Пинскер Сара (перевод: Самаева Маргарита)
Признаки жизни

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сорок лет назад Вероника сбежала из дома, разрушив отношения с сестрой. Теперь она возвращается, чтобы просить прощения. Затерянный в Западной Вирджинии дом Вайолет оказывается полон воспоминаний об утратах и странных секретов. Но самый главный секрет - это сама Вероника.
[]
  
  Если поехать к моей сестре Вайолет сегодня, окажешься в совсем ином месте, нежели то, что я застала в свой первый приезд. Дорогу в гору, к примеру, закатали в асфальт - для удобства туристов, на которых теперь всё держится. А в те времена, сев за руль чего-то кроме фермерского грузовика, запросто можно было свернуть ось или оставить в колее покрышку; в тот день я, по незнанию, прикатила на "Ягуаре".
  
  Это было задолго до того, как мобильники и спутниковая навигация стали общедоступными, так что у меня имелись только дорожный атлас TripTik и мои каракули - расшифровка того, что она надиктовала по телефону неделю назад: "Сворачиваешь с главной дороги, ехать придется дольше, чем кажется, и моя подъездная дорожка - вторая справа". Её голос, который я слышала после стольких лет, казался грубым кожаным слепком того, что я помнила с юности.
  
  Не прошло и двух минут после того, как я съехала с шоссе, как в выбоине глубиной с бассейн у меня лопнула левая передняя шина. "Второй съезд справа" не казался чем-то запредельным даже с довеском в виде этого жеманно-простецкого "ехать дольше, чем кажется", так что я оставила машину на заросшей травой обочине и смирилась: дальше придётся идти пешком. Стоял июль, день выдался знойный, но я выехала из Балтимора поздно, так что время близилось к 4. По крайней мере, деревья укрывали меня от косых лучей солнца.
  
  Двадцать минут спустя мимо не проехало ни одной машины, а я добралась только до первого съезда. Меня покрывал толстый слой пыли, прилипшей к потной коже, и еще более толстый слой раздражения: на нее - за расплывчатые указания по поводу дороги; и на себя - за весь этот дискомфорт, который я сама же себе и устроила, выбрав не ту машину и не тот наряд. На мне был розовый сарафан с пионами и босоножки на танкетке, хотя от высоких каблуков к тому времени я почти совсем отказалась, хотелось произвести какое-никакое впечатление после сорока пяти лет разлуки. Я не ходила босиком с детства, но после пары неуверенных шагов сбросила туфли и понесла их в руке, решив, что лучше содрать в кровь подошвы, чем сломать лодыжку.
  
  По крайней мере, физподготовки для этой прогулки у меня хватало; ежедневное плавание, теннис и аэробика дважды в неделю поддерживали меня в форме, которую мой врач называл "великолепной для моего возраста". "Чем бы вы ни занимались, продолжайте в том же духе", - сказал он мне на последнем осмотре. У меня не хватило духу признаться, что я вот-вот лишусь всяческой мотивации. Плавать мне нравилось, а вот все остальное я делала лишь ради фигуры; наслушалась историй о дамах на телевидении, к которым продюсеры приходят с просьбой сбросить пару фунтов для камеры. Буду ли я так же стараться и в следующем месяце, когда уйду из кресла ведущей? Я понятия не имела, чем займусь после; как и эта дорога, что, казалось, с каждым шагом уходила вверх все круче и не давала заглянуть за поворот.
  
  Жара, подъем и камешки, впивающиеся в ступни, давали хороший повод не спешить, но вовсе не они заставляли меня едва плестись к цели. Если бы я знала, куда ещё податься, я бы, наверное, развернулась. Спасовала. С другой стороны, ведь это я сама разыскала сестру, сама сделала тот невозможный первый звонок, крутя телефонный шнур в потных ладонях и набираясь храбрости; и столь же невероятно было, что она пригласила меня к себе, всего в паре часов езды от моего дома. Неужели мы все это время прожили всего в сотне миль друг от друга? Если она согласилась меня увидеть, может, эта поездка была частью моего искупления. В любом случае, у меня было время подумать о том, что встало между нами, и о том, каково это - снова вернуть сестру в свою жизнь.
  
  К тому моменту, как я добралась до её подъездной дорожки, миновав усыпанные белыми цветами кусты и ящики с ещё более яркими и пестрыми цветами, и остановилась перед маленьким фермерским коттеджем, я уже успела вдоволь поспорить сама с собой, высказав все за и против. Мне всё ещё хотелось загладить вину; и всё ещё казалось, что проще - оставить все, как есть. Даже после этого марш-броска я помедлила, прежде чем нажать на звонок. Потянула время: натянула на грязные ноги босоножки и взбила короткие волосы на потном затылке. Я, наверное, развернулась бы и ушла, если бы она рассмеялась, увидев меня в дверях, но она лишь прикрыла ладонью глаза от солнца, окинула меня оценивающим взглядом и сказала: "Дай-ка мне ключи. Пошлю парня за твоей машиной".
  
  А потом она меня обняла.
  
  Мы не виделись больше сорока лет, и нить, связывавшая нас сейчас, была тонка, как паутинка. В детстве мама строго-настрого наказывала нам никогда не говорить друг другу ничего обидного, и, следуя этому наказу, мы вообще перестали разговаривать, когда накопили достаточно взаимных обид. Конечно, причины были не только в этом, но я это просто к тому, что её поступок застал меня врасплох.
  
  Если бы я ждала объятий, я бы, наверное, увернулась, но этот порыв нежности был совершенно внезапным и настолько кратким, что я не успела сообразить, куда мне девать руки. Но как только она меня отпустила, тут же схватила меня за них, и тут уже я не просто не знала, что с ними делать; они меня больше не слушались. Она сжимала мои ладони и смотрела мне в глаза, и мне ничего не оставалось, кроме как смотреть на неё.
  
  Нельзя было сказать, что она не изменилась. Понятия не имею, чем она занималась все эти годы, но она явно проводила их на улице. Лицо в морщинах, выбивавшиеся из-под красной банданы волосы почти сплошь седые, с редкими коричневыми прядями. На ней была клетчатая рабочая рубаха и грязный комбинезон; и это при том, что она знала о моем приезде.
  
  А что она увидела, глядя на меня? Утром, отправляясь в путь, я выглядела безупречно. Сознательно. Короткие волосы, уложенные высокой волной и за бешеные деньги выкрашенные в тот самый медово-русый оттенок, какой был у меня в двадцать. Я позволила себе немного пластики, и сделали ее отменно; никто не догадался бы, что я старше её на год. Не то чтобы это имело значение.
  
  Она шагнула вглубь дома и жестом пригласила меня в гостиную.
  
  Я замялась. "Можно в уборную?"
  
  Она указала на дверь под лестницей, где я обнаружила одну из тех крошечных недо-ванных, что появляются, когда хозяева дома с одной ванной наконец понимают: им ее не хватает.
  
  В зеркале на моем лице еще держались остатки утреннего макияжа. Я подправила помаду и прислушалась. Она окликнула кого-то наверху; того самого мальчика, о котором упомянула, сына или внука, предположила я. Как странно - не знать такого о собственной сестре. На лестнице раздались шаги, потом открылась и снова закрылась входная дверь. Я справила нужду, потом задрала платье повыше и парой клочков туалетной бумаги промокнула лужицу пота, собравшуюся в ямке на пояснице. Над кольцом для полотенец висела маленькая фотография в рамке - спящая собака, но, присмотревшись, я поняла: на самом деле это был камень, похожий на спящую собаку. В углу - подпись Вайолет; я бы не сказала, что смогу узнать ее почерк, но узнала. Уроки чистописания миссис Хоппер в четвёртом классе не прошли бесследно для нас обеих.
  
  Я задержалась в прихожей, рассматривая другие фото, и только потом прошла в гостиную. На одном - улыбающаяся семья: Вайолет и мужчина с квадратным лицом и грудью колесом, на ноге у каждого сидит по маленькому мальчику, а между ними стоит третий, чуть постарше; снимок, вероятно, сделали в начале шестидесятых, судя по одежде и причёскам. На других фотографиях мальчики играли в бейсбол, позировали в скаутской форме, сидели втроём верхом на невозмутимом пони. Потом скачок во времени, и ещё одно фото: трое подростков и тот же мужчина, все в солнечных очках, развалились в шезлонгах. Ни одного снимка нас в детстве или наших родителей, правда, мы и не были большими любителями фотографироваться.
  
