам никогда не пригодится! Вдобавок, приборов слишком много.

Агнешка помахала рукой, её пальцы онемели от неповорачивающегося ключа.

- А посуды слишком мало, - ответила она. - Так тебе надо было сказать бабушке на свадьбе, что мы не хотим от неё ничего, не пришлось бы сейчас ныть. А помнишь, как ты её благодарил за чудесный подарок? Тебя от бедной бабушки чуть ли не силой оттащили. А теперь, пожалуйста, великий обиженный, заставили коробку тащить. Скажи спасибо, что это фарфор и серебро, а не керамика и сталь.

Она присела и снова попыталась повернуть ключ.

- Кажется, соседка "милой такой пани" что-то попутала, - пробормотала она, - этот ключ почему-то не подходит. Или мне сил не хватает. Попробуй ты.

Роберт поставил жену придерживать коробчонку и вставил ключ. Повернул, не прикладывая никаких усилий, и замок открылся. Он так был готов к борьбе с замком, что даже не стал его придерживать, и тот с шумом упал на лестницу и скатился в подвал. Агнешка рассмеялась.

- Тебе надо научиться сдерживать свою силу, дорогой, а то в один прекрасный день подойдёшь ко мне обниматься и задушишь со словами "доброе утро".

- Техника, техника и ещё раз техника, - ответил он тоном, который, как ему казалось, мог говорить опытный слесарь, и схватил коробку. - А теперь, дамы и господа, неподражаемый Роберт Лазарек с помощью своей ассистентки, применив поистине уникальную комбинацию сверхчеловеческой силы с техникой, достойной точной машины, совершит то, чего ещё никто, никогда не сумел сделать, - он простонал, отрывая коробку от перил. - Итак, Роберт Лазарек, без использования каких-либо приспособлений, отнесёт коробку в подвал! - торжествующе заключил он и, покачиваясь, начал спускаться по лестнице.

Агнешка включила свет. Выключатель был очень старый. Не с белой клавишей, а с чёрной эбонитовой ручкой, которую требовалось поворачивать. Коридор освещала лампочка с проволочной защитной сеткой.

- Ну и ну! - воскликнул Роберт, ставя коробку на сырой пол. - Что за чёртово подземелье? Какие-то катакомбы!

Он ожидал увидеть подвал. Обычный подвал панельного дома 70-х годов. Железобетонные стены, ровный потолок, следы опалубки, двери кладовок через каждые два метра. Может, ещё котельная, сушилка, поперечный коридор. Между тем, всё выглядело, как нацистский оружейный завод.

Агнешка вспомнила слова соседки: "Не спускайтесь в подвал, пани, и будьте осторожны".

Они стояли в коридоре, который вполне мог сойти за подвал панельного дома, вот только там не было ни одной двери. Подземная улица перед ними тянулась добрые двадцать метров, а потом исчезала в темноте, которую уже не рассеивал свет единственной лампочки, тускло светившейся над их головами. Сзади, там, где должна была быть стена, коридор сужался и заканчивался лестницей, ведущей вниз. Роберт задался вопросом, куда же пойти, чтобы не пришлось таскать эту чёртову коробку по подвалу.

- Сделаем так, - сказал он. - Ты стой здесь, рядом с коробкой и выключателем - свет, может, автоматически выключается через определённое время - а я спущусь и попробую найти для нас какую-нибудь каморку.

Она не успела ничего ответить, а он уже побежал к лестнице и спустился на этаж ниже. Там лестница и закончилась. Ну и хорошо, - подумал он, - а то не хватало ещё обходить несколько этажей подземелья. Здесь коридор был ниже и уже, Роберту даже пришлось слегка наклонить голову. Пошарил рукой по сырой стене, пытаясь нащупать выключатель. Сверху долетало немного света, но недостаточно для того, чтобы разглядеть то, что чуть дальше. Он сделал несколько шагов по коридору - и ничего. Только стена - никаких дверей, кабелей, выключателей, главное. Ну и место.

- Ну как, нашёл что-нибудь? - услышал он приглушённый оклик сверху.

- Здесь никакого света. Принеси фонарик, ладно? Он в коробке, прямо сверху.

Захватить его - это было гениальное решение, - похвалил себя Роберт. Через мгновение, донеслись шаги, и он увидел колеблющийся блеск фонарика. Круг света спустился по лестнице, подкрался к нему и бросился ему прямо на лицо.

- Фамилия! - прорычал голос из-за света.

- Лазарек, я тебе уже много раз говорил. Кроме этого, я ничего не знаю, пани полковник, не бейте меня, пожалуйста, жена ждёт дома...

- О вашей жене, Лазарек, мы уже позаботились. Для вас тоже найдётся работа. Вы должны оплодотворить сто тысяч комсомолок. До воскресенья! И для вас будет лучше, если получатся сыновья, Лазарек, если же нет...

Оба рассмеялись. Роберт поцеловал жену в нос, забрал у неё фонарик и посветил им в коридор. Оказалось, выключатель находился всего в нескольких сантиметрах от того места, где он перестал обшаривать стену. Повернул его.

- Ну и вот, пришли куда надо, - прокомментировала Агнешка.

Действительно, нижний уровень больше походил на традиционное подвальное помещение панельного дома. По обе стороны виднелись деревянные двери, и примерно через каждые десять метров главный коридор пересекался с поперечным.

- Вместе с ключами надо выдавать карту этих подземелий. Попробуй теперь догадайся, которая из них наша, - сказал Роберт, проходя мимо кладовок. - Тут никакой логики. Слева пятнадцатая, справа восемьдесят четвёртая, следом слева семидесятая, справа тридцать третья. Попробуй разберись.

Освещая каждую дверь и внимательно просматривая цифры, он дошёл до перекрёстка и посветил фонариком влево - коридор заканчивался глухой стеной. Справа были обычные кладовки. Роберт немного прошёл, но номера оставались такими же бессмысленными. Он нашёл сорок третью, но кладовки с их номером не было. Зато нашёл вторую семидесятую. Полный хаос.

Свет пропал.

- Включи! - крикнул он Агнешке, не оборачиваясь.

Ответа не было.

- Ты здесь?

Тишина.

- Не, ну это, блин, тебе сейчас поиздеваться захотелось? Я тут не собираюсь сидеть весь день. Вруби свет! - завопил он.

Агнешка по-прежнему не отвечала, поэтому он повернул назад, ругаясь себе под нос. Он сделал два шага и чуть не ударился носом о стену. Стоп, стоп, - подумал он, - а где пересечение коридоров? Он осветил фонариком пространство вокруг себя и забеспокоился. Куда я повернул? С правой стороны вместо кирпичей была обычная земля, будто у строителей кончился материал. На высоте головы из земли, словно кусок кости, торчал белый корень. Слева - несколько деревянных дверей, друг за другом. Номера с небольшими числами. Три, пять, шесть, десять. Конечно, без всякой логики. Роберт заметил, что эти двери меньше остальных. Что за идиотизм, - пришло ему в голову. У тех, кто живёт на первом - самые маленькие кладовки, а у тех, кто на тринадцатом - самые большие? Он попятился, сделал два шага и неожиданно наткнулся спиной на Агнешку.

Она закричала. Снова стало светло.

- С ума сошёл, ты меня здесь ещё пугаешь?

- Кто? Я? Я ору тебе уже несколько минут! Хочешь похохмить, без меня, пожалуйста!

- Ничего себе! Я тут стою, ты куда-то пропадаешь, потом набрасываешься на меня сзади и сам потом жалуешься.

- Ты правда не слышала, как я тебя звал?

- Правда!

Он посмотрел на Агнешку. Она выглядела испуганной и, кажется, не лгала.

- Сорри, я свернул в боковой закоулок и сам испугался. Идём наверх, нашего чуланчика тут нет.

Роберт был прав. Выяснилось, что там всё-таки были кладовки для жильцов, за поворотом главного коридора. Нормально пронумерованные, в хорошем состоянии, сухие. К счастью, предыдущий владелец квартиры освободил помещение от своего хлама, и Роберт с лёгкостью разместил там и коробку со столовыми приборами и ещё всякое разное, что они привезли из Мазур, пребывая в иллюзии, что 23,3 метра - это намного больше, чем оказалось на самом деле.

Под конец Роберт отнёс вниз мольберт, холсты и коробку с красками. Неохотно.

- Ты же понимаешь, что если я отнесу это туда, то я больше ничего не напишу, пока мы не переедем в квартиру побольше, - ворчал он. - А мне нужна практика.

- Ты можешь попрактиковаться в рисовании углём на столе. Ты прекрасно знаешь, что для твоих инструментов нет места. В остальном всё будет так же, как в Олецко. Ты бы часами сидел, обмакивал кисть в скипидар и стонал, что у тебя нет идей. Давай вот что сделаем - ты предложишь идею, Агнешка поразмыслит и, если ей понравится, перетащим инструменты наверх. Приколемся?

- Нет, не приколемся. Тебе нужен муж-художник или исполнительный служащий? - разозлился он.

- Мне нужен мудрый, добрый и любящий муж. А рисует ли он, сводит дебет с кредитом или подметает улицы - для меня совершенно второстепенно, а может быть, даже и третьестепенно. Понимаешь?

Роберт почувствовал, как внутри него что-то закипает.

- Ну а то, что мне приносит счастье, это для тебя сколькистепенно?

Агнешка уставилась на него с удивлением.

- Ты шутишь, наверное. Важно ведь в наших отношениях делать так, чтобы мы вместе были счастливы. Мы же любим друг друга, правда ведь? И это то, что для нас ценно.

- Конечно, но надо ценить и себя. Ты, наверное, слышала, чем прочнее элементы системы, тем прочнее вся система. По-другому её не усилишь.

- Ты о чём сейчас?

- О том, что единственный способ прожить кайфовую жизнь - это развивать себя. Иногда вместе, иногда врозь. Например, я буду рисовать, а ты нет. Ты будешь ходить в филармонию, а я нет. И так далее. Каждый из нас будет развиваться и вместе мы станем лучше. Мы будем богаче, ценнее, у нас будет больше возможностей.

Он смотрел на неё и не понимал, почему с каждым его словом она становится всё грустнее.

- Но я не хочу без тебя, правда, - пролепетала она. - Обязательно, разве, что-то делать самой? Может, давай так, ты будешь иногда развиваться и сам, а я только с тобой. Можем так сделать?

Роберт смиренно провёл рукой по лицу.

Вздохнул, обнял Агнешку и сказал:

- Знаешь что, моя милая, дорогая.

- Что?

- Давай наконец вылезем из этого подвала, потом всё обсудим.

5-й этаж, лестничная клетка, октябрь 2002 года, 18:30.

[смех]

Мужчина 1. Удивительно, впервые такое вижу. Надо же, идея коллективного проживания реализована и у нас.

Мужчина 2. Ты о чём?

Мужчина 1. Об общественной зоне, объединяющей жильцов многоквартирных домов. Когда Ле Корбюзье пришла идея Большой многоэтажки - он назвал это Жилой единицей - он наметил там не только квартиры на 1500 человек, но и магазины, учреждения обслуживания, развлекательные заведения, детский сад. И на каждом этаже - что-то вроде общей комнаты. Кресла, столы, шахматы, курилка - такого типа. Чтобы жильцы могли встретиться и подружиться.

Мужчина 2. Но здесь только две потёртых сидушки и пепельница из консервной банки.

Мужчина 1. Бог ты мой, у тебя чувство юмора, как у полицейского из анекдотов. В том-то весь и прикол. Ты бы понял, если б мне не пришлось для начала передать тебе общие сведения об архитектуре. Лучше скажи мне, что ты думаешь о той бабе.

Мужчина 2. Во-первых, не поучай меня, Худенький, потому что я выше званием. А во-вторых, думаю, что она поехавшая фанатка-дегенератка, вот и всё.

Мужчина 1. Но насчёт крика... Странно, тебе не кажется? Посуди сам, вообще никто криков не слышал. Единственный крик, который все слышали - это крик Анны Марии Эмилии, а этот бедняга наверняка громко кричал.

Мужчина 2. Она поднималась по лестнице, опьянённая мечтами о том, как Папа принимает её на частной аудиенции. Погружённая в экстаз, она поднялась на второй этаж и увидела, как у парня отлетела голова. Кто знает, может, она даже подумала, что это Иоанн Креститель, а она - Саломея, и ей просто вручают беззвучно кричащую голову. Или что там говорят в церквях? Оставь меня в покое, Худенький. Покурим?

Мужчина 1. Почему бы и нет. Но что-то здесь не так [зажигалка], и дело не только в кричащей голове. Я был утром на Цырыля и разговаривал с участковым с Ходецкой. Ты не поверишь, что я выяснил.

Мужчина 2. Не поверю.

Мужчина 1. Это не первый несчастный случай, связанный с лифтом в этой многоэтажке.

Мужчина 2. Ну-ка, ну-ка. [шелест бумаги]

Мужчина 1. Февраль 2000 года, День святого Валентина. Роман Гонсеница...

Мужчина 2. С гор?

Мужчина 1. Да кто там его знает, хотя подожди, да, место рождения Новы-Тарг, 1968 года, совсем молодой, короче. Он жил с женой на одиннадцатом этаже. Вечером он вышел к мусоропроводу и, поскольку у них было забито, спустился на десятый. Он вынес мусор и вздумал подняться на лифте. После того, как двери открылись, он зашёл и упал с высоты в тридцать метров. Везти в больницу уже было нечего.

Мужчина 2. Такое бывает, не так уж и редко. Думаешь, почему в цивилизованных странах везде висят таблички: "Убедитесь, что лифт на уровне этажа"?

Мужчина 1. Ты прав, такое случается. Но почему нам об этом никто не сообщил? Ведь это было не так уж и давно.

Мужчина 2. Предполагаешь, это какой-то заговор жильцов-убийц? которые каждые два года кого-нибудь убивают с помощью лифта? Худенький, я тебя умоляю. Что-то ещё?

Мужчина 1. В августе 1997 года на шестом этаже, в квартире #35, произошло возгорание. Проживала там некая Ядвига Станьчик, профессор польской филологии, то есть просвещённая, здравомыслящая женщина, через месяц ей бы исполнилось шестьдесят. Она ждала на балконе помощи и наконец не выдержала и спрыгнула на тротуар. После падения она ещё оставалась в живых и через два дня умерла в больнице.

Мужчина 2. Ещё бы, ты бы тоже запаниковал, если бы тебе в спину дышал огонь и тебе пришлось выбирать, прыгнуть или сгореть живьём.

Мужчина 1. В том-то и проблема. Не было никакого огня. Люди стояли внизу и кричали, чтобы она не прыгала. Женщина металась по балкону, как сумасшедшая, за её спиной что-то дымилось, но огня никто не видел. Позже в квартиру ворвались с полдесятка пожарных, и знаешь что? Дыма, наверное, было до черта, на кухне за плитой плавилась пластиковая облицовка. Но и всё. Женщина могла бы выжить, если бы просто закрыла дверь на кухню и осталась сидеть в комнате перед телевизором.

Мужчина 2. А чему ты тут удивляешься? Думаешь, профессор не может паниковать? Кроме того, ты хочешь доказать, что какой-то психопат заставляет жильцов вести себя по-идиотски и совершать самоубийства? Каким образом? Втирает им, что жить незачем, потому что у них на этаже забит мусоропровод? Кричит в мегафон: "Осторожно, у тебя колготки горят, прыгай!"? Может, он прячет в грузовом лифте резинового таракана двухметровой величины?

Мужчина 1. Гипноз?

Мужчина 2. Помилосердствуй, Худенький. Бросай читать романы, начни читать газеты. Или пойди спаси пани Эмилию. Возможно, голос в телефоне сказал ей, что Папе не понравился его кожаный портрет, и она уже открыла газ. Беги - может быть, ещё не поздно.

Мужчина 1. Я собираюсь разобраться в этом деле.

Мужчина 2. Смотри. Если это покажут по телевизору, я хочу появиться в кадре. Как Хичкок в своих фильмах. Идём. [лифт] Этот твой Ле Корбюзье наконец построил свою Большую многоэтажку?

Мужчина 1. После войны такую построили в Марселе. Поднялся скандал, архитектора обвиняли в создании "машины для жилья", в которую стремятся вписать человека и которая заточит множество людей на столь малом пространстве, что это сведёт их с ума. Им, наверное, не приходило в голову, что через тридцать лет половина Восточной Европы будет жить в таких домах - точнее, в их искажённых мутациях. Потому что общего у наших многоэтажек с марсельской только то, что они большие, тесные и бесчеловечные. Остальные идеи пошли прахом.

Мужчина 2. А что теперь со зданием в Марселе?

Мужчина 1. А ты как думаешь? В трущобы превратилось. Многоэтажка - многоэтажка и есть, что тут скажешь.¹⁵

Он перечитал текст от начала до конца и решил, что, пусть это, конечно, и не лучший его материал, стыдиться нечего. Идея очерка, а точнее цикла очерков, пришла ему в голову две недели назад, сразу после разговора с Томеком. А если ещё точнее - это пришло ему в голову несколько лет назад, он обсуждал это с Вероникой, когда она была беременна. Тогда они чуть не поругались.

"Это хорошая идея. Нет, разве?" - спросила она.

"Неплохая, так скажем, - ответил он и начал бухтеть. - Хорошие идеи у любого дурака есть, сама знаешь... Но чтобы их реализовать, нужны знания, умения и решительность. Надо быть кем-то, а не паном репортёришкой на подхвате."

"Попробуй. Посмотрим, как у тебя пойдёт. Если плохо, твоя самооценка подтвердится, и я буду завидовать твоему трезвому взгляду на жизнь. А если хорошо, так и ладно. Так или эдак, ты не проиграешь", - сказала она и, конечно же, была права. Он пообещал, что попробует, и тогда они начали спорить, чувствуют они, как толкается малыш или нет. Вероника уверяла, что когда она держала руки на животе, у нее появлялись синяки от ударов ногами, а он говорил, что это урчание в животе, а не движения ребёнка, и они часами перебрасывались шутками, обсуждая тем временем, какое имя будет лучше для мальчика и девочки. Наверное, дольше всего спорили по поводу имени Иво.

Но это дела прошлого.

Идея, которую он тогда обсуждал с Вероникой и которая теперь позволяла вернуться в мир живых, формально была простой, но труднореализуемой. Она предполагала написание цикла очерков, каждый из которых бы начинался словами: " За окнами моей многоэтажки..." Затем должно было идти описание ситуации, желательно такой, которую на самом деле можно было наблюдать из окон, затем обобщение и изюминка. Главное, язык должен быть максимально простым, без вычурных барочных сравнений, претенциозной подачи увиденного и фельетонных замашек.

Виктор хотел писать просто. Короткие предложения, короткие мысли, чёткие выводы. Он хотел относиться к окну многоквартирного дома, как зум-объективу - сначала крупный план, затем широкий. Понятное дело, описываемые события пришлось бы большей частью выдумывать, но форма очерка это позволяет.

Виктор был уверен в двух вещах, и именно поэтому столько лет не мог осуществить свою идею. Во-первых, язык подобных текстов должен быть безупречен, а во-вторых, надо иметь что сказать. Виктор опасался, что когда он начнёт, выяснится сразу и то, что он не умеет писать и то, что ему нечего сказать. Вот почему он и не начинал. Теперь же решил, что терять нечего, поэтому набросал конспект цикла, написал первый текст и отправил Томеку в минувший понедельник. Как договаривались.

Материал длиной ровным счётом в 4128 знаков (с пробелами) начинался так: "За окнами моей многоэтажки - много окон многоэтажек". И Виктору показалось, что это неплохое начало. Затем в коротких предложениях он перечислил то, что было видно в тех окнах, создавая своего рода литании окрестностей. Например: "На втором этаже, второе окно справа, живёт столяр. Когда шторы открыты, заметно, что все в квартире из дерева, даже абажур лампы на потолке сделан из тонкой фанеры. Детей у него никогда не было, а жена то ли умерла, то ли ушла, её уже давно не видно. Однажды столяр вырезал деревянную куклу, которая напоминала Пиноккио, но теперь он ничего подобного уже не мастерит."

Виктору нравился такой стиль, и он надеялся, что когда-нибудь сможет хотя бы приблизиться к тому, что Грабал и Хемингуэй умели делать с помощью простых предложений. Приблизиться, хотя бы на расстояние в миллион световых лет.

Изюминка была такой: "У окна прямо напротив моего нет занавесок, штор или жалюзи. На него наклеена светоотражающая плёнка, и стекло превратилось в зеркало. И как ни глянешь - в нём отражение дома. А в доме напротив, то есть в моём, этажом выше, у соседа такая же плёнка, с отражающимся домом. И если удачно расположиться, можно увидеть, как в этих двух окнах тянутся бесконечные многоэтажки, всё уменьшающиеся и уменьшающиеся, и в то, что видишь, трудно поверить."

Перечитывая это, он чувствовал, что изюминка могла быть и лучше. Но ему ничего не приходило в голову: "И это чудесное зрелище?" Дешево и банально. "И верится, что тебя может аж затянуть в этот тоннель"? Виктор даже встал, поморщился и добавил "аж" в список слов, которые нельзя употреблять. Пока писал, он всегда держал при себе блокнот со списком и сверял по нему свои тексты. Потом он заметил, что добиться эффекта "туннеля отражений" в двух небольших зеркалах, находящихся на таком расстоянии друг от друга, невозможно. В конце концов, Виктор решил, что надо бы уже отправлять этот текст, а то так можно прийти к выводу, что он сплошь состоит из логических и стилистических ошибок, и весь стереть.

Отправил в понедельник, Томек позвонил вечером, сказал, что ему понравилось, что он покажет текст начальству и чтобы Виктор набрался терпения. Перезвонит, мол, в среду, только пусть Виктор не употребляет алкоголь, и всё будет хорошо. В среду перезвонил и сказал прийти в четверг. Виктор пришёл.

Встреча с шефом была короткой. О том, что когда-то писал Виктор, почему пропал и так далее, речей не вели. Поговорили за хип-хоп¹⁷, за привет Терезку¹⁸, за Масловскую¹⁹, за то, что тема сейчас модная, и что, в целом, неплохо, и что если он будет поддерживать уровень, его будут публиковать регулярно, а первый материал в четверг на следующей неделе, если к среде пришлёт ещё два, но лучше бы и они были хорошими.

Да и всё. Во вторник Виктор отдал ещё два (один о социальной парковке, охраняемой инвалидами, другой - о заброшенной детской площадке) и стал ждать. В четверг он спокойно сходил в магазин, спросил газету, сунул её под мышку и вернулся домой. Ещё в лифте он взглянул на первую полосу. Да! "Лапидарий²⁰ усадьбы Виктора Сукенника - новые очерки на 9-й полосе". Впервые за несколько лет он вернулся домой счастливым. Поворачивая ключ, он почувствовал радость, а не, как обычно, тоску и отчаяние. Сбросил со стола на пол стопку газет и развернул четверговый "Курьер". В правой колонке на девятой полосе, в разделе "Мнения и комментарии" был его текст.

Сработало, он на верном пути. Время продолжать писать.

Теперь он стоял у окна, курил и ждал вдохновения.

Телефон молчал. Виктор надеялся, что она прочитает, позвонит ему первой...

Кассирша враждебно посмотрела на купюру в пятьдесят злотых.

- У вас поменьше не будет?

- Извините, пожалуйста, только что взяла из банкомата.

- У меня нет сдачи, - без грамма сожаления сказала кассирша.

Покупатели в очереди за Агнешкой нетерпеливо глазели. Она почувствовала, что краснеет. Она никогда не умела вести себя в таких ситуациях. Что ей делать? Спорить? Отказаться от покупок? Вежливо подождать сбоку, пока в кассе не накопится мелочь, чтобы получить её на сдачу? Кроме того, она была уверена, что бабец мог бы найти деньги, если б захотел. Баба была старая, некрасивая, сгорбленная, жирная, агрессивная и наверняка она целый день дожидалась своей минуты славы, которая только что к ней пришла. Агнешка обшарила карманы и сумочку в поисках мелочи. Наскребла немногим больше четырёх злотых.

- За кофе потом придёте, а на остальное хватит, - предложил решение бабец с едкой улыбкой, слепленной из бесформенных оранжевых губ.

- Если бы мне не нужен был кофе, я бы его и не брала, - ответила Агнешка, уже слыша ропот остальной очереди. - Хорошо, пробейте так. - Она отступила. Она ненавидела местные магазины. Подумать только, весь этот сброд смеет жаловаться, что супермаркеты отбирают у них рабочие места. Какая-то государственная комиссия должна пройтись по всех этим магазинчикам и поувольнять всех, хотя бы половину этих ужасных бабцов. Обидно, что здесь заправляет это чудовище, когда нормальные люди не могут найти работу.

- И пожалуйста, поставьте кофе на полку. Здесь касса, а не склад, - сказала женщина, собирая сдачу толстыми пальцами.

- Иди в жопу, дура, - рявкнула Агнешка и вышла в липкий октябрьский вечер. Ей хотелось глубоко вздохнуть, но воздух был похож на жижу, будто бы грязь сама по себе поднялась с земли и получился грязный серый туман, из-за которого было трудно видеть и трудно дышать. Она медленно пошла в сторону своего подъезда. Шмыгнула несколько раз носом. Насморк не проходил уже две недели, с тех пор, как они сюда переехали. Наверное, она простудилась в тот, как выразился Роберт, "вечер, полный сюрпризов" и не могла выздороветь до сих пор.

Может, это из-за работы? Сегодня она чуть не плакала, исправляя записи с заседания правления во второй раз. Она уже корректировала их вчера, с трудом разбирая правки, внесённые шефом, но, кажется, забыла сохранить изменения перед выключением компьютера, и сегодня ей пришлось начинать всё сначала и работать без перерыва с восьми до шести часов вечера, под звуки внушений, с больной головой и забитым носом. Не такой она представляла взрослую жизнь. Иногда ей хотелось вернуться в Олецко и сказать матери, что не пойдёт сегодня в школу, развалиться в кровати с книжкой и дожидаться бульона и чая с лимоном.

Снова шмыгнула. Она чувствовала большую слабость. Только бы не бронхит, - в страхе подумала она. Если бы после номера, который она выкинула с заданием, она бы ещё позвонила и сказала, что заболела и вернётся через неделю, это могло бы стать концом её короткой и не очень блестящей карьеры. У Роберта дела идут тоже не очень хорошо. У него сложный характер, и он не может адаптироваться. Он постоянно твердит, что заслуживает большего и что это просто вопрос времени, и он не намерен жизнь положить на фирму, которая заставляет его ездить из магазина в магазин за 2000 злотых в месяц - до вычета налогов. Может, он и прав, но многие бы и за меньшие деньги положили бы не только свою жизнь, но и жизни ближайших родственников. И Роберту лучше побыстрее понять это, пока чего-нибудь не вышло.

Агнешка стояла у лифта и заметила, что он тихо дышит. Нельзя же настолько устать, она же только в магазин прошлась. Агнешка неохотно посмотрела в сторону двери на лестницу. С тех пор, как переехали сюда, она ходила по лестнице, лифтам не доверяла. Кроме того, ей не хватало физических нагрузок. Сегодня, однако, ей не хотелось бежать через две ступеньки или даже перебираться с этажа на этаж, шаркая ногами. Вот совсем не хотелось. Она зашла в лифт и нажала на девятку.

Кабина даже не шелохнулась. Агнешка открыла двери, подождала, пока снова закроются и нажала ещё раз. Опять ничего.

Она выругалась и ударила ногой по стене лифта. Ехать в другом, там, где произошло ЭТО, у неё не было ни малейшего желания, но сегодня она согласилась бы на что угодно, лишь бы не идти пешком на девятый этаж. Она вышла на лестничную клетку. Сначала приоткрыла дверь другого лифта и заглянула внутрь, стараясь не соваться в него головой. Присела, чтобы посмотреть, нет ли на потолке пятен крови. Не было. На внутренней двери висел прочный серый замок, такой же, как на решётке подвала. Интересно, подойдёт ли ключ? - пришло в голову Агнешке.

Она закрыла дверь, не заходя внутрь, и стала в нерешительности. Может, подождать кого-нибудь? - подумала она. В конце концов, дом большой, и в это время движение должно быть, как на Маршалковской. Но, конечно же, никто не появлялся. Ну и денёк.

- Нет, ну что за день, ладно, не будь дурой, - сказала она, зашла и нажала на номер своего этажа. Лифт двинулся. Когда Агнешка поняла, что сжимает кулаки и сдерживает дыхание, она рассмеялась. Боже мой, даже в дурацких фильмах ужасов ничего не происходит дважды в одном и том же месте. Она сразу же вспомнила жуткий, шумный, визжащий и скрипящий лифт в отеле, где разыгрывалась сцена "Сияния".²¹

Третий этаж.

Да, шумный. А здесь ей что-то, казалось, не ладно. Этот лифт был совершенно безмолвным. Агнешка на время перестала дышать, чтобы услышать какие-то звуки - работы двигателя над головой, с громкостью, нарастающей по мере подъёма на последующие этажи, скрипа кабины, дверей, иногда стукающихся об пол, гула флуоресцентных ламп. Но она не слышала ничего. В лифте царила полная тишина.

Четвёртый этаж.

Разве такое возможно? Она покашляла - убедиться, что у неё никаких проблем со слухом. А то, может, оглохла от простуды? Нет, звуки кашля звучали, как раскаты грома.

Пятый этаж.

Только пятый? Блин, надо было идти по лестнице, быстрее было б. Она начала напевать себе под нос и шуршать пакетом с покупками, чтобы перебить тишину. За окном двери на четвёртом этаже была полная темнота, будто кто-то заклеил окно чёрной лентой. Замок на двери грузового отсека дёрнулся и издал металлический звон.

Агнешка почувствовала покалывание. Вот как это выглядит, когда волосы стоят дыбом? Она перестала напевать, прижала к себе пакет и отступила к металлической входной двери, не в силах оторвать взгляда от замка. Она чувствовала, как её пальто трётся о дверь, но не слышала. Она слышала только звон покачивающегося замка. Дзинь-дзинь - как колокольчик.

Шестой этаж.

Наверное, я случайно его зацепила, - подумала она, - и эта мысль казалась отчаянно-неубедительной, как слова ребёнка, который, опустив голову, шепчет, что "оно само сломалось". И как ребёнок, который не верит ни в то, что он говорит, ни в то, что ему поверят, так и она не верила. Она понимала, что здесь не одна. Она знала, что, кем бы - или чем бы - ни был её спутник, он, несомненно, не хорошая компания. Агнешка понимала, что оно приближается, что оно всё ближе к щели в двери. Она хотела повернуть голову, но не могла. Она чувствовала, что злая сила удерживает её и заставляет держать веки распахнутыми, чтобы она могла видеть. Поэтому она не сможет сбежать.

Седьмой этаж.

А ведь можно выйти и здесь! Просто нажать "СТОП"! Не отрывая глаз от двери в задней части кабины, она нажала красную кнопку. Три раза, раз за разом. Лифт продолжал бесшумно двигаться. Глаза Агнешки, которые она не могла закрыть и которыми не могла моргнуть - пролили две слезы беспомощности.

В грузовом отсеке что-то шевельнулось. Она ещё не могла этого видеть, но ясно слышала движение. Боже, сделай так, чтобы это только казалось, - думала она, - чтобы это были галлюцинации, чтобы это была самая страшная болезнь, только пусть всё это прекратится. Пусть это будет не по-настоящему. Продержи его в своём убежище ещё немного, всего только один этаж. Угомони его, умоляю.

Восьмой этаж.

Что-то внутри припало к двери. Обе створки, сделанные из полированной доски, начали открываться, зазор между металлическими уголками, которыми были обиты края, расширился до нескольких сантиметров. Замок громко зазвенел. Агнешка прищурилась, чтобы не видеть, что там внутри, но зажмуриться не удалось. Это галлюцинации, это всего лишь галлюцинации, последствия травмы двухнедельной давности, успокойся, это просто галлюцинация, сделай глубокий вдох и немедленно успокойся, галлюцинации, галлюцинации, галлюцинации, - всё быстрее и быстрее повторяла она в мыслях слова бесконечной литании.

- Поняла? Успокойся немедленно! - крикнула она во весь голос. Дверь сомкнулась. Это, что бы там ни было, перестало напирать.

Лифт подбирался к девятому этажу. Медленно. Очень медленно. Чересчур медленно. Агнешка почувствовала запах гари. Обонятельные галлюцинации? Такое вообще бывает? От этого запаха ее тошнило. Однажды, в подростковом возрасте, она пыталась подкурить от газовой плиты и подпалила себе чёлку. Это тот запах, тот самый смердёж - тлеющих волос и обожжённой кожи.

Ещё только полметра. Быстрее, быстрее.

В глубине кабины, за дверями, хныкала маленькая девочка. Агнешка почувствовала, что начинает паниковать, в ушах её отдавался собственный безумно быстрый пульс. Она сделает всё, чтобы выбраться отсюда, перестать бояться (чего угодно? как тот парень из первого дня?). Тихий плач был таким ясным, будто девочка сидела на плечах Агнешки. Она прислонилась спиной к постоянно вздрагивающим входным дверям. Что-то снова давило изнутри отсека. Должно быть, сильное. Она увидела, как растягивается дужка замка. Ребёнок тихонько плакал.

Кабина наконец остановилась. Агнешка вдавилась спиной в двери, которые всё не открывались. На металлическом крае появились пальцы маленького негритёнка. Агнешка закричала. Но это не был негритёнок. Это были детские пальчики, местами обугленные, обожжённые до красного мяса, с проступающими костями. Ручки уже обхватили края и начали их раздвигать. Дерево скрипело под пальцами хныкающей девушки, на дужке замка появилась трещина. Агнешка знала, это, что бы там ни было, сейчас накинется ей на горло.

Она всё ещё не могла закрыть глаза.

Двери лифта открылись, и Агнешка упала прямо в руки Роберта.

- Да ты что, с каких это пор ты ездишь на лифте? Тебя больше не беспокоит твоя фигура?.. Господи, да что с тобой?

- Разве ты не слышал, как я кричала?

- Что? Я вышел вынести мусор и увидел тебя в лифте, поэтому открыл дверь. Ты, случаем, не заболела? Ты бледная, как смерть, почти прозрачная.

Агнешку всю трясло. Её руки не слушались.

- Чувствуешь запах чего-то палёного?

- Нет, а ты про что? Пожар?

- Принеси ключ от подвала. Сейчас же!

Роберт схватил её за руки и обеспокоенно посмотрел в лицо жены.

- Детка, посмотри мне в глаза, - сказал он спокойно. - Что-то стряслось? Плохое что-то? Скажи мне.

Она глубоко вздохнула. Она постепенно успокоивалась.

- Я ехала в лифте и... - она замялась, - и со мной произошло что-то странное, вроде галлюцинации. Наверное, это потому, что я устала или из-за того случая, я не знаю. Сделай кое-что для меня. Я придержу дверь, а ты проверишь, есть ли там что-нибудь. Там, внутри.

- Но там замок.

- Попробуй ключом от подвала, может подойдёт.

Роберт достал из кармана связку ключей, с ключами от квартиры, а также с недавно изготовленным ключом от подвала. Сначала он несколько раз потряс замок и заглянул внутрь через щель в дверях. Пусто - впрочем, много так не увидишь. Принюхался. Никакой гари, только резкий запах дезинфицирующих средств. После несчастного случая этот лифт, наверное, теперь самый чистый в Польше.

- Только поосторожней, - услышал он позади себя голос Агнешки.

Она действительно боялась. Чего тут вообще такого? - подумал он. Но почувствовал, как тревога накатывает и на него.

Ключ действительно подошёл. Роберт снял замок, затаил дыхание и решительно открыл дверь. И перед ними предстал лишь самый чистый грузовой отсек самого чистого лифта в Республике Польша.

- Горизонт чист, пани капитан! - доложил он. - Пришельцы вынуждено отступили в другое измерение.

Он закрыл замок и вышел.

- Можешь уже отпустить двери, не забывай, ты тут не одна. На первом этаже ждут другие люди, которые бы хорошо заплатили за билеты в лифт с привидениями, это была б самая большая достопримечательность в Брудно.

- Перестань, я правда испугалась. Я, наверное, в жизни так не пугалась. Ничего не понимаю. Я была уверена, что там что-то есть и что оно... ну, понимаешь... поджидает меня. Какой-то, ты только не смейся, ребёнок, маленький такой, два-три года, самое большее. - Она покачала головой, будто не в силах поверить в то, что с ней произошло.

Роберт обнял её и подтолкнул в сторону квартиры. Лифт начал шумно сползать вниз.

- Я и не собирался смеяться. Самые страшные фильмы ужасов всегда с детьми. Но давай не будем ни о фильмах ужасов, ни о наших работах, что, в принципе, одно и то же. Давай лучше почитаем "Телебиблию", помню объявляли какую-то романтическую комедию по TVN, сегодня, кажется... Агнешка! Что опять?

Его жена побледнела, её глаза расширились от страха. Одной рукой она прикрыла рот, другой сжала плечо Роберта. До боли.

- Ты слышал?

- Что слышал?

- Смех. Смех маленькой девочки и топот ножек. На лестнице в подъезде. Ты должен был слышать!

Роберт втолкнул её в квартиру, захлопнул дверь и закрыл все замки.

- Нет, не слышал. Я слышал, что жёнам, пребывающим в стрессовом состоянии, нужно принять расслабляющую ванну, покушать вкусные спагетти со шпинатом и тунцом, испить изысканной болгарской мудрости, купленной по акции за шесть девяносто, а потом выспаться. Ты слышишь?

Он натирал жёлтый сыр, чтобы посыпать макароны, когда Агнешка выплыла из ванной в облаке пара. В бордовом халате c подвёрнутыми рукавами. Расчёсывая влажные волосы щёткой. Она выглядела намного лучше, чем полчаса назад.

- Мужчина на кухне - это, наверное, одно из самых прекрасных зрелищ, которое может увидеть женщина после нескольких тысяч лет притеснений, - сказала она, посмеиваясь и поцеловала его в шею. - Ты можешь мне сказать, зачем принёс мольберт из подвала?

Роберт уже несколько часов - так как он вернулся с работы раньше, чем обычно, и по внезапному порыву достал из кладовки в подвале свои художественные принадлежности - размышлял, что бы ответить на этот вопрос.

- У меня появилась идея, - начал он, помешивая соус. - Вообще-то, она уже несколько дней крутится у меня в голове, и, кажется, не отцепится от меня, пока я не попробую воспроизвести её на холсте. Знаешь, как оно бывает. Сколько времени можно о чём-то думать? - Он понял, что оправдывается, и откашлялся, чтобы тон стал менее жалобным. - Надо пробовать, и всё, - смело заключил он.

- А где мы будем спать, творец ты наш, если сейчас нет места, чтобы разложить кровать?

- Я проверил. Если всё собрать, в ванну поместится. Всё равно мы по ночам не купаемся. И радуйся ещё, что я не музыкант. С роялем были бы проблемы.

- Понятно, понятно, дай попробую соус... хммм, вкусненький... так расскажешь мне о своей идее?

Роберт разложил макароны по глубоким тарелкам, полил соусом и посыпал жёлтым сыром. Он попросил Агнешку расставить тарелки и столовые приборы, а сам принялся открывать вино. И, разумеется, оторвал половину пробки. Он сам не знал, то ли это невезение, то ли недостаток навыка, то ли хреновый штопор. В конце концов, пришлось затолкать остаток пробки внутрь и разливать вино по бокалам через ситечко.

- Идея состоит в том, чтобы нарисовать агрессию, - ответил он, наматывая макаронину на вилку.

- Автопортрет?

- Да ну тебя. Это пришло мне в голову, когда я думал о Марке.

- Каком? Моём брате?

- Да, о твоём брате. Не то чтобы я хочу писать твоего брата, но в нём это лучше всего проявляется. Расскажи мне, какой он.

- Такой, ну, сама не знаю, замкнутый такой, как они все. Если чего-то хотел, хотел из этого что получше, штаны там, башмаки, побольше бабок хотел, поменьше работать. У тебя вкусные макароны получились.

- Спасибо. Но такое есть в каждом из нас. А глубже? что бы ты могла отметить? какая у него душа?

- Ох ты и задал задачу, подожди, дай подумать. Он какой-то такой ранимый, удивляющийся тому, что остальной мир не настолько чувствительный, как он. Можно сказать, даже боязливый.

- В этом весь он! - засмеялся Роберт.

- Нет, ну, не весь. То, что он такой, не означает, что он сидит в норе и носа не высовывает. Он в то же время такой, каким его знают люди. Улыбающийся смышлёный парень, шустрый, немного...

- Ага..?

- Агрессивный.

Роберт отодвинул от себя тарелку и начал жестикулировать так сильно, что Агнешка только в последний момент удержала его бокал с вином.

- Ну точно. Есть две личности, по твоим словам. Одна чувствительная, глубокая, эмоциональная, это, как бы, ядро человеческой души, сущность. К сожалению сущность эта слаба и пассивна, как улитка без раковины на набережной Лебы. И у этой улитки есть свой солдат, телохранитель, то есть другая личность. Другая - она сильная, агрессивная, энергичная, она подгоняет свою более слабую напарницу, тянет её за собой вперёд. Без солдата наш впечатлительный малый сидел бы в тёмном углу, не высовываясь на свет и не имея пищи для того, чтобы подпитывать свою мудрость и впечатлительность. В свою очередь, сам солдат без своего худенького друга, пёр бы, как паровоз, вперёд, но сам бы не знал, за каким чёртом.

- Да, но кто же здесь босс?

- Ты.

- Я?

- Конечно. Каждый должен научиться жить так, чтобы обе эти природы сосуществовали в относительной гармонии и действовали с различной активностью, в зависимости от необходимости и обстоятельств. Помни, что одна природа не в состоянии существовать без другой - так это были бы просто безмозглые солдаты, лишённые нормальных чувств, жалости и сопереживания или, знаешь, такие, полностью оторванные от мира. Я думаю, люди, отыскавшие эту гармонию, то есть такие, которые не делают вид, что у них одна природа и не бегают в панике от одной к другой в глупой уверенности, будто надо выбрать что-то одно, они чертовски счастливы.

- Я, в общем, с тобой согласна. Но что ты, в самом деле, хочешь нарисовать? И как?

Роберт какое-то время ничего не говорил. Неосознанно ковырялся в носу.

- Перестань! Я же ещё ем!

- Сорян. Как бы так сказать, я хочу нарисовать обе эти природы в состоянии равновесия, покоя - возможно, не столько как покорных слуг, сколько двух друзей...

- Гейская парочка?

- Я не буду с тобой разговаривать.

- Я знаю, что это важная тема для тебя, но не обязательно же быть настолько серьёзным. Ну, ладно, два друга и что дальше? Как ты хочешь это нарисовать?

- Не знаю. Честно говоря, любая мысль мне кажется плохой и глупой, поэтому я притащил мольберт. Может быть, если я что-нибудь начну, просто так, набросаю штрихи, что-нибудь прояснится. Особенно мне не даёт покоя агрессия. Как изобразить движущую силу, благодаря которой мы едим, говорим, занимаемся сексом?

- Сексом, говоришь? Хммм, звучит неплохо. А у тебя тоже есть две такие природы? Движущих силы?

Агнешка отпрянула от стола и положила ноги стул Роберта. Обхватила ладонями затылок под волосами и потянулась, позволив халату приоткрыть бёдра, немного соскользнуть с грудей.

Ему нравились другие женщины, но ни одна из них не действовала на него так сильно, как его собственная жена. Может, потому, что ни одна другая не выходила из его ванной после купания, не кипела от возбуждения, не расставляла перед ним ноги, как королева похоти и не направляла к нему алые соски из-под халата.

У меня всё прямо перед глазами, - подумал он и сполз со стула между прекраснейшими бёдрами в мире.

6-й этаж, квартира #32. 24 октября 2002 года, 18:00.

Женщина. Было бы лучше, если бы ты спросил своего отца. Вот правда.

Мужчина 1. Но его сейчас нет! И я не полсироты. Думаю, ты можешь принять решение, не спрашивая разрешения у отца. Думаю, в этом есть что-то ненормальное, когда взрослый человек должен отчитываться родителям в том, что он делает. И вот теперь оказывается, что приходится отчитываться ещё и перед высшей комиссией. Ну не, баста!

Женщина. Ты преувеличиваешь, Камил. Просто подожди полчаса. Кроме того, ты мог бы сказать ему об этом ещё вчера. И ты не настолько взрослый, как тебе кажется.

Мужчина 1. Я никуда не ходил уже две недели!

Женщина. Но ты же помнишь, почему. Ты разбил машину, и это твоё наказание, мы об этом всем вместе договорились. И мы договаривались не на две недели, а на месяц. Работа у отца в офисе, чтобы заработать денег на ремонт, и никаких гулек.

Мужчина 1. Не напоминай мне, ради бога. Если бы я опубликовал мемуары, этот писатель, как его, Славка²², примирился бы со своим отцом.

Женщина. Он скоро придёт, поговорим об этом. Я не против сегодня тебя отпустить.

Мужчина 1. Да, но тебе придётся спрашивать, просить, и всё такое, а если что, ты ничего не сможешь сделать. Эх, не хочу об этом говорить.

Женщина. Слова, слова, слова²³. Раз уж ты такой взрослый, так бери и иди.

Мужчина 1. Ну, я могу пойти, а дальше что? Это психопат не пустит меня обратно, перестанет платить за школу, за английский и за репетиторов. Через полгода я вылечу без всякого аттестата или буду с аттестатом, но без денег на платное образование, а на бюджет без репетосов никогда не поступишь.

Женщина. Спасибо, что позволяешь нам поддерживать себя. Это очень мило с твоей стороны. Мы предоставляем тебе еду, жильё, образование, а ты демонстрируешь нам гнев и презрение. Честная безналичная сделка. [домофон]

Женщина. Пойди, открой отцу.

Мужчина 1. Алло? Алло? Алло?! Ни черта не слышно, в трубке только шуршит и пикает.

Женщина. Это ещё ничего, а я вот в последний раз слышала...

Мужчина 1. Что ты слышала?

Женщина. Не важно, давай, может, просто открой...

[зуммер]

[кастрюли]

[газ]

[дверь]

Мужчина 2. Привет, бойцы! Что сегодня на ужин?

Женщина. То же, что и вчера, только с рисом. Уже поставила разогреваться. Как день прошёл, удачно?

Мужчина 2. А как насчёт пива к матчу? Есть?

Женщина. Что-то осталось.

Мужчина 2. Что, сынок, посмотрим вместе, как "Легия" выигрывает в кубках?²⁴

Женщина. Он хочет тебе кое-что сказать.

Мужчина 2. Хм?

Мужчина 1. У меня такая просьба к тебе, папа, ма-а-хонькая такая просьбочка, мне бы хотелось, знаешь, если можно, взять сегодня отгул.

Мужчина 2. Хочешь уйти? Это невозможно, мы же договаривались, вместе принимали решение. У тебя ещё осталось две недели.

Мужчина 1. Сегодня у Ренаты день рождения.

Мужчина 2. Та-ак, понятно. Когда всё равно делать нечего, кроме как смотреть телевизор, тогда, само собой, мы согласны отбывать наказание, какие вопросы. А когда намечается классная гулянка, тут уже отбывать не согласны, правильно?

Мужчина 1. Да тут не в тусняке дело. Было много вечеринок, на которые я хотел пойти, но я о них даже не упоминал. Но, понимаешь, к Ренате я обязан пойти.

Мужчина 2. Понимаю. На самом деле всё твоё наказание за то, что ты нас так огорчил, должно было свестись к одному такому дню. Только сегодня ты ощутишь всю его тяжесть. Только сегодня ты почувствуешь, что получил по заслугам. Если бы я позволил тебе уйти сейчас, это было бы так, будто бы мы смирились, что с тобой ничего не поделаешь. А ты получил. А Рената, если ты ей так нравишься, охотно с тобой встретится и через две недели. И вы даже лучше проведёте время, потому что других гостей не будет.

Мужчина 1. Так что? Варианта уйти нет?

Мужчина 2. Наше решение, твоё и моё, пересмотру не подлежит. В любом случае, это и твоё решение. Ты согласился. Если бы ты тогда вспомнил про её день рождения, ты бы, возможно, предложил что-то другое. Но, видно, эта дата не попадает в зону твоего особого внимания.

Мужчина 1. Что ты, блин, несёшь? С какой целью ты запрещаешь мне идти к девушке, которая... которая для меня близкий человек? Чего ты хочешь добиться в итоге?

Мужчина 2. Я? Ничего. Я хочу тишины и покоя, а ты разнылся тут мне под ухом. Давай ещё заплачь, и вечер будет окончательно испорчен. И ты в итоге у меня выпросишь, ты даже не представляешь чего. Специально запишу сегодняшний диалог в дневнике, чтобы показать его тебе, когда ты придёшь ко мне с цветами сказать спасибо.

Мужчина 1. Ты больной. Я валю отсюда.

Мужчина 2. Если ты "повалишь", можешь больше не возвращаться. Я тебя предупредил.

Мужчина 1. Не бойся, не уйду.

Мужчина 2. Ты тоже не переживай, сынок. Когда-нибудь мы непременно умрём, оставим тебя в покое, и будешь делать всё, что твоей душе заблагорассудится.

Виктор, с тех пор, как Вероника ушла, забрав Матильду, ничего не менял в детской. Кровать в наклейках, вытащенных из всяких чипсов - самое большое сокровище пятилетнего ребёнка - крохотный жёлтый столик, испачканный мелками, несколько игрушек (интересно, скучает по ним?) и множество рисунков на стенах. Большинство из них авторства Матильды, но некоторые его и Вероники. Любимый рисунок Виктора - тот, который малышка нарисовала, когда ей было чуть больше трёх лет. На рисунке - большая голова, довольно улыбающаяся, с четырьмя радостно торчащими толстыми волосками. Подо ртом ещё кривое платье, с торчащими руками и ногами. Понятное дело, очень маленькими, потому что после изображения головы ни для чего другого не осталось места.

Он вспомнил, как Матильда принесла ему этот рисунок, положила ему на колени и ушла с грустным лицом, не сказав ни слова. Догнал её в комнате.

"Что такое, малышка, почему ты такая грустная?"

"Потому что у меня не получился рисунок для тебя", - по-детски проворчала она и до того низко опустила голову, что её тёмная чёлка касалась колен.

"Да ты, наверное, шутишь, рисунок потрясающий. Что на нём?"

"Ну не видишь, что ли?!"

"Вижу, девочка," - ответил он, задаваясь вопросом, что же имееет в виду Матильда.

"Это я, только какая-то странная."

"Почему странная?" - Ему с трудом удалось сдержать смех.

"Потому что в зеркале я другая."

С того времени у них в семье прижилась поговорка "это я, только какая-то странная" и воспроизводилась каждый раз, когда речь заходила о чьей-то работе, славной, но не настолько идеальной, как хотелось бы автору.

Он не мог поверить, что та жизнь ушла. Нет ни Вероники, ни Матильды, ни совместного рисования, ни жарких споров о том, стоит ли смотреть футбольный матч, когда уже пора спать. Осталось несколько игрушек и рисунки на стене.

Как это возможно? Почему всё это исчезло? Виктор потёр виски пальцами. Он снова почувствовал непреодолимую усталость. Теперь, когда он не пил, он спал по шестнадцать часов в сутки. Что угодно, лишь бы не вспоминать. Сегодня опубликовали его третий очерк. Не может такого быть, чтобы она не прочитала, не может такого быть, чтобы она не знала - он теперь нормальный и пишет, к тому же, неплохие тексты. Почему же не звонит? Может быть, они с Матильдой поехали отдыхать куда-то. На три недели? Этого не может быть. А может, она просто не читает газеты? Такого тоже не может быть, ведь она сама работает в газете, ей приходится читать другие, хочет она того или нет. И его очерки всегда анонсируются на обложке, а сегодняшний ещё и с фотографией. Томек говорит, что читатели довольно живо реагируют на то, что он пишет, поэтому стоит это делать чуть заметнее.

Зазвонил телефон. Виктор сразу взял трубку.

- Привет, ты так быстро ответил на звонок. Держишь телефон на коленях?

- Здоров, Том. Случайно оказался неподалёку. У меня же не особняк в сто комнат, ты, наверное, помнишь.

- Не бойся. Скоро всё изменится. Ты станешь известным очеркистом, затем известным писателем, а я стану твоим издателем, и мы построим себе великолепные особняки с бассейнами и пальмами. То есть я только себе построю, потому что буду тебя обманывать и обдирать, как всякий издатель.

- В нашем климате? Пальмы? Не сходи с ума. Я удивляюсь, что ещё сосны растут.

- Ты совсем, что ли? Особняки надо строить на берегу Адриатического моря, а не Балтийского. А там у них, то есть у меня, пальмы растут у самого входа даже не спросясь. Слушай, я звоню, чтобы сообщить, мне очень понравился твой последний материал, про детскую площадку. Мы уже получили больше ста писем по электронной почте, пишут, что ты всё правильно написал, что "у нас во дворе тоже такие погнутые, ржавые трубы" и что это надо исправлять. Ещё из вашей администрации позвонили и сказали, что эта детская площадка в списке на реконструкцию и что в этом году она обязательно будет отремонтирована. Ты могуч, парень.

- Потрясающе. В таком случае, в следующий раз напишу про бабу из продуктового магазина. Возможно, её уволят.

- А я думал, ты социалист. Поразмысли, не хочешь ли ты немного пообщаться с людьми и написать большой материал о психологии жилых комплексов? Модная тема в последнее время. Немного аналитики, немного информационности. Примерно двадцать, двадцать пять тысяч знаков.

- К какому сроку? - Виктор сказал это так спокойно, будто ему по два раза в день поступали подобные предложения, а внутри у него всё бурлило. Да, да, он сделал это! Он вернулся к своей профессии, он пишет, у него заказывают тексты, он не пьёт. Он нормальный человек. Ура!

- Выдашь за три недели? Я бы хотел опубликовать до Рождества.

- Выдам.

- Супер. Ещё один вопрос: ты пьёшь?

- Ни капли.

- Тогда ты твёрже, чем я думал. Может, заскочишь к нам в следующую субботу? Моника хочет тебя поздравить и лично поддержать. Я, правда, не знаю, как к этому относиться.

- Посмотрим, - сказал Виктор. В гости ему не хотелось, но, возможно, надо было заставить себя и начать восстанавливать товарищеские связи. - Позвоню на неделе.

- Номер знаешь. До связи.

Томек повесил трубку. Виктор свою ещё немного подержал, а после почтительно положил её обратно на рычаг. Вернее, на пластиковую кнопку, рычаг - это доисторическое прошлое.

Ладно, подумал он, ждать нет смысла. Не хочет звонить, сам ей позвоню. Сейчас самое время. Он взял трубку, набрал три первые цифры её мобильного телефона и повесил трубку. Во рту у него было так сухо, что он не мог проглотить слюну.

- Спешить некуда, - сказал он себе, - я как раз собирался попить чаю. - Однако на полпути к кухне он вернулся и набрал весь номер. Какие гудки он услышит? Быстрые, как его пульс - значит, она разговаривает, может даже с кем-то, кто ей небезразличен, они смеются и обмениваются уверениями в любви. Или долгие, прерываемые мгновениями тишины, говорящие о том, что она скоро возьмёт трубку? Или, может, телефон выключен, и послышится голос, предлагающий оставить сообщение? Наверное, так было бы лучше всего.

Ещё до того, как послышался какой-либо гудок, трубка щёлкнула, и женский голос сказал:

- Извините, вызываемый абонент временно недоступен, повторите попытку позже...

Виктор положил трубку. Окей, - подумал он, ничего страшного - может, у неё села батарейка или она сейчас проходит через туннель, а может, поменяла номер.

Он позвонил ещё раз, но ему отозвалось то же безличное сообщение. Ничего не поделаешь, придётся звонить на работу. Он не помнил номер телефона на её рабочем столе, поэтому позвонил на коммутатор.

- "Газета", слушаю.

- Добрый день, с дежурным редактором "Столички", пожалуйста. - С голосом у него было всё нормально, чего уж там, но он на всякий случай откашлялся.

- Соединяю...

"Газета Столечная", Амелия Шлубовская, слушаю. - Он такой не знал.

- Добрый день, могу я поговорить с Вероникой Сукенник? - Он был уверен, что когда повесит трубку, на его пальцах останутся вмятины, так сильно он сжимал ладонь. Он чувствовал, как пот стекает по его лбу, и наделся, что на другом конце провода не слышно, насколько часто и нервно он дышит. Он хватал ртом воздух.

- Извините, она здесь больше не работает, то есть я здесь только с июля, и когда вышла на работу, её здесь уже не было, но, может, я сейчас найду кого-то, кто работает дольше, хорошо?

- Да, конечно, спасибо большое. - Он почувствовал одновременно облегчение и разочарование. Он ждал, пока "кто-то" приблизится, и слушал редакционный гомон, улавливаемый трубкой. Этого ему тоже не хватало. Трубка зашуршала.

- Да, слушаю, чем могу помочь? - сказал знакомый женский голос.

- Марта?

- Да, а кто говорит, позвольте поинтересоваться? - Марта, давняя подруга Вероники, всегда любила определённость.

- Привет, это я, Виктор, разыскиваю Веронику...

- Виктор? - Он уже знал, что будет дальше. Голос подруги превратился в кусок сосульки, которая резко застряла у него в ухе. - У меня для тебя только три слова: отъебись, сукин сын!

- Марта, умоляю...

- Не умоляй меня ни о чём! - она так кричала, что если бы им довелось встретиться в офисе, это было бы шоу. - Не умоляй меня ни о чём, потому что я тебе ничего не скажу, даже если бы захотела. И знаешь почему? Потому что я ничего не знаю! Потому что полгода назад она уволилась и пропала, а мне она даже ничего не сообщила, и всё это из-за тебя, чтоб ты сдох! - она продолжала кричать. - Я не знаю, где она, не знаю, чем она занимается, я ничего не знаю, понимаешь? Ничего не знаю, и виноват в этом ты, - сейчас она уже шептала. - Надеюсь, ты будешь страдать вечно, до свидания, - сказала она и бросила трубку.

Его всего трясло. Руки так сильно дрожали, что он не мог положить трубку. Он бросил её на пол и начал быстро ходить по комнате, пытаясь отдышаться. Она преувеличивает, преувеличивает, потому что ничего не знает, - лихорадочно повторял он в уме. - В конце концов, Вика ведь не должна ей во всём признаваться. Она решила сменить работу, избавиться от старых знакомых, сменить окружение, ничего страшного. А эта тупорылая разочарована тем, что она больше не чья-то лучшая подруга. Что ж, друзей у неё, наверное, не густо, так что её можно понять, хотя это её, конечно, не извиняет.