  Мебель в гостиной была утилитарной, сборная солянка из разных десятилетий, комфорт тут явно преобладал над стилем. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать то, что должно было броситься в глаза сразу: барный столик наших родителей с хрустальными графинами в свинцовой оправе и буфет, где мама хранила посуду, - единственная добротная мебель из нашего детства. Этот мини-бар часто всплывал у меня в памяти все эти годы; всякий раз, наливая себе выпить у похожей стойки, я думала: надо же - родители спали на матрасе прямо на полу, мы ели за столом на шатких ножках, который отец нашел в закрытой закусочной, никто из нас никогда не приглашал в дом друзей, но наши родители готовили друг другу напитки в хрустале, будто век жили в роскоши.
  
  Про буфет я забыла напрочь. Заглянула внутрь - нет ли там маминых старых потрескавшихся тарелок, но он был забит контейнерами "Таппервэр" с чем-то вроде сантехнической фурнитуры. Вполне логично, что мебель досталась Вайолет; она одна занималась всем, что касалось их скромного наследства, ведь, когда они умерли, я все еще была с ними в ссоре.
  
  Даже не помню, как я узнала о похоронах отца. Это был единственный раз за все эти годы, когда мы мельком увиделись, тогда я держалась на другом конце часовни от Вайолет и ушла сразу же после службы и торопливых объятий с мамой. В любом случае, в тот день я и сама была не в себе, чувствовала себя чужой, эгоистично уйдя в себя и думая: были бы наши отношения с отцом хотя бы вполовину не такими ужасными, если бы мы с Джоном не сбежали сразу после школы? - и старалась не вспоминать, что его холодность ко мне задолго до этого и стала одной из причин моего побега.
  
  Я нашла Вайолет на кухне. Там было чисто и прохладно, над головой дребезжал разболтанный вентилятор. Бытовая техника цвета авокадо напоминала реликвии древнего мира. На столешнице из "Формики" стояла желтая миска "Фиеставер", полная черной малины.
  
  "Садись", - сказала она, и я выбрала ближайший к себе стул.
  
  "Рада, что ты здесь, Спиди, - продолжила она. - Мне нужна твоя помощь".
  
  "Тебе... нужна моя помощь". Все, что я собиралась сказать, вылетело в открытое окно. Это ведь я ей позвонила, а не наоборот. Это я решила, что она мне нужна настолько, что я попытаюсь разрушить эту стену между нами, а она делает вид, что это ее заслуга. И еще это детское прозвище, как будто мы все еще дети и закадычные друзья. Или, может, у нее просто отшибло память?
  
  "Я удивилась, когда ты позвонила". Значит, с памятью все в порядке. По крайней мере, она признавала, что инициатива исходила от меня. "В последнее время я много думала о тебе и о тех глупостях, которые встали между нами".
  
  "Глупостях".
  
  "Ты так и будешь все за мной повторять? Глупостях, да. Хочешь воды? Может, холодного чаю?"
  
  Она вытряхнула несколько кубиков льда из пластикового лотка и налила два стакана чая из кувшина в холодильнике. Чай был крепкий, с лимоном, без сахара. Я выпила свой залпом, и она налила еще, я прижала стакан ко лбу и на секунду закрыла глаза. Когда я их открыла, она смотрела на меня.
  
  "Ну рассказывай - чем ты занималась всё это время?" - спросила она с невозмутимым лицом, словно речь шла о прошедших выходных, а не о событиях последних сорока лет, и я едва не поперхнулась чаем. Секунду спустя уголок её рта предательски дрогнул, глаза сощурились, и незнакомка передо мной, та что изо всех сил пыталась не прыснуть от смеха, перестала быть незнакомкой. Я сама не смогла сдержаться, и вот уже мы обе хохотали до слез.
  
  "Ну а серьёзно, - сказала она, когда мы успокоились. - Хочу знать всё, что ты захочешь мне рассказать. Рассказывай всё".
  
  Время будто сжалось, и я выпалила всё, что смогла. Я решила, что она ровным счетом ничего не знает о моей жизни; мы почти ничего не сказали по телефону. "Я ведущая вечерних новостей. Скоро оттуда уйду, хотя мне сказали, что время от времени я могу предлагать собственные сюжеты. Жду не дождусь, когда у меня будет больше времени на волонтёрство и не такой жёсткий график".
  
  "Боже, понятно, Мерфи Браун. - Она снова рассмеялась, коротким, отрывистым смешком, на этот раз не приглашающим меня присоединиться. - Я не пытаюсь записать тебя в попечители какого-нибудь фонда. Расскажи мне что-нибудь, чего нет в твоем резюме. Не обязательно слишком личное - знаю, мы к этому еще не готовы, - но хоть что-то? Я даже не знаю твоей фамилии".
  
  Как я поняла, скрытый вопрос заключался в том, остаюсь ли я всё ещё миссис Джон Симмонс, а если нет, то как давно перестала. А может, она и знала, но просто выуживала подробности. В любом случае, я не была готова отвечать. "Максвелл". Я немного помедлила и добавила: "Максвелл был моим вторым мужем. Я оставила фамилию даже после развода и повторного замужества - моя карьера уже пошла в гору, да и звучала она неплохо".
  
  "Вероника Максвелл. И правда хорошо звучит, как имя кинозвезды. Подходит той, кого назвали в честь Вероники Лейк*".
   _________
  * Вероника Лейк (1922-1973) - американская актриса, звезда Голливуда 1940-х.
  
  "Меня назвали в честь цветка, как и тебя", - поправила я, хотя в те годы, когда сбавляла себе возраст, сама часто говорила то же самое.
  
  "Как скажешь". Она встала, взяла с сушилки две десертные тарелки и, поставив одну передо мной, зачерпнула горсть чёрной малины из миски между нами. "Ты вовремя приехала, она как раз поспела. Собрала сегодня утром. Полагаю, ты по-прежнему любишь ягоды?"
  
  Странно, что об этом вообще нужно спрашивать. Мои самые первые воспоминания - как я срываю ежевику и малину с кустов в лесу за домом. "Только не попадитесь Мэлоунам", - всегда предупреждала мама, вручая нам ведерко; она варила варенье, закатывала в банки или же совала в пироги все, что мы приносили. Технически земля, где мы собирали ягоды, принадлежала Мэлоунам - как и наш дом, мы арендовали у них участок - и когда наши животы и ведерко были полны, а нам надоедало собирать, мы не останавливались именно из-за этого предупреждения: рисовали на камнях и деревьях рожицы, давали им имена и представляли себя гостями в их волшебных владениях, разрисовывали себе лица ягодным соком и грязью из ручья, и Ви говорила: "Подожди, сейчас покажу тебя маме", и тащила меня за руку обратно к дому.
  
  Я потянулась к миске.
  
  "А что насчет тебя?" Я постаралась, чтобы мой вопрос прозвучал как можно легче, позволяя ей истолковать его, как угодно: про ягоды, про замужество, про что угодно, на ее выбор. Нашла ли ты счастье после того, что я натворила? Этого спросить я не могла. Вместо этого я кинула в рот ягоду, покатала по языку и надкусила. Ее вкус напоминал лето, жаркие послеполуденные часы; я уже и не помнила, когда в последний раз видела черную малину, не говоря уже о том, чтобы ее есть, теплую и спелую.
  
  Входная дверь открылась и снова закрылась, и по лицу сестры пробежала волна облегчения.
  
  "Мы на кухне", - крикнула она.
  
  Я сидела спиной к двери, у самого прохода, так что мне пришлось повернуться и вытянуть шею, чтобы увидеть вошедшего. Молодой человек, лет около двадцати, с каштановыми волосами ниже узких плеч, с жидкими усиками и эспаньолкой. Он был высоким и очень худым, без намека на мускулатуру; с этого ракурса он производил впечатление неуклюжей груды отдельных разрозненных частей. Он остановился у входа в комнату, прислонившись к дверному косяку.
  
  "Шейн, это моя сестра..." - она повернулась ко мне. "Как ты хочешь, чтобы он тебя называл? Тётя Вероника - слишком вычурно, но не думаю, что ты захочешь, чтобы кто-то ещё звал тебя Спиди".
  
  "Приятно познакомиться, Шейн. - Я прикинула варианты. - Можешь звать меня тётя Ронни".
  
  Вайолет выглядела удивлённой. "Ты теперь Ронни? В детстве ты ненавидела, когда тебя так называли".
  
  "Потом появилась Ронни Спектор*, и я решила, что это не так уж и плохо". Я качнулась на стуле, изобразив танец в духе девичьей группы из 60-х. Это помогло мне немного расслабиться; я ведь никогда раньше не была тётей.
   _________
  * Ронни Спектор - американская певица, соучредительница и фронтменка девичьей группы 1960-х годов The Ronettes.
  
  "Приятно познакомиться, тётя Ронни, - вежливо сказал Шейн. - Я поехал поменять Вам проколотую шину, но, похоже, когда она лопнула, диск тоже погнулся, так что просто поставить запаску не получится".
  
  "А в городе можно купить новый?" Моя сестра съела ещё одну ягоду, бросив короткий хвостик в растущую горку на своей тарелке. "Наверное, если живёшь на такой дороге, к проколам привыкаешь", - подумала я.
  
  Парень покачал головой. "Такого у них точно не будет".
  
  "У меня иномарка", - сказала я, и это прозвучало как хвастовство, хотя задумывалось, скорее, как извинение.
  
  Шейн продолжил, как будто я ничего и не говорила: "Да и поздно уже; с машиной за ночь ничего не случится. Ваши сумки из багажника я забрал".
  
  "Тебе повезло: примерно в часе езды отсюда, в Хагерстауне, есть мастерская по ремонту экзотических авто, - сказала Вайолет. - Они обслуживают все эти навороченные тачки отдыхающих из Вашингтона, которые садятся брюхом на наших дорогах. Можем завтра к ним съездить; если нужного не будет в наличии, они закажут, а Шейн без проблем все поставит".
  
  "Спасибо. Извини, что прошу ещё об одном одолжении, но не мог бы кто-то из вас подбросить меня до отеля? Он в Беркли-Спрингс". Внезапно всё вокруг показалось бесконечно далёким.
  
  "Чепуха, - парировала Вайолет. - Позвони и отмени. Останешься у нас".
  
  После такого заявления у меня не осталось выбора, хотя неловкость между нами никуда не делась. Я планировала постепенное сближение, три дня болтать за чашечкой кофе, а потом возвращаться в гостиницу, отмокать в горячих источниках и постепенно готовиться к извинениям. Вместо этого я оказалась в долгу у сестры, которая мне ничего не должна. В любом случае в долгу, ведь мой отказ означал бы для них долгую поездку в город, а любая отговорка, которую я могла придумать, выглядела бы жалкой и прозрачной. Так я и осталась у них той ночью.
  
  Шейн поднял мои сумки по узкой лестнице, прошел половину такого же узкого коридора, остановился и оглянулся.
  
  "Она может переночевать в комнате Бада", - донеслось у меня из-за спины, Вайолет отвечала на его неозвученный вопрос. А потом, обращаясь ко мне: "Гости у нас не бывают".
  
  Мне показалось это странным, особенно после того, как она только что пригласила погостить меня, но все прояснилось, когда я прошла за Шейном в последнюю комнату справа. Он поставил мой багаж перед шкафом, осторожно протиснулся мимо меня назад, пересек коридор, зашел в комнату напротив и закрыл за собой дверь.
  
  Я оказалась в комнате мальчика. Небольшое помещение, где главное место занимала простая односпальная кровать из дуба, аккуратно застеленная вязаным лоскутным одеялом в коричневых, оранжевых и синих тонах. Комод с тремя ящиками, маленький письменный стол со стулом и книжные полки в два ряда с детской энциклопедией да парой романов в мягких обложках составляли с ней гарнитур. В углу на ящике из-под молока стоял проигрыватель, под ним - колонки, а рядом - еще один ящик с пластинками. На стенах висели постеры Jimi Hendrix Experience и Grateful Dead. Все вокруг было чистым; в комнате не стоял тот затхлый запах, который так часто витает в нежилых помещениях.
  
  "Мой средний сын, но его давно нет, он ушел от нас раньше всех". В комнату вошла Вайолет. Она села на кровать, достала из-под подушки плюшевого медведя и положила себе на колени. Я опустилась на стул у стола - жесткий, деревянный. "1971-й. Автомобильная авария, он тогда учился в старшей школе. Забавный парнишка. Как раз только всерьез увлекся музыкой и антивоенной политикой; думаю, будь у него чуть больше времени, стал бы хиппи".
  
  "Мне очень жаль", - сказала я, и это была правда. Племянник, которого я никогда не видела и не увижу. Двойная боль утраты: за сестру и за себя.
  
  "Надеюсь, тебе не будет неуютно тут спать? Это не святилище, как может показаться. Мы все за эти годы приходили сюда послушать пластинки на полную громкость, когда нужно было побыть одним".
  
  Она встала и положила мишку мордочкой вниз на комод, избавив меня от необходимости сталкивать его с кровати. "Ванная рядом. Я оставлю там чистые полотенца, если захочешь ополоснуться с дороги".
  
  Это была семейная фразочка, ещё со времён, когда наш отец развозил заказы. Ополоснуться с дороги. Странно слышать её снова спустя столько лет. И мне действительно этого хотелось, но долгая дорога и поиски дома вымотали меня. Я откинулась на кровати, намереваясь лишь на секунду закрыть глаза, но провалилась в глубокий сон.
  
  Мне снилось, будто я вновь иду по той дороге, но на этот раз было ощущение, что за мной наблюдают; нечто с яркими, как лампы, глазами двигалось параллельно мне за деревьями. Как ни странно, это не было страшно. Это ощущалось, скорее, как опека, а не слежка.
  
  Когда я проснулась, в комнате было темно, и я никак не могла понять, где нахожусь. Я не помнила, как ушла Вайолет; неужели я уснула прямо при ней? Я пришла в себя и, шаркая ногами, побрела в сторону коридора, ориентируясь на свет, пробивавшийся из-под двери Шейна. Душ по-прежнему манил, но в коридоре пахло томатным соусом, а на часах было 9:30, что означало, что я, скорее всего, проспала ужин. Я ограничилась тем, что плеснула воды на затылок и веки.
  
  Когда я вошла в гостиную, Вайолет поднялась с дивана, бросив потрепанный томик на подушку рядом с собой.
  
  "Прости, - сказал я. - Это было невежливо с моей стороны".
  
  "Не волнуйся. Должно быть, ты совсем вымоталась, раз так быстро отрубилась". Она поманила меня за собой на кухню, достала из холодильника тарелку и поставила в микроволновку. "Это просто замороженная лазанья, так что ничего особенного не жди. Разморозила с утра на случай, если всё сложится хорошо, и ты захочешь остаться на ужин".
  
  Она так и не сказала, прошло ли всё достаточно хорошо или к гостеприимству её вынудила моя машина, но мы всё ещё разговаривали, а это уже чего-то стоило.
  
  Лазанья была вполне сносной. Когда я поела, она наполнила два пузатых бокала янтарным бренди из одного из отцовских графинов, и мы переместились на застеклённую веранду. Никакого света, кроме того, что мы оставили на кухне, тут не было, и моя сестра в деревянном кресле-качалке рядом со мной растворилась в темноте, остался лишь голос. Он звучал чуть глубже, чем я помнила, но интонация её речи странным образом напоминала родной дом. Без всякого намека на ее новое - постаревшее - лицо, мое воображение рисовало в креслах нас юными. Подростками, еще до нашей ссоры, когда мы еще заканчивали мысли друг друга.
  
  Мы болтали обо всем подряд: о садах, о том, что никто больше не пьет бренди, о нелепом подборе актеров в экранизации "Дома духов"*, который мы обе читали и смотрели. Я чувствовала, как бренди развязывает мне язык, почти достаточно, чтобы спросить то, что действительно было у меня на уме. Приходилось сознательно сдерживаться, чтобы не лезть с расспросами. Когда я раздобыла ее номер телефона, я удержалась от соблазна узнать о ней больше; мы прожили всю взрослую жизнь порознь, и казалось нечестным давать себе преимущество, вызнавая, какой путь она прошла. Я хотела услышать все от нее самой. Мне казалось, к этому мы еще не были готовы, поэтому я старалась держаться нейтральных тем.
   _________
  * "Дом духов" (1982) - дебютный роман чилийской писательницы Исабель Альенде. Был экранизирован в 1993 году. Главные роли исполнили Мерил Стрип, Джереми Айронс, Гленн Клоуз и Антонио Бандерас.
  
  "Послушай, - сказала она, когда разговор переключился на очередную незатейливую тему. Кажется, я спросила, чистят ли их дорогу зимой. - Если коротко, я потеряла всех. Я говорю это не для красного словца и не чтобы вызвать жалость, но ты ходишь вокруг да около вопроса, на который я лучше отвечу прямо. Я потеряла всех".
  
  "Ты имеешь в виду всех, кроме Шейна?"
  
  "Да. Именно это я и имею в виду. - Она поднялась с кресла. -Уже за полночь. Если еще посидишь на веранде, выключи свет, когда пойдешь наверх". Она забрала у меня бокал и вышла на кухню, потом тут же высунула голову обратно. "Хорошо, что ты здесь. Знаю, я немного колючая; кажется, совсем одичала. И прости, если мое гостеприимство не такое, к какому ты привыкла".
  
  "Да что ты, спасибо, что разрешила остаться. Тебе совершенно не за что извиняться". "А вот мне - есть", - чуть было не сорвалось у меня. Я уже почти готова была это сказать.
  
  До меня донесся шум льющейся из крана воды и звон загружаемых в посудомойку тарелок. Свет из окошка у меня над головой мигнул и погас, а потом снова зажегся, специально для меня, подумала я, словно она выключила его по привычке и вдруг вспомнила, что я здесь.
  