Как она могла?! Конечно, в разрыве этих отношений есть и его какая-то вина, но ведь кто кого тут бросил, чёрт возьми! Кто забрал у него дочь, единственное, что было важным в его жизни?

- Ну кто?! - закричал он и бросился на кровать. Он сунул голову под подушку и начал кричать, как сумасшедший, чтобы заглушить боль.

Это немного помогло.

Он вылез из-под подушки - красный, потный, тяжело дышащий. Есть ещё один телефон, на который надо позвонить. Родителям Вики. Там, наверное, будет ещё хуже, чем с Мартой, но выхода нет.

Он поднял трубку с пола и несколько раз нажал кнопку на аппарате. Ничего, тишина. Он вытащил вилку из розетки, вставил обратно и попробовал ещё раз. Тишина.

- Ни фига, всё равно позвоню, - шепнул он самому себе. Взял кошелёк и, не надев куртку, побежал вниз по лестнице. В винном магазине, прямо рядом с подъездом, был телефон-автомат.

Засунул карточку и набрал номер. Пока ждал гудка, ему пришло в голову, что на звонок может ответить и Матильда. Что он ей скажет? "Привет, это папа?" А если Вероника сказала ей, что папа умер, что тогда? Нет, она не могла этого сказать, не может такого быть. Ладно, если ответит Матильда, он повесит трубку - по крайней мере, он будет знать, что они там.

Пиканье набора номера прекратилось. В трубке раздался женский голос: "Данный номер не обслуживается, данный номер не обслуживается, данный номер не обслуживается, данный номер..." Виктор выронил трубку из рук и сполз на пол. Всё кончено. Он посмотрел на витрину магазина "Утешение"; он сам когда-то выдумал это название для пана Яцека. "Татра" продавалась со скидкой. В конечном итоге, почему бы и нет, - подумал он, - ничего страшного не случится. Ты уже знаешь, что можешь бросить пить, если захочешь, зарабатываешь своим трудом, так что тебе ещё будет чем отплатить Томеку, а сегодня ты заслужил бокал. Пора уже на один день отдохнуть от писанины. А завтра снова начнёшь искать девчонок. Не могли же они провалиться сквозь землю.

Двумя часами позже он был пьян и недоумевал, из-за чего весь этот шум. Бедная Марта в истерике, разбивает телефоны - бывает. Придётся сделать несколько звонков, поискать, может, в интернете, и всё. Если всё пойдёт хорошо, уже завтра они поговорят по душам с Вероникой, в воскресенье, возможно он увидит Матильду, всё вернётся на круги своя. Разве жизнь не прекрасна? Всё что нужно, это немного доброй воли и усилий, и всё получится идеально.

С нетерпением ожидая выходных с женой и дочерью, он поплёлся в ванную. Обоссал стену возле туалета, пытаясь смыть бродившего по плитке таракана, который, напуганный светом, отчаянно искал укрытие.

- Съёбывай, старик, - сказал ему Виктор. - Девчонки возвращаются, насекомым в этом доме не место.

Это должен был быть сюрприз. Агнешка пораньше ушла с работы, чтобы подготовить для Роберта мини-вечеринку. Без всякого повода, просто для удовольствия. На работе у неё всё наладилось, за что бы она ни взялась, всё хвалили, насморк прошёл, будто рукой сняло. Она поняла, что её ждёт теперь, если уж не блестящая карьера, то спокойная работа в хорошем коллективе - кажется, это хорошее начало, неплохое приобретение опыта. Если бы у Роберта шло так же, тогда б и вовсе не было причин для беспокойств. Но дела у него становились всё хуже. Каждый день ей приходилось выслушивать разочаровывающий монолог о работе. Что она скучная и отупляющая, как он её ненавидит, что ему приходится общаться с дебилами, к которым он с презрением относится и что нужно подыскивать что-то другое. Он реагировал настолько странно и агрессивно, что Агнешка предпочитала покивать, а не ввязываться в споры. И всё же она не теряла надежды, что на работе у Роберта ещё хватает выдержки, чтобы не показывать всем этим людям, как ему на них наплевать. Из-за работы Роберта на День всех святых не поехали в Олецко, и теперь Агнешку терзало чувство вины²⁸.

Сегодня она решила опередить жалобы Роберта и приготовить сюрприз - вкусную еду и хороший секс.

Она вставила ключ в замок, но тот не повернулся. Что, Роберт забыл запереть дверь, когда уходил? В этом районе это отличный способ остаться без нажитого. Она нажала на ручку и застонала. Роберт уже дома. Как такое может быть, что он закончил так рано?

Он рисовал и слушал музыку через наушники. Так был поглощён своим делом, что и не заметил, как Агнешка вошла. Она поставила сумочку на пол в прихожей и тихо подошла к нему. Мольберт стоял прислонённым к стене, а Роберт, сидя на пятках, как ребёнок в детском саду, рисовал на куске картона, разложенном на газетах на полу. Он рисовал акварелью, он всегда таким способом примерялся к какой-нибудь идее, прежде чем покрывать холст маслом. Газеты вокруг картона пропитались грязной водой, точно так же, как брюки и футболка, о которые он, видимо, вытирал грязные руки. Что не особо помогало, потому что он был по локти в краске. Рядом валялось около десятка страниц бумаги, уже изрисованных - верный знак того, что работа вершится в муках, эскизы один за других отвергаются мастером. Агнешка улыбнулась, задумавшись, хорошо ли, что мужа поглощает такая страсть. Значит ли это, что она жена необыкновенного человека, и это сулит большое счастье? А что, если она навсегда обречена быть номером два? Кем-то таким, кто просто мило заполняет пространство между картинами?

Каждый раз, когда он рисовал, и некоторое время после этого, он выглядел настолько отсутствующим, что казался ей чужим человеком. В Олецко такое бывало уже не раз. Когда Роберт целыми днями рисовал, а вечером они садились ужинать, он или молчал, или отзывался так, лишь бы отцепились, да и то, останавливался на полуслове и говорил: "Какой же я идиот, надо было фон сделать поперечным - всё бы совсем по-другому смотрелось. Сорри, сейчас вернусь, мне нужно хотя бы набросать это." Она чувствовала себя тогда отвергнутой, как человек, случайно оказавшийся рядом с ним только потому, что художник не любил спать один. Что за чёртов эгоизм! Она не раз видела, как он заставлять себя отложить кисти, вымыть руки, чтобы провести с ней какое-то время. Тогда она чувствовала себя террористкой, и ей было даже стыдно, но она не могла поступать иначе. Стоит ли ей терпеливо ждать, пока паныч найдёт время отдохнуть от своей деятельности? Однажды он даже кричал, что это ненормально, когда она ревнует его к кистям. Он прав? Похоже, её на самом деле удручало то, что он уделал больше внимания своим глупым фантазиям, чем жене. Разве это странно?

Она на цыпочках подошла ближе, чтобы посмотреть, что он рисует. Несмотря ни на что, ей нравилось наблюдать, как он работает. На одной из отвергнутых картонок, той, которая лежала на самом верху, Роберт нарисовал дорогу среди деревьев. Дорога хоть и сузилась в перспективе, но не скрылась за горизонтом, а оторвалась от деревьев, изогнулась вверху и повернулась к зрителю. Ещё между деревьями стоял (шёл?) один человек, зато вверх тормашками, нет, не вверх ногами, а просто, как бы, по другой стороне дороге, брела целая масса людей. Агнешке это навеяло мысли об образе евреев, идущих в гетто. Может, из-за тона рисунка - "холодная акварель", как говорил Роберт, - вся в размытых синих и серых тонах. Всё было синим и грустным.

Она похлопала его по плечу. Он вскрикнул и подпрыгнул, будто его ошпарили.

- Дурочка, ты хочешь, чтобы у меня в мозгах вены полопались? - сказал он, снимая наушники. - Что ты здесь делаешь в такое время?

- Проверяю, не замутил ли ты с какой-нибудь блондинкой.

- Да ладно, я же сейчас должен быть на работе. Кроме того, ты у меня единственная блондинка.

- Не увиливай, скажи просто, почему ты не на работе.

- А ты?

- Мне дали выходной за примерное исполнение обязанностей, ежедневную улыбку, сексуальное товарищество и самый красивый бюст на этаже. - Она похлопала ресницами.

- Боюсь, это всё правда. Моя машина сломалась, и пан Юрек любезно согласился, что мне не нужно объезжать магазины на трамвае. Тебе не кажется, что это мило с его стороны? Я, кстати, никогда не подозревал его в способности осуществлять столь логичный мыслительный процесс. - В голосе Роберта появился сарказм. - Я уже даже купил проездной.

- Так и что же нам теперь делать с таким прекрасным началом дня? - спросила Агнешка, желая сменить тему. Было похоже, что Роберт в отличном настроении. Возможно, её разочарование было преждевременным, а вечер с шампанским можно организовать и без сюрпризов.

- Я сейчас рисую, а потом всё решим.

- Хорошо, я что-нибудь приготовлю. - Агнешка старалась не показывать, что обиделась. - А когда ты закончишь?

- Когда закончу, тогда закончу, - раздражённо рявкнул он. - Понятия не имею. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе "в 17:15" и именно в это время отложил краски?

- Ну нет...

- Так и не спрашивай, глупенькая. Когда закончу, ты узнаешь об этом первой, обещаю. - Он коротко поцеловал её, надел наушники и опустился на колени рядом с красками.

Она посмотрела на рисунок, над которым он работал, и дрожь пробежала по её спине. Она видела это место только один раз, но никогда его не забудет. Подвал, странное подземелье, в котором они чуть не заблудились. Кстати, интересно, что Роберт не побоялся сходить туда за мольбертом.

На этот раз его нельзя было обвинить в злоупотреблении синим цветом. Картон кипел оранжевым, жёлтым и красным - ведь коридор выглядел так, словно вдоль его стен текла лава. Лучи яркого света струились из щелей в двери. Чем дальше, тем светлее становился коридор, будто Роберт запечатлел момент, когда там, в конце, взорвалась бомба огромной силы. Уже взорвалась, вспышка сияла, но ударная волна ещё не пришла. Это был очень тревожный образ; такого она никогда ещё не видела; он вызывал животный страх, и Агнешка скорее бы съехала отсюда, чем согласилась жить с этим не то что у себя на стене, но и в одном доме.

Ещё одно не вызывало сомнений - это определённо, лучший набросок, когда-либо выполненный Робертом. Он был настолько же реален, насколько ужасен. Она решила не говорить об этом мужу; возможно, он ещё всё-таки найдёт стиль, от которого у неё не будет дрожи в коленях и сухости во рту.

В домофоне прозвучала заставка "Лета с радио"²⁹. Когда выбрали этот сигнал, казалось, это отличная идея, а теперь бы хотелось просто какой-нибудь "динь-дон".

- Алло?

Никто не отвечал.

- Алло? - сказала он чуть резче, она ненавидела глупые шутки. Опять ничего. Она уже собиралась повесить трубку, но тут услышала на заднем плане какие-то шумы. Она закрыла другое ухо рукой и прислушалась к звукам двора. Двора? Она услышала шёпот, быстрые шаги и вой собаки на заднем плане. На фоне шума послышался отчётливый звук бьющегося стекла. Одного, потом другого. Кто-то выругался. Шорох усилился, будто всё подслушанное событие просачивалось к ней по проводам. Ощущение неприятное, но оторваться было невозможно, ей стало слишком любопытно, что будет дальше.

- Справа! Не дай ей уйти! - крикнул мужской голос, раздался топот.

Что там происходит? Фильм, что ли, снимают?

- Роберт, посмотри с балкона! - громко крикнула она, но Роберт даже не пошевелился. А шнур слишком короткий, чтобы дойти до окна. Агнешка повесила трубку на вешалку, рядом с курткой и побежала к балконной двери. Снаружи ничего не происходило. Она быстро вернулась к домофону и поднесла трубку к уху.

- Да! Так и сделаем! Она это заслужила! - кричали какие-то люди.

В ответ послышался стон, такой тихий и в то же время такой ясный, полный боли и смирения, что у Агнешки подкосились колени. Она прислонилась спиной к стене. Что там, чёрт возьми, происходит? Ей передают радиоспекталь ужасов через домофон?

- Да будет воля Божья, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, - сказал мужской голос. Воцарилась идеальная тишина. Агнешка однако чувствовала, что это не конец, странная передача продолжается. Она услышала слабое потрескивание огня. Немного погодя пламя начало реветь, как на большой вечеринке в горах. Толпа громогласно гудела.

Что там творится?

Затем свозь шум ревущего огня и гомон людей прорезался вибрирующий женский крик. Девушка начала кричать, не очень громко, будто до конца пытаясь сдерживать проявление слабости, но постепенно крик превратился в рёв боли. Долгий, непрерывный, засталяющий усомниться в своей реальности, проникающий в мозг, как раскалённый до красна стержень, а вместе с ним на Агнешку хлынул жар огня, истязающего и убивающего ту женщину. Агнешка, крепко сдавив трубку, заставила себя отлепить её от уха и положить как можно дальше, на расстояние вытянутой руки. Возможно, это была просто галлюцинация, но она видела, как из динамика трубки вырвались язычки пламени, и всё стихло. Она повесила трубку домофона и стала, глядя на него, как на заряженное ружьё, с которым нужно обращаться крайне осторожно.

Когда рядом с ней радостно запиликало "Лето с радио", она отскочила. В понедельник пойду на томографию, - решила она. - Так продолжаться не может.

Она аккуратно взяла трубку и, держа её в нескольких сантиметрах от лица, тихо сказала:

- Алло?

- Добрый день, меня зовут Олег Кузнецов, я из полиции, мы уже как-то виделись. Мы можем немного поговорить с вами?

- Да, конечно, - ответила она с явным облегчением.

Квартира Януша Стопы, получившего образование за океаном специалиста по психологии маркетинга, и его жены, директора по персоналу польского филиала очень крупной французской корпорации (в настоящий момент на двухмесячной стажировке за границей) была самой уникальной квартирой в панельном доме - на этом сходились все, кто когда-нибудь к ним заходил. На самом деле, квартир было три. Первая им досталась от родителей Ивоны - когда она училась, а он, будучи психотерапевтом-идеалистом, жил бедно - площадью в шестьдесят метров, три комнаты и - в то время - с деревянной обшивкой на всех стенах. На зарплату мужа сделали ремонт, какой могли - то есть ограничились тем, что ободрали обшивки, побили тараканов и покрасили стены самой дешёвой эмульсионной краской. Шёл 1989 год, ему тридцать лет, она на пять лет моложе. Они жили счастливо и считали, что отсутствие денег - естественное состояние честного человека. Так повелось в их семьях на протяжении поколений. Но с появлением новой Польши многое изменилось. Некоторые друзья, доселе такие же бедные, разбогатели. Приходили на чашку чая в обновках, рассказывали об отдыхе в Греции и о крепком, густом и сладком, как нутелла, кофе, который подаётся в керамических чашечках. "Говорю вам, я только там узнал, какой кофе на вкус. Вы должны это попробовать", - призывал друг, а они восхищённо улыбались и говорили, что обязательно попробуют. Загранпаспорта у них были, они знали, что могут поехать куда угодно, но не могли себе позволить даже выходных в Кракове. Тогда их ещё это не беспокоило, друзья уходили, а они смеялись и кувыркались в постели. Что там Греция, если они есть друг у друга? Они хотели завести ребёнка, но, несмотря на множество попыток, Ивона не могла забеременеть. После многих месяцев вранья о том, что "это не так важно" и что "когда-нибудь получится", после горьких слёз Ивоны во время очередных месячных, они решили провериться. Жена оказалась бесплодной. Тогда они не знали, что и делать. Стоило ли им усыновить ребёнка, не стоило - слишком трудное решение.

После завершения учёбы Ивона начала проходить стажировку в западной компании. В то время многие из них открывали филиалы в Польше и принимали на работу всех мало-мальски компетентных и знающих языки. Не имея никаких других планов на жизнь, после вердикта врача она с головой погрузилась в работу, через два года её повысили до начальника польского отдела, и они вдруг стали - по меркам страны - очень состоятельными. Их квартира из норы в панельном доме превратилась в иллюстрацию для каталога дизайнерских работ. Белое, темное дерево, металлические элементы. Кухня появилась на обложке журнала о дизайне интерьеров. Конечно, они могли бы купить квартиру где-нибудь в центре, в хорошем доме, но у них была сентиментальная привязанность к этому месту.

Ивона убедила Януша получить степень MBA³⁰. Говорила, что смысл есть только в маркетинге и менеджменте, что это профессии будущего. Он согласился не потому, что в это верил, а потому, что ему надоело зависеть от жены. Она помогла ему выехать в Штаты, благодаря чему он получил диплом в Бостоне, где, кроме того, открыл для себя возможности, которые давало объединение коммерции и психологии. Уже самостоятельно он нашёл курсы, на которых обучали методам манипулирования клиентами. Когда он вернулся, муж с женой несколько дней размышляли над офертой и наконец более десятку компаний разослали письма с предложением провести неортодоксальное обучение механизмам торговой психологии. Разумеется, многие из этих механизмов были задействованы и в оферте. Реакция их удивила. Через месяц план занятий на предстоящий год был заполнен, а Януш и Ивона Стопа стали не просто состоятельными, а очень богатыми.

Тогда они купили две квартиры - одну рядом со своей (номер 56), менее сорока метров, а другую точно такую же, но этажом выше (номер 61). После чего позвонили своему архитектору и сказали сотворить из этого чудо. Наката (архитектор этот хоть и родился в Польше, но был японцем по происхождению) сотворил. Самой смелой идей стала дыра в потолке диаметром в четыре метра, края которой поддерживались колоннами из нержавеющей стали - такое разрешили, потому что пробивка отверстия в потолке на последнем этаже не могла повредить конструкции здания. На верхнем этаже проём окружили баллюстрадой. Потом в потолке прорезали несколько отверстий поменьше и закрыли их закалённым стеклом. Эти межуровневые окна видели немало скандальных сцен в период, когда Януш с Ивоной наслаждались своей сексуальностью и сексуальностью своих друзей, число которых увеличивалось прямо пропорционально балансу на счёте.

Это никогда не обсуждалось, но с тех пор, как разбогатели, они уже больше не задумывались об усыновлении, что может показаться странным, ведь жилищные условия как никогда позволяли им воспитывать приёмного ребёнка, а то и двух.

Так или иначе, а Януш подумывал уже продать квартиру и уехать за город. Ему надоела уже эта чёртова панелька, бедные соседи из мелких городков и постоянная вонь на лестничной клетке. А ещё недавно этот паренёк с отрезанной головой. Януш ненавидел самоубийства, его отвращало, что кто-то берётся эпатировать окружающих собственной смертью, не имея даже возможности увидеть эффекта этого эпатажа. По мнению Стопы, самоубийцы - это лохи, бздуны и тупо одержимые навязчивыми идеями, одержимость которыми выводит на грань смерти. Ещё когда он проводил психотерапию, ему каждый раз хотелось блевать, когда очередной унылый тип начинал говорить, что думает "о том, чтобы покончить, ну вы поняли..."

Януш сидел в кресле с буклетом Media Markt в руке. Страницы с бытовой техникой он сразу же отбросил - холодильники его вообще не интересовали - и занялся изучением систем домашних кинотеатров. Philips или Sony? DVD, DTS, RDS, MPG, VCD... Половина из этих сокращений ему ни о чём не говорила. Он мог посмотреть и в интернете, как это расшифровывается, но ему, наверное, хватало и простого знания, что чем больше сокращений и чем выше цена, тем лучше аппаратура. Опыт последних потребительских лет подсказывал ему, что не бывает "дёшево и сердито" - это изящный оксюморон, призванный заставить бедных людей тратить деньги на то, что им не нужно, в надежде обзавестись чем-то "сердитым". О, святая наивность!

Януш решил купить самый дорогой комплект и, с чувством выполненного долга, заказал по телефону пиццу. Принял душ и при мысли о жене, отсутствовавшей несколько недель, ему захотелось позаниматься сексом. Как насчёт девочки по вызову? - подумал он. Многие же мужчины так делают. Ни подруга, ни коллега, ни любовница с претензиями - а просто проститутка, которая чисто приходит, весело трахается и без проблем исчезает. Почему бы и нет. Открыл газету на странице знакомств. "Самый большой выбор в Варшаве". Набрал номер, нервно сглатывая - он никогда раньше такого не делал.

- Агентство "Седьмое небо", слушаю.

- Добрый день, я бы хотел заказать девочку. - Януш поморщился. Говорю так, будто заказываю пиццу, - подумал он.

- Брюнетка, блондинка, рыжая, маленькая грудь, большая, молодая, постарше?

- Эээ, около тридцати, не слишком высокая, третий размер желательно, но, может, вы что-нибудь подскажете?

- Берите Еву. Бюст немного меньше, второй размер, но вы не пожалеете. Самая огненная рыжуха в Варшаве, и она как раз свободна. На час?

- Да, этого достаточно. - Он чувствовал себя всё более и более по-идиотски. Думал уже повесить трубку.

- А как насчёт двух? Тогда третий бесплатно. Как вам такое?

- Вы меня, наверное, переоцениваете. - С ума сошла.Что ему делать с этой Евой три часа? Беседовать о жене?

По просьбе девушки из колл-центра он предоставил адрес.

- Окей. Девушка приедет через час, с охранником, вы ему заплатите сто пятьдесят злотых. Охранник уйдёт и потом вернётся за девушкой. Предупреждаю, если вы не понравитесь Зигфриду, встреча не состоится.

- Зигфриду?

- Ну, охраннику.

- Понятно.

- Желаем вам приятно провести время и спасибо, что выбрали наше агентство. Вы, конечно, не пожалеете об этом.

- Спасибо. До свидания, - машинально ответил он. Боже правый, он понятия не имел, что в этой отрасли такая культура общения. Он думал, что это какое-то мрачное подполье, в Pizza Hut с ним и то похуже общались.

Зазвонил домофон.

Он вылез из кресла и подошёл к двери. Домофон, к сожалению, был одной из немногих вещей в этой квартире, которые не работали с пульта.

- Да?

- Пицца для пана.

Олег и Худенький снова стояли у лифтов на втором этаже, будто бы там к ним должно было прийти озарение. А может, их просто тянуло туда, где произошло нечто удивительное.

Молча курили.

- Я начинаю чувствовать себя агентом Скалли³¹, - сказал Худенький, возвращаясь от мусоропровода, в который стряхивал пепел. - Никто ничего не знает, происходят странные вещи, и всем не до смеху.

- Так и есть, - ответил Олег. - Вопрос в том, наше ли это дело. У нас есть место, где с людьми происходят несчастные случаи, вот и всё. Никто никого не убивает, никто ни на кого даже не нападает. Есть жертвы, нет преступников. Полиции тут нечего делать.

Худенький сел у стены и вытащил очередную сигарету. Он собирался закурить, но тут понял, что сидит там, где недавно лежала голова. Переместился к окну.

- Может быть, но - до поры до времени, - сказал он.

- Что значит "до поры до времени"? - Олег удивлённо поднял брови.

- Может быть, кто-нибудь наконец кого-нибудь замочит.

- С чего это? Потому что здесь процент чудиков выше, чем в других домах? Да ладно тебе. С тем же успехом ты мог упрятать за решётку всех, кто работает в мастерской, где я ремонтирую моего "Пунто"³². Это просто какая-то банда мудил... - выругался Олег при воспоминании о тех мастерах. - Говорю тебе, нам здесь делать нечего. Мы ходим, бродим, ищем логику в обычном, а может и не совсем обычном, несчастном случае, с упорством, достойным лучшего применения, а другая работа откладывается.

- А что скажешь насчёт сведений из домоуправления? - Худенький вопросительно посмотрел.

- А про что тут говорить? Про то, что половина квартир пустует? Меня это не удивляет. Люди разбегаются из многоэтажек. Те, у кого есть деньги на покупку жилья, предпочитают взять кредит и переехать куда-нибудь в другое место. Я бы и сам не хотел здесь жить. Кроме того, если ты прав и это место действительно "населено привидениями", ничего удивительного. Желающих нет, потому и стоит пустым. Давай оставим это и возьмёмся за дело в Ломянках³³.

Худенький не ответил.

- Так чего ты хочешь? - снова начал Олег, на этот раз на повышенных тонах. - Мне надо ходить от одной двери к другой и говорить: "Извините, дамы и господа, в этом доме происходят странные вещи, вам лучше отсюда уехать"?

- Сам не знаю, - ответил Худенький через некоторое время. - Ты обратил внимание, что мы единственные, кто вообще здесь способен что-то замечать? Те, которые здесь живут, на таком расслабоне, что даже не сознают этого. Как будто на таблетках сидят. Я ничего из этого не понимаю, знаю, что ты в чём-то прав, но мне кажется, это ещё не конец. Если мы бросим сейчас, скоро нам придётся приехать сюда ещё к одному трупу. Потом ещё к одному. А что если вдруг, это не несчастные случаи? Что это кто-то подстраивает? Что есть убийца? Как мы тогда будем себя чувствовать, а?

- Дружище, не сходи с ума. Тебя сюда тянет, потому что ты слишком много читаешь. Бабка выпрыгнула из окна - очевидцы видели, что она это сделала сама. Парень в лифте тоже был один. Не верить Эмилии причин нет. Мужик, который упал в шахту - окей, может, его кто-то толкнул, но у нас нет даже половины улики. Абсолютно ничего нет!

- А что скажешь насчёт рисунка того малого, Лазарека, и про то, что он и его жена на пару рассказывали? - Худенький так просто не сдавался.

- Ты перегибаешь палку, ей-богу же. - Олег сел, прислонившись к стене, в знак смирения. - Типок рисует себе страшные картинки, имеет право. Его жена испытывает паническую атаку в лифте, где кому-то отсекло голову. На это она тоже имеет право, меня это ничуть не удивляет. Кроме того, она может страдать шизофренией, раком мозга или просто тяжёлым неврозом. Мне это не интересно да и ты бы не заморачивался.

Олег достал из кармана фляжку с украинским коньяком, и они отпили по глотку. Молчали, не глядя друг на друга. Потом, как по команде, встали и вместе спустились к выходу.

Худенький вздохнул:

- Хорошо, будь по-твоему. Давай только ещё осмотрим тот подвал, и всё на этом.

- Только не сегодня. Давай приедем на следующей неделе, когда я выйду после выходных.

- Окей. У меня тоже много работы.

За окном уже было темно, и они ясно увидели свои отражения в стекле и пустую лестничную клетку позади себя. Одна из флуоресцентных ламп мигала и нервно гудела, как бы подгоняя их к выходу. Но они всё стояли там, задаваясь вопросом, почему им кажется, что они что-то забыли?

Дверь внезапно открылась, хотя никто из них к дверной ручке даже не прикасался. Оба рассмеялись и ушли, не закрывая.

Дверь закрылась сама собой.

Что может делать одинокая двадцатидевятилетняя, в пятницу вечером, в свой день рождения? Устроить вечеринку, сходить в кино, погулять в городе с друзьями, посмотреть на видео фильм с Мег Райан - сотни возможностей. Рахела Михалак однако ж собиралась на деловую встречу, причём с радостью. Организация ежеквартальной встречи руководителей отделов в пятницу вечером стала для неё самым лучшим подарком на день рождения. Тем более, это было первый раз за время её работы в компании, когда ей предстояло провести совещание.

Хорошо, вести - это немного преувеличение, - подумала она, в сотый раз поправляя свой костюм перед зеркалом. На этот раз ей показалось - о, сколько уже можно - что колготки перекосились и на них стала заметной стрелка. Она аккуратно, чтобы не сделать дырку, поправила, но теперь стало ещё хуже. Она сняла их и снова надела, на этот раз медленно и осторожно. Мгновение она пыталась найти потерянную мысль. Так. О чём это я..? Ага, вести - это громко сказано, по сути она должна была только сидеть за проектором и выводить на белый экран слайды, отображающие состояние компании с пояснениями начальника. Многие могли бы подумать, что эта работа для секретаря, то есть довольно глупая и недостойная для младшего руководителя Отдела корпорации, которым являлась Рахела. Однако же она думала иначе. Она много раз видела, как неправильная смена слайдов - слишком медленная или слишком быстрая - заставляла нервничать управляющего директора. Всего полгода назад ей хотелось провалиться от стыда, когда один из её подчинённых случайно выключил компьютер, вынудив начальника прервать презентацию и отпустить саркастический комментарий: "Видимо, мы всё ещё недостаточно тратим на компьютерную подготовку персонала."

Теперь она займётся этим сама, и всё будет просто идеально. Она вышла из квартиры на четвёртом этаже и быстро спустилась по лестнице. На первом этаже, перед дверью из подъезда, она остановилась, чтобы в последний раз посмотреть на себя в зеркало. Поправила вырез блузки. Не слишком ли глубокий? Она боялась, что кто-нибудь это отметит и хотела вернуться домой, но времени уже не оставалось. Такси ждёт, а ей нужно быть через пятнадцать минут на месте. И, конечно, там она ещё раз всё проверит. При такой задаче нет права на ошибку.

Она толкнула дверь, и та не поддалась. Рахела подёргала несколько раз. Нет. Закрыто. Какой идиот закрывает дверь в подъезд? Она достала ключи из сумочки. Выбрала нужный, вставила в замок и попробовала прокрутить. Выбилась из сил, но без толку; в конце концов, она сделала из длинного ключа от квартиры рычаг, надавила - раздался треск, ключ сломался, и большая его часть осталась в замке.

Рахела закричала от злости. Что делать, - лихорадочно думала она. Как выйти, чтобы не опоздать? Может, через окна соседей на первом этаже? У них решётки, но некоторые из них, кажется, открываются. Она подбежала к дверце, отделяющей лестничную клетку от тамбура, и начала звонить во все звонки.

Никто не вышел.

Она понажимала на все ещё по несколько раз. Опять ничего.

- Только не это! - кричала она со слезами на глазах. - Когда же вы все успели уйти?!

Боже, боже, - думала она, - теперь всё - моей карьере, моей работе. Конец. Подожди, подожди, а ведь из тамбура на втором этаже можно выйти на крышу, а оттуда спрыгнуть или слезть. Конечно! Она побежала к лестнице. Дверь закрыта. Рахела отпрянула от неё, с изумлением. Как это? Не может быть, она же секунду назад здесь проходила, было открыто. Захлопнулась? Когда? Она подёргала ручку. В её руке остался кусок металла, а с другой стороны послышался металлический звон. Точно!

Лифты!

Внизу ни одного не оказалось. Нажала на кнопку и стала ждать. Должно быть, лифты находились высоко, потому что долго не появлялись. Она снова нажала. Кнопка осветилась зелёным, и всё на этом. Никакого движения. Ни подрагивающих за окошком тросов - предвестников скорого появления кабины. Ничего.

Она стояла неподвижно и почувствовала беспокойство. Она вспомнила, что здесь недавно произошло. Внезапно её перестало волновать, попадёт ли она на встречу. Ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь сюда пришёл. Хоть кто-нибудь. Вечер пятницы, кругом толпа людей, наверняка скоро кто-нибудь придёт и что-нибудь придумает - вызовет слесаря, например, мастера по обслуживанию лифтов. Жаль, что она забыла свой телефон на работе. А то б сама вызвала.

Она нажала кнопку ещё раз, не веря, что это сработает. Стояла, барабаня пальцами по бедру. Мигающий флуоресцентный свет над головой пронзительно загудел и затрещал искрами. Рахела вскрикнула и подбежала к двери подъезда. Она почувствовала, как что-то приблизилось к её грудной клетке, почувствовала покалывание в ладонях и кровь, пульсирующую в голове. Она боялась и ничего не могла с этим поделать. Страх разлился по ее телу, как алкоголь в морозный день. Она начала колотить руками об дверь, звать на помощь. Припала к окошку, прикрывшись ладонями, чтобы не отсвечивало, и посмотрела, нет ли кого снаружи. Но с тем же успехом она могла пытаться увидеть что-нибудь за зеркалом в ванной. Напрягала зрение без всякого толка, и вдруг услышала, как позади неё остановился лифт.

Сделала к нему два шага и охнула. Лифт не был пустым. Внутри него что-то двигалось. Она видела это, хоть и стояла далеко. Но это был не человек, не собака - это выглядело так, будто вся кабина облеплена тараканами. Рахела отчётливо слышала шелест трущихся друг о друга хитиновых панцирей.

Она начала кричать, так громко, как только могла. Она почувствовала боль, разрывающую её горло, вкус крови во рту, но её не волновало, не заботило, порвутся ли у неё голосовые связки, сможет ли она потом когда-нибудь говорить. Лишь бы погромче, на всё более высоких тонах, чтобы кто-нибудь мог её услышать.

И тогда - возможно, от её крика - стекло двери лифта разбилось. Рахела увидела, как из трещин поползли первые насекомые. Продолжая кричать, она начала стучать руками, локтями и коленями по окну двери в подъезде, чтобы разбить его. Прусаки добрались до лестницы. Когда первый оказался возле ее туфли, она повернулась спиной к двери и заметила кусок терраццо, лежащий под почтовыми ящиками. Она бросилась к нему, каблуки заскользили по тараканам. Подняла каменюку и со всех сил швырнула в тёмное стекло. Однако вместо самого большого окна терраццо разбило только узкое боковое стекло, через которое Рахела всё равно не смогла бы выбраться.

Стекло разбилось на множество осколков, и перед смертью Рахела Михалак успела увидеть, что за окошком ничего нет, только абсолютная чернота и что стекла, вместо того, чтобы вылететь вместе с камнем во двор, влетели с огромной скоростью внутрь, будто кто-то бросил камень с другой стороны. Один из осколков, длинный и тонкий, как сосулька или кинжал убийцы, полетел в её сторону, пробил навылет уставшее от крика горло.

Девушка упала на ступеньки. Она больше ничего не боялась. Последними её мыслями было то, что никаких букашек здесь нет и что это идиотизм проводить деловые встречи в пятницу вечером.

Первый этаж, вход. 8 ноября 2002 года, 21:30.

Женщина. Тут?

Мужчина. Да. Буду ждать внизу, так что, если он управится раньше, просто спускайся. Через полтора часа будешь танцевать в Мокотуве.

Женщина. Только танцевать, не трахаться?

Мужчина. Пиздюки устроили мальчишник перед свадьбой и скинулись на чих-пых для без пяти минут мужа. Но, знаешь, как оно бывает. Пьяные рожи попялятся на тебя, и всё.

Женщина. Ты во мне сомневаешься?

[смех]

Мужчина. Шутишь, что ли? Но мы можем поспорить. Хочешь?

Женщина. Что я его оттрахаю? Окей. Если не получится, я отдам тебе свою долю - если получится, заплатишь мне вдвое больше.

Мужчина. Стой, давай сначала здесь, с одиноким паном Ковальским³⁴. Заходим. Подожди, я нажму на домофон.

[домофон]

[тишина]

Женщина. Может, уже заснул? У тебя есть его телефон?

Мужчина. Да, подожди, уже звоню.

[тишина]

Мужчина. Не берёт. Попробуем достучаться. Позвоним соседям. Лучше всего всем, пусть почешется.

[домофон]

[тишина]

Женщина. Вот же блин, полторы сотни упустили.

Мужчина. Если в Мокотуве постараешься, останешься при своих. Идём или ещё попробуем?

Женщина. Идём уже, тут ловить нечего. Мне тут не нравится.

Агнешку разбудило тепло. Солнце, необычайно яркое для ноября, пробилось через закрытое окно и согрело тёмно-синее постельное бельё. Девушка, всё ещё полусонная, сбросила его с себя и открыла один глаз, чтобы посмотреть на красные цифры радиобудильника. 11:11.

О боже, - подумала она, - когда я в последний раз так долго спала? наверное, ещё у родителей. Вечером она не столько уснула, сколько потеряла сознание, пытаясь прочитать несколько страниц "Мальтийского сокола"³⁶. И теперь ничто не мешало ей отдыхать. С тех пор, как сюда переехали, малейшего шороха было достаточно, чтобы нарушить её сон и иногда заставить её ворочаться до рассвета, не в силах заснуть. Временами она начинала чувствовать иррациональный страх, который заставлял её включать лампу и читать, чтобы избавиться от мыслей. Особенно тогда, когда ей снился кошмар - всегда один и тот же, всегда бесконечный, всегда одинаково ужасающий. Она боялась, что когда-нибудь досмотрит этот сон до конца.

Но сегодня всё было по-другому. Она чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, как никогда раньше. Спокойной. Она поставила диск с лучшими хитами Рода Стюарта, открыла окно и несколько раз вздохнула полной грудью. Заглянула за занавеску, отделявшую диван от остальной комнаты (выглянула из жалкого подобия спальни). Роберт сидел на полу спиной к стене. Между его ног лежал измалёванный кусок картона. Он прикусил кончик кисти и уставился в окно. Даже не заметил, как Агнешка встала.

- Чем мы теперь займёмся, в настолько замечательно начавшийся день? - тихо спросила она саму себя, пряча подушки в раскладной диван и пританцовывая в такт Rhythm of My Heart. Сначала выпью кофе, - подумала она, - потом соображу что-нибудь на завтрак. Роберта днём, наверное, получится вытащить на прогулку. Вечерком какой-нибудь хороший ужин... Эх, жизнь иногда может быть прекрасной. Агнешка хотела, чтобы сегодняшний день был исключительно прекрасным, а Роберт - счастливым и спокойным, готовым выслушать наилучшую новость с момента их встречи. А пока пусть рисует, - подумала она. - Его вчерашние наброски были устрашающими, но в то же время потрясающими. Вызвать такое чувство тревоги с помощью одной лишь кисти - это искусство. Кто знает, может, скоро главной её проблемой станет, что надеть на вернисаж в CSW³⁷, а его - что говорить в интервью, а их общими - не слишком ли в июне жарко в Доминикане и не лучше ли поехать туда в октябре, а пока вырваться на выходные в Стокгольм?

Она довольно улыбнулась. Жизнь - супер, а станет ещё лучше.

Он сидел и смотрел на картон, на котором поздним вечером набросал карандашом всего несколько линий. Он в который раз уже повторял в своих мыслях, что это невозможно и неправдоподобно. Это да, он может отключиться во время рисования, впасть в состояние, близкое к наркотическому, но ещё никогда не бывало такого, чтобы он смотрел на свой рисунок и не помнил, чтобы он это рисовал. Вообще не помнил. Разве что всё это настолько глубоко засело в нём, настолько сильное, что, подобно тому, как сон появляется без участия сознания, всё это бессознательно появилось на картоне. Эта теория звучит правдоподобно? Ни черта.

Буквально вчера он в очередной раз попытался изобразить две свои сильные стороны - агрессию и чувствительность. И в очередной раз всё пошло через пень колоду. Он проводил линии, без всякого смысла, рисовал фигуры и формы, которые ничего не значили. Иногда из этого что-то выходило - например, зарисовки подвала - что-то, что, очевидно, должно было выйти из его сердца, но это всё же были потуги, далёкие от того, что он хотел сделать. К своей цели он не приблизился и на пол шажка.

А теперь ещё это.

Сначала странный кошмар. Ему приснилось, что он возвращается домой, к родителям - точнее, в дом своей матери, на Мазурах. Он не чувствовал ни страха, ни беспокойства. Шёл, перепрыгивая с камня на камень, как он обычно делал после очень хорошего дня в школе. Свернул с главной дороги, прошёл через небольшой лес и добрался до поля, где стояла их хатёнка. Так они её называли, но ни в одной деревне другой такой не было. Когда его мать после разрыва отношений решила уехать из Варшавы - Роберту тогда было пять лет - она купила обычный деревенский дом. Две комнаты, угольная печка, всё в запущенном состоянии. Чтобы привести его в пристойный вид, при скромных средствах матери, которые она зарабатывала продажей картин, иллюстрированием книг, а также (о чём он узнал гораздо позже) рисованием порнушки, которая распространялась на подпольном рынке комиксов, потребовалось два года. Когда было тепло, спали в большой военной палатке, поставленной в поле за хатёнкой, а зимой в той комнате, над которой залатали крышу - так, лишь бы не протекала. На самом деле, он очень хорошо помнил этот период кочевничества. Мать заботилась о нём, стараясь компенсировать ему тяготы такой жизни - перемены места, нового детского сада, где его поначалу отвергали как "приезжего" и притом "с Варшавы".

В конце концов, ремонт завершился, палатку оставили на память и переехали в хатёнку, в которой теперь появилась ещё одна комната. По правде говоря, комната эта была вдвое больше остальных. Они называли её Залой. Зала была площадью в семьдесят метров, а высотой - больше семи метров в самой высокой точке. Стропила, балки и настил крыши ничего не закрывало - отсутствие потолка и перегородок придавало Зале дополнительную пространственность. Ночью, когда единственным источником света оставался огромный кирпичный камин, чёрные тени, отбрасываемые толстыми опорами и стропилами, танцевали в красном свете, а верх Залы терялся в темноте - настолько чёрной, что туда было страшно смотреть. Роберт часто предпочитал спать в Зале, а не в своей комнате, и, перед тем, как заснуть, он зачарованно смотрел в черноту. У него создавалось впечатление, что там не пусто, что там бурлит тёмное небытие. Ему казалось, что, пока свет тускнеет, чернота спускается всё ниже, от неё отделяются густые, жирные капли, готовые упасть на его кровать - и скрываются, как только стрельнёт искра или мать зажжёт новую свечу. Он лежал и пытался заснуть, наслаждаясь странностью зрелища, а мать сидела в углу Залы, где она устроила мастерскую, и короткими мазками и точками (никогда, наверное, она не проводила линий длиннее нескольких сантиметров), извлекала из холста мир фантастических цветов и форм. Запах Залы - скипидара, масляных красок, горящих дров и плавящегося стеарина - это был запах его детства. Детство, которое тогда было волшебным и чудесным, а потом - когда мама выжила из ума - превратилось в... во всяком случае, уже не в такое волшебное. Было и прошло. Нечего вскрывать старые раны. Хорошо, что он от неё избавился, уехал за триста километров, теперь он на свободе.

Да, легко сказать: "Нечего вскрывать..." А этот сон? Он уже подходил к хатёнке, и ничего страшного ещё не происходило. Он проходил мимо подсолнухов, поглаживая их большие шляпки, и тут что-то его встревожило. Он поднял голову и увидел, что из трубы, той, от камина в Зале, валит густой, чёрный дым - будто кто-то сжигал там покрышки. Дыма было много. Он выходил тонкими струйками из щели под дверью и стелился по земле, нечувствительный к порывам ветра, окружал стебли подсолнухов и ноги Роберта.

Он открыл дверь, боясь, что внутри будет только дым и пламя, но нет - здесь тоже висел чёрный туман, но только у пола и доходил здесь уже до колена. Роберт крикнул: "Мама! Ты здесь?" - "Здесь, здесь, работаю в Зале!" - откликнулась она в ответ. Это его немного успокоило. Может, это нормально, что дым так валит?

Он вошёл в Залу. Окна занавешены. В камине не горел огонь, но там было много угля, отбрасывающего малиновое сияние, от которого воздух дрожал. Было так жарко, что Роберт едва мог дышать. Его мать рисовала, при свете свечей, сидя к нему спиной. Он заметил, что источником дыма был не камин. Именно от чёрных свечей, горящих чистым, белым пламенем, широкими полосами текло "что-то" и собиралось внизу. Он подошёл ближе, чтобы взглянуть на картину. Она была странной. На ней изображалась тёмная стена с окнами - она чем-то напоминала стены многоквартирных домов в Сувалках. В части окон горел свет, и в сочетании с темными пятнами ясно вырисовылось лицо из "Крика" Мунка. Это была всего лишь картина, но стало до того страшно, что хотелось бежать. Конечно, он не мог сделать и шага, как это бывает во сне. Переборов себя, он подошёл ещё ближе.

Седые, всегда длинные и вьющиеся волосы матери закрывали её лицо. "Подойди сюда на минутку, я хочу показать тебе что-то классное, - тихо сказала она, не оборачиваясь. - Я решила, что сейчас самое время для автопортрета. Жаль, что я этого не сделала, когда была молодой," - добавила она и хихикнула.

"Перестань, ты же молодая", - возразил он, и его собственный голос долетал до него, будто через стену.

"Нет, нет, я не молодая, совсем наоборот, я уже очень старая, настолько старая, что должна была умереть уже много лет тому назад." - Только тогда он посмотрел на руку, держащую кисть. Она была ужасно худой, а морщинистая кожа, обтягивающая её кости, напоминала кожуру печёного яблока. Ногти, длинные и загибающиеся, врастали в большой палец. Это было страшно и отвратительно. Ему хотелось кричать, но он не мог. Он сделал ещё шаг вперёд, тогда мать поставила тлеющую кисть в банку и повернулась к нему. Он не хотел видеть её лицо, но не мог отвести взгляда. Не мог ни закрыть глаза, ни поднять руки, чтобы закрыться ими. Он сделал бы всё, чтобы этого не видеть. Но он увидел. Лицо трупа с горящими белым светом глазами.

И тогда он проснулся.

Из раздумий его вывел сигнал электрического чайника. Он слышал, как звенит ложка о стенки чашки, как напевает Агнешка. Он даже не заметил, как она встала.

Агнешка подошла к нему, держа в руке чашку кофе. Уже даже одетая.

- Привет, милый, что бы ты хотел на завтрак?

- А что есть? - Уже почти полдень, а он даже не замечал, что хочет есть.

- Что хочешь. Я иду в "Карфур", так что можешь заказывать даже маринованных кальмаров. Только скажи.

У неё было замечательное настроение. Неудивительно, её, наверное, не мучают кошмары. А как же, если она спит по двенадцать часов! Он почувствовал, что начал злиться. Почему ему всё даётся с таким трудом? Почему она так не устаёт? Разве она не видит, чего ему всё это стоит? Работа, семейный быт, рисование, а в последнее время даже сон. Чёртова эгоистка, тупая овца из деревни. Строит милые мордашки, а на самом деле уже вымотала его, хочется ей, видите ли, жить на широкую ногу. Да чтоб на тебя опять в лифте напали, мифоманка!

Он заметил, что от злости изо всех сил сжимает свои колени. До боли. Он посмотрел на руки так, будто они принадлежали кому-то другому. Это он ими так сжимал? А еще перед этим думал о жене, как о какой-то чужой тётке? Чёрт, он, наверное, устал.

- Что? В "Карфур"? Отлично.

Отлично, её не будет минимум час. Он примет душ и немного отдохнёт. Может, стоит попить пивка или сходить в кино? Нужно немного отвлечься.

- Купи что-нибудь на гренки, а? Приготовим их с тунцом и помидорами, купи ещё свежий базилик, если будет. Самое то, чтоб перекусить. Потом, может, куда-нибудь выскочим.

Она подошла и поцеловала его в губы.

- С удовольствием, с удовольствием. Вернусь как можно скорее. - Она уставилась на картон. - Рисуешь с утра? Покажи... Это же Зала! А там в углу рисует твоя мама. Только у неё не такие, наверное, длинные волосы, да? Довольно неплохо. И так быстро, я ещё вчера этого не видела.

Сейчас был хороший момент рассказать всё. О том, что он не помнит, как это рисовал, что ему приснился ужасный сон, что он себя странно чувствует, что его вчера уволили с работы. А сейчас ему плохо, грустно и он не хочет, чтобы она уходила. Он хочет, чтобы они легли вместе, чтобы она обняла его и сказала, что любит его и всё будет хорошо. Ему это было нужно. Так сильно, как ничто другое, он понимал это где-то в глубине души, и теперь это желание ненадолго всплыло на поверхность. Он открыл рот, чтобы во всём признаться.

- Да это всего лишь небольшой набросок, упражняюсь, я вчера днём начал, просто он лежал, заваленный бумагой. Не забудь перец, ладно? Вчера я уже весь высыпал.

- Окей. О чём речь, - ответила она.

Он ждал, пока она спросит, не хочет ли он ей сказать что-нибудь ещё, всё ли в порядке. Но она вернулась на кухню, чтобы отнести чашку.

- А, любимая, ещё вот! - крикнул он ей вслед.

- Да?

Он глубоко выдохнул. Сейчас или никогда.

- Сделай мне кофе, пока ты на кухне. Я бы тоже с удовольствием выпил.

Ему хотелось пить. Нет, ему не хотелось. Он просто умирал от жажды. Он не мог пошевелить языком или открыть рот, у него не было слюны, которую он мог бы проглотить. Другой бы подумал, что это симптом серьёзного заболевания - может быть, даже запаниковал. Но Виктор знал, что у него просто чудовищное похмелье. Он спокойно встал, не открывая глаз, подошёл к холодильнику и достал бутылку негазированной воды.

Выпил половину и только тогда попытался открыть глаза. Что-то ударило ему в голову изнутри. Он закрыл глаза и побрёл обратно к кровати, прижимая к груди пластиковую тару.

Он надеялся, что заснёт.

Ни фига.

Он немного поёрзал на кровати, пытаясь подобрать удобное положение. Такое, в котором захотелось бы спать. Но чем больше ворочался, тем больше просыпался, так что он сдался и решил встать. Он осторожно сел на краю кровати и вылил в себя остатки воды. Стало легче.

Со вчерашнего дня время превратилось в чёрную дыру. Он помнил только, что купил бутылку и принёс её домой. Потом, наверное, было всё как обычно. Он оглядел комнату, чтобы оценить последствия впустую потраченной ночи. Ничего страшного, или, по крайней мере не так страшно, как бывало. Бутылка валялась на ковре, совершенно пустая, и не искушала его вышибать клин клином. Нигде он не увидел рвоты, экскрементов в постели не было - в целом, всё нормально.

Распахнул занавески. Не сдерживаемое грязными стёклами солнце засветило ему прямо в глаза, от чего он за малым не умер - громко застонал и отвернулся.

- Душ, кофе, бутерброд, - пробормотал он и пошёл в ванную.

Он помочился, промыл и открыл краны рядом с ванной. Потекла какая-то коричневая, ржавая жидкость, потом кран несколько раз плюнул, чихнул остатком воды, и всё.

- Баста! - взвыл Виктор. - Нашли когда отключить воду, истинные сыновья своих распутных матерей!

Он со всей силы ударил по смесителю. Несколько раз открыл и закрыл краны, что, конечно, же ничего не дало. Из-за того, что он не смог помыться, он чувствовал себя ещё более грязным, чем минуту назад. Он чувствовал себя липким и вонючим, и хоть немного воды - это всё, чего он теперь хотел, чтобы обрести состояние комфорта.

На кухне тоже ничего не текло, зато кран долго насвистывал свою мелодию жизни. К счастью, в холодильнике оказалось две бутылки минеральной воды. Виктор взял их и подумал, как бы это помыться в трёх литрах. Наконец вздохнул и залез в ванну с бутылками. Сначала намочил полотенце и вытер им своё тело, затем намылился и ополоснулся тем же образом, то есть вытер мыло влажным полотенцем. Оставшуюся ледяную воду он просто вылил на себя. Другим полотенцем вытерся насухо, всё время ругаясь самыми грязными словами, которые только приходили ему на ум.

Так, "душ" приняли. Теперь завтрак. Он насыпал в кружку растворимого кофе, снял чайник с плиты и поставил его под кран. Через некоторое время вспомнил, что в кране нет воды, а последнюю воду из бутылки он потратил на то, чтобы смыть мыло с ног, и так рассмеялся, что ему даже пришлось сесть. Надеясь на чудо, он ещё раз заглянул в холодильник (может, есть на свете самозаполняющиеся холодильники, вроде скатерти-самобранки?), но из жидкостей были только две упаковки апельсинового сока. В морозилке стоял контейнер со льдом. Он терпеливо выковырнул лёд из контейнера, поколол его и через носик запихнул в чайник. Наконец, очень гордый собой, поставил воду.

Через несколько минут он сидел за столом с двумя бутербродами и кружкой кофе. Включил компьютер.

Измученный алкоголем желудок довольно быстро отреагировал на угощение крепким кофе. Виктор побежал в ванную и на этот раз, когда вспомнил, что воды нет, ему уже было не до смеху. Зато быстрее придумал, что делать. Налил в тазик два литра апельсинового сока и промыл этим унитаз.

- Вуаля, - сказал он, с грохотом опуская крышку. - Настоящая школа, сука, выживания. Нет ничего лучше, чем жить в большой агломерации и каждый день пользоваться благами цивилизации.

Он завершил завтрак и открыл новый документ. Хотел набросать план своего текста о жилых массивах перед тем, как начать собирать материалы. Часы на компьютере показывали без пятнадцати одиннадцать. Как раз, - подумал он, - поработаю до двух часов, потом пойду возьму себе чего-нибудь на ужин и запасу воды. Замечательно.

Прошло полчаса, а экран оставался всё таким же белым, наполнялась только пепельница рядом с клавиатурой.

Ну, Сукенник, чёртов ты лентяй, напиши уже что угодно, только перестань пялиться на экран. Сам знаешь, как только начнёшь, всё пойдёт хорошо.

Он набрал:

что угодно

Он побарабанил пальцами по столу и продолжил:

ну видишь, что угодно хорошо идёт, теперь давай дальше, топ, шлёп, тра-ля-ля, всё время пишем, Сукенник, а то ничего не напишем, бла-бла-бла, кошачий концерт, бара-бара рики-тики-так, водка гожка, ничего не приходит в голову, многоэтажный дом, дом, дракон и сон, пасть, не пропасть, подари мне эту ночь

Прервался. Этот метод иногда срабатывал, но не всегда. Тем не менее, он попытался дальше:

а может было бы больше смысла обдумать, как написать о жилом массиве, так, чтоб свежо, чего не скажут пан психолог и хип-хоп, спортивные костюмы и пьяницы, всё это тёрто-перетёрто на миллионах страниц, чтобы не было патологий, всей этой обыденности, замкнутости, отчуждения и того, что как это возможно, в мире столько места, а здесь каждый сидит за стеной

Снова прервался. Начинало уже налаживаться. Он удалил всё, что написал и начал перечислять по пунктам:

1. вообразить многоквартирный дом со стеклянными стенами и потолками
2. показать реальные типы жильцов из одного дома - может быть твоего, но не обязательно
3. нудные высказывания мудрецов (социолог, психолог, педагог, священник, полицейский) в известных пределах - но сосредоточиться на историях
4.

Никакого четвёртого пункта не появилось. Вместо этого он решил проверить почту.

Опа, опа, сударь, вы же собирались работать до двух часов, а ещё нет и двенадцати!

Да ладно, я же на минутку, - отвертелся он и подключился к интернету. В почте ничего не обнаружил, кроме предложения посмотреть, как мать развлекается со своей дочкой. Удалил. Он решил, что будет работать до десяти минут третьего, а пока проверит, какие там новости у "Чернокнижника", раз уж всё равно подключился. Когда уже начали появляться первые элементы сайта книжного магазина, он нажал "остановить" и кликнул в избранном Google.

Почему ему не пришло это в голову раньше? Ведь у Вероники, где бы она ни работала, несомненно есть адрес электронной почты, она пишет, как обычно, в групповых чатах, на форумах, в интернете, может, появляются некоторые из её публикаций. Это самый простой способ её найти!

Он вбил в окошко поисковика "вероника сукенник барская" (неизвестно, вдруг она под девичьей фамилией). Дописал ещё "верайкон" - это ник, который она часто использовала.

Нажал "enter".

"Could not open the page..."

Он выругался. Что за день. Интересно, что ещё сегодня случится? Кликнул "назад", но появилось то же сообщение. Не удалось загрузить ни одной страницы. Глянул в угол экрана. Не удивительно, что не удалось, интернет отключился. После нескольких "сбой подключения к удалённому серверу", он сдался, поняв, что у тепсы³⁸ опять накрылись модемы. Хвала господу, теперь это случалось не так часто, как раньше, но всё равно было не айс.

Для верности он поднял трубку. Глухо. Поклацал кнопкой. Опять глухо.

Он встал из-за стола и плюхнулся на кровать. Он чувствовал себя так, будто только что перелопатил тонну угля.

Подведём итоги, - подумал он. Воды нет, еды нет, питья нет, телефон будто сдох. Никаких идей нет, да ещё голова болит. Предполагалось работать до двух (или даже до десяти минут третьего), но тут нужно проявить гибкость. Сейчас ты пойдёшь прогуляешься, зайдёшь в магазин, проветришься, прочистишь голову и сможешь поработать вечером. Договорились?

Виктор охотно согласился, оделся и вышел.

В течение последних нескольких недель Камил охотно пользовался запретом на выход из дома, когда дело касалось выполнения какой-нибудь работы по дому. Он практиковал что-то вроде итальянской забастовки. Просто решил считать запрет абсолютным.

Он не выносил мусор, не ходил по магазинам, не "бегал за пивом", когда отец забывал его приобрести. Когда предки начинали добадывать, он отвечал: "Хорошо, я схожу, а заодно схожу в книжный". Тогда это перерастало в скандал ("Как в книжный?! Забыл, о чём мы договаривались? Бла-бла-бла...), и в конце концов он добивался своего. Как они, так и он. Всё это было немного по-детски, но иногда партизанская война оставалась его единственным развлечением, и он наслаждался ей, изыскивая всё новые поводы для столкновений.

Но сегодня он понял, что с него хватит. Погода чудесная, диковинный просвет солнца в серой пелене, покрывающей Польшу с октября до апреля. Он стоял на балконе, опёршись о перила, и ему казалось, что весь мир покинул свои мрачные квартиры с низкими потолками. Правда, завтра последний день срока наказания, и в понедельник он точно не вернётся раньше полуночи, но в понедельник уже могла быть серая, сырая, мазовецская осень³⁹. Как обычно бывает в День независимости⁴⁰.

Он долго бродил по кухне, ворча о том, чего не хватает на завтрак и чего вообще не хватает и зачем им есть вчерашние булочки (на самом деле, позавчерашние), если можно купить свежие, и почему нет помидоров для бутербродов, все будут страдать геморроем от нехватки витаминов и так далее. Наконец мать не вытерпела и крикнула, чтобы он оставил её в покое, пошёл за булочками и помидорами и желательно не возвращался раньше, чем через час.

Не успела она договорить, Камил уже был в тамбуре. Открыл решётку и полетел вниз по лестнице.

Вскоре Агнешка, Камил и Виктор - главные герои последующих событий (вернее, главные положительные персонажи) - встретились внизу у закрытой двери. Тогда я не был знаком ни с кем из них, но с того момента, как они постучали в мою квартиру с вопросом: "Что тут за чертовщина творится?" - я понял, что это уже не на месяцы или даже дни, а на считанные часы. И этого не избежать. Я обдумывал, что же им сказать. Готовы ли они узнать правду? Захотят ли они это слушать?

Я долго колебался, пока не понял, что ложь и недосказанность завели нас слишком далеко, в очень мрачное место, и дальше этого так не оставишь. Только истина могла принести освобождение тем, кто этого действительно желал. А таких - как я полагал - большинство, с обеих сторон.