  Теперь, когда мое внимание не было приковано к сестре, я дала ему волю. За стеклянной стеной веранды царила непроглядная тьма, и я не могла угадать, что же там за домом: поля, лес, водоем или кирпичная стена. Вдали пронзительно закричала сова, а следом, я была почти уверена, - послышалось кваканье древесных лягушек, закативших шумную оргию. На этом мои познания в дикой природе и заканчивались - ничего, кроме смутных детских воспоминаний. Мы жили у леса всего одно лето, прежде чем переехать в Дарем, потом в Мемфис, а после в Колумбус.
  
  Возможно, именно поэтому они так глубоко засели в памяти и теперь так явственно всплыли здесь, в этой сельской глуши. Там, в лесу, мы придумывали себя. Мы были исследователями на новой планете, принцессами Марса, гостьями в царстве фей. Мы изобретали языки и игры и рассказывали друг другу секреты просто ради того, чтобы их хранить. Каждое пережитое тогда событие было уникальным опытом и никогда больше не повторялось.
  
  Что-то зашуршало совсем рядом, и мои мысли метнулись к ярким, как лампы, глазам из моего сна, и с природой на сегодня было покончено. Да и вообще, наверное, лучше попытаться снова заснуть, чем бодрствовать без цели.
  
  На кухне все было прибрано. Я машинально потянулась запереть заднюю дверь, но потом сообразила, что мы в деревне, и, наверное, сестра не заморачивается по этому поводу, раз не сказала мне этого сделать. Городская мышь во мне все равно щелкнула замком, потом я налила стакан воды, чтобы взять в постель, и, уходя, выключила на кухне свет, как мне и велели.
  
  Я не была уверена, нужно ли гасить свет на лестничной площадке, поэтому оставила его и пошла быстро принять душ, - наконец-то ополоснуться с дороги, как советовала сестра. Я надеялась, что это меня расслабит, но почувствовала себя бодрее прежнего. Я надела шелковую пижаму - хорошо хоть не забыла захватить - и порылась в сумке в поисках "Корабельных новостей"*, которые как раз читала. Поиски не увенчались успехом, и через мгновение меня осенило, я бросила книгу на соседнее сиденье, когда потянулась за бумажником, чтобы заплатить за бензин.
   _________
  * "Корабельные новости" - роман американской писательницы Энни Пру, опубликованный в 1993 году.
  
  Я сдалась и стала изучать книжные полки в спальне. Полки Бада - еще одно "цветочное" имя, как и Вайолет с Вероникой. Его вкусы были вполне предсказуемы, учитывая, что сестра говорила о его желании стать хиппи: Гессе, Керуак, трилогия "Властелина колец". Ничего такого, что хотелось бы почитать.
  
  Тут я подумала: будь я в отеле, развесила бы одежду несколько часов назад. Спасать ее было уже поздно - придется либо просить утюг, либо смириться со складками, - но я могла хотя бы минимизировать ущерб. Я открыла небольшой шкаф, но он был забит коробками из-под обуви и пластиковыми контейнерами. Тогда ящики.
  
  В комнате меня ничто не удивляло, пока я не открыла средний ящик комода: он был полон камней. Сотни серых камней размером с ладонь - таких, какие, наверное, валяются на пыльной подъездной дороге, прокалывая шины. В верхнем ящике камни были помельче, разноцветные, отполированные речной водой. Нижний ящик не поддавался. Я присела на корточки и потянула сильнее, он резко выскочил, и я шлепнулась на пол перед очередным собранием камней. Когда я подняла голову, в дверном проёме стоял Шейн.
  
  "Тётя Ронни, Вы в порядке?" Непривычное обращение резануло слух. Я позволила ему помочь мне подняться; его движения были мягкими, осторожными, а руки - сильными.
  
  "Да. Я просто искала, куда повесить одежду. Вы меня не ждали; логично, что шкаф и ящики заняты". Заняты камнями - это звучало уже менее логично. "Я могу просто повесить ее на спинку стула. Извини за беспокойство; надеюсь, я тебя не разбудила".
  
  Он ничего не ответил, но шагнул вперед, задвинул открытый ящик: приподнял его и без видимых усилий поставил обратно на направляющие, и вышел. Его шаги по лестнице были почти бесшумными, и я услышала, как открылась и закрылась дверь, лишь потому что прислушивалась. Я ждала звука заведенной машины, но его не было; может, он курил, а курить ему разрешалось только на улице.
  
  Спустя двадцать минут он так и не вернулся. Я поняла: на нем были те же джинсы и простая футболка, в которых я видела его раньше, а не пижама, так что, вероятно, я его не разбудила. Когда перед сном, я напоследок зашла в ванную, я заметила, что он оставил свою дверь приоткрытой. Я толкнула ее носком ноги - назовем это естественным любопытством журналиста - и дверь распахнулась чуть шире. Свет из коридора выхватывал хаотичное пространство: то ли студия скульптора, то ли ремесленная мастерская; в темноте трудно было что-либо разглядеть, помимо впечатления от нагромождения всяческих материалов да скрытых в тенях причудливых силуэтов.
  
  Мне снилось, что мы с Вайолет снова дети - в лесу. Я часто видела во сне сестру, всегда девочкой, часто в том самом доме с заросшим участком и ручьем позади; мы жили там недолго, но мои ранние воспоминания связаны именно с тем летом. Мы тогда были еще близки, настолько, что даже если бы у каждой из нас была своя кровать, мы бы прокрадывались друг к другу, чтобы пошептаться перед сном. Наша общая спальня в квартире, где мы стали подростками, была больше и вполне могла бы нас устроить, если бы мы тогда не ополчились друг на друга.
  
  В этом же сне, который повторялся снова и снова, мы были ещё в том возрасте, когда обожали друг друга. Мы лежали бок о бок на берегу ручья и по очереди обкладывали друг друга контуром из грязи и камней. Она говорила: "Не могу поверить, что у меня есть сестра", или "Как я рада, что у меня есть сестра", или "Подожди, сейчас покажу тебя маме". А я изо всех сил пыталась заговорить, с той вязкой медлительностью, что свойственна снам. К тому времени, как я обретала дар речи, она уже была на полпути к дому, оставляя меня одну. Я только-только выбиралась из зарослей, как они с мамой уже появлялись у задней двери.
  
  Обычно на этом всё и заканчивалось, но в ту ночь сон продолжился, как порой случалось, особенно, когда в моей жизни было что-то, с чем я боролась. Я протянула к ним руки, но, когда я подошла ближе, выражения их лиц сменились с изумления на смятение. Они уничтожали меня взглядом, так что, когда я до них добралась, от меня ничего уже не осталось.
  
  За эти годы, проведя немало времени в терапии, я пришла к выводу, что это была смена ролей. Я оставила Вайолет, когда сбежала с Джоном, поэтому во сне она оставляла меня. Все эти фразы, которые она произносила, были способом моего собственного мозга подтолкнуть меня перекинуть мост через пропасть между нами. У меня не было какой-то особой причины позвонить ей именно сейчас, лишь смутное чувство, что доспехи моей профессии - мои успехи - придали мне смелости сделать этот звонок, а после выхода на пенсию эти доспехи потускнеют. Не то чтобы для извинений нужны доспехи; просто однажды я проснулась с ощущением: если я не сделаю это сейчас, не сделаю никогда.
  
  На следующее утро мы с Вайолет спустились с горы на видавшем виды синем пикапчике. По совпадению, он идеально сочетался с брючным костюмом, который я надела, и сестра, в комбинезоне, рабочих ботинках и фланелевой рубахе с длинным рукавом, бросила на меня насмешливый взгляд. Я думала, она пошлет Шейна, но его нигде не было. Она вела машину, вцепившись в руль обеими руками, одна нога на газе, другая - на тормозе, так что с самого начала мы ехали рывками. Кто же научил ее водить? Не наши родители и не Джон; меня научил второй муж. Я с тоской посмотрела на свой "Ягуар", когда мы проезжали мимо.
  
  "Классная тачка!" Ее грузовичок повело в сторону моего авто, пока она его разглядывала, а потом она резко вывернула руль обратно. "Неудивительно, что у тебя возникли проблемы".
  
  Я прикусила язык, чтобы не сказать ей, что у меня была пара других машин на выбор, и как минимум одна попрактичней, если бы она заранее меня предупредила. Впрочем, может, я и заслужила ее насмешки. Это была нелепая роскошь, символ статуса, и я пригнала на ней сюда, чтобы произвести впечатление, хотя и знала, что у наших родителей никогда в жизни не было новой машины. А что, если бы я приехала на ней и обнаружила, что Вайолет живет в нищете? Как бы это помогло нашим отношениям? Глупая идея, рожденная одной лишь неуверенностью в себе. Лучше сменить тему; я поискала что-то более нейтральное, чтобы нам не пришлось битый час ссориться.
  
  "Как ты вообще оказалась в этих краях? Здесь красиво". Я добавила вторую фразу на случай, если первая прозвучит пренебрежительно - я совсем не это имела в виду. Я приехала по шоссе, но она повела нас проселками, сквозь густой лес, вдоль каменистой реки.
  
  "Мой муж был инженером на песчаниковом карьере. Первые пару лет мы жили в городе, но в выходные любили кататься на машине. И вот в одно из воскресений наши блуждания привели нас сюда, и, когда мы проезжали мимо, меня охватило странное, но очень приятное чувство. Я сказала Митчу, что когда-нибудь мы будем жить здесь. - Она улыбнулась своим воспоминаниям, не глядя на меня. - И тогда он свернул к этому самому дому и вручил мне ключ. Он уже купил его для нас".
  
  "Да ну!"
  
  "Честное слово! Конечно, потом мне пришлось какое-то время притворяться, что я сержусь на него за то, что он принял такое важное решение, не посоветовавшись со мной, но как, скажи, я могла по-настоящему злиться? Здесь было идеально. Этот милый маленький домик, а я тебе еще даже не показывала участок. Когда трое мальчишек стали подростками, стало тесновато, но у каждого была своя комната, так что мы выжили".
  
  Мы проехали какое-то время в молчании. Мне показалось, она, как и я, мысленно пережевывает это слово - "выжили".
  
  Она, а не я, набралась смелости заговорить снова. "Я рассказывала тебе про Бада и ту аварию. Он был моим средним. Рид, старший, погиб два года спустя, во Вьетнаме. Мой муж умер в 80-м; ни дня в жизни не болел, а потом внезапно - обширный инфаркт. После этого я какое-то время жила в доме одна. Мой младший, Олеандр, был достаточно умён, чтобы поступить в колледж, и достаточно молод, чтобы избежать призыва, но все его друзья из старшей школы были сыновьями шахтёров, и все ушли работать в шахты, так что он поступил так же. Он вернулся домой в 82-м, когда заболел, и жил со мной, пока не умер пять лет спустя".
  
   "Боже мой". Вот что она имела в виду, говоря, что потеряла всех. "Я не знала".
  
  "С чего бы тебе знать? Мы же не общались".
  
  Я посмотрела в окно на бескрайнюю волнистую зелень. "Извинись, - сказала я себе. - Сейчас самое время". Я этого не сделала.
  
  Я настояла на том, чтобы угостить ее ланчем в городе. "В благодарность за гостеприимство", - сказала я, следя за тем, чтобы этот жест не попал в наш общий счет взаимных претензий. Это было самое меньшее, что я могла сделать.
  
  Лед между нами не растаял полностью, но подтаял. Она расспрашивала о моей работе, о графике, о том, могу ли я выбирать, что говорить в эфире. О моих последних двух мужьях (с одним я развелась, другой умер, тоже от сердечного приступа, так что у нас это было общее), но, конечно же, не о первом. А я узнала, что она преподавала рисование и уроки здоровья в окружной средней школе, последнее ужасно смущало ее сыновей. Поначалу я не решалась задавать ей вопросы, боясь вызвать тяжелые воспоминания, но ей, казалось, нравилось говорить о своих сыновьях и о времени, что они провели вместе, каким бы недолгим оно ни было.
  
  В магазине автозапчастей я назвала марку и модель своей машины, и молодой человек примерно возраста Шейна вынес нам колесо и покрышку и погрузил в кузов пикапа.
  
  "Вы точно сами сможете его поставить?" Он смотрел на нас с явным беспокойством, и я прекрасно понимала, что он видит.
  
  Вайолет нетерпеливо скрестила руки. "Сынок, я возилась с машинами еще до того, как твой папаша в пеленках щеголял".
  
  Я была впечатлена, и, когда мы тронулись, сказала я ей об этом.
  
  Она рассмеялась: "По правде, у меня так и не дошли руки научиться менять покрышки, не то что целое колесо, но ему необязательно было это знать. Есть тонкая грань между рыцарством и шовинизмом, и мне не понравилось, что он так решил, даже если по сути и был прав. В любом случае, Шейн со всем справится; он будет рад возможности повозиться с такой шикарной тачкой. Он читает руководства по ремонту авто просто ради удовольствия".
  
  "А почему ты не отправила за шиной его? То есть, поболтать с тобой было очень приятно, не пойми меня неправильно".
  
  "Шейн не покидает горы" - она сказала это таким тоном, что не оставила места для дальнейших расспросов, как бы странно это ни прозвучало. Может, он болен или у него агорафобия? Или она слишком опекает его после всего, что случилось? Других объяснений я придумать не смогла. Я все еще не спросила, чей он сын; она велела ему звать меня тётей, но упомянула лишь о трёх сыновьях, поэтому можно было предположить, что он был сыном одного из них. Впрочем, были и другие варианты, размышляла я, племянник со стороны мужа, ученик, которого взяли под крыло, или приёмный ребёнок. Она расскажет, когда будет готова.
  
  Вайолет свернула с главной дороги.
  
  "Я не планировала заезжать сюда на этой неделе, но раз уж мы здесь, почему бы не совместить приятное с полезным. Ты не против, если мы ненадолго остановимся?"
  
  "Конечно, нет". У меня не было ни причин возражать, ни права, учитывая, что этот долгий путь она проделала исключительно из-за меня.
  
  Еще два поворота налево, маршрут она явно знала, как свои пять пальцев, и мы въехали в открытые ворота с табличкой "Муниципальная свалка". Из стоявшего на бетонных блоках трейлера высунулся мужчина, приставил ладонь козырьком, вглядываясь в нас, и помахал. Сестра, не сбавляя скорости, махнула в ответ. Она объехала пару огромных куч мусора и остановила пикап, после чего повернулась ко мне.
  
  "Можешь пойти со мной, если хочешь, но тебе придётся стоять в сторонке и пообещать, что ничего не будешь трогать. Ты для этого не одета".
  
  Для чего я не одета? Я с трудом подавила желание сказать, что она снова оставила меня в неведении относительно дресс-кода.
  
  "Я останусь в машине".
  
  "Как знаешь".
  
  Она наклонилась в мою сторону, открыла бардачок, извлекла оттуда пару кухонных резиновых перчаток и, выпрыгнув из пикапа, захлопнула за собой дверь.
  
  Удаляясь, она шла бодрой походкой, как любила говорить мама, в ней чувствовался задор, которого я раньше не замечала. Чего ради такой азарт? Она наклонилась, подобрала что-то с края мусорной кучи, а потом подняла над головой, как трофей, чтобы я могла его разглядеть. Синяя стеклянная бутылка, пыльная, но целая. Я показала ей большой палец, не зная, как правильно реагировать, и она ответила тем же. А через мгновение нашла картонную коробку и уложила свою предыдущую находку внутрь.
  
  Похоже, она не искала ничего конкретного. Ещё стекло, пластмассовая кукла, какие-то мелкие вещицы, которые я не могла разглядеть издали, - и каждую находку встречала с одинаковым ликованием. Потом она подкатила закрытую детскую коляску и взгромоздила ее в кузов.
  
  "Пока терпимо?" - крикнула она в открытое окно. Я кивнула, и она вернулась к своим сокровищам - бутылкам и безделушкам. Это напомнило мне о камнях в комоде. Я не знала, имею ли право беспокоиться, объявившись после стольких лет. Может, мне стоит просто порадоваться, что это занятие, чем бы оно ни было, приносит ей радость, даже если со стороны она похожа на эксцентричную старуху, которая роется в мусоре в поисках мусора.
  
  Вскоре бессонная ночь и дневная жара дали о себе знать, и я отключилась. Мне снилось, что мы с Вайолет на берегу ручья, но не обкладываем друг друга контуром из грязи, вместо этого она стоит надо мной на коленях, отгребая грязь и камни с моей груди, живота и лица, словно я был там закопана. На ее лице было столько радости, что я и сама на миг ее почувствовала.
  
  Я проснулась от тряски на грунтовой дороге. Почти у дома; больше ждать я не могла. "Прости меня".
  
  "За что?" - спросила она так, будто не понимала. Она ждала, что я скажу это сама. Мне нужно было это сказать: за то, что я месяцами флиртовала с ее школьным парнем, Джоном. За то, что я задалась целью отбить его у нее, просто из любопытства - посмотреть, клюнет ли он. За то, что он предложил мне сбежать, и мы сбежали, и я бросила ее одну - с отцом, который нас обеих в упор не видел, и матерью, которая, казалось, боялась нас обеих. И хуже всего: Джон оказался ровно настолько же недостоин моей любви, как до того был недостоин ее. За то, что я бросила его меньше чем через год. За то, что я разрушила наши с ней отношения впустую.
  