Соседка Лазареков с седьмого, та самая, которая одолжила Агнешке ключ от подвала, неподвижно сидела в глубоком кресле у окна.

Никогда, ни к одному живому человеку она не была привязана так, как этому предмету мебели. Обитые плюшем подлокотники казались ей продолжением рук, а высокая спинка - лучшим другом, любовно ее обнимающим. Годы одиночества сделали её странной и только в своём кресле она чувствовала себя в безопасности. Каждый раз, когда она выходила из сферы, где господствовала бордовая обивка, руки её начинали дрожать, ноги подкашивались, сердцебиение учащалось. Старость, - так она говорила самой себе, но дело было в другом.

Тут она сидела на коленях матери, когда ещё никто не слышал о таких местах, где люди живут под тобой, над тобой и рядом с тобой. Тут она возилась у ног бабушки, наблюдая, как с её спиц стекают свитера, шарфы и шерстяные шапки. На это кресло упал её раненый отец, она помнила, как, не в силах произнести ни слова, он просто с любовью посмотрел на неё и сразу после этого умер. Она пила тут чай, когда у неё отошли околоплодные воды, и сидела тут, когда у её мужа на кухне случился сердечный приступ. Иногда ей казалось, что в этом предмете мебели слишком много эмоций и что она принадлежит креслу больше, чем оно ей. Пора было избавиться от этого кресла уже давно, десятки лет назад, но она не хотела - не хотела признавать, что она его пленница.

Теперь она неподвижно сидела в кресле уже много часов -наверное, со вчерашнего вечера, не сомкнув глаз и прислушиваясь. Когда из тамбура донеслось весёлое: "Ну пока, буду через часик", - и потом топот молодых ног, бегущих по лестнице, она вздохнула с облегчением.

Развязка приближалась и - кто знает - быть может, она даже освободится от бордовой обивки.

Ярек Квашневский, двадцативосьмилетний жилец последнего, одиннадцатого этажа, смотрел на панораму Брудно и радовался тому, что он наконец проведёт свой эксперимент. Запасов у него было дней на пять или даже больше. Вчера он выбросил в мусоропровод кабели от телефона, телевизора и компьютера. Комплект ключей отправил курьером своему другу, с требованием, чтобы бандероль доставили только в среду, закрыл все замки вторым комплектом, а затем уничтожил ключи напильником по металлу.

До среды он не сможет ни выходить из квартиры, ни звонить, ни писать через интернет, ни вступать в какой-либо другой контакт с внешним миром. Целых пять дней для медитации, работы над собой и разбора жизни. Он или сойдёт с ума или переродится. Он искренне надеялся, что его уделом станет второй вариант.

Полина с седьмого этажа, мать-одиночка, воспитывающая семилетнюю дочь, сражалась с краном ванны. Старый кран обладал неприятным свойством - из него текла или ледяная вода, или кипяток, а всё что между - когда как. Полине всё же удалось склонить кран на свою сторону, и набрать в ванночку (в форме то ли бутылки, то ли снеговика) немного воды для купания ребёнка и позвала Аню. Девочка прибежала в ванную с охапкой игрушек и забралась в воду.

- Ты со мной останешься? - спросила она.

- Нет, не могу, мне надо кое-кому позвонить, - ответила Полина, видя, что её дочка начинает капризничать.

- Тогда принеси мне радио, я буду слушать музыку.

- Окей, что хочешь?

- Михала...

- Ни за что.

- Тогда поросят.

Она ещё раз проверила температуру воды и принесла в ванную маленький розовый радиоприёмник с CD. Воткнула его в розетку рядом с зеркалом, нажала "play" и многозначительно посмотрела на Аню: "Только не балуйся, моя дорогая", - и вышла из ванной. Из приёмника уже доносилась песенка о том, что достаточно "несколько друзей и пары палок", чтобы построить дом. Жаль, что не всё так просто, - подумала она и потянулась к телефону, чтобы продолжить переговоры со своим "недавним мужем".

Было занято.

Она услышала всплеск. Что этот ребёнок там опять делает? Она выключила звук телевизора (какой-то местный шеф-повар вёл передачу с Ямайки - ну да, так жить можно), чтобы лучше слышать звуки, доносящиеся из ванной.

Набрала номер ещё раз.

Услышала второй всплеск, Аня коротко вскрикнула, телевизор и весь свет погас, воздух наполнился запахом озона. Полина моментально очутилась в тёмной ванной. Детский приёмник плавал по поверхности воды, рассыпая искры. Полина почувствовала, что умирает. Она боялась погрузить руки в воду, боялась вытащить оттуда труп своей дочери. Вскрикнула, когда что-то мокрое схватило ее за руку.

- Мама...

Аня стояла рядом, держа в руке резинового мишку, с неё стекала вода.

- Мама, это не я, честно, я вылезла из ванны, потому что мишка выпрыгнул, а без него не весело, я хотела вернуться, а тут вижу, радио падает, но, честно, я его не трогала, мама, правда. Думаешь, оно теперь испортилось?

Марианна и Витольд Добжинские лежали рядом в постели, взявшись за руки. Вместе они пережили больше чем предостаточно. Вслух они этого не говорили, но единственное чувство, которого они вместе не испытывали - это чувство смерти. Они ждали её много лет, становясь всё более неразлучными. Они боялись, что смерть настигнет их, когда они окажутся поодиночке. Но смерть не приходила. Вслух они этого не говорили, но боялись, что злобная старуха с косой намеренно выжидает момента, когда они разлучатся, и потому прижимались друг к другу ещё крепче. Теперь, лежа в постели, им не нужно было ничего говорить вслух, потому что оба они всё прекрасно чувствовали. Смерть приближалась, оставалось только не разжимать рук.

Пустые квартиры, а здесь таких было много, в эту субботу стали ещё более пустынными и холодными, чем обычно. В двухкомнатной квартире на первом этаже загудели трубы над раковиной, стандартный смеситель с пластиковыми кранами затрясся, как человек, безуспешно пытающийся вырвать, и наконец выпустил чёрную струю густого дыма. Подобную той, что во сне Роберта текла из чёрных свечей, освещавших мастерскую его матери. Идеальная чернота поглотила весь свет заброшенной квартиры, покрыла пол и полезла на стены и вскорости покрыла тьмой окна и потолок. А после принялась искать щели, трубы, кабели и вентиляционные решётки, чтобы отправиться дальше.

Они вдвоём наблюдали, как девушка уже в который раз пыталась проломиться через дверь, на этот раз одновременно повернув ручку вниз и навалившись плечом. Она была прекрасна в своём неистовстве. Виктор невольно подумал, что в него не было женщины с момента разлуки с Вероникой. И до сегодняшнего дня, пока он не увидел аппетитную блондинку в обтягивающем свитере, бьющуюся об дверь, он и не чувствовал в этом необходимости.

- Девушка, - спокойно начал он, - дверь заклинило, в замке остатки ключа, которым её закрыли. Вы так не откроете.

- Откуда вы знаете? - выдохнула она. - А с петель снять пробовали?

Виктор громко вздохнул, подняв глаза к грязному потолку.

- За пятнадцать минут до того, как вы пришли. Мы с Камилом уже перепробовали всё. - Он со значением посмотрел на парня, стоящего рядом, призывая и его присоединиться к разговору.

- Перепробовали, всё, - охотно подтвердил Камил. - Без толку.

- Это значит, - сказала она, отлепившись, наконец, от двери, - что вы проходимцы, а не слесари. Позовите смотрителя, чтобы открыл, а я вылезу через окно на втором этаже.

Она взяла сумку и побежала вверх по лестнице.

Камил подошёл к двери и припал лбом к стеклу в жесте смирения.

- Это уже ни в какие ворота, - сказал он окну. - Я наконец-то смог выйти, вот так, просто, сам по себе, а не с отцом в машине, и что? Закрыто.

- Как это - с отцом в машине? Ты на улицу выходишь только со взрослыми? - Виктор не смог удержаться, чтобы не подколоть.

- Чел, я думаю, мне отвечать не стоит, вижу, ты остроумный до фига, но ладно, скажу. Я под домашним арестом на месяц. Хожу только в школу, меня туда и обратно возит пахан. А кроме этого я выхожу только для того, чтобы работать у отца в офисе, туда он меня тоже возит. Ясно?

- Ты не слишком старый для таких приколов?

- Бля, мужик. А ты не слишком старый, чтобы блевать на лестничных клетках, ходить в обоссанных штанах и вонять в лифте, как дерьмо собачье?

Виктор открыл было рот для очередной реплики, но услышал на лестнице постукивание ботиночек Агнешки и решил, что лучше промолчать.

- Ладно, в расчёте, - просто пробормотал он.

Девушка спустилась явно растерянная.

- Ничего не понимаю, - сказала она, - на втором этаже тоже окно не открывается. Не знаю, может, это я такая слабая...

- Попробую я. - Камил побежал наверх, а Агнешка осталась с Виктором. Закурила и с тоской посмотрела на залитый осенним солнцем мир за окном.

- Ясно одно. Съезжаю отсюда как можно быстрее.

- Или настолько быстро, насколько это будет возможно?

- Очень смешно. Здесь происходит много странного. Роберт, это мой муж, был прав, когда говорил, что квартира подозрительно дешёвая. Наверное, если бы я была из Варшавы и читала местные газеты, я бы знала, что от этого места надо держаться подальше.

- Не переживайте, пани...

- Агнешка - зовите меня, пожалуйста, по имени.

- Виктор. Не переживайте, я из Варшавы и регулярно читаю газеты и что-то не видел шокирующих сообщений о домах с привидениями. Хотя, надо признать, об этом можно бы написать много. Тот инцидент, это уже не первый несчастный случай.

Агнешка резко повернулась к нему.

- Был пожар? Кто-то сгорел?

- Да нет - по крайней мере, об этом я не знаю. Пожар был, небольшой, женщина запаниковала и выпрыгнула с балкона. А сгореть никто не сгорел. А почему вам это пришло в голову?

Она затянулась, огляделась в поисках пепельницы - в конце концов бросила сигарету на пол и притоптала. Виктор заметил приятный изгиб её икры в легинсах.

- У меня были какие-то странные галлюцинации, - неохотно призналась она. - К тому же мне снятся кошмары, я не хочу об этом говорить... что с вами?

Виктор почувствовал, как от его лица отлила кровь, а шея стала железобетонной. В руках начало покалывать, а в горле пересохло. С трудом овладел собой.

- Ничего, просто не люблю, когда кто-то упоминает о кошмарных снах, я сам плохо сплю.

Некоторое время они молчали, просто смотрели друг другу в глаза, связанные воспоминаниями о сновидениях, у каждого своих, и внезапным чувством, что здесь действительно что-то не ладно. Виктор подумал, что этому Роберту повезло. Панна не прямо чтобы изысканно прекрасна, но что-то в ней есть. А эти губы - как будто слишком пухленькие для таких тонких черт. Очень сексуально. Интересно, а каким она его видит? Измученное лицо парня лет на пятнадцать старше? Алкогольные мешки под глазами? Волосы, плохо стриженные да ещё грязные, потому что для них не осталось воды? И всё же казалось, между ними пробежала искра. А может, он уже в том возрасте, когда мужчина чувствует "искры" при каждом упругом теле?

Этот несколько интимный момент прервал Камил.

- Бесполезно, действительно не открывается. Вы знаете, где живёт наш взломщик? Никогда у него не был.

Агнешка покачала головой и отвела взгляд от Виктора:

- Тогда тем более, вы тут сами как-нибудь, а я домой. Только просьба, постучите ко мне в пятьдесят четвёртую, когда откроется, окей?

Может, лучше ты ко мне постучишь? - подумал Виктор, - у меня нет никакого Роберта. А вслух ответил:

- Окей. Постучим. Смотритель живёт где-то на первом этаже, в пятой или шестой. На двери снаружи написано. - Он засмеялся и кивнул Камилу. - Иди, малой, это понятно, что тебе возвращаться радости мало.

- Да ладно, и, кстати, нужно ему поставить на вид. Чтобы тут убирали получше. - Камил показал на пол под почтовыми ящиками, где виднелась засохшая струя крови.

Агнешка побежала наверх.

Первый этаж. Квартира #5, 9 ноября 2002 года, 12:30.

[звонок]

[звонок]

Мужчина 1. Может, не работает, постучи.

[стук]

[стук]

Мужчина 2. Кто там?

Мужчина 3. Виктор Сукенник, с седьмого, у нас тут проблема с дверью. Кто-то закрыл её и обломил ключ, теперь невозможно открыть.

[дверь]

Мужчина 2. C которой?

Мужчина 3. Да не с этой. В подъезде.

Мужчина 2. В понедельник сделаю.

Мужчина 3. Вы с ума сошли? Нам все выходные сидеть взаперти? А если у кого-нибудь случится сердечный приступ, что вы скажете? Пусть скорая помощь приезжает в понедельник? Кроме того, в понедельник праздничный день. Ни за хлебом не выскочишь, ни за газетой, ни за пузырём...

Мужчина 2. А-а-а, вот, уважаемый, какая тут проблема.

Мужчина 3. Слушай, командир, сделай уже что-нибудь, чтобы дверь открылась, а то я вышибу там окно твоей квадратной башкой, веришь?

Мужчина 2. Пан, успокойтесь, где я вам в субботу найду кого-нибудь из домоуправления?

Мужчина 1. В частном порядке можно, есть такие фирмы, которые всё открывают.

Мужчина 2. Раз паныч такой смелый, так он, может, и заплатит? Паныч думает, что такие услуги у нас за фу-фу? Сотня зэт⁴¹ - самое меньшее, а у меня здесь получка - семьсот на руки. Кто мне потом возместит, а?

Мужчина 3. И что вы предлагаете?

Мужчина 2. Во-первых, давайте не нервничать. В домоуправлении есть дежурный, кто-нибудь, конечно, придёт, но не вдруг и сразу. К вечеру сделают.

Мужчина 1. Замечательно, просто заебись.

Мужчина 3. Хорошо, у вас есть время, скажем так, до пяти, а потом я снова приду.

Мужчина 2. Понятно, понятно, я аж испугался. Особенно вашего "скажем так". Чего это вы раскричались? Сейчас лыкенд, посидите дома, отдохните немного, посмотрите телевизор. На улице, сукин кот, ебатория какая-то - хоть и сухо, но, как сказано у классика, солнце спряталось за тучи. Для того дом и нужен, чтобы там сидеть, а если нет, езжай на природу, раз в городе не нравится, в чём вопрос. Вышел и пошёл, набрал себе спутников на Кондратовича, потом передачу о вас по телевизору покажут, о путешественниках...

Мужчина 3. Хватит уже, хватит, можно у вас выбраться через окно?

Мужчина 2. Нет, там решётки.

Мужчина 1. Не открываются?

Мужчина 2. Да не, сварены на совесть. Ладно, прощевайте тогда.

Мужчина 3. В пять увидимся, не забудьте.

[дверь]

Мужчина 1. С ума сойти.

Мужчина 3. С ума сойти. У тебя есть компьютер с принтером?

Мужчина 1. Есть.

Мужчина 3. Напиши, что дверь неисправна и что будет открыта не позже 17:00. Чтобы люди не ломились. Окей?

Мужчина 1. Конечно.

Мужчина 3. Попробую спрыгнуть с какого-нибудь балкона на первом или втором этаже. Я что, ёжик, тут сидеть?

Мужчина 1. Тут, наверное, везде решётки.

Мужчина 3. На втором этаже? Что там за люди? Психи, что ли?

Мужчина 1. Да нет, очень даже разумные. Когда те, кто на первом, установили решётки, по решёткам стало легко подняться, поэтому на втором их тоже поставили. Вдобавок и на третьем этаже поставили почти все, и даже один тип на четвёртом. Нехило?

Мужчина 3. Ладно, всё равно пройдусь. Может, у кого-то на втором открываются.

Мужчина 1. Удачи.

Все наброски, зарисовки не по теме и чёртову, написанную не его рукой, картину Залы, он отложил в сторону и завалил газетами. Положил на пол новую обёрточную бумагу, а сверху - чистый картон. Опустился на колени, прижался лбом к бумаге и закрыл глаза. Сделал несколько глубоких вдохов.

Эмоции, - думал он, - помни, что сила в эмоциях. Не ищи рациональных решений, не пытайся всё собрать, как кубик Рубика, это же не головоломка. У тебя есть картина - окно в истину - а в окне можно увидеть два элемента, создающие единую силу. Или единую слабость. Но надо силу. Должна ли агрессия быть своего рода защитой? Нет, ерунда какая, движущая сила не может быть пассивной. Кроме того, ты не должен комбинировать рационально. Прежде всего агрессия, это так притягательно. Подумай о том, что тебя по-настоящему злит. Чего ты ненавидишь больше всего?

Агнешка.

Нет, чушь, это самое любимое существо на свете, да ещё эти губы...

Она тебя возбуждает, ты это знаешь, ты ничего не можешь придумать, потому что она высасывает из тебя эмоции, превращает тебя в эмоционального евнуха, кастрирует тебя своими мясистыми губами. Из-за неё ты пуст, как дырявый горшок.

Роберт поднял голову и встал. Он выпил воды и начал быстро ходить по дому, чтобы успокоиться. Что-то снова придавило ему грудь. Может быть, в последнее время у них действительно дела пошли не так, наверняка гораздо хуже, чем до того, как они уехали из Олецко, но это ещё не повод, чтобы делать из неё козла отпущения и палача заодно.

Попробуй.

В самом деле, почему бы и нет? Воображение не грех, думать можно о чём угодно - так ему всегда говорила мать. На то у тебя и голова, чтобы обо всём думать. То, что ты воображаешь, как кто-то умирает, не делает тебя убийцей. Он присел перед картоном, быстро нарисовал овал лица Агнешки, волосы, пухлые губы, слегка приоткрытые, вызывающие.

Готовые сосать.

Он потянулся за красками. Нарисовал глаза. Большие, чёрные, без зрачков, две маленькие бочки смолы, зловеще выглядывающие из-под век. И губы. Красные, насыщенно тёмно-красные, как будто бы она с жадностью лакала кровь, краснота разливалась вокруг ее рта и стекала по картону, собираясь в небольшую лужу на коричневой бумаге, уголки губ слегка приподнимались в выражении, лишь отдалённо напоминающим улыбку.

Теперь видно её истинный облик, да?

Нарисовал призрака. Он с отвращением отбросил кисть и посмотрел на портрет чародейки. Плохо, плохо, плохо, не в том направлении, не в том суть, не в этом цель!

Единственное, что важно - это рисовать, так что давай, рисуй!

- Не командуй мне, - рявкнул он голосу в голове и тут услышал щелчок замка. Он энергично смял картонку и швырнул её в угол с мусором.

Она же должна была исчезнуть на час.

- Что случилось? Ты же за покупками уходила.

Агнешка бросила сумку и, не разуваясь, прошла через бумажный ковёр и села на диван.

- Не поверишь. Из этого проклятого дома нельзя выбраться.

- Как так?

- Дверь в подъезд закрыта и не открывается. Я хотела вылезти в окно между первым и вторым этажами, но оно тоже оказалось закрытым. Бред какой-то. Соседи собирались поговорить со смотрителем, чтобы он открыл дверь.

- Вы пытались выбить окно?

- Ну не, успокойся, если можно несколько часов посидеть дома, зачем сразу крушить общественное добро. Одно из окошек уже разбито, но выбраться, через него, к сожалению, не получится.

Теперь будет сидеть на голове, она специально так сделала.

- Значит, за покупками ты сходить не сможешь? - медленно спросил Роберт.

- Гениальное прозрение. С роскошным завтраком не выйдет, но я могу сделать тебе несколько бутербродов.

Она стянула свитер через голову, бросила его в шкаф и отправилась в кухню.

- А не можешь пойти куда-нибудь прогуляться?

Агнешка перестала напевать. Высунула голову из кухни и посмотрела на него, как на телёнка с двумя головами.

- Где мне гулять? Возле мусоропровода или по лестницам, а может на лифте покататься, вверх-вниз? Ты совсем уже?

Она издевается над тобой.

- Ладно, не заводись. Я просто думал, что смогу какое-то время спокойно порисовать, - сказал Роберт и уже на середине речи понял, что зря так высказался. Лицо его жены стало красным,

Да, прямо как ты и нарисовал.

и она двинулась к нему, поджав губы.

- Мил человек, - процедила она, - если ты такой великий художник, если тебе так нужны свобода, время и пространство, я тебе дам хороший совет. Собери яйца в кулак, повкалывай сутками, заработай, арендуй студию и работай там хоть неделями. Заработай, ты понимаешь смысл этого слова? Повторяю тебе по слогам: за-ра-бо-тай. Некоторые мужчины на это способны.

Он вскочил на ноги.

- Лоханулась, да? Дошло, наконец, что я не биржевой воротила? Тебе надо было выйти за сыночка Полковича. Ещё бы пару раз подмахнула бёдрами, когда трахалась с ним после вечеринок, и пошло бы дело. Наплодила бы ему младенчиков в красных шелках и возила бы их на "Бэхе".

Она подошла к нему, сжав кулаки, её глаза яростно горели.

- Как ты можешь такое говорить? Как можно быть до такой степени глупым и низким? Как ты смеешь обвинять меня? А ты? Ты разве был главным девственником в Олецко, когда мы встретились? И дожидался свою девственницу? Вот же придурок! Ты прекрасно знаешь, что дело не в деньгах!

- Не в деньгах? А к чему это выступление о зарабатывании денег? Видела же, с кем связываешься. Я был голодранцем, есть голодранец и, наверное, так и останусь голодранцем. И знаешь, что? - крикнул он, поднимая палец вверх и переводя дух, хотя в глубине души знал, что сейчас не лучший момент. - Я буду ещё большим голодранцем, потому что вчера меня вытурили с работы.

- Как это? Как это вытурили? - Ярость мгновенно покинула её. Она прислонилась к дверному косяку, широко раскрыв глаза.

- Как? Взяли и вытурили. Сказали, что я мог бы работать эффективней. Серьёзный разговор, пан Роберт, садитесь, - он ещё сильнее распалился при воспоминании об этом унижении. - Пожалуйста, поймите, отношение к клиентам отражает компанию, грубить нельзя, бла-бла, бла-бла, исправьтесь, пожалуйста...

- Подожди, это же ещё не увольнение.

- Ты права, меня вытурили тремя секундами позже.

- Почему? Что ты сказал?

- Я спросил, можно ли с помощью этих карманных дрелей, продажа которых требует такой учтивости, найти мужскую точку G. Потому что если да, засуньте себе их в жопу до самого патрона, найдите свою точку и кайфуйте, - я старался всё время любезно улыбаться и испытал величайшее удовольствие в моей торговой жизни.

Последние слова он выкрикивал с перекошенным лицом, размахивая руками, но глазах у него выступили слёзы. Как он только умудрился выкинуть такое,

Ты достоин большего.

до такой степени невообразимо глупое, настолько детское и вдобавок не имеющее смысла. Агнешка опёрлась спиной об книжную полку, обхватила себя руками и смиренно склонила голову. Волосы закрыли её лицо.

- Господи, боже мой, - тихо сказала она, - как же мы теперь будем выкручиваться? Ещё и эти новые расходы.

- Какие ещё расходы? - грубо спросил он.

- Не думаю, что сейчас подходящий момент, - медленно начала она, фыркнула и закончила. - Я беременна.

- Да мне в хуй не тарахтела твоя тупая беременность! - прорычал он и почувствовал, как внутри него что-то оторвалось и умерло. Почему он не притормозил хоть на мгновение, на долю секунды, на пол доли? Почему, почему он одной фразой всё необратимо изменил? Или, может, обратимо? Может, она не услышала? Может, она сейчас как-нибудь отшутится, снимет напряжение, но он знал, что такого не будет, что у неё и мысли такой нет. А ведь он хотел прожить с ней до самой старости, в окружении внуков у камина в их маленьком домике в Бещадах.

Молчание длилось бесконечно долго. Он боялся пошевелиться. Он хотел, чтобы она совершила невозможное, изменила необратимое. Но она просто взяла свитер, посмотрела на него и сказала:

- Эта тупая беременность не только моя.

И ушла.

Ну и хорошо, пусть возвращается к папе. Так даже лучше.

Из шкафа выдернулся новый лист картона и лёг у ног Роберта.

Из шести квартир первого этажа в доме находились только смотритель (с заваренными решётками) и его соседи, молодая пара, тоже с заваренными решётками. Но в их случае прутья - это мягко сказано - представляли собой чудовищные укрепления из гофрированной арматуры. Легче прокопать ложечкой дыру в стене, чем перепилить такие заграждения. Была ещё одна сумасшедшая старуха, которая сперва приняла его за торговца, потом за извращенца и насильника, что, в конце концов, рассмешило его. Он всё ещё смеялся, нажимая по очереди все звонки на первом этаже. Сначала он подумал, что никого нет, но вдруг дверь в конце тамбура открылась.

- Слушаю. - Голос не казался добродушным.

- Доброе утро, я из этого подъезда, живу несколькими этажами выше. У вас есть решётка на балконе? - спросил Виктор.

- Есть, и что? - буркнул голос.

- А она открывается?

- В смысле?

- Ну, закрывается на замок?

- Закрывается. Большой железный замок, с полкило весом. Не откроешь и не распилишь, отдал за него почти сто злотых, - оживился голос, владельца которого Виктор так и не видел, хоть и прижался лицом к решётке и пробовал запустить глазенапа в глубину тамбура.

- Отлично. Видите ли, пан, дверь в подъезд заклинило, не выйдешь, а мне обязательно надо выбраться наружу, - сообщил Виктор. - Я подумал, не будете ли вы так добры открыть мне решётку и позволить мне выпрыгнуть?

Тишина. Наконец голос спросил.

- Ненормальный, что ли?

Виктор вздохнул.

- Вы можете спуститься, проверить и убедиться. Стал бы я сочинять такие дикие истории!

- Ну не знаю - может, позаёбывать решили, - ответил голос, и его обладатель наконец подошёл к решётке. Поляк на выходных. Поношенные войлочные тапочки, спортивный костюм и серый свитер. Плюс-минус пятьдесят лет, залысина, брюшко, вчерашняя щетина. Он напоминал Виктору учителя физкультуры из начальной школы.

- Я вас знаю, - сказал физкультурник. - Вы журналист, пьяница с седьмого этажа. Ваша жена до сих пор иногда заходит к вам? - злобно спросил он.

Виктор чуть не выругался. А ещё говорят, в многоэтажках никто ни о ком ничего не знает, - подумал он.

- Да вроде, иногда, в последнее время довольно часто - между нами, думаю, всё налаживается, - без запинки соврал он, сам почти поверив в это, отчего ему стало легче. - Потому-то мне и надо выйти отсюда, вы мне поможете?

Физкультурник почувствовал власть. Он покачивался взад и вперёд, с физиономией бандита-одиночки, при этом его тапочки тихонько пощёлкивали.

- Ну не знаю, не знаю, - сказал он тоном дорожного инспектора, которому предлагают взятку. Виктор был уверен, что он сейчас скажет: "Да зачем мне это надо!"

Он ошибся.

- Хорошо, заходите, - сосед вдруг стал энергичным, полез в карман за ключом и открыл решётку. - Хорошего человека сразу видать - что-что, а в людях я разбираюсь. После стольких лет в школе, сами понимаете. Каждый день по несколько раз наколоть пытаются.

Виктор пожал соседу протянутую руку и хотел было спросить, чему он учит в школе, но тут они вошли в квартиру, всю увешанную вымпелами, медалями, дипломами и плакатами со спортивных соревнований. На почётном месте висела большая фотография, где сосед стоял в окружении красивых старшеклассниц. Подпись гласила: "Спасибо пану тренеру - девочки из XIII СШ, III место в чемпионате воеводства по гандболу."

Сосед кивнул в сторону фотографии.

- Симпатичные кошечки, уже совершеннолетние, - сказал он, облизываясь. Потом глянул на Виктора и неискренне рассмеялся. - Шучу-шучу, дорогой соседушка. Но что поделаешь, меня за такие шутки уволили. В наше мрачное время ни у кого больше нет чувства юмора. Вижу, вы тоже не смеётесь, так что, пожалуй, я вас выпущу.

- Спасибо большое, вот правда, большое спасибо, - сказал Виктор, наблюдая, как физкультурник достаёт из ящика золотой ключик и идёт к окну. Казалось, сердце хочет вылететь из груди. Ещё бы немного побродить по этим мрачным лестничным клеткам, и начались бы галлюцинации. А так - свобода! И вернётся он только вечером, когда комендант недоделаный откроет дверь.

Сосед вышел на балкон и открыл решётку.

- Проходите, пожалуйста, - учтиво сказал он. - Ненамного выше рекорда по прыжкам в высоту. Если хотите, можете спрыгнуть, но, наверное, лучше спуститься по решётке соседа на первом этаже. Рисковать ни к чему. Не будете прыгать, птички, как я всегда говорил на уроках, так и не залетите, - он хохотнул.

Виктор подошёл к перилам, схватил их обеими руками и перекинул одну ногу так, чтобы усесться верхом.

- Спасибо большое, с меня бутылка, - сказал он соседу и перекинул другую ногу.

И снова вернулся на балкон. Огляделся в растерянности.

- Что, испугались? Альпиниста из вас не выйдет, - посмеялся физкультурник.

Виктор не ответил. Ещё раз сел на перила, снова перенёс ногу и опять вернулся на балкон.

- Бог троицу любит, маэстро! Может, вас за руку подержать? - Дурень зашёлся от смеха.

Руки Виктора дрожали. Ничего не мог с собой поделать. Может, у него шизофрения, другая личность, может, берёт на время верх и велит ему вернуться? Может, это какой-то симптом алкоголизма?

- Э-э, извините - может, вы сами попробуете? - спросил он.

- С ума сошли? У меня выходной, меня никуда не тянет. С чего это мне, пан, по балконам прыгать?

- Скажите мне ещё вот что - знаю, вопрос может показаться странным, - предупредил Виктор. - Что вы видите, когда я это делаю?

Сосед задумчиво щёлкнул пальцами.

- Вижу, как вы сидите, перекидываете одну ногу, хотите перекинуть другую, но так боитесь, что та, другая нога, несётся обратно и оп - вы уже на безопасной терракоте моего балкона. А теперь, будьте добры, решайте. Вы или слезаете, или возвращаетесь к себе.

Виктор посмотрел на перила и отошёл от них с таким видом, будто бы они горели.

- Тогда я, наверное, пойду. Как бы да, - неуверенно сказал он. - Извините, пожалуйста, за беспокойство, мне правда, очень жаль.

Не дожидаясь ответа сварливого хозяина, он вылетел на лестничную клетку и быстро побежал вверх по лестнице на свой этаж. Первое, что он сделал, это проверил вчерашнюю бутылку. Но в ней было сухо, как в Сахаре. В шкафчике - ничего. В кухне - ничего. Под кроватью - ничего.

Спокойствие, только спокойствие, - мысленно повторял он. - Пойдёшь туда в пять, дверь будет открыта, всё будет окей. А пока поспи.

Он задёрнул шторы, лёг на кровать, не разуваясь, накрыл голову подушкой и безуспешно пытался заснуть. Его сердце снова выпрыгивало из груди, на этот раз от ужаса.

Без пяти пять Виктор надел куртку и спустился по лестнице на первый этаж, надеясь, что дверь уже открыта. Ещё со второго он услышал шум голосов - то есть ничего не изменилось. На лестнице возле двери собралось больше десятка человек. Он разглядел и Агнешку - она стояла одна, забившись в угол возле лифтов и выглядела то ли очень испуганной, то ли очень грустной, то ли то и другое вместе. В глазах у неё была такая пустота, что Виктор сам расстроился и побыстрее подошёл к ней.

По дороге он прошёл мимо Камила, прибывшего с родителями. Седая, аж до блеска, домохозяйка с понурой головой, несомненно, мать Камила - они были очень похожи. Осанистый мужчина с нахмуренными бровями и суровым лицом военного, судя по всему - его отец. Виктор кивнул парню и прислонился с стене рядом с Агнешкой.

- Ты как-то не очень бодро выглядишь, - сказал он. - Тебя так огорчает наше заключение?

Она повернулся к нему, и Виктор вздрогнул. Ему была знакома эта болезненная печаль, отражающаяся на лице.

- Я поссорилась с мужем, - глухо сказала она.

- Сейчас?

- Нет, часов в двенадцать, сразу после того, как ушла от вас с Камилом.

Со стороны двери послышался резкий голос молодой женщины, державшей за руку свою маленькую дочку:

- Пожалуйста, позвоните смотрителю, мы не можем тут стоять вечно!

Камил повернулся, нажал на звонок и не отпускал.

- Хватит, - рявнул на него отец. - Или у тебя есть основания полагать, что он глухой?

Мальчик посмотрел на Виктора взглядом, говорящим "сам видишь" и отпустил кнопку.

- Бедняжка, тебе даже отсюда уйти не получилось. - Виктор заговорил вполголоса, увидев, как отец Камила слегка склонил к ним голову.

- Я сидела на лестнице, - ответила Агнешка тем же глухим голосом.

Виктор уже собирался сказать ей, чтобы она в следующий раз приходила к нему, но тут дверь тамбура открылась и к собравшимся вышел сам комендант.

- А чего вы так рано? - саркастически сказала молодая женщина.

Тот пропустил замечание мимо ушей, подтянул штаны и осмотрел жильцов, явно наслаждаясь моментом.

- Добрый день, вечер панству, - начал он. - У нас небольшая проблема с дверью. Предполагаю, вы знаете, что мне сообщили об этом утром два милейших квартиросъёмщика. - Он посмотрел на Виктора взглядом, в котором на самом деле читалось "два каких-то хуя". - Я хотел позвонить в управление, но мой телефон не работал. Заботясь о вашем благополучии, я постарался дозвониться из других квартир, но те телефоны тоже молчали.

- А почему вы не позвонили с мобильника? - дотошно спросил пузатый жилец в костюме, доставая свой сияющий гаджет. - Говорите номер, пожалуйста.

- Пробовал ли я сегодня звонить кому-нибудь со своего мобильного телефона? - сладким голосом отвечал завхоз. - Вот если бы вы сами, пан Стопа, пробовали, вы бы знали, что ни одна распонтованная цацка в этом доме не работает.

Стопа поднял бровь, нажал на кнопку и послушал телефон. Но тут же спрятал его в карман.

- Возможно Plus не работает. Есть у кого-нибудь телефоны других операторов? - бросил он в толпу.

Люди начали доставать свои мобильники. Через некоторое время все положили их обратно, качая головами, приговаривая: "Не работает." - "У меня тоже." - "И у меня."

- Вы сами убедились, - продолжил смотритель. - И раз уж позвонить по телефону невозможно, придётся прибегнуть к веским мерам, - с этими словами он потянулся к себе в квартиру взял дрель и подошёл с ней к подъездной двери. - Мы высверлим замок и проблема будет решена.

- Вы не могли это утром сделать? - обиженно сказал кто-то из толпы.

Смотритель не отвечал. Он присел у двери, приставил дрель к замку и начал сверлить. Искры и металлические опилки полетели на пол. Примерно через десять секунд он сменил сверло и снова врезался в замок. Встал, надавил всем телом, пронзительный свист изменил высоту звука, и сверло вышло с другой стороны.

- Вот и всё. Ещё последний штрих, и готово. - Смотритель вытер руки о штаны, нажал на ручку и открыл дверь, за которой была только чернота ноябрьского вечера. - Милые дамы и господа, позвольте пригласить вас наружу.

- Балбес! - прошипела молодая мамаша. - Я могла бы выйти отсюда пять часов назад. Идём, дорогая, - сказала она дочери, переступила порог и... снова очутилась внутри.

Виктор расслабил сжатые кулаки и выдохнул. Та же фигня. Но, в отличие от остальных, он не удивился.

Утром, когда открытая дверь означала для него час свободы, Камила беспокоил успех операции, но теперь он наблюдал за всем происходящим совершенно равнодушно. Если всё получится, он пойдёт с родителями в гости к долбанутой тёте Цецилии. Если нет, вернётся с ними наверх. Там у него музыка, книги, телевизор, а у тёти только тётя.

Когда дверь открылась, он пожал плечами и двинулся к выходу, отрешённо наблюдая, как на улицу, ведя с собой девочку, выходит молодая женщина. Он видел её тонкую спину, исчезающую в темноте, и одновременно её изумлённое лицо. Парень с телефоном, идущий вслед за ней, внезапно остановился.

- Вы выходите, нет?

- Конечно, выхожу, - согласилась Полина. - То есть, извините, сама уже не знаю, выхожу или нет, да, да, выхожу, но... - бормотала она,- но, может, вы пойдёте первым? - Она стала в сторону и пропустила Стопу.

Мужчина резко двинулся вперёд и так же резво вернулся обратно, едва не сбив с ног старушку со спаниелем на руках и беретом на голове.

- Страх божий! - взвизгнула старуха. - Вы нас чуть с ног не сбили.

Люди, среди них родители и Камила, напиравшие сзади, начали кричать тем, кто впереди, чтобы те побыстрее шевелились, не для того, целый день ждали, чтобы сейчас топтаться в подъезде. Камил отступил к лестнице и стал наблюдать сверху за необычнейшим событием в своей жизни. Люди поочерёдно выходили и тут же возвращались с глупыми минами, другие же отталкивали их, и ситуация повторялась. Наконец образовалась самая странная пробка в мире. Те, кто ХОТЕЛ ВЫЙТИ, заблокировали тех, которые тоже ХОТЕЛИ ВЫЙТИ. Двое, которых толкала толпа, выпихнулись за дверь - и тем же самым образом затянулись внутрь. И толкали всё сильнее и отпихивали всё дальше и дальше. Камил смотрел на красные лица людей и опасался, не случится ли тут давка, как это бывает на стадионах и рок-концертах. Люди, которых толкали, наверное, думали то же самое, поэтому начали кричать, и тут раздался голос Виктора:

- Спокойствие! Немедленно успокойтесь! Отойдите все от двери.

Люди отошли и повернулись к Виктору.

- А то что? - вызывающе спросил смотритель. - Чего это вы раскомандовались?

- Комендант, заткнись, - высказался кто-то, незнакомый Камилу.

- Нет, я не командую, - спокойно ответил Виктор. - Я просто хочу понять, что тут происходит - наверное, так же, как и вы. Нам нет смысла давить друг друга, если мы не можем отсюда выбраться.

Он подошёл к двери, и остальные окружили его - посмотреть, что же он будет делать. Он остановился на пороге и вытянул руку в темноту, аж по самое плечо.

- Ничего там нет, - сказал он. - Я вижу тротуар, клумбы, детскую площадку и дом напротив. И свою руку тоже прекрасно вижу. Видите, панство?

Ему ответили утвердительным гулом.

- Сейчас я попробую выйти. Внимательно следите за мной, - велел он и сделал шаг вперёд, который одновременно оказался и шагом внутрь. Люди перед ним расступились. Одна из женщин перекрестилась и поднесла к губам крестик, висевший у неё на шее.

- Так уже со мной сегодня случалось, - сказал Виктор. - Мне очень хотелось выйти, и я попросил соседа со второго этажа выпустить меня через балкон. Когда я пытался перелезть через перила, произошло то же самое. Я испугался и подумал, со мной что-то не так, но вижу, что не у одного меня такая проблема. Давайте проведём ещё один эксперимент, - он взял сумку у Агнешки и маленького спаниеля у протестующей старушки. - Посмотрим, действует ли это только на людей.

Он размахнулся и швырнул сумку, и та вернулась внутрь и упала в добрых двух метрах от двери - будто бы кто-то швырнул её с той стороны. Затем он слегка подтолкнул собаку, чтобы та вышла наружу. Спаниель тут же забежал внутрь и запрыгнул своей хозяйке на плечи.

- Изверг, - захныкала старушка.

- Похоже, мы не сможем выбраться отсюда, - мрачно сказал Виктор. - Ни мы, ни ничто иное.

- Бред. Не может такого быть, - фыркнул Стопа.

- С точки зрения законов физики вы правы. Думаю, тем, кто хочет лишний раз во всём убедиться, надо ещё раз попытаться. Только без фанатизма.

Стопа и несколько человек, в их числе и женщина с крестиком, бормочащая под нос молитву, попытались. Безуспешно.

- И что теперь, брат? - спросил Камил, глядя на Виктора.

- Мы не можем выйти, но, возможно, можем общаться с внешним миром. Подождём, пока кто-нибудь пройдёт мимо.

- Сейчас придут мои родители, - сказала Полина. - Я просто хотела выйти купить им тортик.

- Хорошо, ждём, - сказал Виктор. Все стояли молча, напряжённо глядя во двор. По другой стороне улицы кто-то ехал на велосипеде.

- Эй, эй! - крикнул Стопа так громко, что все подскочили. - Ты, на велосипеде, эй, эй, подойди сюда, мы тут, подъезд напротив, ты, на велосипеде, эй, эй! - кричал он, пока велосипедист не скрылся за углом без всякой реакции.

Теперь они стояли в ещё большей тишине. Когда в одной из коробок на стене послышался шум, все одновременно посмотрели в ту сторону. Виктор подошёл, прислушался и остановился перед металлическими дверцами, закрытыми на висячий замочек.

- Что здесь? - спросил он смотрителя.

- Сухой стояк. Гидрант, по которому можно пустить воду в случае пожара. На каждом этаже есть такой выход с вентилем.

- А почему он гудит?

- Откуда я знаю? Воды в нём быть не должно. Минуточку, сейчас открою.

Он вытащил из кармана связку ключей, выбрал нужный и отпер замок. Глазам окружающих предстала толстая труба с красным колпаком гидранта. Гул теперь слышался отчётливо.

- А если внутри вода, а я покручу, что будет? - задал Виктор очередной вопрос завхозу.

- Если слегка, то начнёт течь, а если открутить, тут всё затопит, не советую, - ответил он и отошёл на безопасное расстояние.

Виктор встал сбоку от ниши, положил руку на вентиль и слегка повернул его. Зашипело. Он резко отдёрнул руку и глянул на Камила, подошедшего с другой стороны. На лбу Виктора заблестели густые капли пота.

- Может, вместе, а? - пробормотал Камил и тоже взялся за вентиль. Вместе они повернули его на четверть оборота... ничего... потом на пол оборота... Женщина, стоявшая ближе всех, начала громко кричать и пятиться к лифтам. Камил посмотрел и тоже вскрикнул. Под дужкой гидранта свисала большая, разбухающая капля чего-то, похожего на жидкую черноту. Выглядела она отвратительно. Жирная, тяжёлая и совершенно чёрная - не отражающая никакого света точка небытия, подвисшая в пространстве. И что самое ужасное, она была живой. Капля надулась и покачивалась, будто что-то высматривая.

- Закрути, закрути сейчас же! - кричали все. Камил взглянул на Виктора. Тот, как загипнотизированный, смотрел на каплю пустыми глазами. Что-то тоже тянуло Камила в ту сторону, притягивало. Он собрался с духом, чтобы отвести взгляд, зажмурился и, чувствуя явное сопротивление, закрутил вентиль. Снова зашипело. Послышался тихий шлепок. Капля оторвалась от трубы и упала на пол. Камил отпрыгнул. Виктор, смертельно бледный, остался на том же месте, с рукой на вентиле, смотрящий уже не на каплю, а на подрагивающее чёрное пятно.

- Сатана! - взвыла женщина с крестиком и упала на колени. - Спаси нас, Святой Отец, сатана пришёл забрать нас с собой, спаси нас, Христос!

Даже если пятно и было сатаной, имени Бога оно не боялось. И понемногу подползало к истеричной женщине. Остальные громко застонали и прижались к стенам. Пятно ещё немного продвинулось в сторону набожной, но потом передумало и медленно потекло к Камилу, которому - вжавшемуся в угол лестничной клетки - некуда было бежать.

Он понятия не имел, что делать. Он прокашлялся, уставился на пятно, выдавил из себя "отвали" и плюнул в сторону сгустившейся черноты. Промахнулся, но пятно приостановилось. Какое-то мгновение - Камил мог бы покляться - оно колебалось, что делать, и потом, наконец, быстро подплыло к стене, туда, где из пола торчала газовая труба, и с тихим шипением утекло в подвал.

Не успели все вздохнуть, как Полина радостно крикнула:

- Идут! Мои родители идут!

Агнешка ничего не чувствовала. Ссора с Робертом заставила её погрузиться в себя, до самых глубин своего "я", не оставив снаружи ничего, что могло бы пораниться. Она не чувствовала и не думала, ограничиваясь простыми жизненными функциями. На неё не производила впечатление суета с дверью, и она даже не моргнула, наблюдая за пятном небытия, скользящим по полу. Теперь она без эмоций уставилась на переполох, вызванный приездом родителей Полины. Она знала, что из этого выйдет. Ничего.

Ещё до того, как пожилая пара появилась у дверей подъезда, Полина, стоя на пороге, кричала и махала им руками, но безуспешно. Они её не замечали. Дойдя до входа, они вдруг остановились - внутри же все столпились вокруг Полины, выкрикивая: "Добрый день!" - "Здравствуйте!" - "Сюда, пожалуйте, панство!" Агнешка, всё ещё стоя наверху лестницы, глядела на эту чету у входа, которая, видимо не замечала толпу, кричащую в полуметре.

- Тихо! - крикнула Полина. - Они что-то говорят.

Толпа затихла, и даже Агнешка отчётливо слышала разговор.

- Знаешь что, дорогая, мне всё время кажется, будто я что-то забыл, - сказал он.

- Да, я понимаю, у меня тоже какая-то тревога с тех пор, как мы вышли из трамвая. Ты дверь закрыл? - спросила она.

- Закрыл, как обычно.

- Газ?

- Закрыл, как обычно.

- Ты уверен?

- Как обычно, не уверен.

Они оба посмеялись.

- Но я думаю, мы можем погулять, правда, муженёк? - сказала она, прижимаясь к нему, и он обвил её рукой.

- Да, душка, и нам не о чем беспокоиться, давай наслаждаться свежим осенним воздухом.

- Не называй меня "душка", - возразила она с притворным недовольством, - нам же не по восемьдесят, и мы не мещане начала века.

- Ну конечно, душка моя. А ты какой именно век подразумевала?

Они засмеялись, он поцеловал её в шляпку, они развернулись и пошли в сторону улицы.

- Мама! Папа! - завопила Полина. - Вы шли ко мне в гости. Ко мне и Ане, забыли?! Мы живём здесь! Мама! Вернись! Пожалуйста!

Но они всё уходили, довольные, будто им здесь нечего делать. Аня расплакалась и обняла ноги матери.

- Мама, - спрашивала она, - почему бабушка не хочет к нам в гости?

Полина вытерла заплаканные глаза и взяла девочку на руки, улыбаясь преувеличенно светло и потому неискренне.

- О, не беспокойся. Бабушка с дедушкой вспомнили что-то важное и им пришлось поскорей уйти домой. И как только они всё сделают, они обязательно придут к нам. И кто знает, - она сделала театральную паузу, - может быть, они даже возьмут тебя к себе, и ты там переночуешь. Как тебе такое, м?

Оставшуюся часть разговора заглушил голос Виктора, оправившегося от инцидента с пятном.

- Думаю, мы сегодня ничего больше не узнаем. Мы не можем выйти, не можем ничего выбросить, не можем ни с кем общаться и, очевидно, никто к нам не хочет заходить. Да ещё вдобавок это, - он с отвращением указал на гидрант, - вот это, о чём я и вспоминать не хочу. Сомневаюсь, что мы сегодня ещё что-то узнаем, и нет смысла здесь стоять, пугая друг друга и разжигая панику. Может быть, это какая-то галлюцинация, коллективная, вроде суггестии. Давайте хорошенько выспимся, отдохнём, а завтра посмотрим, что будет дальше. В полдень проверим, изменилось ли что-нибудь. Будем надеяться! А если изменений не произойдёт, в первую очередь организуем собрание жильцов. Вы согласны со мной?

Раздался одобрительный гул, и все бросились к лифтам. Те, кто жил снизу, отправились в сторону лестницы.

Агнешка не могла поверить в то, что Виктор это сказал. Вместо того, чтобы воодушевлять своих соседей делать всё возможное ради освобождения, он предложил разойтись по домам. И все так и сделали! Вместо того, чтобы бить стёкла, кричать, зажигать факелы и писать "Помогите!" на каждом окне, эти люди, опустив головы, возвращаются в свои квартиры, превратившиеся в тюремные камеры - и кто знает, надолго ли. А она? Она тоже не стремится к свершению каких-нибудь зрелищных действий. Так и стоит, как привязанная, да и то только потому, что после сегодняшней ссоры ей некуда идти. Может быть, потому она и считает, что надо бороться, а на самом деле Виктор прав? Надо просто переждать и хорошенько выспаться.

Закурила.

Могли бы попробовать подняться на крышу, - пришла ей в голову мысль, но она не могла заставить себя проговорить это вслух.

Она решила перекинуться словом с Виктором и поговорить об этом - сделать что-нибудь, чтобы заставить друг друга действовать - и тут в дверях на лестницу появился Роберт. Запыхавшийся, весь в краске, но лицо его не выражало такой ненависти, как утром. Агнешка отступила назад, когда он попытался схватить её за руку.

- Знаю, что уже, может быть, слишком поздно, - прошептал он, - но, пожалуйста, приходи.

- Нет.

- Умоляю. Знаю, что я одним словом разрушил наш дом в Бещадах, но, может быть, фундамент ещё остался. Я построю его заново, обещаю. Прости меня. Я не знаю... Я не знаю, как это всё вышло.

- Я не хочу, чтобы ты разговаривал со мной и спал рядом, - ответила она, минуту помолчав.

- Всё будет, как ты захочешь, - быстро ответил он.

- Никакого рисования, пока я в квартире.

Тень прошла по его лицу, но Роберт не колебался.

- Никакого.

Агнешка ещё раз огляделась и поймала пристальный взгляд Виктора. Она слегка приподняла бровь, и он кивнул, будто подтверждая: "В любое время". Боже, почему в Роберте нет такого спокойствия, - подумала она. - Почему мужчины вообще не появляются на свет сразу тридцатилетними?

Последними внизу оставались Виктор и Камил со своими родителями. Они не уехали, потому что не поместились в лифт. Стояли, не разговаривая. Когда кабина развезла всех пассажиров и вернулась на первый этаж, Виктор воскликнул:

- Камил, можешь остаться со мной на минутку?

Отец открыл было рот, чтобы возразить, но потом посмотрел на открытую дверцу пожарного гидранта и сказал сыну:

- Пятнадцать минут. Ты меня понял? Пятнадцать. - После чего зашёл вместе с женой в лифт, и они уехали.

Камил спустился по лестнице и сел у всё ещё открытой двери.

- Оттуда даже не дует, понял? - сказал он, глубоко вздохнув. - А ты не думаешь, что мы дышим одним и тем же воздухом и в конце концов задохнёмся?

- Чёрт его знает, у такой многоэтажки довольно большой объём. - Виктор сел рядом. - Может, этого хватит ещё на... подожди, дай посчитаю... одиннадцать этажей, умножаем на кубические метры, делим на суточное потребление кислорода взрослым человеком... это будет... ничего себе!

- Сколько?

- Получается, хватит ещё на полчаса!

Они засмеялись, как больные.

- Большое спасибо. Ты был великолепен, - сказал Виктор Камилу, когда оба успокоились. - У тебя отличная реакция, и в твоих венах течёт холодная кровь, молодой человек. Возможно, когда-нибудь ты станешь раллийным гонщиком.

Камил усмехнулся и внимательно посмотрел на своего нового старшего товарища:

- Что это тогда с тобой было? Ты же не просто очканул, нет?

Виктор сидел молча и наконец сказал:

- Ты прав, это не страх. Это память. Когда-то я уже видел нечто подобное - то есть не каплю и не пятно, а видение. Что-то настолько чёрное, что это даже за пределами реальности. Не такое чёрное, как смола, уголь или базальт. Чёрное, как...

- Как небытие?

- Да, как небытие. Как сгущённое чёрное небытие. Эссенция ночи. Пожиратель света.

- Где?

- Я видел это, - Виктор сглотнул и глубоко вздохнул, - я видел это в глазах одной девушки. Чёрные зрачки, без радужной оболочки, не отражающие свет. Только тьма.

Камил с беспокойством посмотрел на Виктора.

- Только, чел, в обморок мне тут не хлопнись. Спокойно, соберись, оммм, оммм. Было и прошло. Всякое бывает, я бы сам мог кое-что рассказать.

- Такую же жесть? Не шути, ребёнок.

- Я не шучу. Могу поспорить, что после моих страшных историй ты не сможешь заснуть. Будешь спать только с включённым светом.

Виктор снова засмеялся. Это был очень весёлый вечер.

- Давай поспорим. Меня уже ничем не удивишь. Вчера я спал два часа, да и то только потому, что случайно вырубился. А сегодня мне придётся спички в глаза вставлять, чтобы не заснуть.

- Потому что ты каждую ночь заходишь всё дальше и ты уже не знаешь, что придумать, лишь бы тебе не снился тот кошмар?

- Откуда ты знаешь?

- Что тебе снится? Та девушка? - Камил проигнорировал вопрос Виктора.

- Я ещё не свихнулся, чтобы разговаривать с тобой на эту тему.

- У тебя может не быть другого случая.

- Ты псих.

- Ты размышляешь вслух. Ты видишь связь между твоими кошмарами и происходящим. А я вижу связь со своими. Похоже, нам стоит об этом друг другу рассказывать. - Камил ухмыльнулся и добавил: - Охотно выслушаю какую-нибудь леденящую в жилах кровь историю. Кроме того, так, наверное, будет лучше, раз уж мы планируем стать аврорами.

- Аврорами? Охотниками-мракоборцами? Не думал, что такой большой мальчик читает "Гарри Поттера". Вот откуда такие мудрёные фразочки. Что ещё спросишь? "Какие чувства вы испытываете?" - "Не хотите ли об этом поговорить?" Пощади.

- Во-первых, я же не такой старый, как ты, чтобы читать только энциклопедию здоровья; во-вторых, у меня тётя-психотерапевт и дядя-священник (или наоборот?); а в-третьих, через несколько дней мы уже будем готовы пойти на что угодно. Как тебе такое?

Виктор вздохнул. Ему нравился это парень; кто знает - может, он и прав. О своих снах и своих страха Виктор не рассказывал никому, даже Веронике. Он всё подавлял, доходило чуть ли не до психоза, не говоря уже об алкоголизме.

Но Виктор, честно говоря, не думал, что они просидят в доме несколько дней. Он был уверен, что завтра всё кончится.

- Ничего не обещаю, - ответил он. - А ты не украдёшь у отца бутылку, чтобы я мог пережить эту ночь?

Камил засмеялся.

- Обязательно украсть? Могу принести свою. Но если ты настаиваешь на краже...

- Хорошо, хорошо. Чего-нибудь под сорок градусов.

- Знаю, пан, пожалуйста. Время доставки до тридцати минут, у курьера при себе будет десять злотых на сдачу.

5-й этаж, квартира #28. 10 ноября 2002 года, 00:30.

[тишина, тиканье часов, шелест постельного белья, шум воды в канализации, далекий сигнал автомобиля]

[тишина]

[вздох, тихий стон]

Женщина 1. Хммм, да, хммм, нет, не знаю, не хочу, не скажу.

[тишина]

[быстрое дыхание]

Женщина 1. Да... я знаю... знаю, что надо... но это всё... правда... я ничего не помню... я не обманываю... честно, Богом клянусь... я уже во всём призналась... не терзайте меня, отец... прошу вас... какие мысли?.. нет у меня таких мыслей, нет... никогда не было... как вы такое можете думать!.. почему вы мне не верите?.. ну да, понятно, немного, может, иногда, я думала... о ком?.. это, наверное, не важно... важно?.. но я не хочу... надо?.. да, да, я хочу очиститься, я хочу заслужить евхаристию, конечно... так что признаюсь... мне снилось... мне снилось... снилось... я видела во сне...

[очень быстрое дыхание]

Женщина 1. Мне снилось, что я занимаюсь этим со священником... уф, сразу легче стало... как?.. пришла на исповедь, вот как сейчас... не помню уже, в каких грехах каялась... но священник вышел из исповедальни и сказал, тот, кто никогда не падал оземь, никогда не попадёт на небеса... я устрашилась пекла, начала плакать... да, подошёл священник, вот так, как вы сейчас, склонился надо мной, как вы сейчас... хочется ли мне?.. да, я бы с удовольствием пошалила, хочу погрешить... ох, как хочется погрешить... Ну и ну, сколько пуговок у вашей сутаны...

[громкие стоны]

Женщина 1. Тише... я что-то слышу... отпустите меня, преподобный... слышите шаги?.. я слышу... отпустите!.. шаги, звуки шагов... мне страшно... пожалуйста, отец, посмотрите... о Боже, нееет... Неееееееет!

Женщина 2. Аниияяа!

[шум, звучный вдох]

Женщина 1. Что? Ради бога, нет, где я? Во имя Отца и Сына и Святого Духа, изыди! Это сон, просто сон, ты ни в чём не виновна, Эмилия, успокойся немедленно! Это всего лишь сон, дурной сон...

Женщина 2. А-аниияяа!

Женщина 1. Да, мама, уже иду, иду.

[шорох, шаги]

Женщина 1. Что такое, мама? Что-то болит? Тебе... тебе приснился дурной сон?

Женщина 2. Хтела тбя о-удзи, Анья...

Женщина 1. Хотела меня разбудить, мама? Ох, спасибо тебе, спасибо, даже не знаю, как тебя благодарить, мама. Я люблю тебя, мама. Спи, я тебя подержу за руку, хорошо? Я сегодня уже больше не буду спать.

9-й этаж, квартира #54. 10 ноября 2002 года, 00:50.

[шелест мазков кисти, тихий плеск воды]

Мужчина. Та-ак, уже лучше, намного лучше, ещё тут, и совсем хорошо, оки-доки, неплохо... Неплохо, да, но чего-то всё же не хватает...

[крик]

Женщина. Нееееееет!

[шаги]

Мужчина. Что с тобой, дорогуша? Дурной сон?

Женщина. Отстань от меня!

Мужчина. Прости, ты меня напугала. Тебе что-то приснилось?

Женщина. Я не хочу, не хочу об этом...

Мужчина. Ну что ты, давай-давай, легче станет.

Женщина. Хорошо - может, ты и прав. Мне снилось... мне снилось, что я сплю, здесь, как обычно, в нашей кровати, я видела это будто сверху - знаешь, как это бывает во снах. Внезапно я проснулась и встала - дальше уже всё видела своими глазами - я почувствовала странный запах, как будто кто-то что-то оставил в духовке... мясо, понятное дело. Я не испугалась, я разозлилась, что забыла выключить духовку. Я встала, надела тапочки и пошла на кухню. Было темно, свет исходил только от лампочки в духовке. Осторожно, быстрыми шагами, подошла к печке и тогда ещё отчётливее почувствовала запах, и...