  "Если бы я с ним осталась, - сказала я. - Если бы оказалось, что у нас настоящая любовь и мы созданы друг для друга, думаю, я бы нашла способ вернуться назад. Мой поступок был бы оправдан, будь мы идеальной парой. Но почему-то от того, что я отбила его, а потом даже не захотела удержать, стало только хуже".
  
  Вайолет рассмеялась. "Спиди, я довольно быстро поняла, что любой, кто способен на такое, не стоит душевной боли. А вот что касается тебя? С тобой мне потребовалось чуть больше времени".
  
  Она сделала паузу, и я ждала продолжения. "А потом я встретила Митчелла, и я бы никогда не встретила его, если бы ты не убрала с дороги Джона. У меня никогда не было бы моих сыновей".
  
  "Так ты меня простишь?"
  
  "Я простила тебя много-много лет назад. Я пыталась сказать тебе это на похоронах отца, но так и не смогла к тебе пробиться. Тогда-то я и поняла, что тебе еще нужно простить саму себя. Думаю, именно это заняло чуть больше времени".
  
  Чуть больше времени. Десятилетия. Как раз в этот момент мы свернули на её подъездную дорожку мимо тех самых красивых белых цветов, вдоль которых я шла пешком накануне. Поездка была куда приятней пешей прогулки, даже в её тряском авто, с её дерганой манерой вождения и даже несмотря на тяжелый разговор.
  
  Когда мы подъехали, Шейн возился с газонокосилкой во дворе перед домом. Вайолет даже не стала глушить двигатель, и он запрыгнул внутрь, едва мы выбрались, лихо обогнул нас по пыльной дороге и умчался обратно вниз.
  
  Сестра направилась было к дому, потом обернулась - наверное, чтобы понять, почему я не иду за ней. "Заходи в дом. Он быстро разберется с твоей машиной, но я буду рада, если ты останешься еще на одну ночь. Я еще не показала тебе, что сделала на заднем дворе. Могу отвести тебя туда прямо сейчас. Скажи, что останешься".
  
  В этот раз сказать "да" было проще. В нашем общении стало меньше тяжести. Во мне самой - меньше тяжести. "Я могу остаться еще на ночь, - сказала я. - Но я совершенно вымотана. Ты не против, если я еще прилягу, прежде чем ты покажешь мне, что хотела? Клянусь, я обычно не сплю так много днем, но я не спала ночами перед отъездом, и теперь, когда я здесь, тоже почти не спала и..."
  
  Она оборвала меня взмахом руки. "Понимаю. Просить прощения - тяжелая работа, да и решиться на нее тоже. Я тоже не спала, зная, что ты приедешь. Иди. Все это может подождать".
  
  Я двинулась за ней к двери, но она не зашла в дом, а когда я с ней поравнялась, вдруг обняла меня. "Я знала, что ты где-то там", - прошептала она мне в плечо. Я застыла, а потом обмякла и обняла ее в ответ, кажется, чуть естественнее, чем накануне.
  
  Когда мы вошли, она швырнула сумку куда-то за входную дверь и направилась на кухню. Я поднялась наверх и провалилась в сон - глубокий, без сновидений.
  
  Я проснулась в темноте. Сестра, выходит, была права; просить прощение - выматывает. Комната Бада выходила окнами на подъездную дорожку, и я раздвинула шторы. Мой "Ягуар" стоял рядом с пикапом, значит, либо они вдвоем съездили вниз и пригнали машины, либо Шейн пригнал одну, а потом спустился пешком за второй. Так или иначе, это был еще один добрый жест в ту пору, когда я все еще не могла принять, что заслуживаю от Вайолет доброты.
  
  На моих часах было 5:32, и после секундного замешательства я сообразила: сейчас 5 утра, а не вечера. Мой мочевой пузырь просто разрывался, и я умирала с голоду, ведь с того самого вчерашнего обеда в городе ничего не ела. Спальня Вайолет была закрыта, но внизу горел свет, значит, она либо еще не ложилась, либо уже встала. Дверь Шейна была приоткрыта, и у него тоже горел свет, когда я на цыпочках возвращалась из ванной.
  
  Я собиралась просто постучать и поблагодарить. И уж точно не ожидала, что дверь распахнется настежь. Не ожидала, что увижу, как он сидит в офисном кресле за кульманом лицом к окну и ест камни. Камни, похожие на самые мелкие из тех, что лежали в ящиках комода, те, что я приняла за речную гальку. Правой рукой он что-то сосредоточенно чертил, а левой тянулся к куче камней рядом. Его лицо отражалось в темном окне без занавесок, он жевал с таким хрустом, что казалось, вот-вот раскрошит все зубы.
  
  Должно быть, я издала какой-то звук - он обернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах читалось удивление, но не тревога.
  
  "Пригнал Вашу машину. Готов поспорить, на хорошей дороге она летает". В уголках его губ собралась пыль.
  
  Я выдавила тихое "спасибо", а потом, чувствуя, что надо сказать что-то еще, добавила: "На ней приятно проехаться. Можешь завтра прокатиться по шоссе, если хочешь".
  
  Он покачал головой, и я вспомнила слова Вайолет о том, что он не покидает гору. Не покидает? Или не может? Память мне изменила. Я постояла еще немного - достаточно долго, чтобы стало неловко (по крайней мере, мне), и чтобы он снова уткнулся в свой чертеж. Он не попросил меня уйти, так что я оглядела комнату, которую до сих пор видела только в темноте, когда подглядывала прошлой ночью: огромные груды камней, дерева, металлолома и проводов, ящики с инструментами, полные крошечных деталей, полки и ящики, забитые всякой всячиной. Скорее мастерская, чем спальня, особенно если учесть, что кровати тут вообще не было. Не захламленными, если не считать груды камней, оставались только стол и старомодное кресло с высокой спинкой. Он откусил еще кусок, ничуть не смущаясь моего присутствия, и я бросилась вниз, на кухню.
  
  Взяла с полки стакан и налила себе воды. Выпила залпом, наполнила и снова осушила.
  
  "Ты спала как убитая! - Вайолет вошла следом за мной. - А я вот уже много лет не могу спать после рассвета".
  
  "Шейн, - спросила я. - Твой внук?"
  
  Я всё ещё надеялась, что она скажет "да", что он сын Олеандра или даже Рида. По возрасту сходилось. Вместо этого она взяла у меня из рук пустой стакан и поставила в раковину. "Хочу показать тебе, что я здесь сделала. При дневном свете это выглядит лучше, но скоро рассвет, дойдем - сама все увидишь".
  
  Я пошла за ней на веранду, где мы сидели прошлым вечером; мрак за пределами круга кухонного света уже не был всепоглощающим. В сине-черной дымке угадывались очертания, но мыслями я все еще была наверху. Он правда ел камни? Или мне это просто почудилось? И как вообще начинают такие разговоры?
  
  "Надень-ка вот это". Она протянула мне пару грязных белых кроссовок из кучи обуви у двери. У нас с с детства был один размер - всю одежду и обувь таскали друг у друга - и эти кроссовки пришлись впору, хотя было странно надевать чужую разношенную обувь. Мы спустились с крыльца на цементную террасу или что-то типа того.
  
  Я прищурилась, пытаясь разобрать ее очертания. Задний дворик, как и большая часть дома, выглядел ухоженно. Большой зонт на металлической ноге днем, наверное, давал тень кованому столу и стульям. По краям мощеной площадки в аккуратных ящиках цвели анютины глазки и бархатцы, а за ними я различила обтянутый сеткой огородик. А еще дальше? Характер местности менялся, но я не могла точно сказать, что именно там. Она уверенно шагала сквозь предрассветную тьму без фонарика.
  
  Вайолет взяла меня за руку и повела по гравийной дорожке. Я сосредоточилась на ее неровностях, пока перед нами не выросло строение - вернее, не столько само строение, сколько сгусток темноты, заслонивший ночь. Скрипнули петли, она сдвинула в сторону дверь сарая. Мне почудилось, что стены внутри какие-то фактурные, а потом в дальнем углу блеснули чьи-то глаза, и я подавила крик. Она щелкнула выключателем, лампочка под потолком загудела и зажглась.
  
  Тут-то я и правда вскрикнула. Стены казались фактурными, потому что каждый их дюйм был увешан металлической фурнитурой. Мне казалось, что за мной наблюдают, потому что у каждой из этих штук было свое лицо. Целая стена хмурых дверных молотков и равнодушных розеток. Безмолвный хор дверных табличек с зияющими ртами замочных скважин. Каждая вещь в этой комнате была удивлена, увидев меня; я могла бы сказать о себе то же самое. У меня в голове это наложилось на камни Шейна - вопросы на вопросах, странное за странным.
  
  Я давно отучила себя ругаться, но тут был особый случай. "Что это, черт возьми, такое, Ви?"
  
  Она ухмыльнулась, и до меня дошло, что я впервые назвала её старым детским именем. "Добро пожаловать в Парейдолливуд!"
  
  "Нет, серьёзно".
  
  "Искусство? Запчасти? Немного и того, и другого?"
  
  Испуг первых мгновений рассеивался, и мне все больше хотелось просто плыть по течению ее разговора. "Ладно. Может, лучше спросить: почему?"
  
  "Мой младший сын, Олеандр. Олли. Он переехал ко мне, когда заболел. Это было, ох, в 81-м или 82-м году. Вскоре после смерти Митча".
  
  Я кивнула. Об этом она уже рассказывала.
  
  "Олли коллекционировал вещи с лицами. Все началось с шутки. Друг подарил ему крючок для одежды, похожий на пьяного осьминога, затевающего драку". Она указала на участок стены, усеянный крючками. "Это его веселило в те времена, когда его вообще мало что смешило, и мы оба начали рыскать по распродажам и антикварным магазинам. Иногда по свалкам, как сегодня. Ходили в походы, приносили домой коряги или камни. Фотографировали скалы, облака и сучки на деревьях, а потом проявляли снимки - посмотреть, сохранилась ли суть".
  
  "Суть?"
  
  "То, что заставило нас взглянуть на них дважды. Человеческое начало, или животное, или что-то еще, что мы там разглядели". Она внимательно всматривалась в моё лицо. Думаю, увидь она хоть тень насмешки, она бы замолчала, и я старательно следила за его выражением, чтобы в нем читался скорее интерес, чем тревога, хотя на самом деле чувствовала и то, и другое.
  
  "Когда он умер, я осталась совсем одна. Ты же через это проходила, знаешь. Я пережила все, что обычно переживают, искала хоть какой-то стимул жить дальше, за что зацепиться. Я бросила преподавать, чтобы ухаживать за ним, потом вернулась - но в общем, спустя время поняла: это единственное, что у меня осталось. То, ради чего я вставала по утрам, так сказать. Я чувствовала связь с Олли, когда находила новые лица для его коллекции, даже если его больше не было рядом и смеяться было уже не с кем. А потом подумала: зачем останавливаться на лицах? Вещи, похожие на другие вещи: корни деревьев, похожие на ящериц, камни с прожилками, как мраморные стейки. Пальцы, ноги, тела - в корягах и сучках. А когда я не могла найти лица, я их создавала. Выкладывала из камней, проволоки, осколков битых тарелок. Заполнила верхний этаж, взялась за сараи и двор". Что-то в моем лице, видимо, все же ее задело, потому что ее тон переменился. "Это делает меня счастливой, Спиди. Только не думай, что я паталогическая барахольщица".
  
  Я попыталась ее успокоить. "Ты вовсе не производишь впечатления барахольщицы. Я видела дома, где у людей есть... - я поискала нейтральное слово, - ...коллекции, которые заполоняют буквально всё. Твой дом заполнен, но не забит, и, по жилым комнатам ни за что не догадаешься, что здесь такое есть. Это арт-проект".
  
  Она заметно расслабилась, но в глазах всё ещё читалось сомнение, поэтому я продолжила: "Серьёзно. Некоторые из этих вещей прекрасны. Или даже лучше - они интересны. Я всегда больше любила интересное, чем красивое. Покажешь мне ещё?"
  
  Когда мы вышли из сарая, уже светало. Передо мной расстилался луг - высокая трава и полевые цветы светились в лучах восходящего солнца. Среди них я различила фиалки и веронику, те два цветка, которые я всё ещё помнила, те два, в честь которых нас назвали.
  
  Сестра двинулась вперед по тропке - просто примятой в траве, и я снова последовала за ней, пытаясь не отставать.
  
  "Осторожно, смотри под ноги", - крикнула она через плечо. Я посмотрела вниз, ожидая увидеть корни или кротовые норы. Но дело было не в них. Теперь я увидела: края тропинки были усеяны... ну, всяким хламом. Игрушки, камни, битые бутылки - все это давно и прочно врастало в мягкую почву по обе стороны от нас. Тропка нырнула под уклон, и я поняла: ее участок расположен на склоне. Мы приближались к кольцу из маленьких сарайчиков, за которыми начинался лес.
  
  "Сколько земли тебе принадлежит?"
  
  "Двадцать два акра*. Сначала у нас было всего два, но потом сосед наискосок умер, и нам удалось выкупить у его детей заднюю часть его участка - неосвоенная земля была им без надобности. А Митч не хотел, чтобы ее застроили дачными домиками. Ему нравилась наша глухомань; он, конечно, не знал, что не успеет ею насладиться".
   _________
  * 22 акра = 89030.92 кв м
  
  "Ясно. - Я все еще пыталась понять, что творится у моей сестры в голове. - И как ты ее используешь?"
  
  Она мне показала. Сад из стекла. Деревья из проволоки. Сафари из коряг. Покрытый клетчатым пледом стол для пикника с полной сервировкой: мясо, фрукты, хлеб и сыр - все из камней и дерева. Половина старого школьного автобуса, и на каждом сиденье - человеческие фигуры из металлолома и автомобильных запчастей, склонившиеся друг к другу, словно шепчущиеся через проход. Там, где она не находила лиц, она их создавала.
  
  "О, Ви...", - сказала я, на этот раз сознательно используя её детское прозвище.
  
  Это было невероятно, честно. Я подумала: не растратила ли она свой талант впустую на своих школьников, и я чуть было не ляпнула это вслух, но прикинула, что это можно воспринять не как комплимент, и прикусила язык.. Да и что значит "растратила впустую", если никто и не говорил, что она хотела посвятить свою жизнь искусству? Вместо этого я спросила: "Кто-нибудь из твоих учеников стал художником?"
  
  Этот вопрос вызвал у нее мимолетную улыбку, и я поняла, что выбрала верное направление. "Насколько я знаю, двое. Один - фотограф-документалист, выиграл несколько государственных грантов. Он иногда навещает меня и выступает перед моими классами, если его поездка к родителям выпадает на учебные дни. Другой - гончар с собственной студией в городе".
  
  "У вас на уроках рисования была фотография? Сомневаюсь, что у обычной сельской школы нашлись бы деньги на такое..."
  
  "О, конечно, нет. И на керамику тоже. Но я учила композиции и перспективе, а это половина фотографии, и мы лепили из глины, делали папье-маше и изучали теорию цвета, пусть даже без гончарного круга. Так что позволю себе немного этим гордиться".
  
  Я поняла, как лучше задать свой вопрос: "А сама ты всё это время занималась творчеством?"
  
  "Да нет. Разве что примеры работ для детей делала. Пособия для уроков. Слушай, у нас что интервью?"
  
  "Я просто..."
  
  Она рассмеялась. "Да шучу я. Спрашивай, сколько хочешь. Но нет, всё это - идеи Олли. Я бы никогда до такого не додумалась, если б он не надоумил".
  
  "Но ты же это делала!" Я больше не могла сдерживаться. Мысль, мелькнувшая вчера на кухне, пока я ела ягоды, не выходила у меня из головы всю дорогу. "Ты что, не помнишь? Мы лепили фигурки из грязи, раскрашивали ягодным соком камни, давали им имена и...- Я замолчала, потому что она побледнела. - Ты в порядке?"
  
  "Ты это помнишь?" - спросила она.
  
  "Конечно. А почему нет?"
  
  Она поправила открутившуюся проволочную ветку на металлическом дереве в два моих роста. "Что именно ты помнишь?"
  
   "Все, о чем сказала. Дом, который мы снимали у Мэлоунов. Как собирали малину. Как лежали на берегу и лепили фигурки из грязи".
  
  "Ты помнишь, как лепила фигурки из грязи?"
  
  "Да". Дальше я заговорила уже не так уверенно, потому что больше не могла отличить, где сон, который возвращается снова и снова, а где - воспоминания, или же воспоминания, искаженные собственной памятью. "Я помню, как шла за тобой к дому, и ты говорила: "Не могу поверить, что у меня есть сестра".
  
  Проволочная ветка уже вернулась на свое место, но она все водила пальцами по стволу, провожая их взглядом. Что угодно, лишь бы не смотреть на меня. "Почему я так сказала, Спиди? Ты знаешь?"
  
  "Потому что ты... потому что я... - я замолчала. - Постой. Зачем тебе было говорить: "Не могу поверить, что у меня есть сестра"? У тебя же всегда была сестра. Я старше тебя на год. А ты сказала: "Не могу поверить, что у меня есть сестра. Подожди, пока я покажу тебя маме". Я всегда считала это сном, а не явью, но ты это сказала, а я поднялась с грязного берега, и ты взяла меня за руку и повела к дому".
  