[тишина]

Мужчина. И?

Женщина. Это был тот же запах, который я почувствовала в лифте... Запах горелого мяса и палёных волос, я почувствовала его ещё до того, как увидела те крошечные ручки в проёме дверей. И тогда я запаниковала. Мне хотелось убежать оттуда, не приближаться к печке, не смотреть, что там... О боже...

Мужчина. Ну, ну, успокойся, уже всё прошло.

Женщина. Но я не могла. Не могла выбежать из кухни, я почувствовала, как что-то схватило меня за голову и удерживало мне веки, чтобы я не смогла их закрыть, и начало меня тянуть к окошку к дверце духовки. Чтобы я увидела. Я опустила голову, пыталась водить зрачками, чтоб хотя бы не очень отчётливо видеть, мне было так страшно. И тогда затуманенным взглядом я заметила внутри какое-то движение. И начала кричать, так громко, как только могла, чтобы проснуться...

Мужчина. И это сработало.

Женщина. Мне было так страшно. Я чувствовала, что вот-вот сойду с ума. Ещё раз я такого не выдержу.

Мужчина. Тебе это раньше снилось?

Женщина. Часто, с тех пор, как мы переехали. И с каждым разом я подхожу всё ближе и понимаю, что в конце концов у меня не получится проснуться. И мне придётся увидеть, что там внутри. Я боюсь засыпать.

Мужчина. Так не спи, я тебе чай заварю.

Женщина. Да, спасибо. Ты что делаешь?

[тишина]

Женщина. Я думала, мы договорились?

Мужчина. Да, но ты спала. Когда ты спишь, тебя, можно сказать, и нет.

Женщина. Я уже не сплю.

Мужчина. Так и я не рисую.

[тишина]

Женщина. Понимаешь, это уже всё.

Мужчина. Ещё не всё.

Женщина. Почему ты так считаешь?

Мужчина. Потому что ты моя. Ты клялась перед Богом.

[смех]

Женщина. Я клялась, что буду любить тебя, а не в том, что я твоя. Не веди себя, как придурок.

[шаги]

Женщина. Бог мой! Что это?

Мужчина. Что? На рисунке?

Женщина. Нет, в банке!

Мужчина. Это? Грязная вода от кистей. Действительно, давно пора её поменять.

Женщина. Но это не похоже на воду, это какая-то... какая-то смола... это не банка, а какая-то чёрная дыра!

Мужчина. Успокойся, не паникуй. Сейчас уберу. Всё уберу. От рисования не останется и следов, оки?

10-й этаж, квартира #55. 10 ноября 2002 года, 1:10.

[храп]

[покряхтывание]

Мужчина. Дорогая, ты уже вернулась... мне казалось, ты надольше задержишься... о, супер, у тебя для меня кое-что есть?.. а что?.. сюрприз?.. ну надо же...

[покряхтывание]

Мужчина. Как это?... как это ребёнок?.. у нас же не может быть детей... усыновила и привезла в Польшу?.. а что, так можно?.. нет, ну я, конечно же, рад... а где дитё?.. в чемодане?.. в каком чемодане?.. ты с ума сошла?.. в этом чемодане?.. но детей же не держат в чемоданах, бред какой-то!.. как это - опасно?.. что?.. ну, может, и так... думаю, я ему понравлюсь... ну давай уже, выпускай его из этого чемодана на свет божий!.. вот-вот... ну и где... о боже... это... этого не может быть... я в это не верю... это... нет!.. нет!.. убери это от меня!.. я не твой папа!.. ты не мой ребенок!.. это вообще не ребёнок!.. помогите!.. нет!..

6-й этаж, квартира #32. 10 ноября 2002 года, 1:20.

[радио, тихая музыка]

Мужчина 1. Мама! Мама! Нет!

[метание в постели]

[шаги, свет]

Женщина. Всё, сынок, я с тобой, просыпайся. Всё уже в хорошо.

Мужчина 1. Мама? Это правда ты? Всё это наяву? Да?

Женщина. Тебе приснился дурной сон. Но всё уже позади, не переживай.

Мужчина 1. Что за кошмар. Курва мать.

Мужчина 2. Это не повод ругаться в присутствии матери, сынок.

Мужчина 1. А тебе, случаем, уже не пора спать?

Женщина. Камил...

Мужчина 2. Не пора. Это мой дом, и я сплю здесь, когда мне вздумается. Сейчас пока не хочу. Тебе, видимо, приснился кошмар, расскажи нам.

Мужчина 1. Да, с радостью расскажу. Я увидел во сне мою реальную жизнь и не смог этого вынести.

Мужчина 2. Что ты имеешь в виду?

Мужчина 1. Я имею в виду то, что мой самый страшный кошмар - это вы!

Мужчина 2. А-аа, ну ты и зануда, сынок. Если всё нормально - может, уже можно идти спать?

Мужчина 1. Желательно вечным сном.

Мужчина 2. Ох, у нашего малышка, наверное, переходный возраст, он такой неприятный. Как ты считаешь, Крыся? Глянь, у нас в аптечке есть немного мелиссы? какое-нибудь успокоительное, кажется, сейчас в самый раз.

Мужчина 1. Ненавижу тебя.

[тишина]

Мужчина 2. Знаешь что, сынок? Ты мне тоже не шибко нравишься.

Женщина. Тадеуш!

Мужчина 2. Перестань, он взрослый человек, мне не надо перед ним прикидываться. Я вообще никогда особо не хотел ребёнка, а уж тем более такого избалованного маменькиного сынка и нытика, как ты...

Женщина. Как ты можешь такое говорить!

Мужчина 2. Мне приходится работать днём и ночью, чтобы набивать твою ненасытную утробу и содержать твою мать, которая из-за тебя превратилась в домохозяйку. Я плачу за твои дополнительные занятия, потому что одной школы мало такому дебилу, как ты. Но это всё я бы ещё мог терпеть. Больше всего я ненавижу то, что ты постоянно дуешься, как девка. Всё это детское нытьё, крики, капризы. Каждый день тебе что-нибудь новенькое не по нутру. Какой вид спорта ты любишь, ты не знаешь, но зато точно знаешь, какой ненавидишь. Ты не слушаешь никакой музыки, но всегда рад поговорить о том, что слушают лохи и пидоры. Ты как сгусток макарон, которые твоя мама постоянно переваривает. К тебе страшно прикасаться - боишься, что на пальцах останется это горячее, липкое, переваренное месиво!

Женщина. Пожалуйста...

Мужчина 2. Ты просто сам тупорылый, поэтому оскорбляешь каждого человека, про существование которого только узнаёшь.

Мужчина 1. Я тебя убью.

Мужчина 2. Конечно. При условии, что мамочка принесёт тебе нож, вложит его тебе в руку, а потом отнесёт тебя ко мне и подставит моё горло к твоей мягкой лапке. Не смеши меня. Подрастай и выметайся отсюда.

[дверь]

Женщина. Ох, Камил, не обращай внимания на то, что он говорит. Ты же знаешь, какие у него проблемы в последнее время, да ещё вдобавок ты разбил машину и вообще...

7-й этаж, квартира #40. 10 ноября 2002 года, 6:00.

[чириканье]

Мужчина. Очень хорошо, маленькая моя, очень хорошо, чирикай подольше и погромче, чтобы твой друг Виктор не заснул...

[отрыжка]

Мужчина. Я буду разговаривать с тобой, моя милая пташка, а то засну, а мне этого, к сожалению, нельзя делать, ох нельзя, потому что, когда я засну, мне снова приснится тот сон, а если приснится, твой друг Виктор - кто знает - может, даже скопытится. Ты понимаешь, что значит "скопытиться"? А ты вообще какой породы, птичка? Ты не ворона, потому вороны каркают, ты не сова, потому что совы ухают. Так что, может, ты просто обычная птичья пикалка, которая делает "пи-пи"?

[смех]

Мужчина. Птичка Писька, звучит неплохо, а фамилия твоя, наверное, Причиндальская. Откуда ты взялась, малышка? А, да, теперь вспомнил. Матильда уговорила бабушку и дедушку купить эту хреноту - ой, пардон - эти прекрасные часы с птичками на день рождения. Птичка, ты Матильду помнишь? Маленькая такая девочка с чёрными волосами, жила тут с мамой и ещё с одним заезжим молодцом. Что говоришь? Нет, нет, то был не я, то был совсем другой молодец, серьёзно, хороший парень, но он здесь больше не живёт. Ну, просто не живёт, съехал со своими девочками, он без них бы не смог жить, покончил бы с собой, наверное. Понимаешь, птичка? Знаю, знаю, покончить с собой - это непросто, ты, может, и права. Может, он и не покончит с собой - может, он так и осядет здесь, и будет ждать, пока из него выйдет жизнь. Он так бы ждал, и ничего бы не случилось, потому что человек - надо тебе знать, моя птичка - крепкий зверь. Не то, что ты, чирикалка. Чтобы убить человека, хо-хо, это надо действительно постараться. Или оставить его наедине с собой и ждать, пока он сойдёт с ума. У каждого человека в голове есть то, от чего можно свихнуться. У птичек тоже есть? Ну, я так и знал. Каждого человека может терзать какой-то страх, какое-то чувство вины, воспоминания о каком-то провале - даже сновидение, да, сновидение тоже может сводить человека с ума. Люди смешивают реальность с воображением. Они стыдятся того, о чём думали, гордятся тем, чего не делали, любят тех, кого не знают, ненавидят тех, о ком только слышали. Посмотришь на тебя, птичка, и подумаешь, что у тебя есть лес - на меня посмотришь, подумаешь, что у меня, может, есть дом, работа, друзья, может, любимая, ребёнок, родители. Но много ли у меня из этого? У меня, у человека? Мало, я бы мог всё перечислить на одном листе бумаги. У тебя, наверное, и то в твоём лесу больше. Всё, что у меня есть - у меня в голове, всё, каждая половинка мысли, четвертинка фантазии, каждая крупица сновидения. У меня триллион любовниц, тысяча пар родителей, миллион рабочих мест и три миллиарда приключений. Я бывал жертвой и палачом, насильником и изнасилованным, убийцей и святым. И всё это у меня в голове, моя миленькая птичка. И именно потому я не могу сегодня заснуть, как-то так произошло, что я больше не могу с этим всем справляться. Боюсь, какую-нибудь мятежную, дерзкую грёзу я приму за действительность и останусь в ней. И может, это, птичка, на самом деле настолько отвратительно, что, наверное, лучше бы копыта откинуть. Но, как я уже говорил тебе, человек - крепкий зверь.

[тишина]

Мужчина. Господи, я чуть не заснул. Ещё несколько минут. Ещё несколько минут и рассветёт, говори, говори, сделай себе кофе. Но из чего? воды же нет. У кого в такое время возьмёшь воды? Может, походить по этажам? Наверняка у кого-то есть запас минералки. Что ж, мысль неплохая. Если я буду ходить, я не засну. И как меня там встретят? Нет, лучше не сейчас, лучше посижу дома. Поговорю с птицей, громко и без передышки. Пока не засну.

Воскресное утро оказалось, как назло, ещё прекрасней субботнего. Два таких дня подряд? В это время года? Камил, правда, был молод, но такой аномалии не помнил. Должно быть мрачно, серо, уныло и депрессивно. А тут солнце светило без удержу - ни единой тучки! - и освещало терраццо лестничной клетки. Радостные блёстки играли на искусственном камне, украшавшем многоэтажки и кладбища по всей Польше. На первом этаже никого. Немного странно - Камил был уверен, что на рассвете все кинутся вниз. А может и кинулись и уже давно вышли - сердце его забилось сильнее.

Он постоял у открытой двери, глубоко вдыхая - почувствует ли он свежесть дня, вливающуюся снаружи? Ничего подобного. На первом этаже чувствовались только тошнотворный запах чистящих средств и тёплая сырость подвала. Он подошёл к двери и вытянул руку - так же, как Виктор вчера. Пока всё окей, - подумал он. Сделал шаг вперёд - повернулся и зашёл обратно в подъезд. Камил уныло обернулся. По тротуару шли две тёлки, с одной и из них он ходил в начальную школу.

- Эй, эй, Карола, ты меня слышишь? - крикнул он несколько раз, не надеясь на реакцию. И правильно. Девушки пошли дальше.

Он попытался выбросить свой башмак на улицу. Швырнул его с такой силой, что тот, когда вернулся, больно ударил Камила в бедро, парень даже увернуться не успел. Он выругался, надел башмак и похромал к Виктору на седьмой этаж.

Внезапно его болезненно ослепил луч солнечного света, отразившегося от окна дома напротив. Камил отвернулся и потёр глаза руками. После бессонной ночи ему показалось, будто под веками песок. Он согласился бы ещё на месяц домашнего ареста в обмен на таз с водой, в который можно было бы окунуть лицо. На два литра самой что ни на есть обыкновеннейшей низкокачественной продукции городского водоканала. Но воды не было со вчерашнего вечера. Да и что-то не тянуло крутить краны после приключения с чёрной каплей.

- По твоей физиономии я вижу, что ты уже был внизу, - услышал он, как только переступил порог квартиры Виктора.

- А ты?

- Я? Меня как-то не тянуло на интимную встречу с гидрантами. - Виктор криво усмехнулся.

Его помятое лицо производило не самое лучшее впечатление. Если вчера он выглядел на свой возраст, сегодня он стал похож на своего дядю. Производил впечатление старого, больного и измученного.

- Да я всю ночь боролся со сном, - сказал он, как бы в ответ на замечание Камила. - Это было непросто, но я развлекался разговорами с птичкой.

Камил удивлённо поднял брови.

- Не, не, я не про свою кукушку. - Виктор засмеялся. - Я про эту, - он указал на часы на стене. Вокруг циферблата Камил увидел изображения различных птиц. Не сумел распознать ни одной их них.

- Не думай, что я схожу с ума, я просто так боялся заснуть, что хватался за что угодно.

- Так что нам делать, шеф? - Камил перебил объяснения Виктора. Он сам не знал почему, но ему не хотелось говорить о кошмарах и бессонных ночах, по крайней мере сейчас.

- Пройдёмся по квартирам и проинформируем людей о ситуации.

- Они всё равно захотят проверить.

- Знаю. Особенно те, которые вчера не рвались выходить и только от нас всё узнавали. В любом случае, объявим собрание, в шесть вечера, внизу.

- Почему так поздно? - удивился Камил. - Давай соберёмся сейчас, прикинем, как отсюда выбраться, и разбежимся.

- Потому что я всё ещё надеюсь, что-то изменится. Только "почему" - давай чуть позже спросишь. На всякий случай, сами будем ходить каждый час вниз и всем скажем, чтобы всё время пытались звонить с обычных телефонов и с мобилок. Может, у кого-нибудь есть Си-Би-радиостанция?

- Так как разделимся? - Камил быстро согласился. Он не знал почему, но ему сразу стало легче на душе.

Виктор на мгновение задумался.

- Ты с шестого этажа пойдёшь вниз, а я наверх. Опроси всех, не случалось ли с ними чего странного и не раздражайся, если начнут агрессивно реагировать. Сейчас всем нелегко, у всех крышу рвёт.

Камил оглядел квартиру в поисках гоголя-моголя, им вчера принесённого. Бутылка из-под ликёра стояла на столе. Пустая.

- Непросто это наверное, выдуть целый флакон и не заснуть? - спросил он.

- Да нет, вроде - наоборот, это единственный способ. Меня больше тревожил вкус этого сладенького дерьма. Как ты можешь пить такую дрянь, ребёнок? Это девочка у тебя оставила?

Камил мысленно выругался.

- Я пью то, что мне нравится, - буркнул он. - Отцепись. И вообще, надо было что-то оставить на потом. У меня ничего больше нет. У папуаса тоже, я проверял.

Он увидел, как зрачки Виктора расширились от страха. Чёртов алкаш. Как этот тип вообще живёт? Интересно, начнёт он клянчить по квартирам чего-нибудь выпить на вечер? Может, возьмёт с собой баночку для жидкой милостыни. Камил чувствовал, что он неадекватно реагирует и раздражается, но реплика о дамском ликёре напомнила ему вечные попрёки отца. Или правда, нельзя пить то, что сам хочешь? А надо глушить водку из горла, чтобы над тобой не смеялись?

- Ладно, - буркнул Виктор. - Как-нибудь переживу. Погнали уже. Через два часа у меня.

Камил выкрикнул: "Давай!", - и побежал на первый этаж, где по-прежнему никого не было, и начал обходить квартиры.

Уже на втором этаже его глаза стали круглыми. То, как люди воспринимали его визит, казалось, по меньшей мере, странным. Большинство - а их было не так много, на удивление много квартир пустовало - только кивали головами и закрывали дверь, кто-то говорил "ясно", кто-то повторял "в шесть часов, внизу". Даже управдом, буквально вчера ещё душа общества, лишь на мгновение поднял красные от бессоницы глаза и пробормотал: "Хорошо, хотя мне это и побоку". Все они походили на собственные тени, на изображения с плёнки старого проектора, лампочка которого светит из последних сил. Серые, помятые, ушедшие в себя. В двух квартирах Камил слышал шум и довольно долго пытался достучаться, но никто не открыл. Он вздрогнул при мысли о том, что шум не обязательно означает присутствие человека. Он представил себе, что квартира наполнена небытием, той чернотой, которая устрашала их вчера. В конце концов, труба проходит через весь дом. Куда могло утечь это что-то - а точнее, ничто? Не доплывёт ли оно и до его квартиры? И когда? Сумеют ли они до того времени выбраться из дома?

Размышляя таким образом, он нажал кнопку звонка у двери в конце шестого этажа - последнем, жильцов которого он взялся оповестить. Его собственная квартира находилась в другой половине. Забавно, что он никогда не видел соседа (соседки? соседей?), который тут живёт. Наверное, это жильё тоже пустует. Он услышал шорох, но дверь никто не открыл. Он нажал звонок ещё раз и не отпускал. Бляшка дверного глазка, находившегося почему-то на уровне пупка Камила, брякнула.

- Кто там? - спросил мужской голос.

- Добрый день, это Камил Жрудлянец, ваш сосед, я по поводу нашей ситуации.

Защёлкал замок, и дверь открылась. Камил от удивления отступил на шаг.

C утра я чувствовал себя, как актёр перед премьерой. Я был уверен, что кто-то из них сегодня постучит в мою дверь. Но кто? Когда я услышал, что это Камил, я почувствовал в себе неуверенность. Виктор - взрослый, зрелый человек, а Камил - злобный подросток. Как с таким разговаривать? Я напряжённо ждал звонка. Время от времени подъезжал к двери, возвращался в комнату и потом меня снова тянуло ко входу. Приготовил себе чай, но пил воду. Я постоянно твердил себе, что Камил ничего не знает, но меня это не успокаивало. Я думал, а не прикинуться ли, что меня нет дома? Но отгонял от себя эту глупую мысль, ведь я с таким же нетерпением ждал этого визита, как и боялся его. Я лелеял надежду, что на том всё и закончится. Я скажу им, что меня это всё не касается - я и так прикован к инвалидной коляске - и они оставят меня в покое. Это было бы лучше всего, но так может не получиться. Потом кто-нибудь их накрутит, и они постучатся ко мне во второй раз, сомневаться в этом не приходится. Постучат, вломятся, потребуют объяснений.

Когда в конце концов прозвенел звонок, я как раз был в ванне - как же иначе. В панике я начал одеваться и неуклюже выкарабкиваться обратно в инвалидную коляску, как будто меня парализовало вчера, а не десятки лет назад.

Когда я наконец выбрался из ванны, квартира сотрясалась от звонка. Мне представилось, что Камил узнал всю правду и теперь не звонит, а в ярости рычит на меня через замочную скважину. На всякий случай посмотрел в дверной глазок - нет, не рычал. Стоял со скучающим видом и отпустил звонок, как только услышал меня.

Я спросил: "Кто там?" - чтобы услышать его голос, и открыл дверь. Что ж, он не был готов к такому зрелищу. Никто в этом доме не знал, что в двухкомнатной квартире номер тридцать шесть, на шестом этаже, за дверью без таблички живёт кто-то вроде меня.

Забавно, но я представлял его другим. Я думал, что он, скорее, невысокий, пухленький, без щетины, немного изнеженный, с тупым взглядом - во мне сидели все высказывания его отца. Однако же передо мной стоял хорошо сложенный высокий парень - точнее, мужчина, с короткой стрижкой и причудливо стриженными бакенбардами. Из-под густых бровей на меня смотрели серые глаза, с удивлением, но без страха и любопытства. Он не был похож на кого-то, чей голос ломается при разговоре с родителями. Как бы там ни было.

- Да, слушаю? - сказал я.

- Я никогда вас раньше не видел, - ответил он. - Вы давно здесь живёте?

- Дольше, чем вы, молодой человек, живёте на свете. А что вас привело ко мне?

Не знаю, почему я свалял дураком. Ведь после того, что он сообщил мне через дверь, мне надо было поинтересоваться, о какой ситуации речь.

Он совершенно достоверно рассказал мне о вчерашних событиях. Я был разочарован краткостью этого безличного доклада. Мне показалось, что это не рассказ живого человека, а набор цитат из пресс-релиза какого-то малокомпетентного журналиста.

Когда он закончил, я воспроизвёл реплику, которую с самого утра прокручивал у себя в голове:

- Что ж, сами видите, - я указал на мои немощные ноги, - заключение для меня не в диковинку. Наоборот, это для меня более естественно, чем для вас прогулка. Я, конечно, беспокоюсь, что опека не сможет добраться до меня с едой, но у меня запасов хватит ещё на неделю. К тому времени ситуация, должно быть, уладится. Так что я не вижу причин приходить на собрание.

Он выслушал мою гладкую речь и спросил:

- Вас не удивляет вся эта ситуация?

Нехорошо. Я бы хотел избежать подобных расспросов. К сожалению, я свалял ещё большего дурака.

- Нет, не удивляет, - ответил я. - Может, я физически и неполноценен, но природа мне это возместила и наделила, как бы, шестым чувством. Я лучше других чувствую, что происходит вокруг, к тому же, когда я сижу в тишине, я слышу, о чём говорят соседи на лестничных клетках... - я поколебался и закончил - ...и даже в своих квартирах.

- У вас такой хороший слух или вы стетоскоп к стене прикладываете?

Сопляк явно издевался надо мной.

- Нет! Покрыл всё здание сетью прослушивающих устройств! - выпалил я.

Я хотел, чтобы он ушёл. Но он стоял, сунув руки в карманы, опустил голову, слегка подавшись вперёд, и смотрел на меня.

- Чел, - сказал он, - я хожу по квартирам и рассказываю эту историю людям, которые её не знают. И никто ещё её не выслушал до конца. Все похожи на призраков, все обрывают меня на полуслове, никто ничем не интересуется, а чтоб сообщить информацию о собрании, мне приходилось несколько раз кричать через закрытые двери. Вы выслушиваете до конца, ничему не удивляетесь, а потом говорите что-то о своём шестом чувстве. И теперь у меня, блять, вопрос - может, вы что-то такое знаете?

- Ничего, - быстро ответил я. Излишне быстро.

- Та-ак, я понял. Может, вы меня пригласите войти? Поговорили бы, а то, пану, наверное, скучно.

Я вспотел, как мышь.

- Совсем нет. - Я старался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, но у меня довольно плохо получалось. - Я как раз собирался раскладывать пасьянс. Я делаю это каждый день в это время и не люблю изменять моим ритуалам.

Он рассмеялся. Нахальный юнец.

- Кто бы сомневался. Вечерком заскочу, расскажу, как прошло собрание - может, впишусь между ритуалами, поговорим немного. Как вам такое?

- Я воздержусь от этого, - буркнул я. - А собрание и сам подслушаю.

И закрыл дверь перед носом щенка.

Это было невыносимо. Легче было бы поговорить с совершенно незнакомым человеком, чем с собственным мужем. Они сидели за столом, стараясь не смотреть друг на друга, и пили чай. Уже четвёртый чай за утро. Как-то подступал момент, когда один из них не выдерживал и спрашивал: "А может, чайку?" - на что другой отвечал: "Да, да, с удовольствием". От этого чая у них в животах уже булькало - а ведь воду в баклажках следовало экономить. Её осталось немного, а в кранах сухо, как в бутылках в квартире алкаша.

Пытались поговорить на нейтральные темы, но ничего не выходило. С другой стороны, никто из них не хотел касаться этого - самого главного - опасаясь, как бы не стало ещё хуже.

О, куда ещё хуже, - думала Агнешка.

Краем глаза она продолжала наблюдать за Робертом. Он вёл себя странно. Он или глядел на неё глазами побитой собаки, которая снесёт всё, лишь бы пани его погладила, или же выпрямлялся, и смотрел на неё с ненавистью и презрением - лицо его становилось мрачным. Иногда он тоской поглядывал на свои кисти. Агнешка понятия не имела, что обо всё этом думать. Она понимала, что между ними никогда больше не будет, как раньше, но, несмотря на это, она не допускала и мысли, что этого не будет вообще. Вчера, когда он спустился вниз, такой сокрушённый, её это утешило - ведь до того она бродила по лестничным клетках в полной уверенности, что их отношения оборвались внезапно и окончательно.

Но теперь, когда она наблюдала за этими вспышками гнева и вспоминала то идиотское, ночное "ты моя" - она чувствовала, как холодный паук страха пробегал по её спине. Разве это тот самый человек, который в Олецко переносил её на спине через реку, чтобы она не промочила ног? Тот самый, который всегда был готов подурачиться, поприкалываться и любую проблему обратить в шутку?

Тот самый, который кричал, что ему в хуй не тарахтела её тупая беременность?

Это какое-то сооружение дьявола, - подумала она. - Этот дом. Всё началось с того, как они переехали. Сначала труп, потом подвал, происшествие в лифте, рисование, жуткие рисунки, проблемы с работой, замкнутость, ужасная вчерашняя ссора...

- Пойду прогуляюсь, - сказала она.

Он поднял бровь, не зная, что ответить.

- Не переживай, это не провокация. Вижу, что ты изо всех сил стараешься не тянуться к кистям. Ладно, можешь порисовать, а я пока навещу Виктора и Камила. Они, наверное, сейчас сошлись и продолжают пытаться открыть дом.

Роберт поёрзал на стуле.

- Но он заходил к нам, этот самый Виктор. Он сказал, что собрание состоится только вечером. Кроме того, мне правда больше нравится сидеть с тобой, чем рисовать.

Ей стало горько. Ей бы хотелось, чтобы он был с ней искренен. Как когда-то.

- Давай ещё раз спрошу. Будем сидеть тут дальше и пить чай до посинения, или я пойду... на прогулку, так скажем, а ты пока сможешь порисовать. Что выбираешь?

- Тебя силой, что ли, удерживать...

Она с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться. Бросила напоследок:

- Тогда пока, увидимся вечером за ужином, - и вышла.

Теперь уже убедилась, что это конец.

Она расплакалась только на лестнице. Выплакала всё, что накопилось в ней со вчерашнего дня. Она ревела и ревела, а когда успокоилась, почувствовала себя немного лучше. "Не волнуйся, лапуля. Найдём себе хорошего парня и заживём, как королевишны".

Она спустилась на два этажа и постучалась к Виктору. Когда он открыл, она не смогла удержаться от возгласа:

- Что у тебя за вид?

- Наверное, как у твоего дяди после зарплаты, - ответил он с кислой улыбкой. - Я всю ночь боролся со сном. И победил.

- Поздравляю. А я заснула на два часа. И это было ошибкой. Проснулась только в последнюю минуту, ещё на два шага ближе к развязке. Не хочу даже и думать, что будет, когда я дойду до конца. Этой ночью я сделаю всё, чтобы и глаз не сомкнуть.

Она вошла. Камил сидел за столом, помахал ей рукой, не вставая. Она обвела взглядом обшарпанное жилище и с удивлением увидела на стенах детские рисунки.

- Я думала, что ты холостяк, - сказала она Виктору.

- Да, это не совсем так, - коротко ответил он.

- И давно уже? - спросила она.

- Да вроде. Через восемнадцать дней будет год.

Она хотела спросить, каково это - расстаться с человеком, которого любил несколько лет, но сдержалась. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом она сбросила сумочку на пол и села за стол. Закурила сигарету, но тут же потушила.

- Как там на фронте? - спросила она.

- Без перемен, - сообщил Камил. - Я столько раз уже пробовал пройти через эти двери, что уже задолбался. Кроме того, мы вывесили плакат, - на окне Виктора висели несколько скрепленных скотчем листков с большой надписью "ПОМОГИТЕ!" - Но у меня скорее жопа с головой местами поменяются, чем это нам что-то даст. Ну и я ещё видел гуманоида, восьмого жильца нашего прекрасного поместья.

- В каком смысле?

- На шестом этаже живёт лысый, парализованный чудик. Я его увидел первый раз в жизни. А живу на том же этаже, в десяти метрах от него. Ты его знаешь? - спросил он Виктора.

- Вообще не в теме. Как он выглядит?

- Я же говорю, как гуманоид. Худой до ужаса, но у него мощный грудак и мускулистые руки. Наверное, это от езды в инвалидной коляске. Бледный, только кожа у него не белая, а болезненно серая, он совершенно лысый, без бровей и ресниц, а его череп... Как бы описать? Когда он откидывается в коляске, этот гуманоид становится похожим на ящерицу. На серую, безволосую ящерицу. Я аж отшатнулся, отвечаю.

- Но он ездит на инвалидной коляске? - заинтересовалась Агнешка.

- Ну.

- Тогда почему он не выходит из квартиры?

- Хрен его знает, у него спроси. Может, он проводит эксперименты над собачьими мозгами и не может их оставить ни на секунду, потому что приходится следить за напряжением в электродах. Он похож на безумца.

Виктор присоединился к разговору.

- Мне тоже один попался, на последнем этаже. Сначала он сказал, что любит меня всей своей глубокой человеческой природой, а потом ответил, что не может ни сам выйти, ни меня впустить, потому что уничтожил ключи, но пригласил меня в среду.

Виктор покрутил пальцем у виска, чтобы показать, что он думает о своём соседе.

Зашёл разговор о разных жильцах, об их поведении и причудах и о том, что они кажутся замкнутыми и запуганными. А сегодня ещё и невыспавшимися. Виктор позабавил собеседников красочным рассказом об физруке с первого этажа. В воздухе висела тема чёрного пятна, но никто не хотел её затрагивать. Было ещё и второе табу - которое нарушил Камил.

- А что именно значат эти сны? Для чего нам снятся все эти кошмары?

Воцарилось тяжелое молчание. Агнешка и Виктор уставились в неопределённые точки, Камил с любопытством проследил сначала за одним взглядом, потом за другим. Агнешка наконец подняла голову.

- Это не кошмары, - сказала она. - Это больше похоже на видения, на что-то настолько реальное, что цепенеешь при одной мысли об этом. Сегодня я точно не буду спать. Я бы лучше себе вены вскрыла, лишь бы это не повторилось. Это... - её голос срывался, - хуже этого у меня в жизни ничего не случалось. Это так же реально, как самая реальная действительность. Я там в полной осознанности. Никаких скачков во времени и пространстве, никакого абсурда, как это бывает во снах, никаких противоречий. Это мир, основывающийся на страхе, который нарастает с первой же минуты - будто из вашей головы вытащили главный кошмар, а вас поместили внутрь него, и вам не только не дают убежать, а ещё и голову держат так, чтобы вы могли внимательно всё рассмотреть. Боюсь даже думать об этом. Боюсь вспоминать, что когда-нибудь придётся засыпать, боюсь... эй, Виктор, что с тобой?

Виктор, смертельно бледный, держась обеими руками за грудь, соскользнул со стула и повалился на пол.

- Я умираю, - прохрипел он. - Прекрати, не говори больше ничего, ради бога, это меня убивает. Я... наверное, сердечный приступ... я не могу дышать... помогите...

- Водку! - крикнул Камил.

- Что?

- Водку! У вас дома есть алкоголь? Водка, пиво, вино, что угодно...

- Нет, наверное, нет... подожди, да! Есть "Бехеровка"!

- Неси быстрее. Он алкоголик, настойка поставит его на ноги. Бегом!

Камил начал говорить Виктору что-то успокаивающее, но Агнешка уже этого не слышала, она побежала на девятый, ворвалась в квартиру, ничего не объясняя Роберту, схватила наполовину пустую бутылку зелья с Карловых Вар и погнала вниз.

Виктор уже не был бледным, он посинел и безуспешно пытался глотнуть воздуха. Камил прижимал его к груди, как маленького ребёнка, напевая что-то себе под нос. Агнешка налила в стакан немного "Бехеровки" и поднесла к губам Виктора. По квартире разлился травяной, сладковатый аромат.

- Ещё, - прошептал он и схватился за бутылку. Он присосался к ней, выпил залпом и отложил в сторону. Глубоко вдохнул воздух. Через несколько вздохов смертельная синева исчезла с его лица.

- Ну, тип, - прокомментировал Камил, - после такой дозаправки ты выиграешь соревнования по рвоте.

- Он прав, - вставила Агнешка, - этим нельзя злоупотреблять.

Виктор посмотрел на них, как на дуэнью, которая обрывала наклёвывающееся знакомство.

- Во-первых - обо мне не беспокойтесь, - ответил он. - Во-вторых - большое спасибо. Минуту назад, я думал, что умру. А перспектива рвоты для меня - как билет на Тенерифе. Я бы только прыгал от радости.

Все трое сидели за столом вокруг пустой бутылки. Агнешке пришло в голову, что она сама бы охотно накатила. Так бахнула бы, что ни у одного сна не было бы шанса быть ясным. Она спросила об этом Виктора.

- Это не помогает, - коротко ответил он. - Ещё хуже становится, потому что когда бухой, тяжелее просыпаться. Мой способ - это не спать и пить помаленьку, чтобы не впасть в панику наяву. Это не просто. А теперь будет и невозможно, - он указал на пустую бутылку, - если у тебя больше нет алкоголя.

Она покачала головой.

- Вот видишь. У меня нет, у тебя нет, у Камила тоже нет, в ликёро-водочный выскочить не получится. Кстати, я даже не предполагал, что мой детокс будет проходить в таких условиях.

Они целый час молчали, но это их ничуть не тревожило. В конце концов, Камил во второй раз нарушил табу.

- Расскажи мне свой сон, - попросил он Агнешку.

Она только фыркнула со смехом.

- Я серьёзно. Если он тебе даже не доснился до конца, до самого жутчайшего конца, а ты уже так напугана, что не хочешь об этом и вспоминать, то это нехорошо. Я думаю... - он запнулся, - я думаю, именно это нас здесь удерживает. Мы заточены не в этих стенах, а в наших собственных страхах. Пока они властвуют над нами, мы будем взаперти.

Виктор встал из-за стола.

- Делайте, что хотите, - сказал он. - Я в этом не участвую. Бухла больше нет, а вы ещё хотите с этим разбираться. Я пошёл.

- Куда? Вздремнуть? - подколол Камил.

- Оставь меня в покое, ребёнок. Что ты вообще о знаешь о снах?

- Побольше, чем ты думаешь.

Виктор остановился у двери, положив пальцы на дверную ручку.

- Сколько тебе лет? Семнадцать? Восемнадцать? Пусть даже восемнадцать. Чего ты можешь бояться? Какие кошмары тебя могут тревожить? Папочка не отпустил на вписку? Мамочка не дала на брендовый пацанский шмот? Мне даже интересно, какие ужасы могут сниться человеку, если у него одна только обязанность в жизни - тусоваться в школе с корешами, которые целыми днями смотрят MTV, каждый из которых в комфорте ест, спит, срёт и пользуется чистыми полотенцами. Нечтяк, давай. - Виктор отпустил дверную ручку и подошёл к столу. Опёрся обеими ладонями о столешницу и со злой улыбкой наклонился к Камилу. - Если у нас тут, сука, групповая психотерапия и ты хочешь поговорить, так давай начнём.

Камил опустил голову и откинулся на спинку стула. Он не отвечал.

- Ну, мы тебя слушаем.

Камил поднял взгляд, их глаза встретились. С лица Виктора сошла злобная гримаса, когда он увидел безмерность печали, таящейся во взоре мальчика.

- Поверь мне, чел, - тихо сказал Камил. - Если наши кошмары - это наша вина, ты меня не переплюнешь. Ни разу. Поверь. И вообще, правильно ништяк, а не нечтяк.

Виктор открыл рот. Агнешка была уверена, что он сейчас скажет: "Ага. Ага, верю", - она слышала отзвук этих слов еще до того, как Виктор снова заговорил, но он закрыл рот и не произнёс ни единого звука.

Вместо этого заговорила она.

- Останься, Виктор. Давай посидим ещё хотя бы чуть-чуть. Не обращай внимания на все эти бестолковые пререкания. Я чувствую, - она невольно положила ладонь на живот; интересно, не станет ли это теперь моей новой привычкой? - мелькнуло у неё в голове, - я чувствую, на что надо обращать внимание. Не спрашивайте почему, я просто чувствую. И больше не ругайтесь. Погодите. Я расскажу вам.

Можете себе представить с каким напряжением я слушал этот разговор. Наконец, после стольких лет, после стольких десятилетий странных происшествий и несчастных случаев, до которых бы и Худенький не докопался, даже если б рыл до конца своих дней. Наконец кто-то начал догадываться, в чём - быть может - ключ к разгадке тайны этого места. Я сидел у магнитофона в наушниках, и мне казалось, что я смотрю самый захватывающий триллер в мире. Меня удивляло, что Агнешка, которую я считал глупой гусыней, так твёрдо поставила вопрос. Вопреки видимости, она оказалась самой сильной из них. Но это был всего лишь маленький, коротенький шажок. Это всё равно, что сказать человеку, который боится высоты, что ему надо прыгнуть с парашютом, и всё пройдёт. Пройдёт? Может, и пройдёт. Может, он даже и поверит, что это и правда подействует. Но отважится ли он? В девяти случаях из десяти - нет. Но высоты никто не боится до смерти. То есть от этого сходят с ума только здесь.

Олег Кузнецов пытался разобраться в бумагах, наваленных в его микрокабинете на втором этаже Управления столичной полиции во Дворце Мостовских. От энтузиазма, который переполнял его утром, не осталось и следа. Он стоял среди груды документов, расползающейся во все стороны, скрежетал зубами и матерился. Он думал, а не выкинуть ли эту тонну бумаги и начать новую, упорядоченную жизнь образцового полицейского, который ничего не забывает и ничего не откладывает.

Это он зря. После трёх часов работы выяснилось, что всё это нужное, что количество дел, отложенных на неопределённый срок, огромно, но материала на них и так немного, так что все бумаги можно держать в порядке. Он пробовал отсортировать их в порядке важности. И теперь сидел за столом среди десяти бумажных башен из дел, с которыми следовало расправиться давным-давно. Важное и текущее уже не вмещалось.

Когда Худенький заглянул к нему, Олег недовольно перевёл на него взгляд.

- Только не приноси мне никаких папок! - рявкнул он.

Худенький театральным жестом спрятал портфель за спиной.

- Есть, пан комиссар. Я к пану комиссару по вопросу приглашения на прогулку.

- Худенький, не доставай меня.

- Не упрямься, глянь только за окно. В следующий раз такая погодка будет только в мае. Раз уж мы здесь, а не в Лазенках с жёнами, давай хотя бы выйдем на минутку. Кроме того, я хочу поговорить с тобой, а у тебя тут разместиться негде.

Олег посмотрел вокруг тупым взглядом и вздохнул. Это правда, в кабинете не было места.

Надел кожаную кутку, и они вышли из здания. Худенький оказался прав. Если бы не лысые деревья и кусты, трудно было бы поверить, что сейчас середина ноября. Солнце припекало, в воздухе стоял аромат влажной земли и опавших листьев, смешанный с городским запахом асфальта и бетона. Олег подумал, что его жена, наверное, сейчас гуляет в одиночестве. Он оставил её одну, чтобы привести в порядок дела на работе, а сам так ничего и не сделал. Всё без толку.

Сели на скамейке возле фонтана перед "Муранувом". Забавно, до этого кинотеатра три минуты пешком, а последний раз он там был несколько лет назад. Худенький достал из кармана пальто шоколадный батончик.

- Мне нравится это место, - сказал он, указывая на Банковскую площадь.

- Чем?

- Всё такое величественно-городское. Голубой небоскрёб, мэрия, трамваи, вход в метро. Позади - деревья в Саду Красинских. И обширные пространства. Такого нет ни в одном другом городе Польши. Все эти Краковы и Гданьски, может, и хороши, но там как-то душно. Маленькие улочки, маленькие площади, всё маленькое и тесное. Уже через час у меня голова болит.

Олег деликатно промолчал. Любовь Худенького к городу была огромна и прямо пропорциональна его отвращению к провинции, к которой относилось всё, что за пределами центра Варшавы. Пришлось его даже как-то выгораживать, когда он перед их недавним начальником - приехавшим из Кракова - выдал, что Краков и Лодзь надо вырезать со всех карт Польши, потому что они будут позорить всю страну, "если такую деревенщину затащат в Европейский Союз".

- О чём ты хотел поговорить?

- Ты будешь смеяться.

- О нет, только не это, Худенький! Видел, что там у меня? Это Очень Срочные Дела, которые я уже давно должен закончить, а я только планирую начать ими заниматься. Я не собираюсь выслушивать твои фантазии о домах-убийцах. Ни за что. И вообще, дай мне чуть-чуть отдохнуть.

Олег закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Он улыбнулся, слушая звуки города. Разгоняющийся трамвай, сигнал "Полонеза", шипение дверей нового автобуса, где-то вдалеке сирена "скорой помощи". Шорох велосипеда, быстрый стук каблуков по тротуару. Он открыл глаз, чтобы увидеть обладательницу каблуков. Что ж, и правда, недурна.

Худенький не сдавался.

- Если что-то случится, ты будешь бегать по коридорам и всем плакаться на жизнь. А я буду неотступно преследовать тебя и шептать на ухо: "Я же тебе говорил, я же тебе говорил".

- Ну ты и зануда. И что, по-твоему, нам стоит делать?

- Наблюдать. Кого-нибудь там поставить. Пусть ребята с Ходецкой покараулят.

- Думаю, ребята с Ходецкой будут в восторге от твоей идеи. Но ладно. Поставим туда кого-нибудь. На неделю. Пусть смотрит, не случится ли там чего.

- С сегодняшнего дня?

- Худенький! - рявкнул Кузнецов. - Сегодня воскресенье, а завтра государственный праздник. С ума сошёл? Со вторника.

- Да, да, правда, я об этом забыл, - отступил Худенький. - Но в таком случае я, наверное, позвоню им завтра.

- Куда? На Ходецкую?

- Нет, на Кондратовича, тем жильцам. Всё ли там у них в порядке?

- Боже милосердный, защити меня от варшавских шизиков, - сказал Олег и зевнул.

Он с удовольствием бы вздремнул на этой скамейке, чтобы хоть немного сократить свой постоянный дефицит сна.

7-й этаж, квартира #40. 10 ноября 2002 года, 16:50.

Мужчина 1. Ну и что дальше?

Женщина. Дальше? Ничего. Конец. В тот момент я как раз и проснулась. Слава богу.

Мужчина 1. А-аа, понятно. Но тебе надо вообразить себе этот сон до конца. Всё в твоей голове есть. Если в ней есть начало, есть и конец. Eсли бы ты не знала конца, ты бы его так не страшилась. Страх перед неизвестным - это всего лишь маленькая крыса в сравнении со слоном наших грязных фантазий.

Мужчина 2. Ты что, книжек по психологии начинался? "Психоанализ для чайников"? Хватит мучить девушку.

Женщина. Перестань, Виктор. Он всё правильно делает.

Мужчина 1. Хрень я какую-то делаю. А, ну вас.

[тишина]

Мужчина 2. Попробуй. Расслабься. Подумай - что там, за стеклом духовки?

Женщина. Нет. Я не могу.

Мужчина 1. Ребёнок?

Женщина. Нет.

Мужчина 1. Что-то поменьше?

[тишина]

Мужчина 2. Плод.

[рыдание]

Женщина. Я... я беременна. Я об этом узнала всего несколько дней назад. Я... я не хочу... не могу себе этого представить... боюсь...

[рыдание]

Женщина. Боюсь, если я это себе представлю, это... это произойдёт... станет реальностью... и этот ребёнок, который внутри меня... это произойдёт с ним...

Мужчина 1. Что произойдёт?

Женщина. Пожалуйста, давайте не сейчас - может, потом. Теперь пусть кто-нибудь другой рассказывает. Оставьте меня в покое, просто оставьте меня в покое.

[тишина]

Мужчина 2. Так что? Твоя очередь, малой. Сейчас увидим, чего стоят твои теории.

Мужчина 1. Я не могу.

[смех]

Мужчина 2. Отлично, я так и знал! Ну правда, Камил, я же так и знал!

Мужчина 1. Ты не понимаешь. Дело в том, что я не могу не потому, что не хочу. Я не могу, потому что не помню своих снов. Серьёзно. Ещё вчера - так мне кажется - что-то помнил. А сегодня уже ничего. Ноль. Совершенно.

Мужчина 2. Бред. У меня каждая секунда моего кошмара всё время перед глазами.

Женщина. У меня тоже.

Мужчина 1. Не делай из меня труса, хорошо, Виктор? Что бы мне стоило рассказать столько, сколько Агнешка, без финала? Я не вру. Вы должны мне поверить. Я просто ничего не помню - только одно: что я сплю, вскакиваю, и мне страшно, так страшно, как никогда в жизни. Но из содержания - ничего. Ноль.

Мужчина 2. Ты врёшь, ребёнок.

Женщина. Да ладно тебе, зачем ему врать?

Мужчина 2. Потому что он боится. Какая же ещё может быть причина?

Женщина. Я ему верю. Но даже если он обманывает, его же не заставишь говорить.

Мужчина 1. Я правду говорю.

[тишина]

[тишина]

Мужчина 2. Отойди, даже не смотри на меня. Я уже сказал, что об этом думаю.

[тишина]

Мужчина 2. Жаль, что четвёртого нет. Можно было бы в робберок. Вы играете в бридж? Или в кости? Как вам такое? Хоть занялись бы чем-то.

[тишина]

Мужчина 2. За это время, может, ребёнок что-нибудь припомнит...

Женщина. Успокойся.

[тишина]

Мужчина 2. Я заметил, что ты курила. У тебя есть с собой сигареты?

Женщина. Есть. Дать? Не знала, что ты куришь.

Мужчина 2. Балуюсь.

Женщина. Как так "балуюсь"?

Мужчина 2. Иногда неделю не курю, иногда выкуриваю пачку за два дня. Зависит от обстоятельств. Когда пью, курю чаще. Сейчас не пью, поэтому и курить не хочу.

[зажигалка]

[тишина]

Мужчина 2. Вот же сука, почему я всегда делаю то, что должен, или мне кажется, что должен - вместо того, чего сам желаю? Я расскажу вам предысторию, хорошо? События, которые породили мой кошмар. А там посмотрим.

Женщина. Делай, что хочешь.

Мужчина 1. Как...

Мужчина 2. Заткнись и слушай.

[тишина]

Мужчина 2. То, что я сейчас расскажу, будет намного длиннее, чем история Агнешки. Чтобы было понятно, мне придётся вернуться в прошлое, когда я был шустрым, беззаботным и успешным репортёром в ежедневной газете. Мне, правда, уже было не двадцать лет, но я всё ещё чувствовал, что моя жизнь будет блистательной. Пока не взялся за то дело.

- Ещё до моего, скажем так, открытия, это был самый громкий процесс тех лет, - начал Виктор и улыбнулся про себя, услышав эхо своего голоса, прозвучавшего несколько недель назад. Но теперь ситуация совершенно отличалась. Тогда он видел перед собой горящие глаза дебила, жаждущего кровавых сцен, а теперь - двух человек, которые были бы благодарны, если бы он избавил их от лишних подробностей. Тот вытягивал их него рассказ только ради собственного развлечения, а они хотели ему помочь. Трудно поверить, что он встретил их в этом подъезде, где никогда ни с кем не перебрасывался больше, чем парой слов. - А громкий процесс - это как раз то, чего я больше всего тогда хотел. Это означало, что пару месяцев меня не будут дёргать на какие-нибудь другие дела. Обычно в газетах у всех общая проблема - приходишь на работу с пустой головой и слышишь сакраментальный вопрос начальника: "Ну, что у тебя на сегодня?" И ты должен иметь по-настоящему хороший предлог, чтобы тебе не всучили какую-нибудь хрень, за которую никто не берётся, потому что сильно занят. Пока я освещал ход большого, громкого судебного разбирательства, мне не приходилось отвлекаться ни на что другое. Даже в те дни, когда заседания не проводились, стоило только буркнуть: "Я собираю материалы насчёт Гонораты, копаю, понимаешь, в глубину", - и никто ко мне больше не цеплялся. Факт, я уже завоевал определённые позиции и мог себе позволить не заниматься журналистскими мелочами.

- Шакалил? - спросила Агнешка.

- Вроде того. Да даже не вроде, а именно что шакалил. И гордился этим. Лазил по прокуратурам и секретариатам судов. Чем необычнее, вульгарней и кровавей попадалось дело, тем лучше. Когда мне подкидывали материалы о групповом изнасиловании, я подпрыгивал от радости. Когда я из коридора слышал об обвинительном заключении по делу о матереубийстве, я чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

- Жуть. И ты ходил к пострадавшим, как эти, из TVN? Типа, "что вы чувствуете после того, как вашему сыну оторвало фейерверком обе ноги?"

- Ну, конечно. Уговаривать родственников жертв на то, чтобы они рассказали всю историю, в этом я был мастер. Стучался в дверь и, после того, как стихал первый поток оскорблений, делал скорбное лицо и заводил речь об общественной миссии, чаще всего: "Я понимаю, вашего мужа уже не вернуть, но нельзя допустить, чтобы его смерть была напрасной. Общественность должна знать подробности этого преступления, пусть все увидят вашу боль, научатся избегать зла и карать его".

- И велись? - спросил Камил.

- Постоянно. Конечно, не только поэтому. Они хотели поделиться своим несчастьем, ну и last but not least⁴², многие хотят появиться на публике, увидеть своё имя в газете, себя на телевидении. Думаете, большого труда стоит находить всех этих чудиков для разных шакалоподобных ток-шоу, вроде "Rozmowy w toku"⁴³? Наоборот, они выстраиваются в очередь, приговаривая: "С сиротками без ручек вы уже разговаривали, а не хотите ли теперь поговорить с сиротками без ножек?"

Ну вот я шакалил, и когда первый раз услышал о том случае, с Гоноратой, лет семь назад, мне даже и мысли не пришло "бедная девочка", я сразу подумал "супер, вот это будет процесс".

- А что там вообще стряслось с Гоноратой? - Камил вернул Виктора к основной линии рассказа.

- Гонората была пятнадцатилетней красавицей, примерной ученицей и образцовой дочерью - идеальным ребёнком, прямо как из американских фильмов о семейных ценностях. Она жила с родителями и младшим братом в многоэтажке на Журавя, рядом с площадью Тшех Кшижи. В начале июня она пропала. Похитили её или убили, тогда никто не знал. Как бы там ни было, она исчезла. Её искала вся столичная полиция, газеты только об этом и писали.

- Ты тоже?

- Нет, это забрали мои коллеги из криминального отдела, я тогда занимался скучным процессом над казнокрадами. Политическая, неудобоваримая история. Целый день в суде - и заметка в триста знаков. Кошмар. Но я, конечно, следил за делом Гонораты, как и вся Польша. Полиция выворачивала весь город наизнанку, время от времени появлялся кто-то, жаждущий славы, и утверждал, что "видел её на яхте под мостом Грота", но не удавалось найти ни малейшего следа. Она вышла из школы на улице Скорупки и исчезла. Как камень в воде. Никто ничего не знает.

Виктор облизал спёкшиеся губы.

- У тебя нет выпить чего-нибудь нормального? - спросил он. - Вода, сок, газировка?

Камил выбежал за дверь и через некоторое время вернулся с пятишкой минералки. Налил Виктору и Агнешке.

- А себе? - удивилась Агнешка.

- Нет, я уже пил с утра, сейчас не хочу.

Виктор продолжил.

- Месяц прошёл с тех пор, как она исчезла, и вот её нашли. Случайный прохожий увидел её ночью голой в кустах, в парке, на откосе. Знаете, за сеймом. Наткнулся бы на неё минут на пятнадцать позже, она бы уже, наверное, не выжила.

Виктор прервался.

- Ну я не буду вам в деталях рассказывать, в каком она была состоянии, потому что это ни к чему никакого отношения не имеет и не является предметом моего сна... моих видений... Но над ней издевались, наверное, всеми возможными способами, которыми только можно издеваться над человеком. Её избивали, пытали, постоянно насиловали. Перед освобождением ей вырвали язык, чтобы она не могла дать показаний. В этом не было необходимости. Гонарата, когда её нашли, уже была не живой девушкой, а овощем. Думаю, её смерть стала бы для всех меньшим потрясением. То, что ей дозволили жить, это, наверное, самое большое издевательство.

Начались поиски виновных, столь же яростные, как и поиски пропавшей. И столь же безрезультатные. Дело продвинулось, когда врачи разрешили показать девочке альбом с фотографиями преступников и тех, в отношении кого у полиции "имелись некоторые подозрения". Когда при виде одной из фотографий у Гонораты случилась истерика, следователи сказали: "Бинго!" Это был местный жулик, второгодник из параллельного восьмого класса.

Организовали опознание. К жулику подобрали несколько типов с похожими физиономиями, большинство из школы на Скорупки, и показали девочке в отделении на Вильче. Она отреагировала ужасно. Вырвалась из рук полицейских, набросилась на стекло перед одним из показанных и издала один бесконечный вопль.

- Попался.

- Ну, не совсем, потому она так отреагировала на своего одноклассника, нормального парня, с которым у них когда-то, видимо, были даже романтические отношения. Полицейские удивились, но взяли в оборот и того, и этого. Подозреваемые не сознавались, но некоторые обрывочные показания свидетелей, запаховые следы и данные тестов на полиграфе позволили прокуратуре составить обвинительное заключение. Честно говоря, дерьмовые доказательства, но социальное давление было настолько велико, что службы уже хотели посадить хоть кого, лишь бы варшавяне не начали пикетировать полицейские участки. Вместе с двумя парнями, Михалом Т. и Эдмундом Э. обвинили и Терезу К., девицу из кулинарного училища, старше их годами, которая, по заявлению свидетелей, тусовалась с ними - она провалила тест на полиграфе, и Гонората её также опознала. Обвинения были те же - похищение, телесные повреждения, изнасилование с особой жестокостью и покушение на убийство. Максимальное наказание - пожизненное заключение.

Виктор налил себе стакан воды и залпом выпил его.

- Процесс начался быстро, практически сразу после предъявления обвинительного заключения и, что тут рассказывать, завершился полным фиаско. Эсперты отвергли запаховые улики и данные детектора лжи, опознание так же было провалено. Помню, как мать Гонораты непрерывно рыдала, когда эксперт-психиатр бесстрастным голосом опроверг достоверность результатов опознания, проведённого лицом с состоянии кататонического ступора. Уже в середине процесса стало ясно, что всё без толку. Дело могли изменить только показания свидетеля, который бы вдруг сказал: "Да, я видел, как её тащили"; или если бы полиция нашла место, где держали Гонорату. Не стоит и говорить о том, что дальше обвинительного заключения для всей этой троицы дело не пошло. Полиция только задерживает, а не сажает.

- И что, их отпустили? - спросил Камил.

- Погоди. Скоро всё узнаете.

- Это был конец сентября, я вышел из суда с чувством отвращения, очень уж много при мне преступников выпустили на волю только потому, что бабам в суде неохота разбираться.

- Лучше освободить десять виновных, чем осудить одного невиновного, - сказала Агнешка.

- Теоретически это верно, но поверь, ты быстро изменишь своё мнение после нескольких процессов. В общем, я вышел из здания суда и начал бродить в квадрате Круча - Вильча - Маршалковская - Хожа. Там Гонората и двое её "друзей" ходили в школу, там жил один из них, тут же по соседству другой и Тереза К., в той же самой многоэтажке. Кулинарное училище чуть дальше, на Познаньской. Я всё ходил и задавался вопросом, как такое возможно, что никто не заметил момента похищения. В одном из обвинительных заключений говорилось, что Гонората пришла в дом Эдмунда Ф., там на неё напали, оглушили и так далее. Но всё это шито белыми нитками. Я подумал - а может, она вообще не покидала школу?

Я стоял перед двухэтажным зданием, покрытым плитами песчаника. Вглядывался в тёмные глубины окон и задавался вопросом - может ли такое быть, чтобы она не вышла из школы? Не слишком ли это просто? Как проверить что-то такое, настолько очевидное? Был уже вечер, дети и учителя давно разошлись. Я проигнорировал табличку на двери "ВХОД ЖУРНАЛИСТАМ ЗАПРЕЩЁН" и зашёл, подкупил охранника, чтобы немного побродить по зданию.

Типичное школьное сооружение. Два этажа, две огромные лестницы со скользкими перилами. Широкие коридоры с окнами на спортплощадки с одной стороны и с дверями классов с другой. По бокам главного здания - квадратные крылья. В одном крыле внизу столовка и кухня, а в другом - спортзал. Абсолютный стандарт.

- Ты же не искал следы по классам?

- Какой сообразительный мальчик. Я сразу полез в подвал и принялся его осматривать, сантиметр за сантиметром. Подвал как подвал. Прежде всего, раздевалка с отдельными шкафчиками для каждого класса и помещения для разных нужд - тепловой узел, спортивные раздевалки и душевые, проход к спортзалу, харцерская комната. Ничего особенного, - подумал я поначалу. И тут остановился перед дверью с надписью "СКЛАД МЕБЕЛИ" (кто-то переправил на "РАСПАД МЕБЕЛИ"). Массивная, огнеупорная дверь в толстой стальной коробке, запертая на навесной замок, но дыра посередине указывала на то, что изначально они были закрыты на замок с круглым вентилем - как, например, у входов в бомбоубежища. Понимаете, о чём я говорю?

Слушатели кивнули.

- Ещё за пятьдесят злотых я убедил охранника снять замок и пойти туда со мной и со своим фонариком.

- Ты правда заподозрил, что её держали в плену целый месяц в школе, на складе мебели?

- Честно говоря, нет, но журналистское наитие велит мне проверять все версии. Мои напарники, фотокоры, меня за это ненавидели. Я их вечно задалбывал - давай ещё сюда заглянем, там проверим, поговорим с этим, подождём того... Я залез в кладовку. Ну и что ж, надпись не обманывала. В узком проходе стояли шкафы, лавочки, сломанные стулья, спортивный пьедестал, реликты школьного прошлого, такие, как орлы без корон, бюст Ленина, большой щит с надписью "203-я школа им. Янека Красицкого"⁴⁴.

- А кто это?

- Да кто ж его знает. Но до 89-го многие школы назывались его именем. Ладно, это не важно. Я пробирался дальше, не мог же этот узкий проход и быть бомбоубежищем для всей школы. Где-то должно было быть какое-то центральное помещение, основное. И действительно, по обе стороны коридора я обнаружил две двери. Одна, как объяснил охранник, вела в харцерскую комнату, а другая - куда-то туда, куда никто не заходил.

- И конечно же, ты её открыл?

- Конечно же. Охраннику уже к тому времени самому стало интересно, и он даже не попросил денег за дополнительную услугу. А толку-то? Ни одного замка не висело, замочная скважина доверия не внушала - словом, дверь казалась запертой навечно.

- Или с другой стороны...

- Похоже на то. Когда я, как в глазок, посмотрел в дырку посредине двери, а потом посветил фонариком в замочную скважину, я увидел только, что внутри большое пространство, целый зал. И довольно пустой, насколько я разглядел.

- И как ты поступил? Вызвал полицию, чтобы выломать дверь?

- В тот момент мне ничего в голову не пришло. Я понимал, что мне самому ничего больше не сделать. Я попрощался с охранником и дал ему ещё пять десяток, чтобы он держал рот на замке - сами понимаете, мне не хотелось видеть возле школы машины телевизионщиков, и вышел из здания к намерением навестить полицейских на Вильче. У меня там был хороший знакомый. Пока курил у школы, наблюдал, как смотрительница из соседней многоэтажки, копается в садике возле забора. Смотрел-смотрел, и вдруг что-то щёлкнуло у меня в голове. Посреди газона торчал металлический грибок - ни что иное, как вентиляционная труба того, что под землёй. И это были не подвалы жильцов, поскольку грибок располагался в добрых десяти метрах от дома. И меньше чем в трёх от школы.

Я подошёл к смотрительнице, завёл разговор, склонил её на интересующую меня тему. Типа, какой ужас, и прямо здесь, может, она даже видела этих людей, бла-бла-бла. Я не ожидал, что она мне что-нибудь расскажет, но она затарахтела, как пулемёт. Что Терезка шлюха, позор всего района, постоянно тут ошивается с какими-то хахалями, почти каждый день с новым, - и показала мне зелёную дверь подъезда: "Из моего дома выходила, у этой шалавы, прости господи, наверно, здесь тоже кто-то был".

Я спросил, не рассказывала ли она об этом полиции. Не рассказывала. Потому что у неё никто не спрашивал. Я избавился от очередной банкноты и начал осмотр. На этот раз ходил сам, поэтому загодя отправился в магазин на Скорупки, за фонариком - красный, с большим рефлектором, с шестью батарейками R20.

Дверь в подвал находилась рядом с лифтом. Открытая. Я зажёг свет, включил фонарик, сделал три глубоких вздоха и спустился в затхлое помещение. Речь идёт о Средместье⁴⁵. Там подвалы - это кирпичные подземелья, а на стерильные железобетонные коридоры, как здесь.

На редкость паскудное место, сплошные закутки, закоулки, я уже понял, что эти казематы занимают больше места, чем само здание над ними. Я попытался сориентироваться так, чтобы идти в сторону школы. Прошёл кладовки жильцов и дошёл до конца коридора. И чуть не упал от удивления - в конце я увидел дверь, такую же точно, как та, в школе. Но сохранился оригинальный вентиль, закрытый. Мне пришлось сильно постараться, чтобы повернуть колесо и сдвинуть засовы.

- А почему ты всё это не сделал с полицией?

- Шутишь, что ли? А потом стоять среди толпы на пресс-конференции, чтобы что-нибудь выяснить?

За дверью оказался ещё один коридор. Уже и ниже, чем предыдущие подвалы. В конце ещё одна бронированная дверь, открытая, а за ней большое, хоть и с низким потолком, квадратное помещение - несомненно, тот зал, который я в школе разглядел через дырку. Совершенно пустой. Почему дверь со стороны школы не открывалась, быстро выяснилось - с этой стороны её приварили к дверной коробке. Сварка была довольно небрежной и, главное, свежей.

Я осмотрелся. За исключением двери, в которую я зашёл, и той, ведущей в школу, в помещение вёл ещё один путь - перекрытый такими же тяжёлыми воротами. За ними ряд из десятка комнат - может, спальни или командные пункты. Чёрт его знает, понятия не имею о бомбоубежищах.

В конце - кафельные душевые.

Виктор умолк. Пока он рассказывал, у него не было чувства, что он вспоминал те события, произошедшие несколько лет назад. Ему казалось, что он пересказывает фильм, который показывали в тёмном зале только для него. На большом экране он ясно видел каждую деталь, стереозвук передавал эхо его шагов в подземелье. Стены, выхваченные потоком света, звук далёких капель, пар от дыхания... Первая дверь, вторая, третья, большое помещение слева. Потом душевые - стальные трубы, прикреплённые к стене, облицованной зелёной плиткой, краны, металлические решётки в полу. Прикрытую дверь толкнули, чтобы поближе рассмотреть купальню. Свет выхватил из тьмы чудовищность зла, царившего в этом помещении. Киномеханик остановил проектор, чтобы единственный зритель в зале мог пресытиться видом злодейства.

Виктор выбежал из-за стола, за которым все сидели, и побежал блевать в туалете. Ему подумалось, как много "Бехеровки" потрачено впустую. Он быстро вытер губы и вернулся. Махнул рукой, всё, мол, в порядке, и продолжил.

- Её держали там. Там стоял стол, полный инструментов, стул, привинченный к полу, кандалы, прикреплённые к стене - кому-то больших трудов стоило, чтобы всё это устроить. Самым жутким были фотографии - любительские чёрно-белые фотки, проявленные и напечатанные, вероятно, в одной из соседних комнат. На них изображалось всё, что делали с Гоноратой, и под каждой фоткой подпись: ДЕНЬ 1, ДЕНЬ 2, ДЕНЬ 3 и так далее. Я посрывал все фотографии и сложил их в сумку.

- Ты хотел их опубликовать? - Агнешка аж поднялась.

- Я хотел их уничтожить. Я знал, что если их оставить, они окажутся в материалах дела, а оттуда в конечном итоге попадут в средства массовой информации. А такого никто не должен видеть.

- Но это же доказательство!

- Я надеялся, что полиция найдёт здесь достаточно улик, особенно отпечатков пальцев. И я не ошибся. Никаких фотографий не понадобилось, к тому же, после обнаружения этого места, подозреваемые во всём признались. Думаю, сыграл роль и метод, каким их допрашивали. Разумеется, всё списали на очень крутые лестницы.

- Прямо оттуда ты отправился в полицию?

- Да. Но потребовал от них, чтобы всю информацию они раскрыли только поздним вечером.

- Почему?

- Чтобы другие газеты не успели этого опубликовать раньше.

Виктор грустно улыбнулся при воспоминании о месте в иерархии, которое он когда-то занимал.

- И это то, что тебе снится? - спросила Агнешка. - Не понимаю, всё это случилось на самом деле - воспоминания ужаснейшие, самые ужасные, которые только можно себе представить, но не такие, чтобы от этого вешаться.

- Это ты про мой кошмар? - отозвался Виктор. - Про мой Кошмар с большой буквы? В каком-то смысле да, вешаться не стоит, но только в каком-то смысле. Слушайте, что произошло дальше.

- Думаю, нам придётся послушать как-нибудь в другой раз. - Камил указал на висящие на стене часы с птицами. - Уже без пяти шесть.

Агнешка побежала наверх, чтобы вытащить Роберта на собрание. Её удивило не то, что он не хотел идти, а то, что он сказал:

- Не понимаю, отчего вся эта шумиха. Дверь испортилась, вот и всё. Её кто-нибудь всё-таки починит, и дело с концом.

- Роберт! - закричала Агнешка. - Дверь открыта, но никто через неё не может выйти. Ты думаешь, это нормально?

- Наверное, что-то там заклинило, не знаю, я в дверях не разбираюсь. В любом случае, я думаю, ты сеешь панику, поэтому тебя и мучают кошмары. С кем-нибудь что-нибудь случилось?

- Возможно, скоро и случится!

- Ясно, я так и понял. Иди, а то опоздаешь - расскажешь мне всё, когда вернёшься. Смысла нет всем там толпиться.

Агнешка ушла потрясённая, даже не зная, как это всё понимать. Когда она спустилась вниз, лестничная клетка была заполнена людьми.

Они не выглядели напуганными. Прежде всего, они производили впечатление ужасно уставших, недосыпающих людей.

- Понимаю, что условия далеки от комфортных, - говорил Виктор. - Но у нас тут не зал пленарных заседаний. Подождём ещё немного опаздывающих и начнём.

Агнешка увидела, как смотритель что-то шепнул Виктору.

- Выяснилось, однако, что у нас имеется решение получше. Наверху есть прачечная и сушилка, там больше места. Мы идём на одиннадцатый этаж.

Десять минут времени, три поездки на обоих лифтах, и вот уже все в мрачном помещении на верхнем этаже. Виктор стоял на каменной лохани, чтобы все могли его видеть. Агнешка двинулась в его сторону, попутно стараясь пересчитать жильцов. Всего собралось не больше тридцати! Даже если считать родителей Камила (она нигде их не видела), Роберта, инвалида на коляске и чудака с последнего этажа вместе отсутствующей соседкой, которая одолжила ей ключ от подвала, выходило, что в этом большом доме жило не больше сорока человек. Но одних только квартир было шестьдесят!

Виктор, похоже, заметил то же самое.

- Я не предполагал, что нас так мало, - сообщил он собравшимся. - Знаю, несколько человек пропали без вести, но, получается, половина квартир, по крайней мере, у нас пустует.

- Чёрт побери, если бы я знал, я бы проломился в соседнюю квартиру, - сказал мужчина в кожаной куртке.

Ему ответили тихим гомоном. Люди еле держались на ногах, ни у кого не было ни сил, ни охоты смеяться над шутками. Все выглядели так, будто не спали уже, как минимум, две ночи. Мешки под глазами, налитые кровью белки, апатичные, отсутствующие взгляды, вялые движения, потирание лиц ладонями. Для человека в кожаной куртке эта шутка была, вероятно, последним рывком, на который он скопил силы за день.

Виктор кратко обрисовал бесплодные попытки выбраться из дома и наладить связь с внешним миром. Люди кивали, рассказывали о своих попытках. Оказалось, у одного есть Си-Би-радиостанция, но она заглохла так же, как телефоны. Кто-то пытался светить зеркальцем и передавать сообщения азбукой Морзе, некоторые придерживались той же идеи, что и Виктор - вывесили плакаты в окнах. Полина, мама маленькой девочки, рассказала, что в отчаянии пыталась разбить окно в подъезде на втором этаже, но все осколки стекла упали внутрь. Другие жильцы рассказывали о проблемах с водой, которой не было со вчерашнего дня, и с едой, просили помочь. Перечень жалоб казался бесконечным. Однако, хотя у всех явно имелись проблемы со сном, никто не хотел в этом признаваться, и Агнешку это не удивляло.

- Прошу записываться всех, у кого не осталось воды и еды, - сказал Виктор. - Другие будут по возможности помогать.

- Интересно-интересно, - сказал Стопа. - А откуда вы знаете, насколько мы тут засели? Может, на три дня - а может, на три месяца, никто этого не знает! - В толпе одобрительно зашептались. - Сегодня я раздам еду тем, у кого её нет, а через неделю сам умру от голода. Хорошая мысль, ничего не скажешь!

- Правильно говорит! - раздались голоса - скорей всего, от тех, у кого были запасы.

- Никто не знает, насколько мы тут заперты, но не думаю, что это на несколько недель. Нельзя же не заметить, что исчез большой дом, - спокойно ответил Виктор. - Человеческая солидарность требует, чтобы мы помогали друг другу.

- Кто-то заметит?! Да что вы говорите! - воскликнул Стопа. Все вчера это слышали: "Конечно, душка моя, пойдём гулять". Они ехали сюда и не смогли зайти. А кого ещё сюда может занести? Кому, кроме нас, жильцов, нужен этот дом?

- В таком случае, что вы предлагаете? - спросил Виктор у Стопы.

- Предлагаю, - уже чуть спокойнее ответил мужчина, - чтобы каждый был сам за себя.

Снова гул одобрения от части зала. Остальные опустили головы, не решаясь, видимо, просить милостыню. Виктор посмотрел на Стопу с явной неприязнью.

- Я считаю, что вы мудак, - холодно сказал он. - Но, к сожалению, не могу вас заставить делиться с другими. По крайней мере, сейчас, - предостерегающе добавил он. - В любом случае, давайте составим список потребностей - возможно, не все разделяют ваше мнение.

После непродолжительной возни по списком, заговорила Полина.

- Так значит, мы будем просто ждать? - спросила она, и голос её дрожал. Рядом стояла дочка, и хотя они явно тревожилась, чувствуя тревогу взрослых и понимая, что что-то не так, она не выглядела ни напуганной, ни невыспавшейся. Или же дети в этом не участвовали? - задумалась Агнешка.

- Да. Сперва подождём, - ответил Виктор. - Но, возможно, существует и другой путь.

Собравшиеся подняли головы и уставились на Виктора, ожидая, что он скажет.

- Есть ли среди нас кто-нибудь, кому не снятся кошмары? - спросил он. - Точнее, нет - очень реалистичные, чудовищные видения, визуализация наших самых ужасных страхов?

Никто не откликнулся. Некоторые прижались стенам, испугавшись, как бы кто-нибудь не поинтересовался их снами.

- Я так и думал. Нас объединяют кошмары, и то, что мы готовы на всё, лишь бы не знать, чем они закончатся. Из-за этого мы стараемся бодрствовать, и потому у нас такой вид.

Люди молча кивали. Виктор вздохнул и высказал то, к чему клонил:

- А не может ли быть такое - я только предполагаю - что тот, кто найдёт в себе смелость довести кошмар до конца, прожить его во всей полноте, будет свободен?

Агнешка вздрогнула. В глазах у жильцов, уставившихся на Виктора, стоял беспредельный ужас. Некоторые повыходили из сушилки. Одна из женщин заплакала.

- Пан, вы... - выдавила она из себя. - Вы бы никогда так не сказали, если бы знали, что вижу я. Я... я лучше умру, чем проживу это до конца, - она уставилась пустым взглядом на собравшихся.

- Именно так! - крикнул смотритель, до того времени молча стоявший в углу. - Я скорее вскрою себе вены, чем позволю этому досниться до конца!

- И я! И я! Я тоже, - раздались голоса.

Агнешка отошла ближе к двери. Она поняла, что толпа сейчас может запросто впасть в панику, и опасалась этого.

- Но откуда вам знать, - бесстрастно спросил Виктор, - вдруг последнее, что вы испытаете перед погружением в небытие, будет как раз это видение? И когда вы умрёте, у вас будет ещё меньше сил, чем теперь, чтобы от него избавиться. И выбора у вас уже, похоже, не будет. Вы увидите это во всех деталях, от начала и до конца.

- Хватит, пан! Хватит! - рявкнул смотритель. - Хватит меня изводить! Не учите меня, как жить. Я уже хочу знать только, как мне застрелиться. Боже, почему у меня нет пистолета, почему?!

Голос Стопы перекрыл всеобщие причитания и слёзы:

- Молодой человек, - обратился он к Виктору. - А на какую специальность вы выучились?

- Польская филология.

- А я психолог. И надо сказать, среди множества причудливых методик, с которыми я сталкивался во время учёбы и последующей практики, а их были сотни, ваша, безусловно, самая глупая, поверхностная и бестолковая.

Люди умолкли и наслаждались словами Стопы, как сладчайшим нектаром.

- А у вас какая? - спросил Виктор.

- Спокойствие. Мы пребываем в истерике, не мыслим логически, боимся собственных страхов. Это ненормально! А вы ко всему прочему просите людей проговаривать свои страхи и вникать в них. И это даже более чем ненормально. Это жестоко! Нам следует успокоиться и не думать об этом. Не стоит вытягивать на поверхность - надо запихивать как можно глубже. Вот суть моего метода. Метода, который спас миллионы пациентов по всему миру от безумия.

- Трус. - До ушей Агнешки донёсся презрительный шёпот Камила. Но собравшиеся слушали Стопу, как пророка.

- Точно, совершенно точно, - говорили они. - Нам нужно успокоиться, переждать. Это всё пройдёт. Доктор правильно говорит.

- Повторяю: покой, покой и ещё раз покой. Релаксация. Возвращайтесь к себе, думайте о позитивном, обо всём хорошем, и я гарантирую, вы будете спать, как младенцы, а завтра утром встанете и пойдёте на работу. А вечером вместе с друзьями будете посмеиваться над тем, что здесь с вами произошло.

Агнешка чувствовала фальшь в его голосе, но ей хотелось верить в эту простую теорию. Может быть, Стопа прав? Может, её нервное напряжение каким-то образом переплелось с эмоциями других людей, и стало частью коллективной, самовоспроизводящейся истерии? Надо просто вернуться домой, прилечь рядом с Робертом, прижаться к его тёплой спине и постараться забыться. Не думать о кошмарах, сложных отношениях, конфликтах и проблемах на работе. Вызвать в сознании образы родного дома, камина в домике в Бещадах, прогулки в горах, маленькой девочки, тянущей к ней ручки из глубины коляски. Она улыбнулась своим мыслям. И не только она - люди вокруг тоже расслабились, перед их глазами, наверное, проходили самые счастливые образы их жизни. Даже мрачная сушилка стала просторнее, веселее, наполнилась светом.

Люди взирали на Стопу, как на спасителя. Невысокий лысеющий мужчина с пузом стоял с горделиво поднятой головой, в окружении людей, которым хотелось, чтобы он оказался прав. Никто на Виктора уже не обращал внимания.

- А вы не знаете, пан, сколько психологов нужно, чтобы поменять лампочку? - спросил он на повышенных тонах.

- Нет, не знаю, - ответил Стопа. - Но ответ, наверное, уморительно смешной.

- Ни одного. Лампочка сама себя поменяет, когда придёт время.

Никто не засмеялся. Стопа криво усмехнулся.

- Я ошибся, - ответил он. - Отгадка оказалась не смешной. Может, вам лучше прямо сказать, что вы имеете в виду? Шутить - это не ваша сильная сторона.

Люди враждебно уставились на Виктора. Им не нравилось, что он напал на человека, пообещавшего простое решение.

- Я имею в виду, - спокойно сказал Виктор, - что нам сейчас нужно действовать, а вы отделяете психологию от действия. Я не верю в науку, которая, во-первых, заключается в бездействии, а во-вторых, снимает с человека ответственность за его поступки, перекладывая всё на детство, родителей, школу, окружение да что угодно. Может быть - я не хочу никого пугать и подчёркиваю - может быть - если мы не начнём действовать, мы умрём.

Люди загомонили. Стопа заставил их замолчать, подняв руку.

- Вы несёте чушь, - сказал он. - Всё это в наших головах. Вне нас нет никакой опасности.

- Тогда почему вы не можете выйти из этого дома? - парировал Виктор.

- Потому что моя голова ничем не отличается от вашей. Я тоже поддался этому абсурдному психозу. Разница в том, что я отдаю себе в этом отчёт. Первый шаг уже сделан. Теперь я расслаблюсь и подумаю о том, почему я так странно себя веду, найду решение, надену куртку и выйду. А всех упорствующих в панических и бестолковых теориях продолжат терзать кошмары.

- А вас? - заскрипела пожилая женщина с крестом на груди. - Вы хорошо спите, пан психолог? Вы выглядите таким же измотанным и недосыпающим, как и мы. А знаете почему? Потому что это кара божья, - она возвысила голос. - И пока мы не покаемся в своих грехах и не примиримся с Богом...

- Выпроводите отсюда эту блаженную, - рявкнул Стопа. - Не позволяйте ей отравлять ваши мысли.

Смотритель и ещё один мужчина, стоявший рядом, взяли женщину под руки и вывели её на лестницу.

- Я прощаю вас, дети, - сказала она до того, как перед ней закрыли дверь.

Виктор с Камилом понимающе переглянулись.

- Слушайте, народ! - крикнул Виктор. - Я бы хотел, чтобы речи пана Стопы оказались правдой. Я желаю этого, как никто другой, хотя и не очень-то в это верю. Давайте разойдёмся и пусть каждый, как угодно, попытается справиться со своими собственными демонами. Может быть, завтра мы встанем, как обычно, выйдем за дверь и будем ругаться, что машина не заводится или что автобус ушёл из-под носа. Может быть, мы завтра отправимся смотреть парад и салют. Может быть, завтра для нас День независимости будет значить больше, чем обычно. Посмотрим. Если нет, встретимся здесь завтра, в шесть часов вечера.

- Завтра, кроме пана, никто сюда и не придёт, - вызывающе объявил смотритель.

- Надеюсь, - завершил разговор Виктор. - Надеюсь, так и будет.

Люди расходились из сушилки с чуть приподнятым настроением. Агнешка подошла к Виктору и Камилу, виновато улыбнулась и пробормотала, что, раз уж так, она попробует найти утешение в объятиях мужа.

- В любом случае, увидимся завтра, - сказала она, уходя, но, cудя по взгляду, ей не верилось, что завтрашнее утро она проведёт на прогулке в Брудненском лесу⁴⁶.

Виктор пожал плечами. Он слишком многое пережил, чтобы поверить в такое простое, лёгкое и приятное решение. Это всё равно что военных убеждать в том, что они выигрывают войну, просто рисуя им новую линию фронта на карте.

- А где твои родители? - спросил он Камила.

- Я видел их с утра. Они сейчас на депрессняках. Сказали, что боятся ещё сильнее расклеиться, поэтому лучше подождут, пока я им расскажу, как всё прошло.

- Чего это они вдруг стали такими пугливыми?

- Хрен их знает. Может им снится, что у них родились пятерняшки, и все они такие, как я. - Камил натянуто посмеялся. - А твой физрук, где он тут стоял? - спросил просто чтобы сменить тему.

- Он сегодня не пришёл. Но ты же сам его приглашал. Он живёт на втором этаже. Это твой участок.

- В какой квартире?

- Десятой.

- Мне никто не открыл.

- Не шути так, - забеспокоился Виктор. - Ты нормально стучался?

- Как и везде. Сначала звонил, а потом, уже в тамбуре, стучал в дверь и прислушивался.

Оба посмотрели друг другу в глаза при мысли об одном и том же. Не произнеся ни слова, они встали и спустились на лифте ко второму этажу. Решётка между лестничной клеткой и тамбуром была открыта. Виктор подбежал к двери физкультурника, нажал на кнопку и держал её пальцем, прислушиваясь к громогласному звонку по другую сторону.

Никакой реакциии.

Начал стучать кулаками.

- Эй! Отзовитесь! Это я, Виктор Сукенник. Заходил к вам вчера. Открывать не обязательно, просто подайте какой-нибудь признак жизни. Эй! Эй!

Некоторое время они вслушивались, прижимаясь ушами к двери. Ничего.

- Может, он вышёл? - спросил Камил.

- Не говори глупостей. Надо высадить дверь.

- Как?

- Откуда мне знать? Наверное, как в кино. Плечом или ударом ноги. У тебя есть идеи получше?

- Pax, pax⁴⁷. - Камил сделал успокаивающий жест. - Не раздражайся, чел. Не трепи себе нервы. На счёт три вламываемся в дверь, оки?

- Окей.

Стали у стены напротив двери. Стояли вполоборота, спиной к спине, выставили плечи, предплечья прижали к животам. Это действительно было похоже на сцену из триллера.

- Раз... два.. три! - крикнул Камил, и оба одновременно навалились на дверь. Замки со стороны Виктора выдержали, но петли из дверной коробки вырвались вместе с большими кусками дерева.

Внутри было темно, как в склепе. Виктор заморгал, чтобы привыкнуть к темноте. Принюхался - лёгкий запах мочи и пива, в остальном ничего особенного. Пошарил рукой по стене коридора в поисках выключателя и вздрогнул, когда коснулся рукава похабного спортивного костюма на вешалке. Наконец нащупал клавишу. Свет залил комнату.

Вскрикнули одновременно.

Все кубки валялись помятыми на полу, вперемешку с клочками фотографиий и ошмётками вымпелов. Спортивные плакаты сорваны со стен, стеклянные дверцы шкафов побиты. И среди этого погрома на верёвке, связаной из лент от памятных медалей, неподвижно висело, одетое в красно-белый костюм с надписью POLSKA, тело учителя физкультуры Михала C. Губерта, если верить табличке на выбитой двери.

- Смотри, - простонал Камил, указывая на угол комнаты.

Виктор увидел и шарахнулся обратно в коридор. Со слабым звуком льющейся воды чернота небытия вытекала из квартиры. Прямо на глазах она тонкой струйкой стекала в трещины стен и исчезала в полу. Прямо на глазах изчезала в кране батареи отопления и капала с подоконника за окно. Она была здесь. Виктор не сомневался, что пока они не начали ломиться, эта чернота покрывала каждый сантиметр квартиры. Он вздрогнул при мысли, что чернота покрывала плотной плёнкой и тело Губерта.

- Нельзя его так оставлять, - сказал Камил. - Надо снять. Виктор, очнись!

- Да-да, извини, ты прав. Надо.

Он вошёл в комнату, дрожа и испуганно оглядываясь по сторонам.

- Встань на стул и держи, а я разрежу... - он уставился на странную петлю из разноцветных ленточек от медалей, - ...а я разрежу эти ленточки.

После непродолжительной борьбы с одеревенелым, тяжёлым трупом, учителя физкультуры удалось уложить на диван, прикрыть ему веки, укрыть его синим одеялом. Виктор всё время отводил взгляд от его лица. Он боялся, что увидит в мёртвом взгляде черноту или что изо рта вылетит струйка небытия и поползёт к нему.

- За что это он вцепился? - кряхтел Камил, пытаясь вытащить смятый листок из сжатого кулака Губерта.

- Да успокойся, это, наверное, обрывок вымпела или кусок фотографии со школьницами. Пусть держит.

- Погоди, это не фотография, это листок из блокнота. Здесь что-то накорябано. Давай-давай, ещё немного, ещё кусочек... - Раздался хруст. - Чёрт, кажется, я сломал ему палец.

- Я же говорил, успокойся.

- Да ладно, он не обидится, думаю, не начнёт мне являться по ночам. Смотри, что на это листке написано.

- Тридцать шесть. Больше ничего.

- Интересно, что это значит? - спросил Камил.

- Уж, наверное, не возраст. Он был намного старше.

- Может, это как-то связано с его сном?

- Может. А может, количество несовершеннолетних, которые отдались ему в школьной раздевалке. А может, то и другое. Успокойся. Пошли уже отсюда. Не хочу тут задерживаться.

- Да, ты прав, - протянул Камил, кладя листок в карман. - Тридцать шесть, тридцать шесть, что же это значит? - продолжал он бормотать себе под нос.

Они закрыли замки двери и присобачили петли, как сумели. Собрались уже уходить, но тут Виктор устал бороться с собой и сделал то, что хотел с тех пор, как они зашли в эту квартиру. Он бросился на кухню и перерыл все шкафчики. Есть! В верхнем! Эврика! Любимая! На полке рядом с хлеборезкой стояла бутылка "Гожки Жоландковой". Правда, наполовину пустая, но Виктору она тогда показалась наполовину полной. Он положил её в карман и вышел, чтобы помочь Камилу как можно тщательнее закрыть выбитую дверь.

"Тренер Михал С. Губерт" - гласила надпись, выгравированная на прямоугольной латунной пластине. А внизу, на похожей пластине - номер 10.

- Десять, - задумчиво проговорил Камил. - Десять. Один и ноль. Тридцать шесть. Три и шесть. Десять, тридцать шесть. Виктор! - вскрикнул он.

- Что?

- Это число на листке - тридцать шесть...

- Ну?

- Это номер квартиры того гуманоида, этого чудика в инвалидной коляске. Который даже не удивился тому, что творится.

- Та-а-ак, - сказал Виктор. - Думаю, пришло время навестить несчастного инвалида.

Началось. Но я всё равно удивился. Я знал, что Губерт единственный - по крайней мере, из тех, кто мог проболтаться - кто знал обо мне больше, чем надо. Кроме того, я знал, что его психика настолько слаба, а его кошмары настолько сильны, что он такого конфликта внутри себя долго не выдержит. Ну и к чему ему было что-то царапать на листке? Чего ради? Ради того, чтобы помочь другим? Никогда не ожидал подобного акта альтруизма от этого облезлого физкультурника, но что поделаешь - видно, близость смерти выявляет в людях ранее скрытые черты.

Теперь мне оставалось только надеяться, что господа, бегущие ко мне, сперва побеседуют со мной о всяком, а уж потом надают по морде. На всякий случай, я надел очки. Не будут же они бить калеку в очках?

Звонок. Я подъехал к двери и открыл, не говоря ни слова. Они вошли, и я за ними закрыл.

- Вы не спрашиваете "кто там"? - спросил тот, кто постарше.

Виктор. Так это он. Серое, поношенное лицо неудачника. Каждый третий поляк так выглядит. Честно говоря, я ожидал какой-то более оригинальной внешности. Жаль, что с ними не было Агнешки.

- Нет, - ответил я.

- Кто вы такой? - следователь Виктор задал очередной вопрос твёрдым голосом, но руки его тряслись, как желе.

- Никто, - ответил я.

Камил засмеялся, но я взглядом велел ему притихнуть. Он уже и так достаточно наворотил.

- Прошу прощения, пан, - медленно проговорил Виктор, и его смягчившийся голос произвёл на меня большее впечатление, чем рявканье до того. Люди, которые говорят таким голосом, способны на всё. - Мне надоела эта игра в кошки-мышки. Вам, может, и нет, но такая уж мышка попалась. Меня интересует только одно: что здесь происходит?

Что ж, откровенность за откровенность.

- Не знаю, - ответил я. - То есть, не знаю наверняка, но у меня есть предположения.

- Выскажите, пожалуйста, ваши предположения. Хочется их послушать.

Я понимал, что ещё чуть-чуть и он меня схватит за горло, но всё равно рискнул.

- Я расскажу вам завтра, когда вы приведёте пани Агнешку. Расскажу всё, что знаю. Клянусь! - Последнее слово я выкрикнул, чуть ли не взвизгнув, потому что Виктор шагнул ко мне на пару шагов ближе, и глаза его горели жаждой убийства.

- Откуда ты знаешь про пани Агнешку, ублюдок, если ты никуда отсюда не вылезаешь! - крикнул он мне в лицо, и капли из его рта осели у меня на очках.

- Завтра вы всё узнаете. Клянусь! Приходите втроём в полдень, и узнаете всё как есть!

И всё же я паниковал. Длительное отсутствие общения с людьми может сказаться на психике.

- Не вижу причин, которые бы мне помешали добиться от тебя правды сейчас. Завтра к полудню число жертв может увеличиться. У тебя ещё есть непарализованные части тела, определённо чувствительные к боли. - Он красноречиво посмотрел на меня, подтверждая своим примером мысль о том, что страх является источником агрессии.

- Завтра в полдень, - выдохнул я. - Жертв больше не будет. Поверьте. Всё узнаете завтра в полдень.

Камил подошёл к Виктору и положил руку ему на плечо.

- Посмотри на него, - сказал он. - Это же обрубок, полутруп, больше призрак, чем человек. Ты ничего не добьёшься, если этой рептилии сделаешь сикоку-макоку. - Вообще-то он меня защищал, но мне его слова не нравились. - Какая разница? Одну ночь переживём.

Виктор посмотрел на парня, как на пришельца из другого мира (если это сравнение уместно).

- Ты с ума сошёл? - спросил он. - Мы только что нашли труп, мы в заточении в собственном доме, этот дурик явно что-то знает, а ты предлагаешь так просто уйти? Вежливо сказать "ох, извините тогда ради бога" и отправиться спать? А ты знаешь, что для меня кроется за словами "пережить одну ночь"? Соображай, ребёнок!

Они смерили друг друга взглядами. Камил немного запаниковал, а я уже начал слегка успокаиваться.

Я понимал, что хоть Виктор и прав и при других обстоятельствах настоял бы на своём, на этот раз он отступит. Чуть раньше или чуть позже. Как-то так уж здесь повелось, что все отступали. Рано или поздно.

- У вас есть выбор, - сказал я. - Или вы ждёте до завтра и потом услышите всё, что я скажу по доброй воле, или вытяните сейчас крохи информации, а может даже и лжи. Вы сможете отличить правду от выдумки?

- Постараюсь.

Его глаза сверкнули. Недобрым светом.

- Виктор, послушай меня внимательно. - осторожно проговорил Камил, чувствуя, что ступает по тонкому льду. - Мы не выколотим из него больше, чем он хочет нам рассказать. Ты хочешь знать всё или самую малость?

- Я хочу знать, почему ты на его стороне? - рявкнул он в ответ.

- Ты совсем, что ли, ёбнулся на старости лет? Я просто пытаюсь мыслить рационально...

- Бред какой-то. Что рационального в том, что это тело, отрезанное от мира, - он указал на меня, - хочет поговорить с нами завтра, а не сейчас? У него все часы приёма на сегодня уже расписаны? И нам теперь надо подождать в коридоре? Вот это для тебя рациональное поведение?!

Они молчали, глядя друг на друга. Я чувствовал, что Виктор сдаётся.

- Сегодня, - я вставил, - я не смогу всего рассказать, потому что я не готов. Прошу мне поверить, пан Виктор, тут нет ни моей стороны, ни вашей. Все мы по одну и ту же сторону. Завтра вы это поймёте. Но не сегодня. Сегодня я не могу, хоть мне бы и хотелось. Сожалею.

- Всего лишь одна ночь. Дурацкие несколько часов, - поддержал меня Камил.

- Дурацкие несколько часов. - Будто бы с неохотой согласился Виктор, и я был готов поспорить на что угодно, что невысказанная часть фразы гласила бы: "Ладно, прикончить его всегда успеем."

Виктор ещё раз с ненавистью глянул на меня, и они ушли. Я с облегчением выдохнул и двинулся наводить порядок в кассетах и документах, чтобы подготовиться к завтрашней встрече.

Мне предстояла долгая ночь.

Им тоже.

Униженная Анна Мария Эмилия Вербицкая вернулась домой, в свою квартиру на пятом этаже, повторяя про себя "Под твоей защитой". Как можно быть такими глупыми? - думала она. Неужели трудно во всё этом распознать дела лукавого? Кто может насылать такие ужасные сны, кто завладел их разумом, кто является в обличии этой отвратительной черноты? Она была уверена, что наступил час испытаний. Испытаний, которые превозмогут лишь немногие. Те, у кого храброе сердце, чистая совесть,

Да, погрешить хочется.

а мысли безупречны. Отвечает ли она этим требованиям? Может ли такое быть - она дрожала от волнения - что Бог избрал её, ради спасения всех этих заблудших чад? Кажется, только она распознала настоящее имя угрозы. И она единственная - она осмотрела развешанный на стенах инструментарий - кто знает, как с этим бороться. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Начнёт с того, что в эту ночь не сомкнёт глаз. Это будет её приношение Христу Милосердному.

Но это разве и всё, чего тебе хочется, Эмилия?

Эту ночь она посвятит Молитвам Розария, не забыв и о новых Светлых Мистериях, добавленных возлюбленнейшим Святейшим Отцом⁴⁸. Достаточно ли этого? Будет ли она достаточно чиста, чтобы противостоять Злу?

Покайся, моя Эмилия, покайся...

Покаяние, Святая Исповедь, мистическое очищение.

Кто же примет это таинство, если она не может пойти в церковь, а здесь нет ни одного священника? Кому она может исповедаться в своих грехах? Они, правда, невелики, чуточку гнева, сквернословия,

Грязных мыслей...

моменты слабости, когда она ничего не могла с собой поделать, пока не доела коробку шоколадных конфет, или когда ей не хотелось заботиться о своей матери. Да, вроде немного, но достаточно, чтобы сходить на исповедь. Какие у неё шансы без очищения исповедью, в противостоянии с самым страшным? Небольшие, небольшие. В таком случае, может, исповедаться кому-то другому? Но кому? Управдому? Пану Виктору? Стопе? Тому хаму, который её выгнал? Она засмеялась про себя, представляя их всех - приспешников сатаны - в роли исповедников. Такому, как тот милый полицейский, она могла бы довериться, он весь такой вежливый, спокойный. Но он, с другой стороны, инославный - то есть, наш собрат по вере, - поправила она себя. Как бы там ни было, его здесь нет.

Сняла туфли и пошла посмотреть, всё ли с мамой в порядке. Старушка спала. Покрытое голубыми жилками серое лицо, окружённое длинными пожелтевшими волосами, покоилось на подушке. Она столько раз пыталась убедить маму, что лучше бы их состричь, но та, конечно, упёрлась. Отреагировала так истерично, что Анна Мария, в конце концов, махнула рукой. Столько удовольствий тебе осталось в жизни, мама, - подумала она тогда. - Если эти волосы будут одним из них... Для неё уход за этими волосами стал дополнительной обременительной обязанностью, ещё одной жертвой, которую она принесла ради мира во всём мире. Ещё один кирпичик на лестнице, которая однажды приведёт её прямиком в рай.

Мама дёрнулась во сне, из её рта потекла струйка слюны. Эмилия достала из картонной коробки одноразовую салфетку и нежно вытерла ею щеку старушки. Во сне она не выглядела больной, лицо её разгладилось, его не портил пустой взгляд, обращённый внутрь себя. Она напоминала ту женщину, которой она когда-то была и чей образ медленно исчезал из памяти Эмилии. Добрая, чуткая, понимающая,

А тогда почему она разрушила тебе жизнь и так и не отпустила от себя?

любящая. Милая мама! На глаза Эмилии навернулись слёзы. У неё только мама, и никого, кроме неё! Самый родной и близкий человек на свете. И сколько уже лет они были неразлучны! Две звезды, вращающиеся друг вокруг друга в хаосе вселенной.

Она погладила лицо спящей.

Внезапная мысль настолько потрясла её, что она встала. Нет, это невозможно, так не получится, - разволновавшись, думая она, - это что-то неслыханное. Но а всё же? Разве самый близкий ей человек не является в то же время и самым подходящим для того, чтобы ему исповедаться? Разве она не лучше всех подходит для дарования прощения, раз Эмилия совершает по отношению к ней столько грехов? И в конце концов, какой тут выбор? Это единственный путь, ведущий к очищению.

Эмилия села на табуретку рядом с кроватью матери, в ожидании, пока та проснётся - обычно она просыпалась около полуночи - и принялась размышлять над списком своих грехов. Начать надо с самого большого. Однажды, когда она была ещё маленькой девочкой, она пошла со своей мамой на мессу для детей, ксёндз перед первым причастием объяснил ей, как подготовиться к исповеди.

- Представьте себе, дорогие дети, - сказал он голосом, который с тех пор стал в воображении Эмилии голосом "истинного пастора" и с которым она сравнивала все остальные, - что вам надо провести свои грехи, ваше маленькое стадо грехов, через живую изгородь. Если начать с самой маленькой провинности, с мышки, после того, как она протиснется, останется небольшая дырочка. Когда захотите признаться в следующем прегрешении, чуть побольше, размером с ёжика, пропихнуть его вам уже будет тяжелее. А теперь представьте, что вы начнёте свою исповедь со своего величайшего греха, размером со свинью... - Ксёндз надул щёки, и дети, сидевшие на скамейках, засмеялись. - Вам будет великого труда стоить признание этого греха, но в живой изгороди останется такая дыра, что все зверята поменьше - и кот, и ёж, и мышка - пройдут без всяких усилий. Вы понимаете, дорогие дети, о чём я говорю? Если вы начнёте исповедь с тех грехов, которых сильнее всего стыдитесь, потом вам будет намного, намного легче. А теперь, пожалуйста, встаньте...

Золотые слова, если у неё получится из себя выдавить самое постыдное, то в остальном сознается без проблем. Она закрыла глаза и начала перебирать в памяти последние две недели в поисках грехов.

О да, прошу вас, отец, хочется погрешить...

Она смотрела телевизор немного больше, чем следовало, в её возрасте надо быть осторожной с глазами, и, раз уж на то пошло, лучше читать книги, чем пялиться в стеклянное окно. Она дважды опоздала на мессу. Это потому что хлопотала о своей матери, но если бы она принялась за это чуть раньше, то успела бы к началу литургии. Потом она подумала, что раз уж ходит три раза в неделю, то один раз можно и опоздать. Но это, конечно, не оправдание. В четверг она приняла еврахистию, хотя и не чувствовала себя чистой. Но исповедь же действует месяц, - опрадывалась она, - но знала, что поступила плохо. Она дважды подумала слово на букву "с" - Эмилия вздохнула, но понимала, что через это придётся пройти - в отношении своей матери. Много раз она думала о ней плохо, испытывала по отношению к ней раздражение, и гнев, и, что самое худшее... самое худшее было в прошлую пятницу. Эмилия уже чуть не плакала. Как только можно себя так вести! Игнорировала стенания своей матери и назвала её чёртом, потому что она мешала смотреть телевизор! Ох, Пресвятая Богородица, как мне ей в этом признаться?

А сама-та она что? Без греха?

Конечно, мать часто ведёт себя невыносимо - более невыносимо, чем предполагает её состояние, но её, Эмилию, это не оправдывает. Да, это, наверное, её самый большой грех, и с него она начнёт свою домашнюю исповедь.

Эй, эй, Эмилия, ты ничего не забыла?

Как будто через туман

Ха-ха, через туман? Ты помнишь каждую деталь!

она припоминала, что ей снилось какое-то паскудство. Но исповедоваться в видении снов? Это было бы чересчур даже для такой усердной католички, как она.

Погружённая в свои мысли, она не заметила, как её мать открыла глаза. И смотрела сейчас на неё - дочь могла бы поклясться! - гораздо более бдительным взором, чем обычно. Эмилия опустилась на колени возле кровати и улыбнулась.

- Добрый вечер, мамочка, - сказала она нежным голосом.

- Ания... - проговорила её мать, намного отчётливее, чем обычно.

- Мне бы хотелось у тебя кое-что спросить, - начала Эмилия. - Видишь ли, мама, в нашем доме происходит много странных, очень плохих вещей. Не буду рассказывать тебе всего, не хочу, чтобы ты волновалась. Но поверь, в подъезде таится много зла. И чтобы его одолеть, надо иметь чистое сердце, а я... я уже две недели не исповедовалась, и поэтому я подумала, что, может, ты согласишься принять у меня исповедь? Ты понимаешь, о чём я говорю? О чём прошу?

Мать не ответила, но в её глазах Эмилия увидела понимание, и принятие, и даже желание помочь ей.

- Ох, мама, спасибо, - прошептала Эмилия и крепко поцеловала её в лоб. - Я тебе сейчас всё расскажу, но сначала подожди, я что-то принесу.

Она выбежала из спальни и через мгновение вернулась с образком Христа Милосердного. Передала его матери.

- Возьми, пожалуйста, мама, пусть это таинство покаяния совершится в присутствии Господа нашего, Иисуса Христа.

Она склонилась к ковру у кровати, закрыла глаза и сложила руки, словно для молитвы, и положила их на покрывало, которым укрывалась мать.

- Последний раз я исповедовалась две недели назад, - сказала она. -Я хотела бы исповедаться в своих грехах перед Богом.

Она замолчала, ожидая, пока ксёндз произнесёт традиционную формулу, и только через некоторое время поняла, что никакого ксёндза нет. Она глубоко вздохнула и сказала:

- Я согрешила перед больной матерью, которую опекаю... - она прервалась, услышав звук сминаемой бумаги. - Мама, нет! - вскрикнула она, увидев, как старушка медленно, но неумолимо сминает святой образ. - Нельзя такого делать! Отдай!

- Нннннне, - простонала мать, не выпуская образка из сжатых пальцев и положила его одним из уголков в рот. - Нннннне...

- Как ты смеешь, мама! Как ты смеешь делать такое? - закричала Эмилия, безуспешно пытаясь вырвать у матери покрытую слюной бумагу. - Как ты смеешь! Видно, сатана овладел тобой! В тебя вселилось зло, так же, как в этот дом. Отдай мне образок! - взвыла она. - Отдай, или я убью тебя, старая ведьма!

- Хе-хе, - засмеялась старушка, расплёвывая вокруг себя кусочки мокрой бумаги. Эмилия кипела от гнева, какого она никогда раньше не испытывала. Пламя ярости жгло её изнутри, обжигая лёгкие и сердце. Она с ненавистью посмотрела в глаза той, которая родила её на свет, и увидела в них пожирающую свет черноту, уже однажды приближавшуюся к ней.

- Ты заслуживаешь смерти, - прохрипела она. - Ты демон!

Она выдернула подушку из-под головы матери и накрыла ей лицо. Сильно прижала.

- Ты заслуживаешь смерти, - повторила она, тяжело дыша. - Ты этого заслуживаешь как никто другой, ты должна была умереть давным-давно, но ты умрёшь прямо сейчас. Лучше поздно, чем никогда, ты так всегда приговарила, когда мне что-нибудь запрещала. А теперь я говорю тебе: лучше поздно, чем никогда. Да и то, сейчас уже с запозданием.

Слабое тело оказывало всё меньше сопротивления, конечности постепенно замерли, стоны прекратились. Эмилия, раскрасневшаяся, нажимала всё сильнее и сильнее, но тут её взгляд упал на серебряный крестик, вращающий вокруг своей оси - её собственный крестик, который всегда висел у неё на шее, а теперь он почти касался подушки, которой она душила мать.

Не сводя глаз с вращающегося крохотного распятия, она поднялась с колен и швырнула подушку в комнату. Мать со свистом втянула воздух, широко раскрыв глаза и уставившись в потолок. Ошмётки разорванного образка выскользнули из ладони на ковёр. Эмилия смотрела на всё это, не веря, в то, что секунду назад творила. Ещё секунду назад она была убийцей, нарушившей сразу три заповеди. Она хотела убить свою мать в воскресенье.

- Мама, мама, я... - бормотала она. - Я не знаю, что на меня нашло... Это была не я. Я... я искуплю это, искуплю тысячекратно, клянусь тебе, мама. Я... пойду, ладно?..

После слащавого "Адвоката" (поддельного, наверное) и "Бехеровки", этого рвотного средства, глоток "Гожки Жоландковой" на пищеварительную систему Виктора подействовал так же, как "Ренни", "Ранигаст" и настойка мяты вместе взятые. Какое счастье - даже не пришлось разговаривать с птичкой. После вчерашний событий Виктор чувствовал себя настолько взвинченным, что отсутствие сна казалось ему естественным, хотя он не смыкал глаз уже больше пятидесяти часов. Сатанинская идея Камила, история Агнешки, его собственный рассказ, собрание в сушилке, труп Губерта и встреча с лысым ящером - всё это по очереди проносилось перед его глазами, прогоняя усталость. Он посмотрел на часы - до рассвета три часа, теперь уже недолго. Он сделал ещё глоток и попытался думать о приятных вещах. Может быть, Стопа прав? Может, просто нужно расслабиться? Он подумал о последнем отпуске, который провёл со своими девочками на море. Песок обжигает ноги, малышка визжит в воде, тело Вероники пахнет маслом, потом и солнцем. Он почувствовал, как на него нахлынуло блаженное сонное состояние, его закрытые глаза требовали, чтобы он не открывал их по крайней мере ближайшие двенадцать часов, а, собственно, почему бы и нет, - подумал он. - Я расслаблен, я могу поспать, Стопа всё-таки прав.

Картинка, залитая солнцем, изменилась, потемнела, темноту освещал только тонкий луч фонарика. Виктор попатался открыть веки, которые всё время были заварены, как дверь, ведущая из школы в бомбоубежище. Он собрал всю свою волю, чтобы открыть глаза - где-то вдали послышался тяжёлый стук в дверь - и у него получилось. Заморгал и поморщился, чувствуя, как под веками хрустит песок, занесённый из его сновидения.

Стук не прекращался.

Он подошёл к двери и посмотрел в глазок. Камил? Он быстро открыл задвижку. Парня трясло.

- Чел, пошли со мной, сейчас прямо! - выпалил он.

- Куда? Зачем? Успокойся немного.

- Идём ко мне в квартиру, быстрее, мои предки, курва мать, они, наверное, покончили с собой - в душе не ебу, покончили, и всё, - вопил он и тянул Виктора за рукав.

Вместе они сбежали на шестой этаж, дверь стояла нараспашку, точно так же, как все окна. Однако сквозняка не было. Квартира имела типовую планировку. Прямо перед входом зал, по правую сторону узкая и длинная кухня, по левую коридор, а из него двери в ванную и в две комнатки. В зале, одновременно и спальне родителей Камила, под одеялами лежали два человека. Они выглядели так, будто спали. Глаза закрыты, губы изогнуты в лёгкой улыбке. Если они действительно мертвы, - подумал Виктор, то не похожи на тех, которые в момент смерти в очередной раз видели свой кошмар.

Он коснулся их рук. Ну да, наверняка уже не живые. И вот уже как несколько часов. Он огляделся и увидел, что Камил вообще не входил в комнату. Виктор почувстововал головокружение и спать ему захотелось пуще прежнего.

- Давай, выходи! - крикнул Камил и замахал рукой. - Выходи быстрее!

- Чёрт, что с ними случилось? - спросил Виктор, как только вывалился из квартиры и обнаружил немного кислорода в воздухе. - Они не живые, точно не живые, но выглядят так, будто спят. С тобой всё нормально?

- Не, всё в порядке, но я, правда, чуть не свихнулся. Когда я вернулся, я был, как зомби, даже не задумался о том, что происходит в квартире. Я прямиком пошёл к себе, надел наушники, включил музыку погромче, взял книгу и сосредоточился на том, чтобы не заснуть. С предками не разговаривал, сам знаешь, как оно у нас. Думал, если им чего-нибудь понадобится, сами придут. В два часа ночи я почувствовал себя как-то странно. Голова кружилась, хотелось чуть ли не блевать, и всё перед глазами двоилось. Я подумал, это из-за недосыпа, но когда снял наушники, я услышал шипящий звук. Такое же шипение, как от горящего газа на плите, понял?

- Да вроде. Или нет, не совсем. Они отравились газом? Лежа в кровати? А ты за пять часов ничего не почувствовал? Как такое возможно?

- Всё правильно. Газ не шёл просто так - они зажгли все конфорки и духовку, поэтому в квартире так жарко.

- И что? Запарились до смерти?

- Угарный газ. Тихий убийца. Они залепили вентиляционные решётки, подложили мокрое полотенце под мою дверь и заклеили изолентой все щели.

Виктор не мог в это поверить. Они не только покончили с собой, но и чуть не утащили с собой Камила. Почему? Почему кто-то может убить своего ребёнка вот так, нечаянно, как бы между прочим?

- Малой, ты выжил только чудом. Если бы ты вздремнул или не пошёл проверить, что происходит, тебе бы никакая изолента не помогла. Сейчас бы тоже коченеть начал.

Камил ничего не ответил, не сводя глаза с трупов родителей. Наконец повернулся к Виктору и сказал:

- Ты прав. Сейчас бы я уже начал коченеть. Можно я побуду у тебя? - спросил он.

- Да, конечно. Что-нибудь возьмёшь отсюда?

- Хайфай. Без музона я сразу засну... - Камил замялся и прибавил. - У меня к тебе просьба - можешь их прикрыть? Я имею в виду, их лица, понимаешь, как вчера Губерта. Я, наверное, не смогу этого сделать.

Виктор выполнил просьбу парня, а потом пошёл в его комнату, чтобы помочь ему перенести стереосистему - он знал, что у подростков она может занимать полкомнаты. Уже взялся было за ручку закрытой двери, но тут Камил с другой стороны крикнул:

- Нет! Не входи! Сам справлюсь. Хочу немного побыть один. Скоро приду, жди у себя.

Виктор вышел из квартиры, но к себе не поднялся. Решил, что если Камил не явится через пять минут, вернётся за ним. Правда, квартира уже немного проветрилась, но он боялся, что мальчик может сделать какую-нибудь глупость, не обязательно с угарным газом.

Не прошло и трёх минут, как из глубины коридоры появился Камил, с бумбоксом, дополнительными колонками и связкой кабелей в руках.

Так же, как и Виктор, Агнешка какое-то время пребывала в иллюзии, будто пан Стопа, подъездный психолог, просвещённый своими психологическими штудиями, прав. И так же, как и Виктор, она быстро и мучительно осознала, что польза от всех этих релаксаций и положительных эмоций на том же нулевом уровне, что и альтруизм Стопы.

Она сидела в постели, борясь со сном и пытаясь читать. Сперва она выбрала криминальный роман Хеннинга Манкеля, полагая, что захватывающая интрига уж точно отгонит от неё сон, но сюжет, напичканный трупами и прочими ужасами, навёл на неё страху ещё больше. Она попробовала читать Джейн Остин, но язык романа девятнадцатого века ей скоро наскучил, а раздутые проблемы деревенских девушек привелигированного класса её раздражали. В конце концов она вытянула приключенческий роман Барбары Картленд, подарок приятельницы с работы. И это было самое то. Героиня летала с континента на континент, трахалась с темноволосыми красавчиками, ела омаров, а между делом находила сокровища и спасала мир от алчной корпорации. И всё это, не сломав ни одного ноготочка на пальчиках. Чудесно!

Предыдущий план, согласно которому она должна была прижиматься к тёплой спине Роберта, реализовать не удалось. Спина Роберта сгибалась над эскизами, а потому являлась недоступной - с самого вечера, с тех пор, как Агнешка вернулась, они обменялись лишь несколькими банальными словами. Душевного спокойствия ради она освободила Роберта от обещания не рисовать в её присутствии. Какое это сейчас имеет значение? Кроме того, если это такой способ борьбы со сном, было бы жестоко в этом ограничивать Роберта. В четвёртом часу она почувствовала такую сонливость, что даже пани Картленд уже не была в состоянии разлепливать ей веки. Агнешка встала и подкралась к Роберту, чтобы посмотреть, над чем он работает. Даже если всё кончится монументальной перебранкой, она, по крайней мере - во время ругани - не заснёт.

Она на цыпочках подошла к мужу, стоявшему на коленях перед картоном. Наверное, это было начало нового эскиза. Лист бумаги разделён на два более-менее равных поля, с линией между ними, неравномерно изгибающиейся в обе стороны. Рисунок напоминал эффект ярмарочных игрушек, в которые вливают масло и подкрашенную воду. На обоих полях плавающие в пространстве фигуры. В целом, Агнешка быстро оценила эту работу как тривиальную и малоинтересную. Размашистый хаос, в котором она не находила смысла. Чего он вообще вцепился в эту агрессию и чувствительность? Взялся бы за халтуру какую-нибудь - по крайней мере, деньги бы с этого были.

- Ну как у тебя? - спросила она.

- Никак, - ответил он и отложил кисть. - Как видишь. Иногда у меня создаётся такое впечатление, - он неуверенно посмотрел на неё, - что всё рисуется само собой, как бы без моего участия. Я возвращаюсь к одному и тому же, и всё тут. Никаких идей, никаких прорывов. Пустота.

- Мне кажется, то, о чём ты говоришь, уже было, как бы так выразиться, представлено графически.

- Ты про что?

- Ну, знаешь, инь и ян, две противоположности, составляющие одно целое, гармония. Тебе не хватает этой гармонии, и у меня какое-то такое чувство, не знаю, что мне это не нравится.

Он посмотрел на неё с ненавистью.

- Это не для того, чтобы тебе понравиться, тебе я могу нарисовать плюшевого мишку. И суть мира - не гармония, а борьба.

Она пожала плечами - её давно не впечатляли крикливые высказывания Роберта.

- Покажи мне - может, ты раньше двигался в верном направлении, - сказала она и наугад выбрала эскиз из груды отброшенного, скопившейся под столом в гостиной. Она уставилась на рисунок и сначала не поняла, на что смотрит. Она тупо разглядывала цвета, а когда поняла, что представляет собой вся эта путаница линий и красок, прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

- Ты... ты больной! - проговорила она. - Я такое не буду держать, это надо уничтожить, это надо немедленно уничтожить! - Она побежала на кухню, зажгла газ и поднесла край картона к огню.

Огонь погас.

Она выругалась, достала другую спичку, раскидав при этом ещё несколько. Включила все четыре горелки, зажгла их и бросила в огонь мерзость, которую держала в руках.

Спустя мгновение через картон проступило синее пламя. И погасло.

- Не может такого быть, - сказала она.

- Может. - Роберт стал рядом с ней и выключил газ. - Пропитанный водой картон не так просто сжечь. И не паникуй. Я это не собирался никому показывать. Это всего лишь наброски, понимаешь, вроде психотерапии, выбрасывания из себя мерзости и дерьма, я бы и так это уничтожил, - сказал он, разглаживая края смятого картона.

Она покачала головой.

- Не подходи ко мне близко. Ничего мне не говори. Не думай обо мне. Уйди из моей жизни и сделай так, чтобы я никогда о тебе не вспоминала.

Он злобно поморщился.

- Это не так просто сделать.

- Не переживай. В конце концов, мы выберемся отсюда, - ответила она, полагая, что он имел в виду заточение, в котором они пребывали.

- Не о том речь. - Он усмехнулся ещё злее. - А о том, что мы соединены святыми, нерасторжимыми узами брака.

- Вот и увидишь, какие они нерасторжимые, - выпалила она, оттолкнула Роберта и скрылась в ванной, хлопув дверью.

Агнешку трясло от ярости, и ей больше не нужна была Барбара Картленд, чтобы отогнать сон.

Тремя часами позже, всё ещё сидя в ванной, она услышала суету на кухне, а вскоре почувствовала запах яичницы. Засвистел чайник, и Агнешка вспомнила, что со вчерашнего утра у неё маковой росинки во рту не было.

- Кофейку не хочешь? - долетел к ней вопрос Роберта.

- Оставь меня в покое! - крикнула она в ответ, вступив в короткий конфликт с той частью себя, которая хотела горячего завтрака.

Было семь часов. Собственно, он могла бы оставить этого долбоёба и пойти к Виктору. Она переоделась, жалея, что не может принять ванну, почистила зубы, пользуясь запасами минеральной воды, и, не обращая внимания на аппетитные запахи, пошла к двери.

Закрыто на все замки. Она вздохнула.

- Не валяй дурака, дай мне ключи, - сказала Агнешка.

- Не дам, - спокойно ответил Роберт, укладывая яичницу на ломтик чёрствого хлеба.

- Свихнулся, что ли?

- Нет. Мне просто не нравится, что ты шляешься, даже когда не можешь выйти из подъезда, и сидишь целыми днями у незнакомого типа. Сейчас День независимости - длинные выходные, милые, семейные, ты должна провести их со мной и вести себя как жена, - он сделал паузу и закончил, - а не как девка. Садись, пожалуйста. Позавтракаем вместе.

- Ты, наверное, совсем долбанутый, - сказала она, пытаясь, чтобы голос звучал угрожающе, но в пустом желудке он уже чувствовала раздувающийся комок страха. - Вообразил, что будешь меня держать тут в заточении?

- Нет, - весело ответил он. - Я вообразил, что у нас будет прекрасное утро. Как у мужа и жены. А потом, дорогая, любимая, потом, - он посмотрел на неё взглядом, от которого внутри неё поднялась волна тошноты, - потом мы, наверное, с удовольствием поиграем. В мужа и жену. Или в доктора. Муж-врач и жена-врач исследуют физиологию своих отношений. Хмм-м? Как тебе такое?

- А если нет? - спросила она, чувствуя, что силы покидают её, и она вот-вот упадёт в обморок.

- Если нет? - повторил он, откусил помидор и уставился в потолок в поиске ответа. - Если нет, - он холодно посмотрел на неё, - тогда мне придётся поставить тебя на место.

Ноги под ней подкосились. Агнешка опустилась на пол.

- А теперь встань, - дружелюбно посоветовал он ей. - Подойди к столу и насладись завтраком со мной, иначе мне придётся оторваться от еды и превратить твоё лицо в кровавое месиво. Не откажешь в любезности? - Он улыбнулся и указал на стул напротив своего места.

Почувствовав оцепенение, она поднялась и села на стул. Она заметила, что Роберт положил рядом со своей тарелкой острый, как бритва, разделочный нож, который она недавно купила в IKEA.

Он понял её взгляд.

- Порезать тебе... что-нибудь? - спросил он и начал хохотать от собственного остроумия. - Ну что ж, нет, так нет. - Он помолчал, а потом вдруг подался к ней, ведя себя, как сумасшедший. - Я уверен, ничего резать не придётся, но если передумаешь, скажешь - я всегда увлекался такими играми. - И снова разразился смехом.

Она замерла и пыталась сообразить, что делать. Она не могла уйти, не могла позвать на помощь, не могла даже закричать и не знала, на что он способен. Даже если бы Виктор или Камил заинтересовались её судьбой и начали стучать в дверь, что бы они услышали? Он, вероятно, сказал бы им, что она сейчас спит, или в ванной, или где-то ещё. В любом случае, она не могла бы даже пикнуть. Так что же делать?

- Жри! - рявкнул Роберт, как бы отвечая на её вопрос.

Она посмотрела на тарелку, полную яичницы. Она даже не представляла себе, что сможет проглотить хоть что-то.

- Жри, говорю. Я не для себя торчал на кухне, а для тебя. Так что прояви немного уважения.

Сдерживая слёзы, она заставила себя жевать яичницу.

- Боже, Роберт, ты меня пугаешь, - прошептала она сквозь сдавленное горло.

- Перестань. Нравится яичничка, дорогая?

- Да, спасибо, вкусно. - Несмотря на старания не расплакаться, по её щеке скатилась большая слеза, но он сделал вид, что не заметил. Просиял улыбкой.

- Ну видишь, малышка, это твой плюшевый мишка для тебя старался.

Часы показывали восемь. Роберт рисовал, тихо напевая, а рядом с ним мирно сиял нож, покупкой которого Агнешка так гордилась ("видишь, наконец-то в доме появилось что-то острое"). Она сидела у стены возле двери и обдумывала тысяча сто первый вариант выхода из ситуации. Все предудущие были никудышними, и тысяча сто первый - стянуть с кухни сковородку и заехать Роберту по голове -тоже попал в эту категорию. Что же дальше? - думала она. - Может, отвлечь его, рассеять его внимание, лечь обнажённой на картон для рисования, он потеряет разум от возбуждения, и, пока будет бороться с молнией на брюках, я схвачу нож и нарисуют ему на горле улыбку номер два? Проект казался очень привлекательным и в то же время нереалистичным.

Она подпрыгнула, когда зазвонил телефон. Роберт тут же схватил нож и повернулся к ней.

- Ни слова, - объявил он, подняв палец. - Или пожалеешь.

Но Агнешка видела, что он тоже удивился. Телефоны не работали уже два дня. Если это значит, что дом решил их выпустить, то ситуация станет совершенно нелепой. Все повыходят, а она будет слушать через окно их радостные крики, не имея возможности сделать и шагу за порог.

- Алло? - осторожно сказал Роберт в трубку. Когда на другом конце провода послышался голос, он нахмурился, а потом фальшиво улыбнулся.

- А, здравствуйте, пан капитан, да-да, конечно, узнал, вы были у нас в пятницу... да, пан комиссар, я понял, у вас нет капитанов... а, кстати, по какому делу вы звоните?

Должно быть, это один из полицейских. Кузнецов или тот, другой, имени она не помнила. Интересно, чего он звонит?

- Нет, вообще ничего не происходило... Можно сказать, это самые скучные выходные в моей жизни. - Он злобно оскалился Агнешке. - Но погода прекрасная - наверное, последний раз в этом году... Да, не то, что сегодня, но что поделаешь, ноябрь... Ха-ха, вы правы, вечные законы природы.

Теперь заговорил голос по другую сторону трубки. Роберт слушал, кивая. Наконец, сказал:

- Конечно, капитан. Я сейчас дома в... в отпуске, поэтому как только замечу, что что-то не так, сразу же вам позвоню. Но на данный момент всё в порядке. Что-что, простите? Вы звонили другим и никто не ответил? Ничего удивительного, праздничный день, длинные выходные, все разъехались. Мы с женой сами остались случайно... Ну да, мне тоже очень жаль... А можно спросить, из любопытства - почему вы решили позвонить?

В трубке снова послышался шум, Роберт кончиком ножа рисовал узоры на аппарате.

- Чутьё... понимаю, чутьё - это, наверное, самое важное в вашей профессии, я прав?.. Да, я так и думал... логика, говорите, иногда подводит? Тоже правильно... Да, конечно... Пожалуйста, звоните в любое время, я тоже позвоню, как только что-нибудь замечу... Буду держать ухо востро, обещаю... И вам того же, до свидания.

Он повесил трубку и разразился диким смехом.

- Можешь в такое поверить? Шестьдесят квартир, десятки людей умирают, потому что не могут ни с кем связаться, и кому он звонит? Мне! Единственному, кому на всё это до фонаря. Скажи мне, моя дорогая, разве это не смешно? - Он подошёл к ней, встал, расставив ноги и облизнул губы. - Ну, думаю, пришло время для наших забав? - начал он.

Сейчас или никогда.

- Выбираю доктора, - сказала она сладким голосом, расставляя ноги и поглаживая промежность ладонью.

- Хороший выбор, - прохрипел он. Она увидела, как его член набух в штанах. Тем лучше, - подумала она, - быстро схватила рукой его причиндал и сжала так сильно, как только могла. Что-то хряпнуло. Роберт, не издав больше не звука, охнул, выронил нож, схватился за свой пораненный репродуктивный орган, замер на несколько секунд и рухнул на пол, не в силах дышать. Она отфутболила нож как можно дальше и осуществила свой тысяча сто первый план. Взяла на кухне сковороду и со всей силы, как в кино, ударила его по голове. Он перестал стонать от боли, и Агнешка решила, что он потерял сознание.

Она быстро побежала к телефону, но единственным звуком в телефоне был - как сказали бы Саймон и Гарфанкел - звук тишины¹. Для успокоения совести она набрала 997² - безрезультатно.

Она отыскала ключи и склонилась над Робертом, переживая, что не сразу это сделала. Он дышал. Она вышла и тщательно закрыла его на все замки. Чтобы не было возможности открыть дверь изнутри. Даже если иметь пару запасных ключей.

Атмосфера не располагала к разговору. Камил сидел в наушниках, тупо уставившись в одну точку на стене. Он даже отказался от употребления "Гожки Жоландковой", за что Виктор был ему благодарен - всё равно, впрочем, водка кончилась. Виктор уже трижды ходил вниз, чтобы проверить обстановку на фронте, но единственное, что изменилось со вчерашнего дня - это погода. За открытой дверью висела сырая и холодная ноябрьская туча, которая по прихоти спустилась до самого тротуара. Когда заходил обратно, Камил только вопросительно поднимал бровь, а Виктор качал головой. Немного поговорили об Агнешке, но пришли к выводу, что она, должно быть нашла утешение в объятиях мужа. К теме вчерашнего рассказа Виктора не возвращались. Было ясно - начали втроём, и заканчивать надо так же.

Его озадачило то, что он никого ни разу внизу не встретил. Казалось бы, там должны бродить люди, охваченные истерикой, бить окна, крушить стены, безостановочно кричать в сторону прохожих. Что-нибудь такое. Они должны были перепробовать всё, чтобы выбраться. А они не делали ничего. Они ждали. А он? С трудом собирается, чтобы спуститься вниз. Он тоже ничего не делал. Но разве они не перепробовали все возможности выйти и пообщаться с миром? Так почему же он чувствует необходимость оправдываться перед самим собой? Есть что-нибудь ещё, что можно сделать? Чего ещё не пробовали?

Так он размышлял, ища в голове мысль, которая постоянно ускользала, когда вдруг, без стука и звонка, с грохотом распахнув дверь, вошла Агнешка. С воком⁵¹ в руке, с безумием в глазах.

- Вы не поверите, что мне пришлось пережить, - сказала она, и двое мужчин состроили скептические мины, при мысли о своих ночных злоключениях. - Вы правда не поверите, - повторила она.

Почти час они подробно рассказывали друг другу, что у них происходило с тех пор, как они вчера расстались в сушилке. Закончив, они продолжали переглядываться, не веря, что являются частью этого бесконечного безумия.

- И где ты только откопала этого психа? - спросил Камил у Агнешки.

- Никакой он не псих, - обиделась она, но потом поправила. - Обычно не псих. Стал таким, когда мы переехали сюда. Хотя с другой стороны, - вслух подумала она, - он всегда был немного странным. Потому-то он мне и нравился.

- Он тоже из этого, ну как это называется...

- Олецко? Нет, из Варшавы. Это довольно запутанная история. Родился здесь, но потом его мать, тоже художник, пережила любовное разочарование. И даже попала на полгода в психиатрическую больницу (Роберту тогда было пять лет), а потом переехала вместе с ним в Олецко. Не знаю, почему именно в Олецко. Может, потому, что она там никогда не была? Я никогда об этом не спрашивала ни её, ни Роберта. Ей хотелось изолироваться, и она изолировала и себя, и его. Мать со странностями вырастила сына со странностями. В целом, довольно печальная история. Жил в деревне, а когда в первый раз пришёл в школу, он был бледным, как мука. Он почти никогда не выходил из дома.

- А она хорошо рисовала? - заинтересовался Виктор?

- Мрачно. Иногда по телевизору показывают творчество людей из закрытых отделений. Серые цвета, искривлённые лица, деревья без всяких листьев, чёрные солнца и тому подобное. Вот она так рисовала, только в большем масштабе. Её полотна иногда были два на два метра и во время рисования ей приходилось стоять на специальной лестнице. Можете себе представить лицо из "Крика"⁵² высотой в два метра, висящее над вашей кроватью? Ну вот. Но её картины пользовались спросом, люди приезжали даже из Вроцлава⁵³, чтобы что-то выбрать. Страшно думать, что за психи покупали эту мрачную мазню.

- Хм-м, ты не лучшего мнения о её работах, - хмыкнул Виктор.

- Прежде всего о ней самой! И её мастерской, они называли её Залой - довольно большое помещение, раза в два так больше этой квартиры, и без окон. Можете себе представить? Она всё время творила в темноте, только при свете свечей и камина. Неважно, что на дворе, зимний вечер или летнее утром - в доме мамы Роберта всегда была ночь. В этой атмосфере маленький мальчик и рос.

- Ну и за каким хреном ты с ним связалась? - спросил Камил. - Думала, что он станет нормальным под твоей тёплой грудью?

Агнешка взмахнула руками, словно хотела что-то сказать, но не знала как.

- Вы меня не понимаете, но я и не очень хорошо рассказываю. Он был другим, позже, когда мы учились в старшей школе, когда поступили, когда встречались. Классный, остроумный, интеллигентный мальчик. Он умел здорово рисовать, но рисовал нам шаржи и карикатуры на профессоров, а не чёрные дома, горящие коричневым пламенем. Он был просто супер. И вдобавок, в нём было что-то такое, не встречающееся у других, некая глубина и тайна, черта, которая делала его особенным...

- Ну, теперь ты знаешь, в чём эта особенность заключается.

- Это ещё полбеды, могло оказаться, что у него писюн на спине, например.

- Камил!

- Pax, pax, я же просто пошутил. - Парень поднял руки вверх и посмотрел на часы, где дятел пробил десять часов. - Ну, пан корреспондент, - сказал он Виктору. - У нас через два часа свидание с нашим любимым питоном, а до этого нужно уладить ещё одно дело.

Мужчина 1. А ты уверен, что в этом есть смысл? Сейчас, когда пан Питон собирается нам что-то раскрыть. Может быть, это уже и не нужно?

Женщина.. Виктор... Сейчас это ещё нужнее.

Мужчина 1. Я в этом не уверен. Даже больше, я думаю, даже ты не уверена в своей правоте. Но что тут уже рассуждать. Договорились, и всё тут. Итак, расскажу, что было дальше.

На следующий день газета разошлась рекордным тиражом, установив планку на уровне полутора миллиона экземпляров. Насколько я знаю, с тех пор никто даже близко не подошёл к этому числу. Я стал знаменитостью, раздавал интервью направо и налево, а на огромную премию, полученную от издательства, мы с Вероникой и Матильдой, которой тогда был один годик, отправились в Испанию, на трёхнедельных отдых. И да, я получил награду от Главного управления полиции, но в свете софитов отдал её на благотворительность. В конце концов, не такая это уж и ошеломляющая сумма.

Женщина.. Вчера я подумала, что это открытие как-то изменило тебя.

Мужчина 1. Честно говоря, нет. Потрясение огромное, но длилось оно недолго, а слава такая же огромная, только долговечнее и в миллион раз приятнее.

Мужчина 2. И ты перестал писать о процессе?

Мужчина 1. Прикалываешься, что ли? Объявили двухмесячный перерыв, я этим воспользовался и ушёл в отпуск. Им требовалось время, чтобы переварить все улики, которые они нашли внизу. Я вернулся за неделю до следующего слушания. Остальную часть процесса я вам описывать не стану - после такого количества доказательств (меня тоже вызывали) и после показаний самих подсудимых, это уже была формальность. Приговор вынесли, как сейчас помню, 1 июня, в День защиты детей. Жара стояла, как в духовке, в зал набились битком, в коридоры тоже, на оглашение приговора пришло столько людей, что на аллее "Солидарности" пришлось остановить движение. Судья зачитывал решение, а за окном люди скандировали: "Звери! Звери!" И я с блокнотом в первом ряду, как же иначе.

Мужчина 2. Сколько им дали?

Мужчина 1. Пока шло разбирательство, им исполнилось по шестнадцать, так что их можно было судить как совершеннолетних. Девице пятнадцать. Правда, её считали лидером банды, но она первой раскололась на допросах, быстрее всех во всём созналась и в конечном счёте получила более мягкий приговор.

Женщина.. А ты как дальше?

Мужчина 1. Вот именно. Процесс завершился, я отыграл свою роль, никто интервью у меня больше не брал. Я написал несколько последних текстов, закрыл дело и думал о нём уже только как о блестящем пункте в моём резюме. И тут мне позвонила мать Гонораты.

Женщина.. Разве ты не общался с ней раньше?

Мужчина 1. Нет. С тех пор, как её дочь нашлась, она не сказала прессе ни слова.

Женщина.. А её муж?

Мужчина 1. Он умер ещё до начала суда. Не смог вынести горя. Тогда я подумал, хорошо, что он не дожил до моего открытия. Конечно, без этого осудить виновных было бы невозможно, но для него, наверное, это бы не имело значения. Знаете, отношения между отцом и дочерью совершенно особенные. Даже если бы преступников приговорили к смертной казни, даже если мы он сам смог исполнить приговор, легче бы ему от этого не стало. Просто однажды решил, что легче умереть, чем воспроизводить это в памяти, раз за разом.

Женщина.. Откуда нам знать... [тишина]

Мужчина 1. Откуда нам знать... Верно сказано. [вздох]

Мужчина 1. Она позвонила мне и попросила, чтобы я навестил Гонорату в больнице. Я согласился.

Мужчина 2. Неплохой материал.

Мужчина 1. Вы удивитесь, но я никому в редакции не сказал, что туда иду. Только Вероника знала. Я шёл в больницу, как на экзамен. Руки дрожали, я потел, как мышь. Сразу же познакомился с мамой Гонораты, она мне сказала только: "Мы вам очень благодарны. Мы рассказали Гонорате о вас, и она тоже хотела бы вас поблагодарить." Я запаниковал. Я думал, что мне покажут её через окошко, а оказалось, что мне предстоит в закрытой палате общаться с пациенткой, страдающей кататонией.

Женщина.. А чего ты на самом деле боялся?

Мужчина 1. Если мне понадобится психоаналитик, я к вам обращусь, пан Стопа. Перестаньте меня перебивать, если хотите, чтобы я закончил до двенадцати. [тишина]

Мужчина 1. Когда я её увидел... она была совершенно не тем человеком, лицо которого, со школьной фотографии, публиковали во всех газетах. [тишина]

Мужчина 1. Болезненные чувства. Очень болезненные. У меня перед глазами одновременно была фотография улыбающейся девушки, её лицо на отпечатках, которые я снял со стен в подвале и оригинал - она сидела на больничной койке, без движения, в футболке с плюшевым мишкой, вся в шрамах. Тогда - знаю, что это прозвучит странно - мне стало жаль, что она выжила. Я понял, бывает такое, когда смерть должна быть избавлением. Таким избавлением, каким смерть была для её отца. Но почему она сама выбрала жить? Я подумал - может, она физически слишком немощна, чтобы покончить с собой. Что даже этого выбора её лишили. [тишина]

Мужчина 1. Мать подошла к ней, погладила её по голове и что-то прошептала, а затем жестом пригласила меня подойти. "Пожалуйста, поговорите с ней, она всё слышит и понимает", - подбадривала она меня. Я сел на пол перед кроватью, потому что мне показалось странным разговаривать с макушкой, и тогда я впервые увидел это. Черноту. Небытие. Глаза без радужной оболочки и чёрные зрачки, которые не отражали свет. В них не было человека. Тем не менее, я сказал, что хотел: "Я уничтожил все фотографии. Их никто никогда не видел, и никто никогда не увидит." [тишина]

Мужчина 1. Когда я произнёс это, её глаза, как бы, обрели блеск. Они перестали быть чёрными и матовыми, на несколько мгновений проявилась радужная оболочка, я увидел своё отражение в её зрачках. Она посмотрела на меня.

Вчера я говорил вам, что моя жизнь не изменилась после открытия в подвале, и это правда. Всё изменилось после визита в больницу. Я бросил работу в газете и ошивался по разным изданиям со странными названиями, которые подбирал с тем расчётом, чтобы работать поменьше, но при этом сводить концы с концами. Среди прочего, в моё резюме попали "Стекольный журнал", "Голос кровельщика" и особенно выдающееся название - "Бассейны и сауны". Свободное время - а после работы в газете мне казалось, что у меня его теперь уйма - я поделил между моими девочками и визитами к Гонорате. Я поставил перед собой цель принести свет в её глаза. Я верил, что если где-то глубоко внутри неё есть человек, то до него можно достучаться, вывести его на поверхность. Я читал ей вслух книги и рассказывал ей истории про Матильду, рисовал комиксы, ставил ей музыку, брал с собой кукол и разыгрывал спектакли. Я пробовал всё, исследуя, на что она реагирует.

Женщина.. И что, срабатывало?

Мужчина 1. По-разному бывало. Но, наверное, чтение заходило лучше всего. Помню, читал ей "Рони, дочь разбойника" Астрид Линдгрен. Есть такое место, где Рони поссорилась со своим отцом Маттисем и вместе с Бирком, своим сверстником, сыном главаря конкурирующей банды, убежала в лес. Она тоскует по отцу и однажды, когда уже наступила зима, выходит из пещеры за водой и видит у входа сгорбленную фигуру Маттиса. Так заканчивалась глава. Я завершил чтение, закрыл книгу, и Гонората схватила меня за руку. Правда-правда! Я аж подпрыгнул. Её глаза сияли, как глаза ребёнка, которому во что бы то ни стало хочется знать, что будет дальше, и продолжали сиять, пока я не прочитал следующую глаза, в которой Рони и Маттис помирились друг с другом. Потом чернота вернулась, но случившееся меня подбодрило.

Женщина.. Ты долго этим занимался?

Мужчина 1. Два года. Регулярно, минимум раз в неделю. И, к сожалению, она никогда уже не оживала настолько, как тогда, когда я читал ей "Рони". Иногда мелькали отдельные вспышки, часто когда вместо художественных изысков я просто рассказывал ей, как у меня дела, как поживаю, как там Матильда в детском саду. Обычные, повседневные вещи. Но, может, как раз по такой жизни она и тосковала? [тишина]

Мужчина 1. Потом я уехал за границу, на три недели. А когда вернулся, Гонората уже умерла.

Мужчина 2. Что случилось?

Мужчина 1. Её мать сказала мне, что она просто догорела. Перестала жить. Возможно, она наконец набралась сил, чтобы покончить с собой. А может, наоборот, утратила ту тонкую нить, которая поддерживала её при жизни.

Женщина.. Ты же знаешь, это не твоя вина.

Мужчина 1. У меня до сих пор нет в этом уверенности. А тогда, тогда я сломался. Пробовал ходить к психологу, но стало только хуже. Я метался, ища способ заглушить боль и чувство вины, ну и нашёл.

Мужчина 2. Пани Водку.

Мужчина 1. Вроде того.

Мужчина 2. Что значит "вроде того"? Не можешь сказать "да" или "нет"?

Женщина.. Камил!

Мужчина 1. Да, Пани Водку. Однозначно, да, без всяких вроде. Самая верная возлюбленная каждого мужчины. Я хлестал так, что меня даже из журнала про ванны выгнали. Я пытался зарабатывать шабашками, но такие косяки порол, что в итоге никто не хотел мне ничего заказывать. Иногда, в моменты просветления, я писал криминально-эротические истории и отправлял их в странные издания, типа "Преступление и секс". Вероника сначала пыталась за меня бороться, но в конце концов взяла ребёнка под мышку и ушла. Я её не удерживал и ни в чём не винил. Всю жизнь была со мной, и, наверное, до сих пор где-то живёт, только выяснить это не у кого, хоть головой бейся. Потом стало ещё хуже.

Женщина.. Странно. Я знаю тебя несколько дней, но у меня не сложилось впечатление, что ты конченый алкоголик. Принимая во внимание всё, что здесь происходит, ты должен был вырубиться как минимум на два дня и спать сейчас в собственной блевоте.

Мужчина 2. Чикуля правильно говорит. Ты, может, загибаешь маленько?

Мужчина 1. Скажем так, до того, как всё это началось, я был на пути исправления. Я решил взять себя в руки, я даже начать писать. Я подумал даже - надо ж быть таким идиотом! - что Вероника увидит моё имя в газете, поймёт, что я изменился, позвонит и скажет, что, мол, давай, всё будет как прежде. [вздох]

Мужчина 1. Кроме того, мои возможности для деградации в последнее время весьма ограничены. Похоже, полбутылки "Жоландковой", с которой мне удалось пережить эту ночь, - это последний запас алкоголя в нашем доме.

Мужчина 2. Расскажи свой сон.

Мужчина 1. Да, пора бы. Теперь, когда вы знаете историю Гонораты, вы поймёте, почему я, как и вы, каждую ночь стараюсь не заснуть. Кошмар начинается в подвале, в котором я нашёл место, где держали девушку. Я иду по коридору, с фонариком в руке, слышу свои шаги. Вхожу в большой зал, затем в коридор с помещениями. Прохожу одну дверь, другую, третью, приближаюсь к душевой, и дальше всё как в замедленной съёмке, бесконечная пытка. На полпути я слышу звуки. Слышу, что они доносятся изнутри и понимаю, что это-то помещение не пустует. Я пытаюсь убежать, я изо всех сил пытаюсь повернуть назад, но знаете, как оно бывает. Конечно, не могу, я медленно и неумолимо продвигаюсь к открытой двери, за которой вижу свет, придурошный смех и стоны истязаемой. И потом, уже в нескольких шагах от входа, я смотрю на свои руки и вижу, что на мне резиновые перчатки. Вы понимаете? Я иду туда не в качестве свидетеля, наблюдателя или расследователя ужасающего преступления. Я иду туда как один из мучителей! Когда до меня это доходит, я чуть с ума не схожу. Разумом как-то я начинаю сопротивляться, кричу, чтобы остановить это видение. Умереть, но не видеть. Вместо этого вижу, как моя рука приближается к дверной ручке, слегка приоткрывает дверь и внезапно я узнаю голос девушки. Узнаю, хотя я никогда не слышал голос Гонораты, она никогда со мной не разговаривала. [тишина]

Мужчина 1. Так далеко я зашёл три ночи назад и решил, что никогда больше не буду спать.

Мужчина 2. Так чей же это был голос? Может быть...

Мужчина 1. Если ты скажешь ещё хоть слово, я убью тебя. Клянусь всеми богами и демонами, известными человечеству, что если ты завершишь эту фразу, ты умрёшь. Если я увижу в твоих глазах, что ты хочешь завершить её, я убью тебя прежде, чем ты успеешь открыть рот. Тебе это ясно?

Мужчина 2. Да, ясно. Но так же ясно, что тебе, как и ей, придётся пройти это в одиночку до конца. Ты понимаешь это, Виктор, правда ведь? [тишина]

Мужчина 2. Виктор?

Мужчина 1. Я лучше умру. Лучше умру. Рискну и умру.

Женщина.. Перестань. Тут чужие советы бесполезны, нет смысла спорить. Кроме того, нам, наверное, пора идти.

Мужчина 2. Да, питон ждёт. Интересно, что он нам расскажет?

Мужчина 1. Ничего хорошего, я гарантирую.

Мужчина 2. А ты прав, чел. [дверь] [шаги]

Женщина.. Камил... подожди, пусть Виктор выйдет. Хочу у тебя кое-что спросить.

Мужчина 2. Хм-м?

Женщина.. Слушай, меня это беспокоит со вчерашнего дня. Когда я вернулась сюда с "Бехеровкой", ты обнимал Виктора и что-то ему напевал, что-то знакомое. Что это было?

Мужчина 2. Э-э, успокойся, что тут рассказывать, так получилось, до сих пор стыдно. Знаешь... парень парню... напевает... Понимаешь, это выглядит странно.

Женщина.. Скажи, не выделывайся. Я бы и не спрашивала, но мотив мне показался знакомым.

Мужчина 2. Хорошо, только никому меня не сдавай, особенно Виктору, ладно?

Женщина.. Ладно.

Мужчина 2. Мы как-то говорили о музыке, и Виктор выдал, что единственное, кроме водки, что его успокаивает, - это хиты Рода Стюарта. Мы смеялись с этого полчаса, я чуть не лопнул. А вчера, когда он выглядел так, будто вот-вот умрёт, а ты всё не возвращалась, я... ну... решил, что спою ему.

Женщина.. Что?

Мужчина 2. Господи, боже ты мой, курва мать, вот пристала. Знаешь такую вещь Sailing? Вот, ту самую. I am sailing, I am sailing, all my что-то там cross the sea...

Женщина.. Я так и думала, но не хотела спрашивать. Обожаю эту вещицу.

Мужчина 2. Боже, прости этих дискоёбов, ибо они не ведают, что творят.

Мужчина 1. Вы вообще идёте или не идёте? Застряли там, что ли?

Той ночью, хотя у меня не было никакой "кошмарной" причины, я не сомкнул глаз. Хоть я и управился с приготовлением всего необходимого быстрее, чем ожидал, мандраж не давал мне заснуть. Я смотрел в окно, повторяя в уме всё, что собирался им сказать, постоянно меняя последовательность изложения и размышляя о фактах, которые казались мне ключевыми. Я прикидывал, а не скрыть ли мне способ, каким я всё это выведал? Но откуда ж я мог знать о них так много?

Перед полуднем я вырядился в галстук и пиджак. Ко мне должна была прийти дама, и мне очень хотелось посмотреть, как она выглядит. Она такая же, как её голос? Она была бы прекрасна.

С одиннадцати часов я сидел как на иголках. В половину двенадцатого я поймал себя на том, что нервно облизываю губы. Я пытался записать содержание последних кассет, но не мог сосредоточиться на работе. Я всё знал наизусть. Зачем ещё записывать?

Когда я наконец открыл дверь, я увидел перед собой их - мою компанию на весь остаток дня. Мне хотелось, чтобы мы хорошо посидели. Но началось всё совершенно иначе. Агнешка, которая на самом деле оказалась не красавицей, хотя, несомненно, была сексуальна - особенно её губы! - пошла ко мне, чтобы поздороваться, но Виктор рукой перекрыл ей путь.

- Ты нам соврал, - сказал он.

- Не думаю, - вежливо ответил я, показав Камилу, чтобы он закрыл дверь.

- Но всё-таки. Во время вчерашнего разговора ты сказал, что до нашей встречи новых жертв не будет. Между тем, их, как минимум, две.

- Правда? Вы, наверное, имеете в виду родителей пана Камила, - ответил я. - Что ж, смею заверить, они уже умерли к тому моменту, когда вы нанесли мне столь приятный визит.

- Может, он прав, - быстро вмешался Камил. - Я, когда вернулся, не проверял, сразу пошёл к себе. А потом, когда ты пришёл, - он повернулся к Виктору, бросив на меня убийственный взгляд, - ты ещё удивлялся, что они такие холодные. Может, он говорит правду.

Я повернул голову к Виктору, который подозрительно мерил меня взглядом и не думая менять (я был в этом уверен) выражения лица до конца нашего короткого, но напряжённого знакомства.

- Вы сами понимаете, - заключил я. - Но я чуть не упустил одного человека. Разница невелика, согласитесь, в пределах статистической погрешности, но если бы пани Лазарек уделяла больше внимания своему физическому развитию, меня можно было бы обвинить во лжи, - я со значением посмотрел на девушку, гадая как она отреагирует.

Она покраснела и подошла ко мне на два шага ближе:

- Откуда вы знаете? - выпалила она.

Я решил заканчивать с шуточками. Я владею информацией, они нет. Ergo⁵⁴: решать мне, а не им. Ergo: хозяин положения - я.

- Я расскажу вам, всё вам расскажу, - пообещал я. - Но не прямо сейчас. Если хотите знать, то, что знаю я, вы должны согласиться на мои условия. Вернее, на одно условие - я изложу то, что знаю, в том порядке, который сочту сообразным, и отвечу на все ваши вопросы в то время, которое сочту сообразным. Это вам ясно?

Виктор тут же открыл рот, чтобы бросить мне какую-то детскую угрозу, но девушка схватила его за руку.

- Ясно, - сказала она. - Давайте начнём.

Я жестом пригласил их пройти в квартиру и наблюдал, как они себя ведут. Они с интересом оглядывали стены. Сплошь все, от пола до потолка, заставленные запертыми на ключ шкафчиками. На каждой дверце номер, но эти цифры им ни о чём говорить не могли. Большой шкаф, в котором были упрятаны магнитофоны и пищущая машинка, я тщательно закрыл. Гостей ждали стол, три стула, три чашки и один термос, полный чая с лимоном.

- Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, - подзадорил я их, видя, как они нерешительно стоят посреди комнаты. - Наливайте себе чаю, и я расскажу вас случай, произошедший на этом месте в далёкие предвоенные годы, а точнее - в 32-м году.

- Отлично, - с издёвкой сказал Виктор. - Вы каждый день будете нам рассказывать по одному году истории Брудно?

- Пожалуйста, можете уйти, если вам не интересно, - парировал я. - Никто здесь никого не держит.

Они постояли, не двигаясь, несколько секунд. Потом сели, и Агнешка налила всем чаю. Камил качался на стуле, Виктор скреcтил руки на груди, а локти поставил на стол. И я продолжил рассказ, когда счёл, что гости уже расположились.

- Сперва небольшое предисловие. Надо вам знать, что место, где сейчас стоит наша многоэтажка, раньше было полями и лугами. Цивилизация начиналась на два квартала дальше, в сторону Вислы. Вдоль путей стояли дома, в которых жили железнодорожники, а в Аннополе располагался большой посёлок для бездомных, выселенных и всех, кого государство должно обеспечивать социальной защитой. Смертность там была приличной. Были, разумеется, и кладбища - еврейское, ближе к Праге, и, неподалёку от нас, огромный Брудненский некрополь - самое большое кладбище в Европе, как тогда, так и сейчас.

Осенью 32-го года варшавская пресса муссировала трагедию, которая произошла недалеко отсюда, на окраине железнодорожного посёлка - лучше сказать, в деревне. В том месте, где в наше время проходит улица Рембелиньская, недалеко от "Деликатесов". Сумасшедшая мать заперлась вместе дочерями в сарае возле своей хаты, облила его керосином и подожгла. Пока кто-то успел прибежать, всё уже было кончено - сарай, полный дров, сгорел моментально. Журналисты рыскали по судам в поисках лакомого кусочка, но до правды так и не докопались.

Завязалась небольшая дискуссия на тему, почему сумасшедшей позволили воспитывать детей, и дело утихло. Стоит подчеркнуть, что все сведения о её предполагаемом "безумии" поступали от соседей и были довольно противоречивыми. Кто-то обвинял её в том, что она держала детей взаперти, кто-то наоборот - что дети всё время оставались без присмотра. Она якобы ходила по деревне с горшком на голове и выкрикивала проклятия, поминая Чёрного Ангела, а в последние дни перед смертью она каждый день, по словам одной соседки, заходила в церковь и говорила, что конец света близок и что она лучше покончит с собой, чем будет дожидаться пришествия сатаны. Все эти противоречия впихивали в один абзац - логика никогда не была свойственна прессе.

- А какая была правда? - спросила Агнешка. Я видел, что информация о сгоревших детях произвела на неё впечатление.

- Правду, дорогая пани, правду установить труднее всего. У меня ушло несколько лет на то, чтобы найти свидетелей, а точнее родственников свидетелей того события. Я не мог опираться на письменные источники, потому что в сообщениях прессы содержались только те бессмысленные сплетни.

Правда в том, что упомянутая сумасшедшая, по имени Марианна Копеч, была такой женщиной, которая бы в наши дни, вероятно, сделала головокружительную карьеру биоэнерготерапевта, прорицательницы, гадалки и ясновидящей. У неё был дар видеть то, чего не видят другие. Кроме того, она была хорошей, преданной своей семье, селянкой. Хлопотала по дому, доила коров, плела корзины. Она никогда не хвалилась своими способностями - кто знал, иногда приходил к ней за советом. К сожалению, у пани Марианны имелась морока, и звали эту мороку Мариан Копеч - во-первых, её муж, во-вторых, хулиган, в-третьих, пьяница.

Он избивал жену и детей, как хотел, что никого не впечатляло и считалось нормой в семейных отношениях. Если только он не бил её в церкви, на рынке или посреди улицы, никто не имел права сказать ни слова. Несмотря на такие издевательства, Марианна решила предупредить мужа о несчастном случае, грозившем его матери, и который, ей только ведомым способом, она предвидела.

Копеч высмеял её, как обычно, отношения к ней не поменял, а на следующий день, буквально в нескольких метрах от его дома, мать насмерть сбила машина молочника.

Копеч ошалел. Он обвинил жену в том, что она навела порчу на его мать, избил её до бесчувствия, а потом начал ходить от одного дома к другому, оповещая, что тот, кого сглазит его жена-ведьма, умрёт перед следующим новолунием в жутких мучениях. Многие посмеивались над ним, но некоторые перестали общаться с Копечами, чтобы избежать дурного глаза. На том бы, вероятно, и кончилось, если бы не три обстоятельства. Primo⁵⁵: Копеч жил только своей манией, ни о чём другом даже не говорил, время от времени добавляя в список новые проступки жены. Все жители села, хотя или нехотя, слышали эту историю десятки раз. Secundo: собутыльником Копеча был некий Варслих, один из священников прихода Богоматери Розария, единственной тогда церкви в Брудно. Надо знать, что железнодорожники и деревенские не очень-то ладили друг с другом. Даже по воскресеньям первые ходили на одну мессу, а вторые на другую, а сам Варслих был "из мужиков" как тогда говорили. Ксёндз решил воспользоваться слухами, которые ходили среди людей. Он гремел с амвона о чёрной магии, сатане и порче, выбирая самые резкие отрывки их Писания, такое найти не трудно. По мере того, как слухи разрастались, жаждущая страстей община стала чаще посещать мессы. В то время не было телевидения, по которому каждый день можно показывают захватывающие истории. Воодушевлённый своим успехом, ксёндз однажды даже произвёл нелепое освящение "против чародейства", за что его потом основательно отругал приходской священник. Тогда его чуть не отстранили, что звучит довольно забавно, если смотреть на это с точки зрения более поздних событий.

Стоит отметить, что Марианна постоянно продавала корзины, ходила на рынок и заботилась о дочерях, а деревенские бабы и жёны железнодорожников продолжали ходить к ней за советом. Не думайте, будто она в одночасье была всеми проклята. Только Копеч, Варслих и ещё несколько полоумных поверили в этот вздор.

Ну и, наконец, tertio, изменившее всё - смерть Копеча. Глупая смерть пьяницы. Копеч, пьяный, бродил по Брудненскому лесу, тому самому, который вы видите из окна, попал в капкан, поставленный браконьерами. Звал на помощь, пока не выбился из сил, и когда его нашли через два дня, то опознали только по застрявшему ботинку, остальное растащили звери. Излишне говорить, что это случилось накануне новолуния. Конечно, прошло шесть или семь новолуний с тех пор, как Копеч начал разносить свои бредни, но на этом внимания не заостряли. Важно то, что он умер перед новолунием и в страшных мучениях, как и предсказывалось.

Дальнейшее легко угадать. Ужас вселился в тех, кто верил Копечу или ксёндзу и его друзьям из трактира. Остальные с трепетом взирали на двор соседки, пропагандистская болтовня всё-таки осела где-то в их головах. На следующую ночь в сторону дома Копечей полетели камни, забор подожгли, началась очередная охота на ведьм. И всё это, по иронии судьбы, в нескольких километрах от центра европейской столицы, где эмансипированные девицы развлекались на дансингах, говорили по-французски и погружались в межвоенную современность.

Марианне бы собрать вещи да уехать из Брудно. Она была привлекательной женщиной, наверняка бы где-нибудь пристроилась. Но гордыня и чувство несправедливости оказались сильнее здравого смысла. После того, как её старшую дочь "избили неизвестные"⁵⁶, она пошла в костёл и пообещала Варслиху, что тот, кто поднимет руку на неё или её детей, кончит так же, как печально известный муженёк. Нервы её чересчур уж расшатались.

Да, 1932-й год. Я этого не проверял, но полагаю, в Польше это последний случай самосуда над ведьмой. Однажды ночью суеверные душегубы пошли плечом к плечу к дому Марианны. Они вытащили её из постели, заткнули ей рот, чтобы она не могла их покусать. Всей "акцией" руководил ксёндз и, возможно, он намеревался только попугать женщину и изгнать её из деревни, но кто-то выкрикнул: "Сжечь ведьму", - и толпу уже было не остановить. Хотя, насколько я понял, некоторые пытались.

Что тут рассказывать. Марианну и её дочерей затолкали в дровяной сарай, стены облили керосином и подожгли. Ужасная смерть, ужасное преступление. Нет и не было оправдания тем, кто это совершил. Нет такого наказания, которое бы соответствовало их вине.

Но кара их настигла. Когда пламя поднялось высоко и огня уже было не унять, Марианне удалось выплюнуть кляп и, прежде чем погибуть в мучениях, она прокляла своих убийц и убийц её детей:

"Нет судьи, который вас покарает, и нет палача, который вам отомстит за меня. Вы самим будете себе судьями и сами себе палачами. Вы все до единого умрёте и будете молить Бога о быстрой смерти".

Это были её последние слова.

В глазах Агнешки стояли слёзы, на лице Виктора появилась враждебная гримаса, Камил, который покачивался на стуле, замер, уставившись на свои руки. Впечатляющая история всех впечатлила. Я замолчал, ожидая, как же они откликнутся.

- Это невозможно, - сказала Агнешка. - В двадцатом веке? Это просто невозможно.

- Вы про век мировых войн, холокоста, исправительно-трудовых лагерей и этнических чисток? - спросил я. - Век бесконечных религиозных конфликтов, безнаказанной пацификации⁵⁷ целых народов, абортов, эвтаназии и глобального терроризма? Пани изволит шутить?

Виктор заёрзал на стуле.

- Ну да, мрачная история, но какое отношение она имеет к нам? В нескольких кварталах отсюда семьдесят лет назад было совершено жестокое преступление. Печальный факт, ну и что с того?

Всё пошло так, как я планировал, я даже предвидел вопросы. Я ожидал, правда, что они сразу же спросят, как подействовало проклятие, но это можно было оставить и на потом. Так будет даже драматичней. Теперь же мне ничего не осталось, как прибегнуть к помощи науки. Я полез в шкаф и достал две карты. Одну из них разложил на столе.

- Взгляните, - сказал я, - это современная карта Варшавы. Вот кладбище, больница, улица Кондратовича, наш дом. Здесь, на нынешней Рембелиньской, когда-то стоял дом Копеч, обозначим его крестиком. Сразу за нашей многоэтажкой стоит крест, воздвигнутый на месте кладбища погибших от чумы, жертв эпидемии начала XVIII века. Здесь тоже поставим крестик.

- Всё равно ничего не выходит, - саркастически заметил Виктор.

Я проигнорировал это замечание.

- А теперь посмотрите на вторую карту, межвоенного периода, она на самом деле выпущена раньше того года, про который я рассказывал, но это значения не имеет. За то время здесь ничего не изменилось. Масштаб другой, но современные объекты воспроизвести легко.

- Бог ты мой! - вскрикнула Агнешка. - Кладбище было таким большим?

- Верно, паночка! Это и до сих пор самый большой некрополь в Европе, а в то время он был гораздо больше. Его урезали в ходе послевоенного расширения города. Кладбищенская стена на севере проходила по нынешней улице Кондратовича, которую мы отметим на этой старой карте; вот так. Видите, например, всю большую брудненскую больницу и ратушу гмины построили на могилах. Здесь была деревня, в которой толпа простонародья убила Марианну Копеч; крестик. Наша чудесная панельная многоэтажка - мы покрасим её в красный цвет - стоит аккурат между большим Брудненским кладбищем и кладбищем погибших от чумы.

- Помилосердствуйте! - воскликнул Виктор. - Всё равно ничего не выходит! Наш дом не стоит на месте преступления, не выстроен ни на каких могилах. Ни на обычном кладбище, ни даже на тех несчастных, погибших от чумы. Зачем вы тратите наше время на эту ерунду?

Я дал ему время успокоиться.

- Вы внимательный слушатель, пан Сукенник, иначе вы бы точно не стали журналистом. Тогда попрошу вспомнить, какая была официальная версия событий 32-го года?

- Сумасшедшая покончила с собой и своими детьми. До сих пор не понимаю, что это... Ах чёрт! - простонал он, и по его глазам я увидел, что он понял. Но не говорил, я хотел, чтобы он рассказал остальным.

- Самоубийство, - тихо сказал он, - церковь считает смертным грехом. Очевидно, что нельзя ни исповедаться, ни получить отпущение грехов. Самоубийц хоронят под стенами кладбища, на неосвящённой земле. Иногда их даже хоронили за стенами или на специальных погостиках изгоев. Я точно знаю, как поступали в таких случаях, потому что как-то писал о кладбище жертв чумы. Рядом с ним отвели место для всех тех, кто не заслуживал святейшей из святых католической земли.

Ха! Если бы вы только видели их лица! Что ж, драматично, эффектно! Меня прямо распирало от гордости, что я довёл их до такого состояния. Мастерская партия! И на этом сюрпризы не закончились. Но пока, хоть во мне всё и клокотало, я грустно покивал. Я готов был поспорить сам с собой, что следующий вопрос будет о последствиях проклятия и что задаст его Агнешка. Женских озарений никогда нельзя недооценивать.

- А что насчёт проклятия? - спросила она. - Оно как-нибудь подействовало?

- Что ж, - начал я со своей любимой вводной конструкции, - подействовало. Виновные погибли, все семь человек, ответственные за расправу. Три женщины и четверо мужчин. Варслих умер последним. Все они умерли не своей смертью - не прошло и года с тех пор, как похоронили Марианну и её дочерей. Как предрекала невинная жертва в момент своей гибели, так и случилось. Они сами приговорили себя к смерти и сами привели приговор в исполнение.

- Не понимаю, - сказала Агнешка. -Что значит: сами? Это же какой-то абсурд.

- Всё просто, - отозвался Виктор, - они все покончили жизнь самоубийством. Правильно?

- Правильно, - ответил я. - Из рассказов родственников складывается целостная картина. Сначала все встревожились, не знали, сработает ли проклятие. Но со временем их тревога переросла в животный страх. Они стали людьми, живущими в кошмаре. Они просыпались в ужасе, чтобы пережить день, полный страха, и в ужасе засыпали, чтобы испытать еще большую жуть. Они не знали других чувств, кроме чувства, что их преследуют и у них нет шансов спастись. Как они могли убежать от того, что было в их головах? Трое застрелились, двое повесились, один положил головы на рельсы. Варслих повесился в Брудненском лесу, недалеко от места смерти Копеча. Всех их как самоубийц похоронили за северной стеной кладбища. Жертвы и их губители почили друг подле друга. А спустя сорок лет экскаваторы раскопали их останки и на этом месте выстроили многоэтажный дом, жильцами которого мы имеем честь быть.

- А известно, чего они боялись? - спросил Камил.

- Нет. Никогда и никому они не рассказывали о своих страхах. По крайней мере, мне ничего об этом не известно.

- И что было дальше?

- Несчастные случаи, множество несчастных случаев. Вы знаете о трёх относительно недавних и эффектных. Паренёк, которому лифтом отсекло голову, пани профессор, которая выпрыгнула из окна, домохозяин, упавший в шахту. Ну и в последние дни - физрук со второго этажа, родители Камила. И первая жертва - пани Михалак с седьмого.

- Минутку, минутку, какая ещё пани Михалак? - прервал меня Виктор. - Вы хотите сказать, что с пятницы в квартире на седьмом этаже лежит какой-то труп?

- Конечно же, не в квартире. Пани Михалак, Рачела Михалак, умерла внизу, у входной двери. Насколько мне известно, её зарезало осколком стекла.

- А, это всё объясняет, - буркнул Камил. - Узкое окно слева было разбито. И помнишь, как я задавался вопросом, почему не убрали как следует после того бедолаги, которому оторвало голову? Это вообще не от него след остался, а от этой Михалак.

- Так, а куда подевался труп? Я не слышал ещё такого, чтобы чей-то страх телепортировал тело жертвы.

- Да, это действительно загадка. - Я в замешательстве поправил очки. - Загадка, которую я не могу объяснить, хотя, конечно, у меня есть некоторые подозрения. Но вернёмся к другим жертвам. Во время строительства дома погибли пять человек. Дело замяли, потому что над строительством панельных жилых массивов раскинули такой защитный зонт пропаганды успеха, что никому не хотелось поднимать шум из-за какой-то неприятной истории. Более того, если бы велась большая компьютерная база данных смертей и можно было это отсортировать по "Кондратовича, д. 41", появилось бы сорок записей.

- Не может быть!

- Но это так. Допустим, примерно десять из этого числа - вполне естественная смерть - пожилые люди, инфаркт, инсульт, бывает. Но если (такое случилось четыре раза) сердечный приступ убивает людей, которым не исполнилось и двадцати пяти, в этом есть что-то странное, не так ли? Что там ещё у нас? - припоминал я вслух. - Этот список лежал передо мной столько раз, что мне не пришлось тянуться за заметками. - Самые популярные причины смерти - порезанные в ванне вены, таблетки в желудке, головы в духовке. Двое (трое вместе с физруком) повесились, один хемингуэец⁵⁸ забрызгал мозгами стену. Интересно, что семьи погибших практически сразу покидали это место, не рассказывая никому, что случилось с их близкими, поэтому никто не мог предупредить следующих жильцов. Поведение сообществ многоэтажных домов благоприятствует секретности. Никто никого не знает, никто ни с кем не разговаривает, никто не вмешивается в чужие дела. Пока не доносится запах разлагающегося трупа, всё в порядке. К тому же, как вы уже поняли, половина квартир в этом доме пустует. У людей всё-таки есть какое-то шестое чуство, которое отводит их сюда вселяться. Даже у вас, - я повернулся к Агнешке, - были сомнения, когда вы в первый раз пришли смотреть квартиру.

- Да, теперь, если всё припомнить, то да, вы правы, - сказала она, потирая виски. - Но Роберт был весь такой восторженный. Радовался, как ребёнок. Говорил, у нас тут будет всё близко. И до центра легко добраться, и большой магазин под боком, и кинотеатр скоро откроется, и лес, в котором можно погулять. Ну и цена. Цену на самом деле не задирали.

- Но почему? - По лицу Виктора я видел, что его клонило в сон. Он с трудом воспринимал информацию. К сожалению, ничего крепче чая у меня не было, да Камил и к нему даже не прикасался. - Почему?

- Что ж, - мой стиль всё-таки невыносим, - мы можем только догадываться. Экскаваторы вытащили из земли проклятие многолетней давности. Очень сильное проклятие, наложенное матерью, убитой вместе со своими детьми. И проклятие окружило это место, сделав каждого своим судьёй и палачом. Не хочу играть в философствование, но нет человека, который бы не таил в себе сильную травму, страхи, чувство вины, реальной или мнимой, фантазий, нарушающих все социальные нормы. Задвинутые в самые дальние углы психики, они делают нас беззащитными, когда выходят на поверхность. На протяжении всей нашей жизни вы учимся притворяться, будто их не существует, вместо того, чтобы взглянуть им в глаза. Но когда мы вынуждены вступить в противостояние, мы проигрываем, хотя могли бы победить. Мы выбираем самый простой вариант - бегство. А бегство от самого себя - это только смерть или безумие.

- То есть наше решение правильное, - без энтузиазма сказал Виктор. - Тот, кто пройдёт свой кошмар до конца, будет свободен.

- Наверняка, - подтвердил я. - Тем более, что вы не убийцы. У вас нет настоящего чувства вины, которое бы нельзя было отогнать, - слово "настоящего" я произнёс подчёркнуто, не сводя глаз с Виктора. - То, чего вы боитесь, это иллюзия. Это древние, первобытные страхи, атавизмы, сопровождающие человечество испокон веку. Вы этого не знаете, но большинству жильцов снятся дети. Нет большего страха, чем страх смерти ребёнка. Мы можем смириться со своей гибелью. Но с гибелью того, кто дарует бессмертие нашей крови и нашей любви - никогда. Это большой страх, но у него есть основание.

После сего пафосного изречения, стилистически отшлифованного мной за ночь, наступила унылая тишина. Я решил, что нет смысла ждать с дальнейшими откровениями.

- Однако... - сказал я, сожалея, что никто не задавал мне вопросов и я не мог начать фразу со слов "что ж". - Однако у меня создалось впечатление, что всё осложнилось. Не знаю почему, но подозреваю, произошла эскалация всех феноменов. Вы понимаете, дамы и господа, о чём я говорю. Заточение, невозможность покинуть здание, чёрное нечто, циркулирующее по объектам, необычайная интенсивность кошмаров. То, что прежде бытовало только в сфере психики, вдруг материализовалось и начало представлять физическую угрозу для жильцов. Я думаю, но это только предположение, что пришло время некой решительной битвы со злом, которое облюбовало это место.

- Курва мать! - фыркнул Виктор, употребив любимое всеми поляками восклицание. - Я просто не могу поверить, что выслушиваю это и принимаю всё за чистую монету. Какое, сука, зло? Что оно там, сука, облюбовало? Я должен верить, что живу в проклятой, сука, панельке, сука, с привидениями? Это какой-то, сука, бред!

- А почему бы и не поверить? - стоически ответил я. - На протяжении веков человечество воспроизводит истории о проклятых местах - скалах, кладбищах, перекрёстках, усадьбах и замках. И этих историй так много, что в этом явно, даже по теории вероятностей, должна быть какая-то доля правды. Вы так любите употреблять слово "бред", но скажите мне, пожалуйста, дорогой пан, если придорожная часовня может быть населена привидениями, если в руинах замка орудуют неведомые силы, а по кладбищу скачет призрачный всадник, тогда почему не может быть панельной многоэтажки, захваченной привидениями? Только потому, что она строилась в то время, когда уже перестали записывать легенды и предания? Только потому, что здесь живут люди, которые не чувствуют необходимости травить друг другу байки? Откуда мы знаем, сколько их по всей Европе таких мест, о которых никто никогда не узнает?

- Не переживайте, - сказала Агнешка. - Я вам верю. Верю, потому что давно о чём-то таком догадывалась. Здесь что-то... обитает. Моя мама могла чувствовать присутствие потустороннего, и я тоже могу. Видимо, женщинам дано замечать больше. Но есть одна вещь, которой я не чувствую и которой вообще не способна объяснить. - Она посмотрела на меня. - Откуда вы всё это знаете? Я не об этой истории несчастной женщины и не об исторических знаниях об этом месте. Откуда вы знаете, кто мы, о чём говорим, чего боимся?

Пришло время для последнего сюрприза. Ещё ночью мне хотелось это скрыть, но с того момента, как начался разговор, я не мог дождаться момента, когда смогу показать то, чем я по-настоящему гордился. Я подъехал к шкафу и, прежде чем открыть его, сказал:

- Пани спрашивает, откуда? И я отвечаю: это всё от одиночества. Я живу здесь с тех пор, как выстроен дом. Почти тридцать лет. Живу, потому что у меня нет другого выбора. Я инвалид, прикованный к инвалидной коляске. Раньше я не покидал это место, потому что не мог. Потом - потому что не хотел. Честно говоря, я думаю, это всё немного чудаковато. - Я виновато улыбнулся. - Когда я ещё сходил с ума от одиночества, я обнаружил интересную вещь. Зазвонил домофон, и я, обмерев от счастья, покатился к аппарату, чтобы впустить гостя. Но это оказался не гость. Просто ошиблись номером. Сын соседа случайно нажал не на ту кнопку. Но через некоторое время он исправил свою ошибку, и я, плотно прижав трубку к уху, смог послушать его банальный разговор с мамой. Она хотела, чтобы он шёл домой, а он хотел ещё поиграть в футбол с друзьями. Они немного попрепирались, так, в шутливой форме, и в конце концов она позволила ему задержаться ещё минут на пятнадцать. Я помню это так, будто это произошло вчера. Я сидел, как прибитый к полу, вспотел от напряжения, не в силах себя заставить положить трубку. И, пани, знаете что? Оказалось, никто мне и не должен звонить - я и без того мог послушать, что происходит внизу! Так работают домофоны старого типа. Наверняка ведь вам когда-нибудь случалось нажимать сразу на две кнопки, а потом одновременно сообщать о своём прибытии друзьям и извиняться перед их соседом за ошибку.

Я просидел так целый день, слушая звуки двора, слушая текущие разговоры. Это было открытие. До тех пор я думал, единственное, что можно говорить по домофону, "это я" или "почта". А на самом деле, там постоянно кто-то беседовал. Я прекрасно помню старшеклассницу с четвёртого этажа и её подругу. Сначала, возвращаясь со школы, они полчаса болтали у подъезда. Я слушал это и еле сдерживался, чтобы они не услышали моё хихиканье. А потом вдруг хозяйка говорила: "Знаешь что, давай, может, зайдёшь ко мне на минутку". Это был печальный момент, потому что я не мог послушать, что происходило дальше. То есть - я не мог слышать их, а в целом домофонная жизнь процветала. Через час одноклассница уходила и по своему обыкновению, она правда всегда так делала, звонила в домофон, начиная со слов: "Слушай, я забыла тебе сказать..." - и так далее, не меньше пятнадцати минут. Я их обожал!

Меня это настолько увлекло, что я начал записывать сей поток домофонного сознания, создавая уникальную фонографическую хронику этого места. Первые кассеты, полные шума, я записывал на "Грюндиге", прислонённом к трубке, они для меня как реликвия.

- Всё это замечательно, - перебил меня Виктор. - Но я не помню, чтобы мы когда--нибудь разговаривали друг с другом перед подъездом. В последнее время у нас даже не было возможности туда попасть.

- Что ж, - снова не обошлось без оригинального начала, - с тех пор я провёл некоторую модернизацию.

С этими словами я открыл шкаф и добился ожидаемого эффекта. Все одновременно вскрикнули: "О мой Бог!" - подтверждая, что Польша - традиционно католическая страна. Когда нам доводится выражать эмоции, даже любимая всеми "курвамать" уступает "омоемубогу".

Что ж (sic!) увидели мои гости? Центр управления. Блок-схему с диодами, обозначающими каждую клемму системы. Связку толстых кабелей. Двадцать диктофонов. Стопку кассет и пишущую машинку. Возможно, это и не оборудование XXI века, но со своими задачами оно справлялось.

- Что это? Как это надо понимать? - спросил Виктор, и в его глазах я увидел вспышки гнева.

- Я называю это "системой", - спокойно ответил я. - Как я уже говорил, годами я вёл фонохронику всего, что происходило у подъезда и разговоры через домофон, но меня начало беспокоить ограниченность этого решения. Некоторые жильцы были настолько интересными, что я чуть не плакал, когда они исчезали за дверью подъезда. Супружеские ссоры обрывались на полуслове, молодёжные тусовки заканчивались в тот миг, когда закрывались двери, точно так же, как дискуссии о фундаментальных проблемах и разговоры о политике. Вместо чужой жизни я смотрел театр теней. Хоть я и имел больше, чем мог когда-либо желать, я чувствовал некую отторженость. Я попытался погрузиться в художественную литературу, которую многие ценят всё-таки больше, чем реальную жизнь, но бумажные персонажи мне наскучили своей предсказуемостью сюжета. Что бы я ни пробовал, в глубине души у меня всегда была одна мысль - услышать, что происходит по ту сторону домофонного микрофона, в каждой из квартир подъезда. Я подозревал, что технически это несложно, но по известным причинам я не мог этого сделать сам, мне требовался подельник. Пять долгих лет я собирал деньги, зная, что у меня будет только один шанс. Когда я накопил уже сумму, которая мне показалось достаточной (на самом деле, она оказалась втрое больше "достаточной", но мне не хотелось попасть впросак), я вызвал мастера по обслуживанию домофона.

Когда он пришёл, я, не ходя вокруг да около, сказал, какой его услугой хочу воспользоваться и положил всю сумму на стол. Думаю, она намного превышала его годовой доход. И что ж, он согласился. Месяц у него ушёл на то, чтобы "обслужить" домофоны в каждой из квартир и установить у меня электрощит, и под конец мы даже сдружились. С тех пор он время от времени приходит, проводит проверки и необходимую модернизацию, поэтому домофон в нашей многоэтажке всегда совершеннее, чем в других. Можете себе представить, он по собственной инициативе вмешался в дела домоуправления, которое хотело, о ужас, заменить наш домофон новомодной, электронной моделью.

Я был готов к тому, что мои гости набросятся на меня, но, видимо, недавние события сделали их невосприимчивыми к чужим причудам. Вместо этого я услышал короткий конкретный вопрос от Камила:

- Как это работает?

- В самом начала система была гораздо примитивней. Пришлось переключаться между квартирами, выявляя, где в данный момент происходит что-то интересное, и я мог записывать только с того места, с которого подключился. Это довольно кропотливое дело, но меня и так распирало от радости. Теперь всё немного более автоматизированно. Вы видите щит? Каждый диод представляет собой одну клемму. Если горит зелёный, значит всё тихо. Если красный, записываются звуки. Двадцать диктофонов, активируемых голосами, записывают происходящее. Клемм, конечно, намного больше, но очень редко требуется более двадцати одновременных записей. В таком случае, требуется переходить на ручное управление - я прослушиваю записывамое, отбрасывая бесполезное (например, телевизор - настоящий ужас: три четверти записываемого - это телевизор), а самые интересные транскрибирую и добавляю их в соответствующие каталоги.

Агнешка подошла к пишущей машинке и прочитала вслух последнее предложение, которое я напечатал: "Я боюсь, если я буду это представлять, то... это станет... сделается реальностью... и этот ребёнок, который во мне... это произойдёт именно с ним..."

Она повернулась с красным лицом.

- Убить бы тебя, больной придурок! - прошипела она.

- Я за. - Виктор поднял руку и паскудно усмехнулся. Я почувствовал, что вспотел, но решил сделать хорошую мину.

- Что ж, не могу вам препятствовать. Понимаю, с вашей стороны это похоже на грубое вторжение в частную жизнь...

- С нашей стороны? А есть какая-то другая?

- Ну да, - осторожно сказал я. - Моя сторона. Обратите внимание, я ведь не собираю материалы для радиопередач, просто прячу в шкаф. Я этого не покупаю и не продаю на базаре, это просто... хобби такое, бегство от одиночества. Это единственное, что продлевает мне жизнь.

- Невероятно, - процедил Виктор. - Эту гнида даже ничего не стыдится.

Что тут и скажешь, он ведь был прав. Более того, я даже гордился собой, но подумал, что сейчас не время для искренних признаний.

- Вы не правы, - сказал я. - Мне стыдно сейчас, и я стыдился все эти годы. Одному богу известно про весь мой стыд, - я драматично вздохнул, - но зависимость стала сильнее меня. Теперь, когда я смотрю на ваши гневные лица, а надо понимать, что я впервые увидел мои "голоса", я понимаю, что поступал нехорошо. Я не прошу у вас прощения, - с грустью говорил я, задаваясь про себя вопросом, не переигрываю ли я, - знаю, такое простить нельзя, я прошу вас об одном - послушайте одну из кассет. Послушайте, и вы обо всём узнаете.

Или, по крайней мере, всё, что вам нужно знать на этом этапе.

Как я и предполагалась, любопытство взяло над ними верх. Я потянулся за подготовленной кассетой и вставил её в магнитофон.

- Я обнаружил это только после модернизации системы, раньше не обращал на это внимания, - сказал я. - Я думал, это шум, которой по определению должен присутствовать. Я же не записываю радиошоу в звукоизолированной студии. Однако после изменения системы диктофоны срабатывали на эти шумы, и диоды на щите светились красным. Но система же должна реагировать только на безусловно чёткие звуки, а не на шумы. То, что вы сейчас прослушаете, - это запись из квартиры #21 с четвёртого этажа, там живёт пожилая пара, и они никогда не выходят из дома.

- Я знаю, я заходил к ним, когда зазывал людей на собрание, - вставил Камил. - Они очень вежливо отказались, сказали, что не хотят приходить.

- Именно. Это один из немногих случаев, когда они говорили. Обычно они ни о чём не разговаривают, я даже думал, что там никто не живёт. Послушайте вот это. - Я нажал PLAY, и в динамиках начало шуметь. Некоторое время все слушали эти звуки, и наконец Виктор произнёс:

- Ну и что? Ничего не слышно, шумит, и всё.

- Именно, - подтвердил я. - А сейчас то же самое, только в замедленном темпе. - Я переключил регулятор скорости воспроизведения. По-прежнему звучал неразборчивый шум, но он стал более модулированным, отчётливо нарастая и спадая. Я видел, как мои гости упорно и сосредоточенно пытаются что-нибудь уловить.

- Ну опять же ничего. И долго мы будем истязать себя этим прослушиванием? - Виктор был последователен в своём сарказме.

- Минуточку, - сказал я и замедлил воспроизведение, и теперь лента вращалась в 1/4 от своей нормальной скорости.

- Погодите-погодите! - воскликнула Агнешка и придвинулась ближе к динамику, как будто это могло на что-то повлиять. - Я что-то слышу, там обрывок фразы, очень короткий - кажется, в конце есть буква "с". Слышите? "С" или "ас". Можно ещё медленнее?

- Можно. - Я переключил на 1/16 и стал ждать реакции. Из динамика доносились медленные, жалобные, хриплые, бесконечно повторяющиеся слова: "выпустите нас выпустите нас выпустите нас выпустите нас выпустите нас выпустите нас". Я остановил плёнку.

- Что же, сука, это может значить? Это какая-то шутка?

Угадайте, кто такое мог сказать. Виктор, как пошёл ругаться, так уже нормально ничего не мог сказать. Нехорошо так.

- Из того, что вы узнали до сих пор, что-нибудь кажется шуткой? - Несмотря на все мои усилия, мне не удалось избавиться от тона усталости, которую вызывали во мне риторические вопросы. - Мы только что вели разговор о том, что это место населено привидениями, и вот лучшее доказательство. Не знаю, как там и что, но некоторые из пустующих квартир на самом деле не пустуют. В них поселились те, кого вероломно выкинули из могил. Возможно, я и ошибаюсь, но я насчитал пятнадцать таких квартир, в которых живут двадцать, скажем так, жильцов, отличающихся от всех прочих. Среди этих пожилых, которых вы слушали, также ваша соседка, пани Агнешка, та самая, у которой вы одалживали ключи. Они не живые и не мёртвые. Они не могут покинуть занимаемые ими квартиры. Они не испытывают страха, гнева или других эмоций. Самоубийцы - несчастны во время жизни и несчастны после смерти. Они просто тоскуют, и им хотелось бы отсюда выйти. Вернуться туда, откуда они пришли.

- Марианна среди них? И её истязатели? - тихо спросила Агнешка.

- Истязатели да, - ответил я. - Не знаю, все ли, но некоторые наверняка. И ваша пани соседка - из них. Она первой крикнула: "Сжечь ведьму!" Но на след Марианны и её дочек я так и не напал. Может быть, они где-то здесь... этого я не исключаю. Однако возможно, что они были слишком хороши, чтобы Бог позволил им стать призраками. Много вопросов, на которые мы никогда не найдём ответа, много.

Я снова отказался от ведущей роли. Они услышали всё, что я хотел сказать - по крайней мере, сегодня. С остальным можно и повременить. На самом деле, я просто ждал, когда они выйдут - хотелось послушать, что они обо мне говорят. Кроме того, хотелось бы избежать лавины риторических, бессмысленных вопросов. Давайте уже, друзья мои, оставьте уже, как вы выражаетесь, "питона" в покое.

Все трое сидели с пришибленным видом, Виктор бездумно вертел пустую чайную чашку.

- Решающая битва. Решающая битва, говорите, - бормотал он про себя. - Ну ладно, посмотрим... да, посмотрим. - Он поднял голову и посмотрел на меня глазами человека, который не спал почти три ночи. Что ж, вполне себе удручающее зрелище.

- И дальше что? - спросил он.

- Как что? Ничего, - ответил я. - Вы знаете, с чем имеете дело, вы выяснили истоки этих событий. В сравнении с тем, что было несколько часов назад, ваши знания стали неизмеримо больше. Чего бы вам хотелось "дальше"?

- Решение.

Я кивнул. Все на один лад. Все надеются, что кто-то даст им решение, покажет путь, ответит на трудные вопросы, развеет сомнения и погладит по голове.

- Решение мне неизвестно. Может такое быть, что его даже вообще не существует. Я рассказал всё, что знаю. Остальное не моё дело.

- Вам не снятся кошмары? - спросила Агнешка.

- Это не ваше дело, - ответил я.

Они молчали. Грустные и уставшие. Безучастные. Если бы меня спросили, в чём самое большее проклятие этого места, я бы не сказал, что оно доводит до самоубийства, нет. Самое страшное в том, что оно высасывает из жильцов все силы, делая их безучастными, медлительными и лишёнными энергии. Они знают, что должны бороться, но не хотят. Кто знает, может, в этом и есть суть зла. Не в том, что у него чересчур много последователей, а в том, что чересчур многие не хотят ему противостоять.

- Вы должны понимать, - сказал Виктор, - первое, что мы сделаем, как только разберёмся с этим чёртовым домом - уничтожим вашу систему и все ваши архивы. От первой до последней плёнки.

Мне пришлось сильно постараться, чтобы сдержать улыбку.

- Да, знаю. - Я поправил очки и с притворной грустью посмотрел на Виктора.

Я надеялся, что на этом визит закончится.

- Идём, - сказал он. - Здесь мы ничего больше не добьёмся. Разве что если у нашего разлюбезного пана соседа есть для нас ещё какие-нибудь новости. Как насчёт этого, пан сосед?

Я покачал головой. Мне не хотелось, чтобы разговор затягивался. Все они поднялись и пошли к двери, и, конечно, никто из них не сподобился сказать "до свидания", "спасибо", "вы нам очень помогли". Не, просто встали и пошли.

- Мне вот что интересно, - сказал Виктор, уже положив ладонь на ручку. - На верхнем этаже живёт один чудак... Когда я хотел пригласить его на встречу, он ответил, что любит меня, и понёс что-то о том, что не сможет открыть дверь до среды. Он тоже, ну...

Я в душе посмеялся. А, пан Квашневский, обожал его записи.

- Не, он нет. Он закрылся, чтобы восстановить связь со своими чувствами. Парень, что называется, ищет. Фэншуй, познай силу своего разума, будь сам себе пророком, люби других и другие полюбят тебя, как читать мысли, как стать великим за десять дней, как стать психически здоровым за выходные, как преодолеть детскую травму за один семейный обед и так далее. Думаю, за него беспокоиться нечего. Он настолько глуп, что никакие тёмные силы, включая его собственные, не имеют к нему доступа.

[двери] - так бы я отметил этот момент в стенограмме. Я остался наедине со своими мыслями, двумя пустыми чашками чая и одной полной, к которой Камил даже не притронулся. И всё же мне немного взгрустнулось. Может, нашу встречу и не назовёшь особенно приятными дружескими посиделками, но я всё-таки почувствовал, насколько жалкой формой контакта является моя система. Если это вообще можно назвать формой контакта.

Он особо не вникал в то, что они только что слушали. Всё его нутро горело желанием выпить обжигающей водки. Он настолько погрузился в мысли об этом, что почти чувствовал терпкий вкус на языке и лёгкое жжение в горле. Ощущал, как она стекает по пищеводу и умиротворяюще тает в желудке, впитываясь в вены. Представлял, как крошечные улыбающиеся капельки с радостным "ура" ныряют в кровь, плывут прямо в мозг, чтобы дать дрожащим серым клеткам успокаивающее впрыскивание из самих себя. Крохотные, сияющие сёстры милосердия. Он вспомнил, что на стенках бутылки ещё остался засохший ликёр. Можно разбить бутылку и слизать остатки. И почему это раньше не пришло ему в голову?

- Виктор? Всё в порядке? - Агнешка схватила его за руку и заглянула ему в глаза.

- Да так, трубы горят, - ответил он. - Но переживу как-нибудь. Идите ко мне, а я спущусь, разведаю обстановку на фронте. Хочу немного побыть один.

Ему покивали и пошли в сторону лестничной клетки. Виктор подождал какое-то время, несколько раз вздохнув как можно глубже. У него закружилась голова, но всё же он был уверен, что микроскопические частицы воздуха попали в его слипшиеся лёгкие. Ещё недавно они с Камилом смеялись на этим, но, может, дом действительно герметичный, и они сейчас расходуют остаток кислорода?

Затосковав в одиночестве, с нерадостными мыслями, Виктор спустился на первый этаж, чтобы реализовать план, ради которого он избавился от своих приятелей. На каждом этаже он подходил к лифтам и выкрикивал пакости в адрес соседа-ящера. Вёл он себя по-детски, это понятно, но через несколько этажей Виктор почувствовал себя намного, намного лучше. С учётом его состояния - можно сказать, просто фантастически. Добравшись до первого этажа, он собирался высказать что-нибудь особо обидное, но слова застряли у него в горле, и весь его псевдо-добродушный юмор испарился, как капля воды в кастрюле.

Холл первого этажа покрывала дрожащая паутина небытия. Тонкие струйки черноты бродили по стенам, стараясь отыскать путь наверх. Они исчезали в газовых трубах, в батареях отопления, в электрических кабелях и в потолке с люминесцентными лампами. Они вливались в шахту и ползли вверх. Виктор с ужасом смотрел, как из чёрного пятна на потолке отрывается жирная капля, тянется, достигая высоты его головы, образуя адский сталактит. Лужа прямо ним забулькала и выплеснулась каплей, потянувшись к своей сестре, свисающей с потолка. Образовавшаяся таким образом колонна натянулась и задрожала - столб из ничего, провал в материальном пространстве.

Виктор стоял, как парализованный, боясь, что, если он пошевелится, Это его заметит. Он не знал почему, он был уверен, что если сунуть в Это руку, обратно получится вытащить только обрубок. Это было что-то... какое-то анти- - антиреальное, антиматериальное, антиэмоциональное. Всё ему ведомое, только с отрицательным знаком. Тем не менее, затаив дыхание, он начал медленно продвигаться к двери.

Он понадеялся, что Это просто пытается его напугать, заставить уйти, потому что дверь уже открыта. Он пересёк несколько небольших ручейков ничего, скользящих по полу, и был всего в метре от выхода, когда два потока поднялись под дверному косяку, а потом хлынули вниз широким водопадом, создавая завесу между ним и остальным миром.

Он остановился. Дрожащая завеса, вероятно, как ему представлялось, была тонкой, в толщину атома, тем не менее - абсолютно непроницаемой. В голове у него мелькнуло, а не нырнуть ли попросту в эту чёртову завесу. Что там, сразу всё и закончится, это самое страшное, что может произойти. Он уже собрался с духом, изготовился к прыжку и... и отступил. Дело не только во мне, - подумал он, - сейчас я не могу броситься в черноту.

С отвращения обступая лужи, он вернулся к лестничной клетке. Дверь подвала стояла нараспашку, небольшой поток тьмы поднимался по краю ступенек.

Решающая схватка? Не дождётесь, точно не там, - подумал Виктор, уставившись в мрак подвального коридора, и побежал на седьмой этаж, прыгая через две ступеньки. Не дождётесь!

В дверях он столкнулся с Агнешкой и Камилом. Он уже собирался спросить "вы куда?" - но тут в квартире радостно закуковала кукушка. Шесть часов.

Войдя в сушилку, Виктор первым делом осмотрелся, не пропал ли кто. Вроде, нет. Все, кто были вчера, пришли и сегодня. Так что никто не умер. Однако ж и выбраться никому не удалось. Если вчера жильцы дома выглядели как привидения, то сегодня они напоминали живых мертвецов. Осунувшиеся, почерневшие лица, с синими кругами под глазами от недосыпа. Только маленькая Аня, жавшаяся к маме, выглядела нормально. Она боялась, это правда, но на лице у неё не было мрачной, бесстрастной обречённости. Ей снились кошмары? Действовало ли старое проклятие, наложенное матерью, на рассудок детей? Наверно, нет, это было бы слишком жестоко, бессмысленно. О логике в данном случае говорить сложно, но в каком-то смысле это было бы нелогичным. Виктор попытался вспомнить первую встречу внизу, когда смотритель открыл запертую дверь. Мать Ани пошла первой - вернее, она первой не ушла - а Аня? Она пыталась выйти или нет? Он не помнил.

Вымотанный Стопа подпирал стену. Виктор вздохнул, предвкушая истерическую сцену, которую вероятно устроит психолог, когда узнает, какие тут появились сведения. Стоит ли вообще упоминать о питоне (он даже не знал, как зовут этого деда) и его прослушке? Он не успел обсудить этот вопрос с Агнешкой и Камилом, но инстинктивно чувствовал, что не стоит. Если всё выложить, Стопе первому придёт в голову мысль линчевать странного соседа. Не то чтобы дед этого не заслуживал, но, наверное, достаточно и простого самосуда.

Виктор начал с рассказа о том, что только что пережил внизу, а затем спросил, пробовал ли кто-нибудь сегодня выйти из подъезда. В ответ собравшиеся только покачали головами. Никто не проронил ни звука.

- То, что я собираюсь вам рассказать, может показаться фантастикой. Мне самому так кажется, и, может, в этом нет и крупицы правды, но я хочу, чтобы вы знали всё, что знаю я. Об этом мы услышали сегодня от одного из наших соседей, который является своего рода... хроникёром этой местности. К сожалению, он неходячий инвалид и не может предоставить вам эту информацию лично. Пожалуйста, не перебивайте меня, все вопросы зададите в конце. Итак, семьдесят лет назад здесь произошло страшное преступление...

Он говорил в полной тишине, и единственным звуком, кроме его слов, было их эхо, отражавшееся от голых стен. По мере развития истории поднималось всё больше голов, но бесстрастное повествование Виктора никто не прерывал. Он заметил, что Полина закрыла дочери уши и прижала её к себе. Когда рассказ завершился, он ожидал дикого шума, но никто не произнёс ни слова. Молчание нарушил Стопа. Он сказал всего два слова:

- И чо?

- Не знаю, - честно ответил Виктор. - Но я думаю, мы или сейчас что-нибудь сделаем, или нам придётся дожидаться смерти в наших квартирах. Хотелось бы мне заявить гордо: "Лучше умереть в бою!" - но я в этом совершенно не уверен. Возможно, перспектива умереть мне даже больше улыбается, чем любая борьба с этим... чем-то. Я не про то, что у нас нет выбора, но, наверное, все мы понимаем, что эта ночь - последняя, в которую мы ещё сможем отогнать сон. На следующую - нам придётся сдаться, заснуть и позволить тому, что всё смелее ведёт себя в этом здании, сделать всё остальное.

- И что вы предлагаете, пан Сукенник? - вежливо спросил Стопа.

Виктор поймал удивлённый взгляд Камила. Было только одно объяснение такому поведению. Прошлая ночь, должно быть, стала для психолога невыразимым кошмаром.

- Предлагаю: давайте потерпим ещё эту ночь. Постараемся справиться. Может быть, случится чудо - в конце концов, ведь уже прошло трое суток. Завтра будний день, приедут мусорщики, почта, на работе начнут беспокоиться. Может, барьер сломает кто-то извне. Давайте встретимся завтра в десять внизу и проверим. Если - что, к сожалению, наиболее вероятно - ситуация не изменится, мы начнём сражаться.

По помещению пробежал шёпот. Опустошённые страхом люди наконец показали, но они не просто ходячие трупы. Этот шёпот не был одобрительным.

- Что вы подразумеваете под сражением? - Тон Стопы указывал на то, что даже голос из себя выдавливать ему приходится через силу.

- А может, ещё больше расслабиться? - Виктор не смог удержаться от сарказма. Его задели вчерашние дебаты, в ходе которых Стопу сочли пророком, а его - идиотом, брызжущим слюной, и нагнетающим страх конспирологом. Может, и не прямо так, но именно к этому и свелось предыдущее собрание.

Стопа отвёл глаза. И те, кто вчера больше всех поддерживали его, опустили головы. Наступила тишина.

Стопа наконец откашлялся и сказал, не поворачивая головы:

- Прошу не давить на меня. Я не признаю, что вы правы, правда на моей стороне, но в противостоянии со своими кошмарами я тоже потерпел поражение. Меня меньше всего интересует, кто теоретически прав, а кто нет. Я просто хочу, чтобы всё закончилось как можно скорее. Потому я ещё раз и спрашиваю: что вы подразумеваете под сражением?

Виктор колебался. Питон им этого не говорил, но есть ли какое-то другое решение?

- Мы должны пойти вниз, - сказал он. - Там были когда-то осквернённые могилы, там лежали друг подле друга убийцы и их жертвы, оттуда сочится злобная чернота. Если и есть арена, на которой должна решиться наша судьба, то она там.

- Без меня, родненькие, без меня, - оживился смотритель. - Живым вы меня туда не запихнёте.

- И меня! Никуда я не пойду! - раздались голоса.

- Успокойтесь, народ, - сказала Агнешка, став рядом с Виктором. - Вам не стоит бояться ещё больше. Пойдут добровольцы, те, кто найдёт в себе смелость, силы или остатки сил, чтобы сражаться. Никто никого не будет принуждать, никому не придётся идти вниз против своей воли. Понимаете? Не бойтесь больше, чем сейчас.

- В таком случае, кто пойдёт? - крикнул неизвестный Виктору молодой человек, с ноткой истерики в голосе. - Кто настолько отбитый, чтобы туда спуститься? Может, давайте решим это сейчас? Проверим, есть ли вообще желающие?

Виктор почувствовал в горле угловатый кусок бетона. Он такого не предвидел. Если он сейчас чего-нибудь не предпримет, ему придётся соваться первым, а ведь это же невозможно! Он слабый, он алкоголик, он не справится, кроме того у него ребёнок, жена, ему нельзя такого позволять. Его надо остановить, даже если он туда устремится.

Все взгляды были устремлены на него.

- Завтра, - прохрипел он и откашлялся, чтобы суметь выговорить дальше. - Завтра будет новый день, завтра мы встретимся внизу и решим. Сегодня договариваться нет смысла, потому что завтра всё может измениться. Завтра.

Они медленно отвели взгляды. Слава тебе, господи, сработало.

- Думаю, мы можем пойти разными путями, - сказал он. - Держитесь, народ, и пусть завтрашний день будет для нас более счастливым, чем этот.

Все двинулись к выходу.

- Я ещё кое-что хотел сказать! - крикнул Стопа, выходя на середину сушилки. - Если у кого проблемы с питьевой водой или едой, тогда я... я приглашаю вас к себе. Януш Стопа, квартира 55, десятый этаж.

Боль была невыносимой. Приходила волнами, предсказуемыми и неумолимыми, подобными океанскому приливу. Моменты, когда она ослабевала, приносили облегчение - но и угрозу скорого возвращения. И так на протяжении многих часов. Прилив - отлив, прилив - отлив, прилив - отлив. Так было внизу, где тонкие пальцы жены раздавили его гениталии. А голова болела с чётким, как никогда, ритмом. Боль была тяжёлой, непрерывной и самовоспроизводящейся. Чем больше Роберт страдал, тем быстрее крутилось в его голове сверло живодёрской дрели.

Теперь, к вечеру, стало гораздо легче, чем тогда, когда он очнулся полумёртвым на полу своей квартиры, с одной только мыслью - найти что-нибудь холодное, чтобы сделать компресс и успокоить огонь, обжигающий его член. Он подполз к холодильнику и снял штаны, чтобы оценить масштаб ущерба. С той минуты ему стало в два раза больнее. Там, где обычно обитала его мужественность, теперь ютилось синевато-жёлтое, опухшее создание с косыми красными глазками на тех местах, куда вонзились ногти Агнешки.

Да, теперь лучше, намного лучше, - повторял он это в уме снова и снова, как волшебное заклинание, хотя и знал, что эта мантра даёт мизерные результаты. А до того плакал, когда выяснилось, что света нет и холодильнике всё тёплое. Только в морозилке он нашёл наполовину размякшую клубнику. Он обложился ягодками и теперь выглядел как пациент психушки, охваченный буйной эротической фантазией.

Как она могла так поступить с ним, ну как? Ведь он всего лишь хотел провести с ней какое-то время как с женой. В конце концов, именно для этого они и поженились, правильно же? - думал он со слезами на глазах. Быть рядом в трудную минуту. А эта сучка всегда находила чем заняться. Мне надо работать, мне надо в бассейн, мне надо по магазинам...

Чувачок, да ты же угрожал ей ножом!

Ага, блин, прям так и угрожал. Положил нож рядом с собой и пошутил немного, поприкалывался. Я ей что-нибудь сделал тем ножом? Вообще что-нибудь сделал? Ничего, да. Вообще ничего. Яичницу ей приготовил, это, наверное, не преступление. А она наконец обнажила всю свою грязную душу. Она всегда его кастрировала, втихую - немного здесь, немного там, понемногу, незаметно, а с каждым днём член у него становился всё меньше и меньше. А стоило ему её слегка толкнуть и показать, что им не стоит помыкать, и что? Ну конечно. Она сразу же сделала то, что давно собиралась. Раздавила его мужское достоинство - в прямом и переносном смысле - и побежала трахаться с другими. Именно так, - думал Роберт, - трахаться с другими. Всегда только этого и хотела.

Он подполз к своему рабочему столу и попытался встать, но голова закружилась и ему захотелось вырвать. Сверло в черепе переключилось на более высокую передачу. Задыхаясь, он лёг на ковёр и потерял сознание. Ладно, завтра постараюсь закончить, - такой была его последняя мысль.

Когда он открыл глаза, ему показалось, что он спал минут пять, но боль приутихла. Сверло просто щекотало, наплывы боли внизу больше походили на лёгкий бриз, а не на порывы ветра.

Он сел и поморщился. Эх, хреново, но уже терпимо. Воодушевлённый успехом, он встал. Перед глазами всё поплыло и покрылось чёрными пятнами, но Роберт сумел сохранить равновесие, когда ухватился за телевизор. Отлично, только спокойствие, только не сдавайся, терпеть можно, правда можно, видишь, даже чёрные точки исчезли.

Он принюхался. Сквозь кисловато-сладкий запах клубники до ноздрей донёсся странный запах. Он снова потянул воздух, медленно поворачивая голову во всех направлениях. Запах явно шёл из кухни. Что там за чертовня? - пробормотал он и сделал два шага в ту сторону, а затем остановился так же резко, как двинулся.

"...как будто кто-то оставил мясо в духовке... запах горелого мяса и волос... не смотреть, что там... что-то схватило меня за голову... какое-то движение изнутри..."

Он сглотнул. Это же невозможно? Невозможно, чтобы ему снился кошмар Агнешки. Так не бывает. Наверное. Он попробовал закрыть глаза. Получилось. Повернул голову в другую сторону. Тоже получилось. И близко не ощущалось, чтобы что-то "схватило его за голову" и потянуло в сторону духовки. Или, может, зайти в кухню? Если там есть что-то такое, так оно проявится.

Э, не заходи далеко, чувачок. Не забывай, что она закрыла дверь.

Медленно, осторожно, прищурив глаза (как иногда он видел в фильмах ужасов), он подошёл к кухне и сунул туда голову. Запах жареного теперь стал более интенсивным. Единственный свет в кухне исходил изнутри духовки. Прямо как в её сне. Но теперь мы не в каком-то глупом бабском сне, - подумал он и щёлкнул выключателем.

Без толку. Но если света нет, почему работает духовка?

Да ладно, что, наконец, страшного может быть в духовке. Ох уж эти фантазии впечатлительной кобылы, - подумал он. Моей маме с самого начала не понравилась эта деревенская красотка. Ну и что тут скажешь - мамуля была права.

Он подошёл к духовке ближе и, несмотря на закрытую дверцу, почувствовал исходящее от неё тепло. Глянул краем глаза, но внутри ничего не увидел. К запаху присоединился слабый шипящий звук. Сердце чуть ли не выпрыгивало из груди, Роберт слышал собственное сиплое дыхание. Эх, двум смертям не бывать, - подумал он и заглянул внутрь.

Духовка была пустой.

- Чего ищешь, сынок? - раздался голос за его спиной. Он обернулся и почувствовал, что пол уходит из-под ног.

В коридоре стояла его мать. Распущенные седые волосы, чёрная туника, очки-полумесяцы, неизменное безумие в глазах. Безумие, которое он видел всякий раз, когда ему предстояло наказание ("мамочка тобой недовольна..."). Что ещё хуже, она держала в руке что-то, на что он смотреть не хотел, и что, должно быть, минуту назад лежало в духовке.

- Вот, лови, - рявкнула она, бросая в него это что-то.

Он сощурился, чтобы не видеть всё в подробностях. Что-то отскочило от его груди и упало на пол. Пахнуло жареным.

- Не бойся. Оно не укусит. Точно уж не тебя. Знаешь, почему оно не шевелится?

Он стоял, как парализованный. Опустил голову, заложил руки за спину, одной ступнёй почёсывал другую.

- Нет, не знаю, мама. Скажи мне.

- Потому что оно мёртвое.

- Да, мама.

- А знаешь, почему твоя картина мёртвая? - Она кивнула, и картон с его последним наброском оказался между ними.

- Нет, не знаю, мама. Скажи мне.

- Потому что не шевелится.

- Да, мама.

Она махнула рукой. Телефон оторвался от стены, пролетел через коридор и больно ударил его по голове.

- Скажи мне, как...

Зонт ударил его по ноге.

- ...ты хочешь изобразить два элемента жизни...

Шкафчик для специй затрясся, баночки повыскакивали и рассыпались у Роберта на плечах.

- ...которые находятся в постоянном движении...

Дверца шкафа с мусорным ведром распахнулась, ударив его по заднице и чуть не сбив с ног.

- ...в статической системе!

Он услышал, как его его спиной дрожит холодильник, и съёжился.

- Даже такой идиот, как ты...

Холодильник медленно, но уверенно двинулся к нему.

- ...должен понимать, что каждая живая система...

Все шкафчики покачивались, а их дверцы открывались и закрывались, как сумасшедшие. Мама размахивала руками, выглядела она страшно. Он боялся её, когда она становилась такой.

- ...это динамическая система!

Он начал плакать. Он терпеть не мог, когда мама на него кричала.

- Ты это понимаешь?

- Да, мама, - всхлипнул он.

- Ну тогда берись за работу!

- Да, мама, я уже. - Шмыгая носом, он принёс краски и опустился на колени, чтобы рисовать.

С другой стороны картона нетерпеливо переступали босые стопы его матери. В Зале она всегда ходила босиком.

Агнешка и Камил сидели рядом и разговаривали. Камил жестикулировал и, должно быть, рассказывал забавные истории, потому что Агнешка всё время смеялась. Но Виктор не разбирал ни слова из их разговора. Его заглушал грохот всех костей, стук зубов и сотрясение внутренних органов. Виктор трясся от страха, как желе.

И так же, как до того его мучил грязный страх, черпаемый из мёртвого моря собственного сознания, теперь его изводил мандраж перед грядущим событием. Насколько надо быть тупым, чтобы предложить решающую битву в подвале? Почему он вообще пытался быть вожаком этого стада? Вчера он мог бы стоять у стены вместе со всеми, слушать какого-нибудь лохопета, несущего с каменной ванны бредятину о привидениях в подъезде, и отпускать ехидные комментарии. Надо ж быть таким кретином, таким дебилом, таким идиотом. Вот так всегда и было. Он всегда боялся больше всех и всегда почему-то выдвигался на передовую. Он был похож на героя из американских фильмов, который соглашается принять участие в уличных гонках, а когда девушка берёт его за руку, говоря: "Послушай, Джордж, тебе не нужно ничего доказывать", - он отталкивает её и говорит сквозь зубы: "Никто не назовёт меня трусом." Гррр, грррр, - слышал он в голове рёв форсированных двигателей.

И-ДИ-ОТ. Виктор И. Сукенник. Виктор Идиото Сукенник, enchanté mademoiselle⁵⁹, всегда к вашим услугам. Моя специализация? Бег впереди паровоза, но я также весьма хорош в неразумном выборе и в поспешных решениях. Да-да, знаю, дело не из лёгких, но зато никто, барышня, не назовёт меня трусом.

Соловей завёл свою пронзительную трель (впрочем, в этих часах все птицы издавали пронзительную трель). Два. Ещё пять пять часов до рассвета, восемь часов до начала операции. Восемь часов. Это будет так же тянуться, как рабочий день за офисным столом. Но, может, это не так уж и плохо. Может, кто-нибудь выдвинется вперёд. У нас же нация улан и гусар, страна Рацлавицы и Радзымина, место действия "Канала" и "Лётны"⁶⁰. Наверняка кто-нибудь выдвинется вперёд.

Смех в другом углу комнаты утих.

- Эй, Виктор, только не засыпай!

Ха, ха, ха. Очень смешно. Было бы мне столько лет, сколько вам, тоже б до сих пор смеялся. Боже, я бы отдал годовую зарплату и полпальца за стакан алкоголя. Любого. Может быть, даже за апельсиновый ликёр, амол или шведские травы⁶¹. Es ist mir ganz egal⁶². Столько всего хорошего, что спать совершенно не хочется.

Ушастая сова. Три. Четыре часа до рассвета, семь часов до начала операции. Ха, молодёжь уже тоже перестала смеяться. Что, закончились темы для разговоров? Так я и думал, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Жаль, что нет ничего сладкого. Кажется, шоколад в первый момент действует на нервную систему, как алкоголь.

Воробей. Четыре. Три часа до рассвета, шесть часов до начала операции.

- Как дела, Виктор, огонь?

- Это, ты меня не раздражай, ладно?

- Ты про что, чел?

- Всё про то же, нахалёнок. Ты сейчас можешь вспомнить свой сон или у тебя до сих амнезия?

- Виктор, успокойся, ты сейчас ему сам грубишь...

Чёрный дрозд. Механизм часов звучал так, будто кто-то насиловал их суковатой палкой. Пять. Два часа до рассвета. Пять часов до начала операции.

Виктор встал и начал ходить по комнате, от стены к стене. Его одолела сонливость, луч фонарика снова появился под веками, разрезая темноту. Виктор боролся с этим, но его тело отказывалось функционировать без сна. Он с трудом поднялся, стоял, шатаясь. Припомнил, что на кухне должно быть что-нибудь сладкое. Вероника всегда была сладкоежкой, наверняка у неё где-то осталась заначка. До сладостей он охотником не был, поэтому до сих пор не искал.

Расшвырял кастрюли и столовую посуду в шкафах на кухне.

- Виктор, что ты ищешь?

- Что-нибудь сладкое. Кажется, это действует как алкоголь. По крайней мере, в первый момент.

Он потянулся к проволочной корзине, стоящей в углу и нащупал упаковку из фольги, полный твёрдых шариков. Конфеты. Он вытащил кулёк и вскрикнул от радости. Кукульки! Мало того, что конфеты, так ещё и с алкоголем!

Вернулся в комнату и бросил кулёк на стол.

- Берите и поедайте. Провидение нас не оставило.

Камил не хотел, Агнешка съела две, Виктор жадно взялся за остальное, жадно запихнув в рот целую горсть. Раскусил карамельную оболочку и застонал от удовольствия. Алкоголь. Микроскопическая доза, но алкоголь. Он быстро проглотил и положил в рот ещё горсть. Потом третью.

- Знаешь, Виктор, я не уверена, что это тебе на пользу, - Агнешка с беспокойством наблюдала за его действиями. - Может, ты лучше как-нибудь частями, а?

Виктор её не слушал. На столе ещё оставалось десятка полтора конфет. Как раз на два раза. Он быстро доел их и, довольный, сел у стены, ожидая, пока алкоголь подействует. Однако вместо благотворного воздействия ликёра, он почувствовал, как что-то переворачивается у него в желудке. После долгой и неприятной отрыжки у него во рту появился привкус кукулек и желудочной желчи.

- О боже, милостивый, только не это, - простонал он.

И он всё выблевал на ковёр. Не успел даже вскочить.

А вот и старая знакомая, птица Писька. Шесть. Час до рассвета. Четыре часа до начала операции.

Они выглядели, как три призрака. Агнешка покачивалась за столом, изо всех сил борясь со сном. Её голова упала на грудь, но Агнешка тут же встрепенулась, моргая опухшими глазами.

- Эй, давайте поговорим, - промямлила она. - Слышишь, поговори со мной. - Она потолкала Камила, который сидел на стуле, как манекен, широко расставив ноги, и всю свою силу воли бросил на борьбу с опускающимися веками.

С ней пробовал поговорить Виктор, но в конце предложения забыл, с чего оно начиналось. Он пытался опять и снова, и однообразие одних и тех же слов ещё сильнее вгоняло его в сон.

Лишь бы до рассвета, - думал он. - Лишь бы до рассвета. Когда светло, труднее заснуть, меньше тянет спать. Лишь бы до рассвета. А сейчас самое тяжёлое время. Если сейчас не уснём, дальше будет легче. Ещё немного, сейчас самое тяжёлое время, надо его пережить. Пережить это тяжёлое время. Потому что, если переживём, всё будет в порядке. Самое тяжёлое время, и надо надо его пережить. До рассвета, и всё в порядке.

Дрозд. Семь. Рассвет. Три часа до начала операции.

Его голова болталась на шее, он не мог сосредоточиться, чтобы удержать её на одном месте. Его глаза скользнули по размытой мебели и остановились на часах. Он моргал, моргал, но стрелки всё расползались в разные стороны. Он взял себя в руки, подумал о том, как сейчас в Гималаях. Несколько дней без сна, а там метель и минус пятьдесят градусов. Он глубоко вздохнул, нахмурился и сконцентрировался на часах.

Десять минут восьмого.

Как это - десять минут восьмого? Шок от этого открытия мгновенно привёл его в чувство. Как это - десять минут восьмого? Так почему же так темно? Сейчас ноябрь, не приходилось ожидать, что из-за многоэтажки напротив выскочит весёлое солнышко, но кругом должно быть хотя бы серо. Даже если, что не исключено, сегодня будет установлен рекорд Польши по количеству пасмурных ноябрьских часов, не должно быть настолько темно.

Настолько темно.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к стеклу и прикрыл глаза руками, чтобы не мешал свет из комнаты. Ничего не было видно - будто он заглянул в колодец пасмурной ночью.

- Эй, Камил! - крикнул он, не отрывая лба от гладкой поверхности. - Выключи на минутку свет, я хочу кое-что проверить.

Позади него раздался звук отодвигаемого стула, и Камил, шаркая ногами, направился к выключателю.

Щёлк.

Их охватила абсолютная, непроглядная тьма. Виктор сразу понял, что чувствуют герои романов, которые приходят в сознание в собственном гробу, в двух метрах под землёй. Агнешка вскрикнула. Камил щёлкнул выключателем. Не сработало. Поклацал несколько раз. Опять ничего. Они стояли среди тьмы. Виктор вздрогнул, когда кто-то схватил его, вцепился ему в руку. Агнешка.

Натыкаясь на мебель, он подошёл к комоду, молясь про себя, чтобы налобный фонарь - его старый спутник в горных походах - оказался там, где был всегда. Оказался. И чтоб работал. Он повернул кольцо на корпусе. Работал. Белый свет выхватил из тьмы смертельно бледные лица Агнешки и Камила.

Он вернулся к окну, повернул ручку и широко распахнул обе створки. Что он ожидал, то и увидел. Колеблющаяся, непроницаемая, матовая плёнка, поглощающая весь свет. Агнешка и Камил одновременно застонали.

Виктор закрыл окно.

- По крайней мере, у нас есть тьма, - сказал он. - Сегодня всё закончится. Так или иначе. Но это закончится. Сейчас нам нельзя спать. Нельзя спать как никогда. Я поищу свечи, лампы и фонарики. Надо, чтобы было как можно светлее.

Они молча расставили по всей квартире свечи, чайные лампы и даже найденные в шкафу лампады и странные свечи в форме куфий, которые Вероника когда-то привезла из Мюнхена.

Когда зажгли всё, что можно было зажечь, они сели вместе за стол и взялись за руки.

- А теперь поговорим, - сказал Виктор. - Пусть даже о совершеннейшей ерунде, но поговорим. Уже недолго осталось.

Камил как раз закончил рассказ о своём безумном заезде с приятелями по улицам Варшавы. Он рассказывал забавно, в красках, в порыве вдохновения имитируя даже звук двигателя, и Виктор слушал с настоящим удовольствием, но не дал бы и гроша за правдивость этой истории. Зато Агнешка жадно хватала каждое слово, смешно подпрыгивая в самых драматичных моментах.

- И что? И что? - спросила она, когда он закончил. - Ты встречался с этой девочкой?

- Да как? Женщина, ты чего? Меня ведь заперли. Я ж уже говорил. Школа, дом и дорога между ними в папкиной машине.

- А она обалденная?

- Ещё бы! - Камил откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. - Обалденная ли она? Об этом ты спрашиваешь? Когда она проходит по коридору, за ней остаётся след вакуума, потому что воздух не смеет заполнить пространство, которое она занимала. Когда я смотрю на неё, мне кажется, я могу любоваться ей непрерывно всю оставшуюся жизнь. Когда она исчезает в дверях своего класса, мне хочется свернуться на коврике возле двери. А когда она смахивает волосы со лба, я бы мог умереть в этот самый миг, считая, что мне уже ничего не надо от жизни. Она такая... ммммм... ну вот да. Именно такая.

- Дитятко, где ты научился владеть таким языком? - Виктор громко рассмеялся. - Ты это заучил наизусть, чтобы произвести на нас впечатление?

Камил покраснел.

- А что? У меня такой стиль, нельзя, что ли? Ночью кую, днём оттачиваю искусство слова. Тёлкам это нравится. В последнее время держу "Падение"⁶³ под подушкой. Вам бы понравилось. Кайфовые фразы. Главному герою вы бы с радостью дали пятюню.

- Да ладно, это я так, просто. Тебе повезло, что тебе нравится только одна, - прокомментировал Виктор. - Я слышал историю про человека, который не мог выбрать между тремя идеальными женщинами. Каждая из них была красоткой и каждая в него была влюблена до безумия.

- И что он сделал? - полюбопытничала Агнешка.

- Он решил провести тест. Дал каждой довольно большую сумму и сказал, что они могут распорядиться с деньгами на своё усмотрение. А затем прийти к нему и отчитаться. Первая вернулась подобная богине - на те деньги она сделала своё тело совершенным, она вложила средства в модистку, визажистку, стилистку и в других всевозможных -исток. "Я поступила так, потому что хочу, чтобы рядом с тобой была прекраснейшая из женщин", - говорит она.

- Хорошо. Одобряю, - буркнул Камил.

- Не перебивай. Вторая вложилась в образование. Языковые курсы, повышение квалификации, познавательные поездки, книги, словари, альбомы живописи, итэдэ, итэпэ. "Хочу быть умной, чтобы тебе никогда не было со мной скучно", - говорит она любимому. Третья выучилась инвестировать, многократно преумножила выданные ей деньги и говорит: "Со мной ты никогда не впадёшь в нужду". Задумался наш герой, потому что выбор, раньше просто трудный, теперь превратился в архитрудный. Думал он, думал, долго прикидывал, и наконец выбрал ту, у которой были самые обалденные сиськи.

- Бесстыжая морда! Кажется, я уже так говорил, когда ты блевал кукульками.

Синица. Восемь. Всё время середина ночи. Два часа до начала операции.

Глаза Агнешки и Камила походили на глаза призраков. В сине-фиолетовых опухших впадинах тускло поблескивали красные, налитые кровью, белки, радужные оболочки, и зрачки непроизвольно двигались во все стороны, не в силах более задерживаться ни на одном предмете. Виктор не сомневался, что он выглядит точно так же. От свечей, конечно, было светлее, но становилось и душно, запах расплавленного стеарина заставлял их чувствовать себя ещё более измотанными.

- Включите музыку, - попросил Камил. - Какую-нибудь такую, как для ночной езды в автомобиле. Пободрее. Ну, например... - и тут спохватился. - Совсем я, что ли, света же нет.

- Есть батарейки. Извини, но я не думаю, что у меня есть какой-нибудь дискач, который мог бы прийтись тебе по вкусу.

- Во-первых - ставь что угодно. Во-вторых, Род Стюарт - это же не дискач.

- Так, понятно, что нет. Это мощный, сочный, гитарный рок-н-ролл.

Камил слез со стула, подошёл к этажерке и некоторое время покопался в дисках. Вскоре комната наполнилась музыкой.

- Специально для вас, дорогуши, песенка Arabian Disco. Ваш любимый стиль - по крайней мере, в названии.

- Что это за группа? - спросила Агнешка.

- Faith No More. На этом диске есть ещё несколько песен со знаменательными названиями. Как вам такое: Falling to Pieces, Digging the Grave, Last Cup of Sorrow, Ashes to Ashes и, наверное, самое нормальное From Out of Nowhere. Специально для Виктора Midlife Crisis, а для остальных что-то пооптимистичней - A Small Victory. Отличный диск для такой ночи.⁶⁴

Ему ничего не ответили, слушали своеобразный голос вокалиста.

- Что касается нормальной музыки, мне тут вспомнилась одна нормальная историйка, раз уж мы рассказываем друг другу анекдоты, - сказал Камил. - В незапамятные рыцарские времена была где-то тихая местность, в которой внезапно объявился дракон. Зверь как зверь - сжигал, пожирал, уничтожал и насиловал, без единого дня передышки. Жители роптали и просили помощи у трёх рыцарей, живших в предместье.

"Сжалься, пан, убей страшного зверя", - просили они первого.

"Хм, это дело серьёзное, поход на дракона, - ответил он, нахмурив рыцарские брови. - Я подумаю и дам ответ примерно через два дня."

Они разрыдались ещё сильнее и бросились к другому.

"Охотно одолею чудовище, которое сеет смятение и страх в ваших домах, о бедные люди, - прогремел второй рыцарь. - Думаю, за неделю решу, когда мне к этому приступить."

У них осталась только одна надежда, один только храбрый муж мог положить конец бесчинствам свирепствующего без роздыху дракона. На коленях, все в слезах, они просят помощи у третьего рыцаря. Тот не ответил ни единым словом, надел доспехи, приторочил меч к поясу и оседлал коня.

"Как так, пан, - заохали изумлённые мужики. - Тебе не нужно времени на раздумья?"

А рыцарь: "Раздумывать нечего - пора съёбывать".

Жаворонок. Девять. Ночь без рассвета как тянулась, так и тянется. Один час до начала операции.

- Господи, остался всего час, - неосознанно пробормотал Камил. - Пора седлать коней.

Виктор не ответил. Он пытался загипнотизировать взором длинную стрелку часов, чтобы она остановилась. Вместо этого, если долго не закрывал глаз, он видел, как медленно и неумолимо приближается следующая минута. С каждым тиканьем стрелка уменьшала расстояние до двенадцати, приближала Виктора к часу П. П - это подвал. Его неудержимо трясло, каждый мускул танцевал пляску святого Вита. Он закрыл лицо руками и начал раскачиваться взад и вперёд, как мальчик с синдромом брошенного ребёнка.

Агнешка положила ему ладонь на плечо, потом прижалась к нему.

- Понимаешь, ты не обязан туда идти, - прошептала она.

- Как это: не об... об... об... обязан?! Конечно, обязан! - ответил он, заикаясь, как это бывало с ним в детстве.

- Не обязан. Никто не может заставить тебя это делать. Кроме тебя самого. Это только твоё решение и больше ничьё.

- З... з... з-знаю, - ответил он. - Но я уже решил, поэтому так боюсь. Как же я боюсь этого подвала. Я даже никогда туда не спускался.

- Серьёзно? - оживился Камил. - Как и я. По ходу, никто из нас даже не знает, как он выглядит. Прикол.

- Я там была, - сказала Агнешка. - И клятвенно пообещала себе, что никогда туда больше не сунусь. Ужасное место.

Она рассказала о том, как они с Робертом ходили по странным подземельям. О длинном коридоре, конец которого терялся во тьме, о втором нижнем уровне, о том, как Роберт заблудился и как они без причины начали ссориться.

- Роберт там очень перепугался, - рассказывала она. - Говорил, что бродил по коридорам в поисках нашей кладовки, но ему попадались только какие-то бессмысленные номера. Они, главное, не располагались в каком-то порядке. Некоторые из них повторялись. В одном из коридоров были только нижние - два, три, шесть, и дверцы маленькие. Глупость, правда? Роберт удивлялся, почему для первого этажа кладовки меньше, чем у других.

- Эти числа, - сказал Камил, - скорей всего, не номера квартир.

- А что? - спросила Агнешка.

- Годы. Если бы ты смотрела столько фильмов ужасов, сколько я, ты бы сейчас не сомневалась. Годы, прожитые теми, кто там похоронен. И дверцы эти - не кладовки жильцов, а могилы. Потому у кладовок с небольшими числами дверцы и маленькие. Детские могилы всегда маленькие.

- Л... л... л-ллучше бы я этого не слышал, - выдавил Виктор.

Дятел. Десять. Тянулась самая длинная ночь на этих широтах. Пришло время.

Когда дятел закончил отстукивать своё выступление, Агнешка и Виктор встали, не говоря ни слова. Взяли налобный фонарь, несколько свечей, спички. Виктор стыдливо положил в карман иконку Матки Боски Ченстоховской. Камил наблюдал за их действиями одним прищуренным глазом. Встал только тогда, когда они уже стояли у двери и выжидающе смотрели на него.

- Уже идём? - риторически спросил он. - Жаль. Я думал, ещё успею подрубить Fear of the Dark Айронов⁶⁵.

В подъезде было так же темно, как и в квартире. Они прошли мимо других жильцов, молча стоявших, с фонариками и свечами в руках, и начали спускаться по лестнице, сопровождаемые своими дрожащими тенями. Они выглядели, как призраки, направляющиеся на бал сатаны. Все как один держались как можно ближе к перилам, подальше от тонкой, как карандаш, струи небытия, которая текла у стены узкой лестницы.

Агнешка шла первой. Как и все, она никуда не спешила. Медленно спускалась, ступень за ступенью, отрешённо читая нацарапанные на стенах надписи. Среди обычного сквернословия, отзывов о поведении местных женщин и уверений в верности варшавской "Легии", некоторые надписи представляли собой попыткой вступить в диалог с читателем: "Чо, блять, уставился? Бери фломастер и напиши что-нибудь." Другие являлись предупреждениями. К примеру: "Не оглядуйся назад, тебя выебут в глаза". Или с деталями: "Лысый, тебе пизда." На третьем этаже она прошла надпись: "Мариан - бох". Забавная орфография. Хотя нет, немного дальше той же рукой сообщение: "Мариан - бох, пидр". Почему "бох"? Непонятно. На втором этаже красовалось цветастое граффити: "Брудно - столица Польши". Агнешка улыбнулась.

Внизу было тесно. Большая часть людей толпилась на ступеньках у входа в подвал. Решётка, отделяющая лестничную клетку от спуска в подвал, стояла распахнутой настежь, замок висел на стальных прутьях.

Агнешка первой из троих добралась к низу. Она решила, просто для формальности, проверить, открылся ли выход из подъезда? Она протиснулась сквозь толпу, вышла на площадку перед дверью, и у неё закружилась голова. Она сразу поняла, почему все толпятся на лестнице.

Люминесцентные лампы всё ещё горели (странно, ведь в остальной части здания не было электричества), освещая странный театр небытия. То, что Виктор видел накануне - формирующиеся сталактиты - сегодня представляло собой толстые колонны, соединяющие пол с потолком. Слегка выпуклые, они напоминали внешним видом дорические колонны, но вряд ли могли считаться элементом архитектуры, поскольку были явно живыми. Они вибрировали и слегка пульсировали чернотой, напоминая собой огромные артерии, через которые злое сердце перекачивало небытие в глубину здания. То и дело какая-то из них начинала вибрировать сильнее - так, будто через него протискивалось что-то большое, и тогда вокруг образовывалось облако чёрного тумана. Туман не рассеивался, поэтому в конце концов все колонны стояли, охваченные тёмным паром, и походили на негатив фонарного столба, сфотографированного туманной ночью.

О том, чтобы добраться до двери, можно было и не мечтать. Даже если бы у кого-то хватило смелости и глупости протиснуться между колоннами, дверной проём покрывала завеса, сотканная из чёрной дыры, точно такой же, которую вчера видел Виктор.

Агнешка отступила на лестницу. Все стояли, столпившись у перил, рядом спускались Виктор и Камил. Белый, яркий свет налобных фонарей выхватывал лица жильцов из темноты. Казалось, будто все они уже умерли, а эти двое решили восстать из могил, чтобы навестить родные развалины. Они прибыли, монохромные, как лица жертв на фотографиях времён войны.

Когда на лестнице стихли шаги и народ столпился внизу, воцарилась тишина. Все уставились на Виктора, ожидая, что он скажет. Наконец смотритель откашлялся и осторожно начал:

- Хорошо, что у вас такой классный фонарь. Руки будут свободны, если что, свободные руки всегда могут пригодиться.

Виктор съёжился, будто его ударили. Его ответа ждали, а он стоял, не произнося ни слова.

- Давайте расставим на лестнице как можно больше свечей, - прервал молчание Камил, забирая свечи из рук некоторых. - Если кто-нибудь может принести ещё что-нибудь, что может светиться, несите. Нам необходимо как можно больше света. В темноте стоять смысла ноль.

Смотритель принёс из своей квартиры целый пакет кладбищенских свечей. Камил принялся зажигать их и расставлять. Янтарный свет на ступеньках из терраццо напоминал День всех святых, не хватало только белых хризантем и еловых венков. Агнешка вспомнила, как в детстве ходила с родителями по кладбищу и макала пальцы в расплавленный стеарин. В конце прогулки на обеих руках у неё были разноцветные высушенные шапочки. Ещё можно было макать палочки, но это уже не так прикольно.

Камил ставил свечи всё ниже и ниже, по две на каждой второй ступеньке. Наконец он исчез из поля зрения за поворотом лестницы.

- Эй, поосторожней там! - крикнула Агнешка.

- Не бойся, - ответил он. - Сейчас расставлю и вернусь. Точно уже никуда дальше не пойду.

Другие по-прежнему молчали. Тишину нарушили только тихое насвистывание Камила (что это за мелодия? Reqiuem, что ли? вот дебил), щелчки зажигалки и постукивание стеклянных основ свечек, устанавливаемых на бетон. Наконец Камил закончил и побежал обратно, движение ветра всколыхнуло пламя.

- Ну, готово, - прохрипел смотритель, положив руку Виктору на плечо. - Будем за вас держать кулаки, дружище. Пусть пан, идя тенью подвала, не убоится зла⁶⁷, - прибавил он, и у Агнешки промелькнуло в голове, что это, наверное, цитата из какого-то фильма.

Виктор покачал головой.

- Ну хорошо, пусть пан даже и убоится, - сказал смотритель, игнорируя этот жест. - Но только вида не подавайте - так, на всякий случай. Ну, в путь. - Он подтолкнул Виктора в сторону лестницы.

- Отвалите от меня, - рявкнул Виктор. - Никуда я не пойду, не хочу это даже обсуждать.

Люди, прижавшиеся к перилам, дружно охнули, как зрители игрового шоу. Огоньки заколыхались.

- Никуда я не пойду! - выпалил Виктор. - Понимаете? Никуда, сука, не пойду! И всё! Точка! Не ясно? НЕ ИДУ! НЕ - И-ДУ! - отчеканил он по слогам.

- Как это "не иду"? - Смотрителя это явно потрясло. - Как же так, дружище. Как это "не иду"? Вы ведь тут всем руководили, всё организовали, сказали нам прийти сюда и спуститься вниз. Как же теперь можно говорить "не иду"?

- Вот именно, как это теперь понимать? - поддакнул голос из толпы.

- Спускайся, пожалуйста, не валяй дурака! - истерично взвизгнул кто-то.

Виктор глубоко вздохнул.

- П... п... п... - он хотел начать, но застрял на первом слове. - Послушайте, - сказал он наконец. - Это правда, что я это организовал. То, что мы с друзьями узнали, отчего всё это происходит, тоже правда. И то, что я каким-то образом стал руководителем этой кампании, тоже правда. Но всё это не значит, что я туда спущусь. Во-первых, я уже многое сделал, во-вторых, я уже давно панически боюсь подвалов, точно так же, как другие боятся высоты или замкнутых пространств. В-третьих, - Виктор поколебался. - Никаких в-третьих, всё равно не спущусь. Двух аргументов, думаю, достаточно.

- Трус! - крикнул Януш Стопа, перегнувшись через перила. - Вы трус, вот и всё. Не надо нам никаких аргументов, и так всё ясно.

Виктор резко обернулся, свет его фонаря заплясал по фигурам людей и остановился на лице Стопы. Теперь, с боку, Агнешка увидела, каким красным сделался Виктор.

- Да пожалуйста, пан герой, - выдавил он. - Дорога свободна. Я трус и признаю это. Но никому не преграждаю путь. Вы тоже не...

Стопа уже открыл рот, чтобы ответить, но Агнешка решила, что перебранка - это против общих интересов.

- Прошу, успокойтесь, - сказала она, не повышая голоса. - Как я говорила вчера, никто никого не заставляет туда спускаться, кто не хочет, тот и не пойдёт. Это понятно. Виктор сказал, что не пойдёт. Это тоже понятно. Вот я и спрашиваю: есть добровольцы?

Тишина.

Абсолютная тишина. Тишина как в вакууме. Как в гробу. Как на дне Марианской впадины. Как в холодильной камере мясника. Как в актовом зале училища глухонемых. Как в неработающем телефоне. Как в погасшей печи крематория. Тишина настолько густая, что её можно было нарезать на ломтики и продавать наразвес. Агнешка ещё никогда не слышала такой тишины. Неосознанно задержала дыхание, не желая её прерывать. Кроме того, она боялась, наверное, так же, как и другие, что даже самый незначительный звук, который она издаст, будут воспринят как знак согласия.

В тишине голос Роберта прозвучал разорвавшейся бомбой.

- Я пойду, - сказал он. Лучи фонариков дрогнули и проявили из темноты силуэт, стоящий на верху лестницы. - Я пойду, - повторил он, спустился вниз и стал рядом с Агнешкой.

Она невольно отступила на шаг.

- Я пойду, - прошептал он Агнешке, не поднимая глаз. - Я пойду, потому что это единственный способ добиться прощения.

- Как ты вышел из дома? - спросила она. - Замок изнутри не открывается.

- Думаю, сейчас это не важно. - Он пожал плечами. - Ладно, если не терпится узнать, я просто снял дверь с петель и протиснулся в подъезд через щель.

Он протянул ей руку, но она отшатнулась.

- Прости меня, - сказал он, всё ещё не поднимая головы. - У меня нет оправдания, и я не знаю, что на меня нашло. Поверь, я жалею, что не могу вернуть время вспять. Я только хочу знать, когда... - он оборвался, - когда я вернусь, если вернусь, будет ли у нас о чём поговорить?

Она не знала, что ответить. Она была уверена, то, что когда-то связывало их, испарилось так же безвозвратно, как роса летним утром, но с другой стороны... С другой стороны, никогда не знаешь, как всё повернётся. Кроме того, - подумала она, ужасно стыдясь этой мысли, - лучше пусть он идёт, чем я. Я, или Виктор, или Камил. Он это заслужил, - повторяла она в мыслях, желая оправдаться. - Пусть расплачивается.

- Не знаю, - ответила она на его вопрос. - Никак не соображу, что ответить.

- Да, я понимаю, - тихо сказал он. - В любом случае, надо идти. Даже если мы не увидимся больше, - он поднял глаза и посмотрел на неё печальными, пустыми глазами, - не держи на меня зла.

Когда Агнешка увидела его взгляд, она была близка к тому, чтобы схватить его за руку и умолять остаться. Она хотела сказать, что всё наладится и будет как прежде, что он её самый любимый, поклясться ему в любви и вечной верности. Сказать, что они будут играть вместе с ребёнком у камина в их домике в Бещадах. Но не успела она протянуть ладонь, между ними встал смотритель, чтоб выдать Роберту большой, длинный фонарик.

- Держи, отважный молодой человек, - сказал он. - Эта штука служила мне верой и правдой двадцать лет. Я назвал его Гром. Он светит - как молния, никогда не ломается, а если что, другим концом можно неплохо врезать. Он взмахнул фонариком, как дубинкой, вручил его Роберту, сунув ему в руку, и прибавил: - Даже если пробить кому-нибудь голову, он всё равно продолжит светиться.

Смотритель отошёл, и остальные отступили на шаг, образовав полукруг позади Роберта, стоящего перед входом в подвал. Парень огляделся, задержав взгляд на лице жены, вздохнул, включил фонарик - тот действительно светил, как прожекторы зенитных батарей - и направился вниз.

Никто не пожелал удачи, никто не воскликнул "давай, с богом!" Люди стояли с напряжёнными лицами и стиснутыми челюстями, в их глазах боролись облегчение, надежда и страх. Многие из них сжимали свои большие пальцы в кулаках, одна из женщин перебирала в руках бусины чёток. Агнешка, глядя на это, перекрестилась и прошептала:

- Боже, не допусти, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Многие повторили её жест.

Шаги Роберта стихали, отсвет фонаря на лестнице становился всё слабее. Агнешка затаила дыхание, когда шагов совсем не стало слышно.

Некоторое время не было ни звука, затем стальная дверь в глубине подвала с грохотом распахнулась. По лестничной клетке прокатился ужасный звук.

- Всё в порядке?! - громко крикнула в подвал Агнешка, сбегая на несколько ступенек вниз.

- Да, - донёсся голос Роберта. - Вроде, так. Вообще-то тут ничего нет. Пойду дальше...

- Что? - прокричала Агнешка. Она не расслышала последних слов.

- Я иду дальше! - откликнулся Роберт.

Все затаили дыхание, чтобы слышать его шаги. Агнешка тоже вслушивалась. Она закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Что-то там не так. Топ, топ, шарканье, топ, шарканье, топ...

Христос! Там ещё кто-то! Она слышала шаги ещё двух человек!

- Осторожней! - она крикнула так, что почувствовала боль в горле. - Осторожней! Там ещё кто-то!

- Так, что мне... о нет!.. только не это!.. неееет! - взвыл он до того страшно, что Агнешка кинулась к нему - помочь или умереть вместе. Это всё из-за меня, всё из-за меня, - эта мысль проносилась в ней быстро и ритмично, как стук колёс поезда. Она пробежала четыре ступеньки, но тут кто-то схватил её за руки, удержал, брыкающуюся, и потащил наверх. Она повернула заплаканное лицо. Виктор.

Они услышали, как Роберт бежит к ним. Быстрый топот звучал всё громче и громче. Дважды Агнешке казалось, что в темноте сверкнул фонарик. Всё будет нормально, - подумала она, и в тот же момент раздались короткое, сдавленное, резко оборвавшееся "нет!" и звук падающего тела. Фонарик звякнул об пол, и всё стихло. Они стояли в гробовой тишине и прислушивались. Малейшего звука бы хватило, чтобы все разбежались, не дожидаясь, кто или что появится в жёлтом свете свечей. Но ни малейший звук, ни даже самое слабое эхо звука, не исходили из подземелья под их многоэтажкой.

Виктор ослабил хватку, и Агнешка опустилась на пол. Она зажала голову между колен, засунула согнутый указательный палец в рот и прикусила его до боли. Она не понимала, где она и что происходит. Ей казалось, она до сих пор слышит доносящийся с низу истерический крик её мужа.

Кто-то рядом закурил.

- И что теперь? - спросил мужчина, чей голос она не узнавала. - Расходимся по домам?

- Нет, - ответил Виктор. - Таким способом мы ничего не решим. Или мы закончим это дело сейчас, или мы умрём в своих квартирах. Дайте мне ваши спички, - сказал он курившему. - Никто не вызвался быть добровольцем, поэтому будем тянуть жребий, кто пойдёт следующим. Это единственный способ.

- Погодите, погодите, какой там единственный, - вмешался Стопа. От страха его голос ломался, как у подростка. - У нас демократия, а при демократии не тянут жребий, а выбирают. Мы можем просто выдвинуть кого-то, а остальные проголосуют, идти ему или нет. Так же будет по-честному?

Агнешка подняла голову и посмотрела на Стопу, перегнувшегося через перила.

- Это действительно справедливо. - Она услышала насмешливый голос Камила. - Для начала я предлагаю кандидатуру пана Януша Стопы. Думаю, что как у психолога и самого трезвомыслящего из всех нас, у него высокие шансы. Кто за то, чтобы пан Стопа представлял нас в подвале, поднимите руку.

Все подняли руки, кроме Агнешки, Виктора, Камила и, конечно, демократически избранного Януша Стопы. Сам Стопа пошатывался и выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок. Агнешка встала и оперлась о плечо Виктора.

- Видишь, дуралей, - сказал Камил. - Если ты сам шкура, а хочешь кого-то отправить на убой, надо хоть немного сдерживать пыл для приличия. Кто из нас пойдёт, должна решить судьба.

- Во всех смыслах этого слова, - пробормотал смотритель.

Стопа молчал. Остальные тоже. На всякий случай.

- Хорошо. Тогда пусть все мужчины выйдут вперёд, - сказал Виктор.

Вызванные неохотно приблизились. Агнешка их быстро пересчитала - четырнадцать человек.

Виктор дал ей коробок спичек.

- Возьми четырнадцать штук, соскреби с одной серу, перемешай их на ладони. Потом встань так, чтобы всем тебя как следует было видно, и мы будем тянуть по одной. Кому попадётся спичка без серы, тот идёт. Так мы договорились? - спросил он стоящих рядом мужчин.

Они согласно забормотали.

- Чего вы там бормочете, - заговорила Полина. Аня сидела у неё на руках и обнимала шею матери. - Пусть каждый громко скажет, что согласен на такой уговор.

- Согласен, - сказал Камил. И все потом по очереди повторили.

Агнешка соскребла серу с одной спички, все перемешала и разместила в руке так, что она сама не знала, какая из них меченая. Вытянула руку перед собой.

- Готово, - сказала она.

Первым, озорно подмигнув, взял спичку Камил, потом смотритель, потом остальные. Каждый сжимал ладонь, не заглядывая, какой он себе вытянул жребий. На лицах некоторых всё же отразилось облегчение.

Последними потянули спички Виктор и Януш Стопа.

- Показываем, - сказал Камил, разжал руку и поднял спичку, чтобы все видели кончик, покрытый зелёной серой. Остальные сделали то же самое. Все спички оказались нормальными. Только Виктор и Стопа стояли, не разжимая пальцев, уставившись друг на друга глазами, полными страха, на лбах у них выступил пот. Крупная капля скатилась с лысины Стопы и угодила ему в глаз. Мужчина заморгал.

- Ну, давайте, - поторопил он Виктора.

Виктор вытянул вперёд сжатый кулак и раскрыл ладонь. В белом свете налобного фонаря все увидели кусочек дерева с ярким, зелёным кончиком.

Стопа застонал и опёрся на перила. Он теперь держал в пальцах спичку без головки и недоверчиво глядел на неё, как человек, который надеется, что опубликованные результаты парламентских выборов - всего лишь генеральная репетиция, а реальные данные станут известны только через минуту.

- Этого не может быть, - заверещал он. - Нам нужно повторить. Всё сделать заново. Я чувствовал, что на ней есть сера. Правда. Видно, она стёрлась в моей ладони, у меня руки потные, поймите. - Он умоляюще смотрел на соседей. - Понимаете, правда? Руки вспотели, такое бывает. Я сейчас их вытру и повторим. Хорошо? Это всё из-за мокрых рук.

Все молчали. Януш Стопа молча плакал, не выпуская спичку из рук. Все фонарики сошлись на нём некими театральными прожекторами, превращая его страх в потрясающую монодраму.

Все молчали.

Агнешка положила ладони на живот. Странно, но она чувствовала страха перед тем, что скрывалось в подвале. Может быть, мне стоит вызваться, - подумала она, - может, у меня лучше получится? Она сильнее прижала руки к своему лону. Нет, ей нельзя.

Затем из толпы вышла пани Эмилия. В наплечнике с изображением Людзмежской Богоматери⁶⁸, сжимая в ладони чётки и деревянный крест. В другой руке она держала пластиковую бутылочку - предположительно, со святой водой. Она подошла к Стопе и посмотрела ему в глаза.

- Я пойду впереди вас, - сказала она. - Пойду без страха, потому что пойду не одна. - Она указала на крест. - Слепой жребий выбрал вас, а меня выбрал тот, кто противоположен слепоте. Тот, кто видит всё, что было, есть и будет. Вы понимаете? - спросила она.

- Ох, да, конечно, я понимаю, - горячо заверил Стопа. - Не смею перечить. Конечно, я понимаю. Я сам верующий, но мне не хватало той уверенности, которая есть у вас. Видимо, - он поколебался, - я недостаточно чист.

Кто-то прыснул смехом.

Агнешка подошла к пани Эмилии и обняла её.

- Пожалуйста, обдумайте всё, - тихо сказала она, не обращая внимания на причитания Стопы. - Мы не знаем, что там, но, возможно, лучше быть сильным мужчиной...

- Я вообще не сильный. Я слабенький, - всхлипывал Стопа.

- ...там, внизу, а не хрупкой женщиной. Даже женщиной, вооружённой своей верой.

Пани повернулась и спокойно посмотрела на Агнешку.

- Я хочу туда пойти, - сказала она. - Пожалуйста, позвольте.

Анна Мария Эмилия Вербицкая спустилась на несколько ступенек, к тому месту, где лестница поворачивала, и скрылась с глаз стоящих выше. Она шла осторожно, стараясь не допустить, чтобы её длинная юбка загорелась от зажжённых свечей. Вдыхала воздух, наполненный нежным запахом нагретого стеарина. Это был добрый запах. Он навевал чувства, которые она испытывала при посещении могилы отца - единственного человека, который любил её, такой, какая она есть, и которого она сама любила, обожала, и который ушёл из жизни раньше, чем должен был. Запах навевал ей воспоминания о скромной плите из терраццо в закоулке на Брудно, о пластиковой вазе у креста, надписи чёрной краской (которую, notabene⁶⁸, надо бы обновить): Лешек Вербицкий. 54 года. Умер 8 мая 1976 г.⁶⁹ Покойся с миром.

Она повернула голову и посмотрела наверх, в сторону глядящих на неё людей. Честно говоря, это её ничуть не волновало. У неё были свои счёты с тем, что заставило её чуть ли не убить собственную мать. Если это попутно ещё кому-то поможет, хорошо. Если не поможет - ну и ладно. Мысль о матери заставила её кое-что вспомнить. Боже, как она могла об таком забыть!

- Пани Агнешка, - сказала она. - В квартире осталась моя мама, самостоятельно она ходить не может, болеет. Номер квартиры 28.

Агнешка кивнула, ответив утвердительно на невысказанную просьбу.

Такая милая, хорошая девочка. Если бы жизнь Эмилии сложилась иначе, у неё сейчас , может, была бы такая дочь. Она почувствовала едкую, липкую, всеохватывающую тоску, растекавшуюся по грудной клетке. Дочь. Из миллиона несбывшегося, о чём приходилось жалеть, это, конечно же, номер один. А теперь, что ж, даже если бы и захотела, в её лоне уже было так же мертво, как внутри семейного склепа.

Она горько улыбнулась своим мыслям и - не оглядываясь - спустилась к самому низу. Остановилась у открытой двери и бросила последний взгляд на мерцающие свечи. Она всегда покупала такие для своего отца... стеклянные, круглые, с жестяной крышкой с круглыми отверстиями.

Надгробие, которое она столько раз видела сквозь слёзы, снова предстало перед её глазами. Как часто она жалела, что там нет чего-то большего. Фотографии в сепии на небольшом овальном медальоне или надписи "Мой любимый папа" или же "Мне всегда будет тебя не хватать". Чего-то такого, что каждому, кто проходил мимо это могилы могло сказать, Лешек Вербицкий - это не просто дата смерти и число прожитых лет. Почти тридцать лет прошло с тех пор, как он умер. Тридцать лет, сотни посещений. Что же произошло в эти годы, отчего она из весёлой девчушки превратилась в злобную старую тётку? А вообще, какое это сейчас имеет значение.

Она достала из кармана вязанного свитера такой же старый, как она сама, фонарик с разряженной батарейкой, щёлкнула выключатель и пошла вслед за слабым жёлтым светом в глубину коридора.

Она не ходила сюда уже целую вечность. Она б, наверное, не смогла найти даже собственную каморку. Где там она? Эмилия посветила на дверь, которая поближе, сколоченную из нескольких досок, чтобы рассмотреть номер. 4. А слева 63. Значит, её кладовка должна быть где-то дальше. Она прошла на два шага вперёд. Справа 5, слева 65. Справа 6, слева 61. Справа 7, слева 60. Она всё шла, больше размышляя о том, где же её кладовка, чем о поджидающей её (поджидающей?) опасности. Миновала первый перекрёсток коридоров и вышла к парам 20-40. Огляделась. Свет архаичного фонарика уже больше не достигал входа. Она видела только перекрёсток, а за ним две деревянные двери, одна из них была выкрашена в зелёный. Дальше только тьма. То же самое было и на другой стороне. Только сейчас она почувствовала себя тревожно. Повесила фонарик себе на шею и взяла наизготовку своё оружие - пластиковый флакончик с чудо-водой из источника в Лурде. Флакончик, выполненный в форме знаменитой статуи из грота Масабьель.⁷⁰ Вопреки злым языкам, высмеивающим религиозные предметы, откручивалась не голова статуэтки, а только её синяя корона. Эмилия Вербицкая окропила руки водой и прижала лицо к мокрым ладоням. Теперь она чувствовала себя немного увереннее. Двинулась дальше.

Справа 27, слева 34. Она резко остановилась. До этих пор свет фонарика проникал в кладовки через дощатые двери, набрасывая полосатый узор на стоящие внутри коробки, доски, ящики, полиэтиленовые пакеты, искусственные ёлки, санки, банки с краской, автомобильные шины, всё, что обычно хранят в кладовках. На этот раз за досками, по левой стороне, под номером 34, ей на глаза попалось что-то иное. Нечто тонкое, белое, изогнутое дугой. Что-то вроде металлической трубы, покрытой белой эмалью. Что-то вроде обломка больничной койки. Одной из таких, на которой её мать сейчас пускала слюни пятью этажами выше.

Она почувствовала, как у неё повысилось давление. Кровь зашумела в висках, кончики пальцев онемели. Рука, держащая фонарик, снова, против воли Эмилии, повернулась к двери слева, свет вывел из темноты эмалированную трубку. Они приблизила лицо к щели между досками. И действительно, там стояла больничная койка на резиновых колёсах со стопорами, с механизмом подъёма и откидными бортиками. Она была завалена картонными коробками и её можно было бы посчитать обычным заброшенным хламом, если бы её только не покрывала безупречно чистая постель с тёмно-синей каймой. Свеженакрахмаленная и выглаженная. Прорези пододеяльника завязаны идеально симметричными двойными бантиками. Она такие обычно и завязывала на постельном белье матери и своём собственном.

Здесь что-то не так.

Тяжело дыша, она отошла и направила свет на другую пару дверей. На тех, что справа должен был стоять номер 28. Так и было. На тех, что слева, должен был стоять номер 33. Но на них тоже значилось 28.

Добро пожаловать домой.

Она беззвучно вскрикнула, когда оба замка на скобах раскрылись, упали на бетон, и двери распахнулись, приглашая её войти. "Не тревожься, - прозвучали в её голове слова Святого Отца. - Не тревожься. Открой дверь Христу." Она крепко сжала флакончик с Лурдом и стряхнула несколько капель в сторону раскрытого проёма. Вода упала на пол и впиталась в старую пыль. Ничего не произошло. Она сделала два шага вперёд, вытянув шею как можно дальше. Её хотелось заглянуть внутрь, в то же время оставаясь готовой к бегству.

В обеих открывшихся кладовках не было никаких коробок. Никакого мусора, никаких беспорядочных предметов, пострадавших от темноты и влажности.

С левой стороны оказалась дощатая исповедальня - с повёрнутым в её сторону генуфлекторием⁷¹. Она ясно различила дерево, отполированное тысячами колен, полку, на которую можно положить руки, деревянную решётку, покрытую фольгой, прикреплённой булавками. У неоштукатуренной железобетонной стены, где был вход в исповедальню, покачивалась пурпурная стола - знак того, что священник на месте и ждёт желающих совершить таинство покаяния. Правда ли внутри кто-то сидел - она не видела. Но чувствовала, там точно кто-то есть.

Она повернулась и заглянула в комнату справа. Ещё до того, как посветила фонариком, внутри засветились оранжевым несколько кладбищенских свечей. Янтарный свет танцевал на стенах каморки, на пластиковых цветах, вставленных в зелёный вазон, на терраццо, на серо-чёрном надгробии и на высеченных на нём надписях.

Лешек Вербицкий. 54 года. Умер в одиночестве.

Хелена Вербицкая. 78 лет. Умерла в постели.

Аня Марыся Вербицкая. 22 года.

Умерла по собственному желанию.

Вы навсегда останетесь в памяти любящей дочки и внучки, так никогда и не зачатой.

Фонарик выскользнул и рук Ани Марыси, ударился о бетон и погас. Единственным источником света остались теперь мерцающие огоньки. Так, мне надо сделать выбор, - подумала она. - В таком случае, пожалуй, я поступлю так же, как и всегда. Отступлю. Она было двинулась и поняла, что пути назад нет. Так что выбор сделать придётся. Позади неё, пожирая весь свет, которого и без того было немного, вздымалась завеса небытия, отрезавшая единственный путь к бегству. У женщины уже не осталось сил на истерику, она чувствовала себя просто уставшей. Очень уставшей. Мёртвыми глазами она ещё раз посмотрела на своё семейное надгробие, затем на ожидающий покаяния генуфлекторий.

Она вспомнила, как несколько месяцев назад была на исповеди. Когда призналась во всех своих грехах, то немного попеняла на свою судьбу. "Нам часто бывает плохо и тяжко, - ответил ей ксёндз, после того, как она излила все свои жалобы. - Между тем, стоит помнить, что наша жизнь - это не только тот момент, когда небо обрушивается нам на голову. Наша жизнь - и все те прекрасные минуты, которые мы пережили и к которым хочется возвращаться бесконечно. Они - сила нашей души. А тот час, о котором мы сожалеем, которого, как бы нам хотелось, лучше бы никогда не было, он - наша слабость. Не забывай эту слабость, дочь моя, но не позволяй ей победить твою силу. Бог позволяет нам быть слабыми, но он не хочет, чтобы мы сдавались, - сказал ей монотонным голосом исповедник. И она с трудом удержалась, чтобы не выкрикнуть: "Ты понятия не имеешь, дурень, о чём говоришь. С двадцати лет я жалею о каждой прожитой мной секунде. Мне бы хотелось, чтобы всё это исчезло и осталось лишь долгим скучным сном. Когда ты говоришь о прекрасных минутах и чудных мгновениях, я вижу перед собой чёрный экран. Я вижу его, и мне хочется взвыть, потому что у меня нет ни одного воспоминания, которое я могла бы на него вывести."

Чёрный экран. Никакие чувства к людям на нём не мелькали, не сияла на нём благодать веры, не озаряли его красочные воспоминания и быстро выстраивающиеся блестящие планы на будущее. В течение тридцати лет она была единственным зрителем в закрытом кинотеатре. По собственному желанию.

- Я мертва, и нет смысла убеждать себя, что это не так, - прошептала она и подошла к надгробию. И потянулась рукой назад, чтобы закрыть за собой дверь.

Забавно, подумал Виктор, насколько возвышен и благороден страх, описываемый в романах. Вероятно, людьми, которым приходилось трястись только в торговом центре, переживая, что терминал отклонит кредитную карту, а продавец посмотрит с неодобрением. Бумажные герои теряют дар речи от ужаса, их пронизывает ледяной холод, волосы на затылке встают дыбом, а в животе появляется камень, тяжёлый, как чёрная дыра (последнее сравнение, кстати, не такое уж и плохое). Во всех этих описаниях смертельного ужаса встречи лицом к лицу с Извечным Злом отсутствует существенный элемент. То, что человеку ужасно хочется посрать.

Виктор стоял внизу, в подвале, сияние свечей, расставленных на лестнице, едва виднелось, белый свет налобного фонаря сделал тяжёлую, закрывающуюся на вентиль, дверь чересчур реальной. Он уставился на эту дверь, идентичную той самой двери, и был уверен, что сейчас обосрётся от страха. Он расстегнул ремень, чтобы не изговнять одежду и сохранить остатки достоинства в борьбе с Извечным Злом. А точнее, с Этой Злоебучей Чертовщиной.

Виктор до сих пор не мог поверить, что он здесь. Ещё несколько минут назад он стоял наверху вместе со всеми, ожидая, что будет с пани Вербицкой. Затянувшееся молчание беспокоило его больше, чем любые крики. Крики были бы чем-то понятным, этого-то они и ждали, а вот тишины - нет. Они вслушивались в эту тишину, и когда из глубины подвала донёсся звук упавшего на пол предмета, многие закричали о замене Вербицкой.

Это, оказалось, распятие, которое женщина держала в руке. Оно не было повреждённым, погнутым или окровавленным, на нём не было глубоких следов когтей дьявола. Оно просто было - а этого уже вполне достаточно.

- Ну, всё ясно, - сказал кто-то мрачно, смотритель, скорее всего. Виктор тогда подумал, что это, наверное, самая смешная реплика вечера. Тут же возник вопрос, кто теперь пойдёт вниз, и сразу все сказали, что следующим будет Стопа, приговор которого отложили, но не отменили. Всё само собой разумеется.

Но не для Стопы. Когда Виктор обсуждал с Камилом, стоит ли вообще спускаться (нетрудно догадаться, почему Виктор поднял этот вопрос), сзади кто-то начал обзывать Стопу трусливым мудилой. Это был молодой парень, который жил один, где-то, кажется, на верхних этажах.

- Вы не поверите, что предложил мне этот урод, - возмущался он. - Сказал, что заплатит мне сто тысяч, если я пойду вместо него!

- Неправда, не выдумывай, скотина! - истерично выкрикнул Стопа. - Он мне сам сказал, что пойдёт. Правда-правда, люди. Сказал, что пойдёт. Давай, расскажи, как всё было.

Люди молчали, а Стопа, сгорбившись, как тролль из скандинавских легенд, подошёл к Виктору.

- Пан Виктор, - сказал он заговорщицким шёпотом, который всё равно в тишине был прекрасно слышен, - вы поймёте, вы мудрый человек. Я элита этой страны, я образован, богат, плачу высокие налоги, передаю свои знания другим. Я психолог, я помогаю людям преодолевать их проблемы, я наставляю их на верный путь. Знаю, это, может, прозвучать странно, что я слишком ценный. Если я пойду и погибну, потеря будет большей, чем если бы пошёл кто-то другой. Кто-то другой потратит только себя, особенно такой, как он, простой одинокий парень. Только взгляните, пан, из него и так ничего не выйдет. Пан Виктор, так всегда было, простые граждане шли воевать за своих правителей. Смерть тысячи мужиков не имеет для общества никакого значения, а смерть нескольких магнатов может привести к тому, что всё развалится. Чего бы стоил Костюшко⁷², если бы дал себя погубить ещё в Америке, чего стоил бы Валенса⁷³, если бы он погиб вместо Янека Вишневского?⁷⁴ Мы, пан Виктор, именно мы, - Стопа сжимал его руку так сильно, что Виктор начал терять чувствительность пальцев, - мы командиры, которые наблюдают за развитием битвы с холма, а не идут на сечу в первых рядах. Вы понимаете? Давайте отправим того паренька, он справится, будьте спокойны. Мы друг друга поняли? Будьте спокойны.

Кто-то злобно усмехнулся, Виктор чувствовал слишком большое отвращение, чтобы отвечать. Стопа понял, что его речь осталась без внимания. Он опустился на пол и обмочился. Он стоял на коленях в собственной разрастающейся луже мочи, с открытым ртом и лицом, побледневшим аж до желтизны, руки его всё ещё цеплялись за рубашку Виктора, и вдруг что-то в нём изменилось. Черты лиц обострились, бегающие глаза замерли, изо рта потекли слюни. Януш Стопа сошёл с ума. А если и не сошёл, то от безумия его отделяла граница, столь тонкая, как слой тефлона на сковородке.

И тут Виктор, к своему удивлению, услышал собственный голос, говорящий, что пойдут только те, кто хочет, и что сейчас пойдёт он. С трудом он разогнул пальцы Стопы, чтобы высвободить рубашку, принял слова напутствия от смотрителя, и, не обращая внимания на истерическое состояние Агнешки, отправился вниз.

Зачем он так поступил? Он не имел ни малейшего представления. Несомненно, это было самое глупое решение за все несколько десятков лет его жизни. Зачем, зачем, зачем - в голове у него вертелся только один несчастный вопрос. Может, вернуться? - подумал он. - Будет стыдно, да и ладно. Лучше стыд, чем смерть от страха или от руки Неизвестно Чего.

ЗАЧЕМ?

Он вздохнул. Он на самом деле знал ответ. Он решился потому, что больше не мог ждать. Что бы ни было, это лучше трусливого ожидания. По крайней мере, он так думал тогда. А теперь уже приблизился к тому, чтобы передумать. Но только приблизился.

А теперь он стоял здесь, перед дверью, такой же, как та, на Вильче. Дверь, за которой он нашёл убежище, которое никогда никого не берегло, кроме убийц, а для души одной девочки оно стало могилой. Он стоял там и ему страшно хотелось посрать.

Он боролся с собой ещё несколько секунд, потом облегчился под стену и снова стал перед дверью.

Он потянул дверь на себя, но она оказалась плотно закрытой. Насколько плотно, что ему пришлось приложить все свои силы (сильным он не был, но и слабым тоже), чтобы отпереть замок, а потом открыть железобетонную створку и пройти через неё.

Это был тот самый коридор, не иначе. На потолке лампочки в проволочных кожухах, справа, за зелёно-белой дверью, какие-то маленькие помещения, слева большой зал со столом для совещаний, покрытым зелёной тканью. В конце коридора, по правой стороне, единственный, кроме его налобного фонаря, источник света, - распахнутая дверь душа.

Столько усилий, чтобы не увидеть этот сон до конца, такое море алкоголя, чтобы отключить сознание от этого видения, сверхчеловеческие усилия, чтобы не заснуть - и всё для того, чтобы наконец попасть в этот кошмар осознанно и по собственному желанию. Вот это приехал.

Виктор втянул носом воздух, вздрогнул, и по его кишкам прошёл болезненный спазм. В сыром подвале отдавало резким потом и сладким запахом крови. Долю секунды он ещё надеялся, что просто повторится сцена из реальной жизни, когда он обнаружил пустую комнату - это было бы ещё терпимо. Но нет - с конца коридора доносились приглушённые звуки, колыхался свет, то и дело перекрываемый чьим-то телом. Виктор убедился, что он не один, да и то помещение, определённо не пустовало. Он отдавал себе отчёт, что пощады ему тут не будет.

Каждый шаг к тонкой линии света был подобен перекатыванию дорожного катка вручную. Тело Виктора было явно мудрее его самого - оно сопротивлялось ему, не хотело подчиняться его воле, не хотело туда идти. Произведя четыре шага Виктор остановился, запыхавшись, ему показалось, он скоро упадёт в обморок. Он опёрся рукой о стену и опустил голову, он сейчас был похож на спортсмена после долгого забега.

Но теперь как-то по-другому, - подумал он. - Во сне я выбивался из сил, чтобы остановиться, а теперь надрываюсь, чтобы идти дальше. Во сне я сходил с ума от животного ужаса, был на грани безумия - сейчас мне тоже охеренно страшно, аж до усрачки, но с ума я не схожу. Вообще-то, - Виктор резко выпрямился, насколько поразительно была эта мысль, - вообще-то так лучше. Ну, в смысле, не то, что лучше, а по-другому. Появилось и новое чувство, не проявлявшееся до этих пор и несколько им забытое. Любопытство. Где-то за толстой и плотной пеленой кошмара взыграло любопытство, что произойдёт, когда всё закончится, когда не станет страха, запихнувшего в погреба сознания все другие чувства. Кем он станет?

С этой новой мыслью Виктор прошёл следующие несколько метров. Они были не проще предыдущих. Скорее, наоборот. От дверной ручки его разделяло не больше трёх, может, четырёх шагов.

- К чёрту любопытство, - тихо прохрипел он, задыхаясь. - К чёрту всё. И почему мне нечем проделать дырку в голове?

Опираясь спиной о стену, не отдавая себе отчёта, что всё ещё бухтит себе под нос, он подобрался к двери и положил руку на обыкновенную алюминиевую ручку. Он не мог себя заставить заглянуть внутрь через щель. Просто стоял. Сердце перекачивало кровь со скоростью в несколько раз быстрее обычного, требовался кислород, Виктор дышал часто и со свистом. Благодатным свистом, заглушавшим доносившиеся из-за двери звуки.

Не до конца.

Он услышал чей-то смех, а затем долгий, жалобный стон. Он узнал этот голос, он узнал бы его в любое время и в любом месте, через миллион лет или на другом краю вселенной. Он узнал этот голос и заплакал, непрерывно повторяя: "Нет, нет, только не это, пожалуйста, нет".

Это тянулось долго, но он всё это время не отпускал ручку.

Наконец он закрыл глаза, оторвался от стены, сделал шаг и встал перед входом, всё ещё держась за дверную ручку. Надавил на неё и положил ладонь на дверь. Открыл глаза. Теперь всё, что оставалось сделать - чуть толкнуть, и всё, что происходит внутри, предстанет перед ним.

Он усмехнулся. Могу ли я увидеть что-то хуже, чем то, что уже себе представил, - подумал он. - Или там будет что-то, о чём я не знаю? Что-нибудь за пределами моего сознания? Теперь, когда всё уже ясно?

Он напряг мышцы предплечья, чтобы надавить на выкрашенные в зелёный доски, и в это время же кто-то схватил его за локоть.

Женщина. Высокая, немногим ниже его, очень хорошенькая, с чёрными волосами, собранными на затылке, в сером платье и фартуке. За руку её держала пятилетняя девочка, насколько похожая на свою мать, что казалась её уменьшенной копией. Они обе улыбались Виктору.

Виктор сразу понял, кто они. Со вчерашнего дня он задавался вопросом, почему в подъезде живут только душегубы, только самоубийцы, похороненные в неосвящённой земле. Он задавался вопросом, где же Марианна и её дочка.

- Не надо, - сказала ему женщина, не открывая рта. - Достаточно того, что ты знаешь. И чего хочешь.

Она снова улыбнулась и исчезла, а одновременно с ней и её дочь, зелёная дверь вместе с выбивающимися из-под неё светом и звуками, обстановка бомбоубежища на Вильче. Виктор остался стоять в узком коридоре обычного подвала многоэтажки в Брудно, уставившись на полки с консервами, которые жилец квартиры номер 47 держал в своей кладовке. Он отчётливо увидел надпись на одной из банок: "Truskafka 2001".⁷⁵

Он был свободен.

Ну, может, не совсем, потому что в тот самый момент, когда он хотел разразиться безумным от радости смехом, кто-то прыгнул ему на спину и начал душить.

Виктор скорее удивился, что испугался. Только когда почувствовал ужасную боль в передавленной гортани и понял, что не может вздохнуть, он принял меры. Схватил пальцы у горла, попытался их отогнуть, но хватка была слишком сильна. Он резко наклонился, чтобы сбросить нападавшего, но тот обхватил его ногами за туловище. Виктор снова ухватил пальцы - теперь уже почти убийцы - но с тем же самым успехом. Перед глазами появились чёрные точки. Он не мог поверить, что теперь, после того, что здесь произошло, его попросту задушат.

Он изо всех сил бросился назад, ударив набросившегося на него о стену. Тот застонал, но не ослабил хватку. Виктор повторил манёвр, вложив в него весь силы, которые ещё мог собрать. На этот раз напавший закричал, и теперь удалось оторвать его руки от горла. Виктор схватил ртом воздух, с таким чувством, будто по его горлу только что прошлась ржавая борона, развернулся и с размаху метко пнул незадавшегося убийцу прямо по яйцам. Разнёсся запах клубники, и Виктору пришло в голову, что это, наверное, самая странная галлюцинация, которую ему доводилось испытывать.

Роберт потерял сознание, не издав ни звука. Виктор смотрел на него практически без удивления. Когда среди них внезапно появился Роберт, он почувствовал, здесь что-то неладно. Эта жалкая поза, книжные просьбы о прощении, сожаление, выраженное репликами из мыльной оперы. Раскаяние, искреннее, как забота продавца о кошельке клиента. Почему Виктор не отреагировал? Он только обрадовался, что нашёлся лох, готовый пойти в подвал.

Соберись, Сукенник, соберись, - думал он, вытирая пот со лба. - Во-первых, где пани Эмилия. Во-вторых, почему здесь зверски жарко. В-третьих, что это за звуки.

Он огляделся и первое, что увидел - выключатель. Обычная клавиша в пожелтевшей пластмассовой рамке. Ткнул. Сработало. В конце коридора он увидел открытую кладовку и побежал в ту сторону.

- Виктор! Виктор! Что там происходит?! - донёсся до него голос Агнешки.

- Всё в порядке! - откликнулся он, даром, что его горло разрывалось на кровавые клочки, и побежал дальше.

В кладовке, на синих мусорных пакетах, лежала Эмилия Вербицкая, с фиолетовыми отметинами на шее.

О нет, только не это, - подумал он и склонился над женщиной. Коснулся пальцами огромного синяка и пощупал пульс. Слабый и медленный, будто исходящий издалека, но пульс был. Живая.

Он осторожно подхватил её под руки и потащил в коридор. Потом заметил, что Вербицкая не единственная в подземной квартире. Из-под пакетов торчали две ножки в чёрных колготках. Он быстро отбросил мешки. Погребённая под ними молодая женщина в сером костюме была, без сомнения, мертва, и уже несколько дней. Жизнь вытекла из неё вместе с кровью, через крохотную дырку, пробитую в её декольте, прямо над сердцем. Он с трудом удерживался от рвоты.

Было жарко, как в сауне, пахло раскалённым металлом, скрипы и странные звуки становились всё громче. Позади что-то громко зашипело. Он обернулся, и по ту сторону коридора увидел дверь с двумя табличками: "СИСТЕМА ОТОПЛЕНИЯ" и "КОТЕЛЬНАЯ". Он открыл, и его чуть не сбила с ног волна жара. Металлические котлы и трубы тряслись, в нескольких местах вырывался пар. Всё выглядело так, будто вот-вот взлетит на воздух.

- Взлетит на воздух? - Виктор неосознанно повторил вслух последнюю мысль. - Вот это прикол.

Зашипело. Один из старых, округлых вентилей, прозванных молодёжью, которая пользовалась ими в качестве кастетов, "краниками", оторвался от трубы, пролетел в сантиметре от головы Виктора и пробил в стене за его спиной дыру размером с яблоко. Крупное яблоко.

Виктор отряхнулся, взгромоздил себе на плечи Эмилию Вербицкую и направился к выходу. Он услышал, как позади выстрелило ещё несколькими вентилями. Он поднялся по лестнице, шатаясь от усталости и опрокидывая горящие свечи. На первом этаже все стояли, как и прежде, такие же испуганные, с той же паникой в глазах.

- Что там происходит? Что с ней? Что случилось? Где Роберт? - Агнешка уставилась на него широко раскрытыми глазами.

Ей пришлось дожидаться ответа, пока Виктор не отдышался.

- Нам нужно убираться отсюда как можно быстрее, - прохрипел он. - Два парня, кто-нибудь, спуститесь и притащите Роберта, он лежит в коридоре...

Никто не сдвинулся с места.

- Давайте, ёперный театр! Ничего там уже нет, проклятие снято, свет горит, призраки попрятались. Камил, бери кого-нибудь и раз-два, времени нет. Мы сейчас все можем взлететь на воздух.

Камил схватил за руку смотрителя и потащил, несмотря на некоторое сопротивление, его вниз по лестнице. Агнешка побежала с ними. Остальные стояли без движения.

- Народ, вы что, глухие? Говорю вам, уходим. - Он бросил жест в сторону двери в холл.

- Но, - заикнулся кто-то. - Но это ж без толку. Там чернота.

Виктор осторожно положил Эмилию на пол и выбежал в холл. В самом деле. Чёрные столбы, постоянно окутанные дымкой небытия, стояли сейчас, как и прежде, преграждая путь к выходу. Виктор растерялся. Как же так? Ведь всё кончилось. Ведь он свободен.

Камил и смотритель вернулись, неся находящегося без сознания Роберта. Агнешка, плача, шла за ними. Все столпились за Виктором, который вдруг понял, что надо делать.

- Кто-нибудь возьмите пани Вербицкую, - сказал он. - Мы выходим.

Не зажмуриваясь, он быстрым шагом направился к двери из подъезда. Когда Виктор вошёл в первую колонну небытия, все позади него застонали, но он ничего не почувствовал - он будто вошёл в густое, без всякого запаха, облако, которое моментально посерело и рассеялось, как сигаретный дым на ветру. Он прошёл сквозь следующую, сбежал по лестнице и добрался к завеси на двери. Поколебался, но это заняло не больше времени, чем требуется на то, чтобы выругаться. Он шагнул и вышел наружу.

Был чудесный солнечный день. Наверное, самый прекрасный ноябрьский день, который Виктор когда-нибудь видел. Он глубоко втянул воздух в лёгкие. Пахло холодом и сырой землёй. С Кондратовича доносился ровный гул машин, перекрываемый глухим отголоском выбиваемого ковра и смехом маленького ребёнка, пересекающего пространство на трёхколесном велосипедике с пластмассовыми колёсами.

Виктор счастливо рассмеялся. Такого с ним не случалось уже много лет.

- Виктор, Виктор! - Агнешка стояла рядом и дёргала его за рукав. - Нам нужно вынести маму пани Эмилии. Она осталась в постели наверху!

Он поморщился при мысли о том, что ему придётся вернуться внутрь, но побежал в холл, проталкиваясь через людей, которые смеялись и плакали, выходя на улицу.

От чёрного тумана не осталось и следа.

Виктор внезапно замер. А ящер с девятого этажа?⁷⁶ Дорогой сосед? Не то, чтобы Виктор без него жить не мог, но нельзя же его так оставить?

Задержал Януша Стопу.

- Слушай, пан, - сказал он. - У тебя наконец появился шанс сделать что-то полезное. В... Агнешка, какой там номер?

- Двадцать восемь, - ответила она.

- В двадцать восьмой живёт больная старушка, попроси кого-нибудь помочь тебе, отнесите её вниз. А я схожу за одним инвалидом. Хорошо? - Виктор пристально посмотрел ему в глаза.

Стопа хотел отказаться, но, должно быть, прочитал к лице Виктора такое, что заставило его передумать.

- Хорошо, - ответил он и кивнул. Неохотно, правда.

Виктор побежал к лестнице, а за ним Агнешка и Камил.

- Совсем, что ли? - воскликнул он. - Валите отсюда. Сам справлюсь.

Из подвала донёсся глухой рокот. Он чуть ли слышал пиканье часов с обратным отсчётом времени. Как в конце первого "Чужого", когда компьютер безличным голосом сообщал "время, оставшееся до уничтожения корабля".

- Ты не справишься, - ответили они одновременно.

Они знали, что это неправда, но препираться было некогда. Виктор махнул рукой, и они вместе побежали наверх.

Когда, тяжело дыша, они добрались до шестого этажа, решётка тамбура и дверь необычной квартиры соседа были открыты. Он их ждал.

В жёлтом ящике с газовым счётчиком что-то зашипело. Тонкая труба газопровода вздрогнула и вздулась в одном месте, будто кто-то пытался пропихнуть через неё больше, чем та могла пропустить.

- У нас мало времени, - испуганно сказала Агнешка.

Вошли в квартиру. Шкаф был заперт, все бумаги попрятаны, жильё выглядело тщательно убранным. Питон (они даже не знали его имени) сидел в инвалидной коляске, в чёрных туфлях, чёрных брюках и в кремовой старомодной рубашке. Застёгнутый на все пуговицы, включая манжеты.

- Получилось! Подъезд открылся! - радостно крикнула ему Агнешка.

Он не улыбнулся. Вероятно, он уже знал.

Девушка подбежала к коляске и покатила её к двери.

- Надо вас забрать отсюда, - сказала она. - В любой момент всё может взорваться. Нельзя терять ни минуты.

Коляска резко остановилась - питон вцепился в колёса своими жилистыми руками. Агнешка полетела вперёд и устояла на ногах лишь потому, что ухватилась за резиновые ручки.

- Эй, пан, не чудите, - сказала она тоном обиженной девушки. - Виктор, Камил, помогите мне.

- Я должен остаться, - сказал сосед спокойным голосом.

- Как это? Я не понимаю!

- Пан Виктор, наверное, догадывается, почему.

Агнешка послушно перевела взгляд на Виктора.

- О чём это он? Что ты думаешь? - спросила она.

Виктор молчал, поэтому за него ответил ящер:

- Потому что это место нас не отпустит. Это просто невозможно. Мы здесь живём. Не хочется этого признавать, потому что мы предпочли бы жить где-нибудь... подальше, но уйти отсюда мы не сможем.

И внезапно Агнешка поняла. Она бросила ручки коляски, как будто те раскалились. Бледная, с широко раскрытыми глазами, она отошла от ящера и встала рядом с Виктором.

- Это, это невозможно... - пробормотала она. - Это неправда.

Сосед снисходительно улыбнулся.

- Дорогая пани Агнешка, - сказал он. - Последние несколько дней, вероятно, должны были изменить ваши определения таких дефиниций, как "невозможно" и "неправда". Так же должны были измениться и некоторые ваши представления о классически понимаемой онтологии, - он посмотрел на неё и добавил: - Это означает, что не всё существующее является тем, чем нам представляется.

Все трое замолчали, но только Агнешка выглядела шокированной.

- Ах, я забыл представиться. - Он сделал театральный жест рукой, каким наверное, в довоенные времена джентльмены заявляли миру о своей рассеянности. - Ксёндз Станислав Варслих из прихода Богоматери Розария в Старе Брудно. Благослови вас Бог, дети мои.

- Убийца, - тихо вставил Виктор.

- Да, и убийца. Всё правильно, дорогой пан корреспондент. И убийца. Я зачинщик преступления, свершившегося семьдесят лет назад, я причиной тому, что невинная женщина и её дети похоронены за стенами кладбища, я, в конце концов, самоубийца и, что уж тут говорить, призрак. - Варслих криво усмехнулся. - Хотите верьте, хотите нет, но иногда мне кажется, что я поплатился за свои злодеяния больше любых других убийц, которых носила земля.

Позади них что-то рвануло и зашипело. Агнешка почувствовала неприятный запах газа.

- Виктор, ты знал об этом? - спросила она. - А ты, Камил, тоже знал?

Услышав последнюю фразу, Варслих расхохотался.

Камил промолчал, за него ответил Виктор:

- Знал? Нет. Даже не догадывался - скорее, предчувствовал. У меня складывалось впечатление, что что-то не так, как должно быть. И моё предчувствие касалось не только пана Варслиха. Я думаю, это ещё не последний сюрприз. Ну что ж, думаю, надо уже уматывать, если нам не хочется остаться тут навсегда с ксёндзем Станиславом. Да, Камил? - Виктор посмотрел на парня.

- Погодите. - Агнешка остановила их взмахом руки. - Мне не даёт покоя одна вещь. Если убийство произошло так давно, если эта многоэтажка построена много лет назад, почему она закрылась только теперь?

- А вы как думаете? - Варслих ответил вопросом на вопрос.

- Ну, я не знаю.

- А когда всё это началось?

- Трудно сказать. Не знаю, что тут было раньше, но как только мы приехали, так это всё сразу и началось. Уже в первый день мы наткнулись на труп в лифте, а потом - потом уже становилось только хуже.

- Ну вот.

- Что значит вот? - рассердилась Агнешка. - Хотите что-то сказать, так и говорите. Через минуту вся эта халупа взорвётся, а вы всё намекаете на что-то...

Варслих драматично закатил глаза.

- Что ж, всех вас мучили собственные кошмарные сны, которые благодаря проклятию, хотя "благодаря" и не совсем удачное слово, становились, скажем так, намного реальнее, чем обычно. Но всё это всегда происходило у вас в головах, не буду говорить "только", потому что Граница на этот раз стала чрезвычайно тонкой. Но сны кое-кого были настолько мрачными, или, может, лучше сказать, настолько жуткими, а его воображение настолько объёмным и экспансивным, что его воображение стало реальностью для всех. Конечно, этот человек не был причиной случившегося, он стал, вроде как, - он потёр большой палец об указательный, подыскивая нужное слово, - катализатором. Теперь вы понимаете?

- Роберт, - прошептала она и схватила Виктора за руку.

- Да. Роберт, - подтвердил Варслих. - Хотя я бы не возлагал на него вину. Он просто слишком слаб, чтобы противостоять злу, облюбовавшему это место.

- Это он спрятал тело той женщины в подвале? - спросил Виктор.

Варслих утвердительно кивнул.

- Идёмте уже. Не хочу больше сюрпризов, - пробормотала Агнешка.

- К сожалению, - буркнул ей Виктор. - Тебя, наверное, ждёт ещё один. Правильно, Камил?

- Правильно, правильно, корреспондент, - со смехом ответил парень, он двинулся в глубь комнаты и встал рядом с Варслихом. - Я тут подумал, что, может, и я останусь, - прибавил он.

Агнешка охнула и села на табуретку возле двери.

- Угарный газ не выбирает, в какой комнате убивать, а в какой оставлять в живых. Я прав, дружище?

- Типа того, корреспондент. Думаю, ты простишь меня за этот поворот, да? А ты давно понял?

- Через пять минут, когда всё встало на свои места. На самом деле, это довольно глупо, что до меня не дошло этого раньше. Сперва эта несвязная история про угарный газ, от которого тебя, якобы, спасла изолента (по твоей версии выходит, что старики прилепили её на дверь уже после своей смерти). Потом ещё то, что ты не разрешил мне войти в свою комнату, ещё то, что тебе не хотелось спать, как нам, ещё то, что все эти дни ты ничего не ел и не пил. Даже не прикоснулся к чаю, который нам любезно предоставил ксёндз Варслих.

Агнешка молча качала головой, тихо повторяя: "Нет, нет, нет, это невозможно". Внезапно она встала и посмотрела Камилу в глаза.

- Камил, а скажи мне, это они сделали, правда? Твои родители, они же сами покончили с собой и с тобой, правда? Ты не имел к этому никакого отношения?

Камил не отвечал. Варслих и Виктор тоже молчали. Запах газа становился всё сильнее и сильнее. В глазах Агнешки проступили слёзы.

- Умоляю тебя, Камил, скажи мне, что это они, - плакала она, не сводя с него глаз.

Парень молчал, но она знала ответ. Жильцы пустующих квартир на Кондратовича не были жертвами.

Они были убийцами и самоубийцами.

- Кажется, вам уже пора, - спокойно сказал Камил.

- Да, уже бежим, - ответил Виктор. - Спасибо за помощь. Вам обоим. И ксёндзу, отцу Станиславу. И отдельно тебе, Камил. Спасибо. - Он улыбнулся другу и протянул ему руку с оттопыренным большим пальцем. Камил усмехнулся и ответил тем же жестом.

- Приятно было иметь с вами дело, - сказал Виктор, обхватил Агнешку и потащил её к двери.

- С вами тоже, - одновременно ответили призраки.

Уже в тамбуре стало ясно, насколько всё плохо. Все системы здания выходили из строя. С потолка капала вода, из счётчиков сочился газ, розетки искрили. Момент, когда накопится достаточно газа, а искра окажется достаточно сильной, мог возникнуть в любую секунду. Фактически, само их нахождение в доме придавало им статус живых мертвецов, и каждое мгновение промедления приближало Агнешку и Виктора к состоянию совсем уж неживых.

О лифтах не могло быть и речи. Побежали по лестнице, по которой текли потоки воды, извергнутой, вероятно, пожарным гидрантом на одном из верхних этажей. Агнешка поскользнулась, и только то, что Виктор крепко держал её за руку, спасло её от травмоопасного (смертельно опасного?) падения. Подстраховывая друг друга, они бежали вниз как можно быстрее. Точнее было бы сказать, что они не спускались, а производили контролируемое падение.

Через каждые два пролёта мелькали римские цифры с номерами этажей. Девятый, восьмой, седьмой - опасный поворот для Виктора, который чуть не закончился катастрофой - шестой, пятый...

Когда они пробегали дверь, ведущую на пятый этаж, Виктор не только услышал, но и почувствовал взрыв. Через долю секунды дверь, отделяющая лестницу, вырвалась из рамы, полетела вслед за Виктором и Агнешкой, ударилась о стену и превратилась в месиво обломков, когда взрывная волна продолжила нести её вниз по лестнице. Виктор поморщился, услышал хруст в колене, которым ударился об пол. Избыток адреналина притупил боль, но он знал, что ничего хорошего от этого ожидать не приходится. Тем не менее, он моментально поднялся, подхватил Агнешку, и они понеслись дальше. Это ещё не ТОТ взрыв, но, несомненно, последнее предупреждение.

Четвёртый, третий, второй, первый...

Они остановились у лестницы в подвал. Одна из свечей, отнесённая водой в угол, каким-то чудом пережила затопление и всё ещё светилась мерцающим светом. И погасла, когда Виктор посмотрел на огонёк.

- Подожди! - крикнул они и схватил Агнешку за руку. - Мне нужно тебе кое-что сказать.

- Сейчас?! Ты с ума сошёл?!

- Да, я должен сказать это перед тем, как мы выйдем. Помнишь, когда с рассказывал о Гонорате, упомянул как-то, что моя жена меня не выдержала, забрала дочь и ушла?

- Помню?

- Это не правда.

Наверху загремело. Штукатурка посыпалась с потолка и осела на чёрных волосах Виктора. Агнешка вопросительно посмотрела на него.

- Она не ушла. Я выгнал её. Вышвырнул, как собаку. Выпихнул за дверь, пока Матильда была в детском саду. Сказал ей уходить. Помню, как она цеплялась за дверную ручку, умоляла, чтобы я этого не делал. Но я оттолкнул её и закрыл дверь. Потом упаковал её вещи и вещи Матильды в пакеты для мусора. Выставил все в коридоре, и пока я выносил эти мешки, Вероника сидела на полу в тамбуре и плакала.

Агнешка смотрела на него, явно потрясённая.

- Ничего хуже в своей жизни не делал. Даже не знаю, почему я так поступил, хотя и догадываюсь. И я уверен, что теперь готов посвятить покаянию каждую из оставшихся минут моей жизни, даже отдать их все, лишь бы Бог позволил мне хоть на секунду увидеть мне моих девочек. Ты понимаешь, почему я тебе это говорю и почему прямо сейчас?

Последнюю фразу Виктору пришлось уже кричать. Многоэтажка умирала, издавая убийственные звуки, происхождение которых уже не поддавалось опознанию. Отовсюду доносился стон бетона и стали - от стен, потолков, полов, коридоров, лифтовых шахт и лестничных клеток. Это были ужасные последние вздохи.

- Думаю, что знаю! - крикнула ему в ухо Агнешка, и всё же, он скорее догадался, что она говорит, чем услышал.

Всё ещё держась за руки, они выбежали в холл, спрыгнули со ступенек и вылетели во двор, где все жильцы наблюдали за происходящим. Виктор заметил мать Эмилии, лежащую на руках у дочери, которая явно ещё не до конца успела прийти в себя. Роберт до сих пор не пришёл в сознание.

Виктор стал рядом со всеми и повернулся, чтобы посмотреть на свой дом. Тот со свистом втягивал в себя воздух.

Здание вело себя, как живое. Производило лёгкие движения - клубы дыма втягивались и выбрасывались - дышало, словно чудище, а за некоторыми окнами мерцало пламя. Жёлто-красное или холодное сине-фиолетовое. С нескольких балконов падали каскады воды. Однако всего этого пиротехнического шоу Виктор не замечал. Он смотрел на фигуры, стоящие у окон. На тех, кому пришлось остаться.

Их было много, больше, чем он предполагал. В этой массе он легко различил фигуру Камила и сидящего рядом с ним Варслиха. Он помахал им, но они остались без движения. Вместе с другими они смотрели в одну точку, высоко над Виктором и далеко за его спиной. Их лица были до того неподвижными, до того бесстрастными, что казалось...

Что они казались мёртвыми.

Внезапно здание застряслось сильнее, размывая черты фигур в окнах, и Виктор закрылся руками, понимая, что вот-вот произойдёт взрыв. Он посмеялся про себя, подумав о том, что предпринял для защиты от одиннадцатиэтажного дома, стоящего в двадцати метрах и готового обрушиться. Закрылся руками.

Здание перестало трястись и вздохнуло. Виктор почувствовал как порыв всасываемого воздуха тянет его к подъезду, увидел, как клонятся деревья, и сухие листья летят в открытую дверь, как в пылесос. Все пригнулись и отступили на шаг, как люди на пляже во время шторма.

Внезапно ветер улёгся, и Виктор тоже затаил дыхание, ожидая ударной волны. Но взрыва не произошло. Здание замерло, фигуры в окнах исчезли. Всё стихло.

Собравшиеся у подъезда стояли неподвижно, гадая, всё ли уже или это просто минута передышки перед чем-то похуже.

Но уже всё закончилось. Люди, похожие на собственные тени, неуверенно улыбались друг другу.

- Ну и зашибись. Такой прекрасный день сегодня, так что съезжу-ка я, наверное, на Бемово⁷⁷, навестить сына, - сказал смотритель, потирая руки. - Но завтра вернусь. Не думайте... - он остановился на полуслове с открытым ртом, уставившись на какое-то окно дома. Виктор проследил за его взглядом и обомлел. На верхнем этаже кто-то стоял у окна.

Ярек Квашневский. Человек, который заперся, чтобы обрести себя.

Этот кадр вышел на балкон, перегнулся через перила и крикнул им:

- Эй, народ, что происходит? Что-то не так с домом? Чего вы все повыходили?

Только тогда оцепенение отпустило, и все засмеялись как сумасшедшие. Выжили. Агнешка оторвалась от стонущего Роберта и подошла к Виктору.

- И что, корреспондент, ты теперь будешь делать? - спросила она.

Это был хороший вопрос.

Конец 00.01. Вход в подъезд. 6 декабря 2002 года, 16:40.

Девочка. Значит, папа теперь живёт в этой новой многоэтажке?

Женщина. Да, лапуля, на самом верху.

Девочка. Ты уже была у него?

Женщина. Была.

Девочка. Без меня?

Женщина. Да.

Девочка. Фу. Не делай так.

[шаги]

Девочка. А вдруг папа меня не узнает?

Женщина. В этом ты можешь даже не сомневаться, лапуля. Твой папа узнает тебя всегда и везде. Знаешь, почему?

Девочка. Почему?

Женщина. Потому что он любит тебя больше всех на свете, ты его самая любимая доченька.

Девочка. Посмотрим, поймёт он, что это я говорю? Интересно, он помнит мой голос? Можно я позвоню? Пожалуйста, мама, я уже дотягиваюсь!

Женщина. Можно. Я уверена, что папа помнил бы твой голос и через миллион лет, на самом краю Вселенной.

Девочка. Какой номер?

Женщина. Сорок.

Девочка. А это как?

Женщина. Четыре и ноль.

Девочка. Ага.

[домофон]

Мужчина. Да?

Девочка. Папочка, это мы!

Разумеется, все события, описываемые в этой книге вымышлены. Хочу подчеркнуть, что все персонажи тоже вымышлены, и любое сходство с моими родственниками, друзьями и, в особенности, с незнакомыми людьми является случайным и непреднамеренным.

Топография и история Бродно также частично вымышлены - а точнее, творчески адаптированы под требования сюжета. Прошу прощения у всех ценителей этого крайне интересного района столицы, если вы сочли себя оскорблёнными. Я могу оправдываться лишь ссылаясь на преступное право автора создавать воображаемый мир по своей прихоти, не принимая во внимание никого и ничего - в том числе и историю.

И напоследок немного благодарственных слов. Идея произведения пришла ко мне, когда мы с братом ехали в лифте многоэтажки в Бродно и прикалывались, размышляя, в до чего жутких фильмах ужасов можно было бы задействовать такой лифт. Позже Войтех оценивал мои замыслы, был первым редактором и критиком книги. Без него ничего бы не вышло.

Спасибо, старик!
З.

Варшава, 21 июня 2004