  Я посмотрела на свои мягкие руки, такие непохожие на натруженные руки сестры. Маникюр сделан меньше недели назад - для камеры я всегда держу ногти в порядке - и дома сплю в специальных увлажняющих перчатках, но это не скрывало ни шрама от ожога о только что вынутую из духовки раскаленную сковороду, ни вен, которые все отчетливей проступают под кожей. Мои вены, по которым течет моя кровь. Кровь с повышенным холестерином, как говорит мой врач, так что она точно настоящая. Ни медсестра, вдавливавшая мою грудь в пластины маммографа, ни гинеколог - никто даже бровью не повел. А если я ни разу не брала больничный, ну, так этим я всегда гордилась.
  
  "У меня была целая жизнь, - выдохнула я. - Карьера. У меня есть друзья. У меня было два плохих мужа и один хороший. Я побывала на пяти континентах, в двадцати семи странах и во всех штатах, кроме Аляски. Это все было по-настоящему".
  
  "Это и было по-настоящему", - сказала она.
  
  "Я в прямом эфире вскрывала капсулу времени столетней давности. Я брала интервью у Джейн Гудолл и Ареты Франклин. У меня был потрясающий секс и был отвратительный".
  
  "Надеюсь, и это тоже было по-настоящему", - сказала она.
  
  "Наш отец работал сутками. Наша мама пряталась от нас".
  
  "И это. Они не хотели быть жестокими. Они просто боялись нас обеих".
  
  "Сначала мы дружили, а потом вечно ссорились, а потом я увела твоего парня и сбежала с ним".
  
  "Да. Я знаю. Я тогда ужасно с тобой обращалась. Ты имела право злиться. Я пыталась тебя контролировать и бесилась, когда ты не поддавалась, и чувствовала себя виноватой за то, что не люблю тебя, хотя по всем правилам мы должны были быть лучшими подругами. Подростковая тоска, помноженная на всё вышеперечисленное".
  
  "И ты меня создала?"
  
  Она кивнула. "Когда мы жили у Мэлоунов, на мили вокруг не было других детей. Мне было так одиноко. Я мастерила фигурки из глины, камней и веток на берегу реки. Придумывала о них истории. Выдумала себе сестру, потому что всегда мечтала о сестренке, неважно, старшей или младшей. Но мысль о старшей мне нравилась больше. А потом, я не знаю... не хочу сказать, что я создала тебя сознательно, но вот ты появилась, именно такая, какую я всегда хотела. Именно та, кто был мне нужен. Я привела тебя домой, и мама заперлась в спальне на три дня. Отец решил, что ты какая-то брошенная девочка, которую я нашла, говорил, что кормить тебя не его обязанность, но оба они в конце концов приняли это, каждый по-своему, когда увидели, что тебе больше некуда идти".
  
  "Я ем настоящую еду. Не камни". Я почти забыла о Шейне, пока она не заговорила о еде.
  
  "Спиди, дорогая, конечно, ты ешь настоящую еду".
  
  "Почему же Шейн не ест? Ты же и его пожелала". Эти слова я произнесла как утверждение, не как вопрос. Я занималась журналистскими расследованиями, но сейчас это была чистая интуиция.
  
  "Да, я пожелала и его, и я не знаю, почему он ест камни. Или почему не спит. Мне снова стало одиноко, и я желала этого изо всех сил. Может, потому что я не дала ему имя растения? Или, может, это магия угасает, и я уже слишком стара, чтобы у меня получилось, или мне на роду было написано сделать это лишь раз, а потом я разрушила наши отношения - тшш, не говори, что это целиком твоя вина, что ты сбежала с Джоном; я знаю, что и сама ужасно к тебе относилась, обижала тысячей разных способов, когда выяснилось, что тебя невозможно контролировать. Может, мне не стоило делать это снова. Может, мне стоило научиться жить в одиночестве, как все остальные, или вступить в клуб, или начать путешествовать. В любом случае, ест камни? Думаю, это даже к лучшему. Когда у нас было трое сыновей-подростков, расходы на еду чуть нас не разорили. По крайней мере, камней у нас навалом".
  
  Она, похоже, не шутила, и я не понимала, с чего бы ей шутить на эту тему, когда обо всем остальном она говорила так серьезно. Я погладила прохладную металлическую кору дерева, представляя, как этот сад выглядит в разное время суток, когда солнце пробивается сквозь листья-призмы, ударяется о зеркальную кору и разлетается на сотни лучей.
  
  "А почему он не может покидать гору?"
  
  "Ты все спрашиваешь "почему", а у меня нет ответов. Он теряет себя; не могу объяснить. Забывает вещи, становится менее... реальным. Он с этим смирился. У него в распоряжении все наши земли, и он вечно что-нибудь чинит. Он хорошо разбирается в технике".
  
  Мы продолжили путь - в город из стеклянных бутылок высотой мне до пояса. Мы чувствовали себя шагающими по мощеным мостовым великанами. Я никак не могла все это осмыслить, но какая-то часть меня, казалось, восприняла это как данность. И всё же одна мысль не давала мне покоя. "Когда я приехала, ты сказала, что тебе нужна моя помощь. Ты так и не объяснила - в чем".
  
  Она села на плоскую крышу небоскреба, а я выбрала себе здание еще через два дома, по ту же сторону широкого проспекта. Оно оказалось на удивление прочным. "Я сказала - не понимаю, как все это работает. И есть ли вообще какие-то правила. Ты смогла объездить весь мир, есть, пить и дурачить врачей - не пытайся отрицать подтяжку лица! - а Шейн застрял здесь. Полагаю, вы оба меня переживете, или, по крайней мере, он. И полагаю, любая попытка оставить ему деньги или землю приведет к тому, что люди начнут копаться в его бумажном прошлом или, вернее, в его полном отсутствии. Я даже не могу съездить с ним, чтобы оформить удостоверение личности. Сейчас это не так просто, как было, когда отец устроил все для тебя".
  
  Об этом я даже не подумала. "Как он это сделал?"
  
  "Купил свидетельство о рождении у одних людей - их ребенок умер, - а потом увез нас на другой конец страны. Тогда, между войной и концом Великой депрессии, не было такой уж редкостью сказать, что взял на воспитание ребенка двоюродного брата или типа того. Никто не проверял".
  "И он всё это для меня сделал? Он почти не разговаривал со мной, а когда разговаривал, обычно принижал".
  
  "Не думаю, что он считал, что у него есть выбор. Ты была с нами, и ему пришлось как-то с тобой уживаться. Это не значило, что он был обязан хорошо к тебе относиться - когда ты ушла, я понимала, во многом из-за него".
  
  Волна вины, грозившая захлестнуть меня, отхлынула обратно в море. Я попыталась вернуться к её вопросу. "Значит, тебе нужно свидетельство о рождении для Шейна? Я не знаю, как с этим помочь, но могу попробовать..."
  
  "Дело не в этом". Она покачала головой и снова заняла руки, стирая с крыш пыльцу. Мне стало интересно, попадет ли сюда та синяя стеклянная бутылка, которую она подобрала на свалке. "Я хочу, чтобы ты пообещала присматривать за ним. Не сейчас, если не готова. Позже, если со мной что-то случится. Не хочу, чтобы ему стало скучно, или чтобы у него кончились вещи для починки, или чтобы его выгнали с земли, когда меня не будет рядом и некому будет его защитить. Дом выплачен, а вот этот участок позади - нет, и я не хочу, чтобы пришлось от всего этого избавляться".
  
  Она обвела широким жестом всё вокруг: миниатюрный город, стеклянный сад, каменный лабиринт в форме женского лица, крючки для одежды в виде сражающихся осьминогов и коляску с обвисшей улыбкой. Наверное, я могла бы бродить здесь годами - и не увидеть и половины.
  
  Я задумалась. Я давно ломала голову, чем заняться после выхода на пенсию. То, о чём она просила, было не так уж много. И не срочно. Казалось, это способ быть время от времени полезной. Просьба, которую я могла обдумать, пока переваривала все то невероятное, что она мне рассказала.
  
  Правда вот, деньги... Я думала, что накопила достаточно, чтобы путешествовать и безбедно жить ещё пару десятков лет, но теперь - кто знает, сколько я проживу? А вдруг дольше, чем рассчитывала? Хватит ли тогда еще и на Шейна? Но она просила не об этом. Шейну нужен был способ зарабатывать, не покидая горы.
  
  Мне пришла в голову идея.
  
   "Как ты смотришь на то, чтобы другие увидели твои работы?"
  
  "Я продала пару фотографий в одной галерее в городе". Вайолет посмотрела на склон холма. Город был где-то там внизу; может, в следующий раз я все-таки доберусь до спа. "И пару сторожевых псов из найденных на свалке деталей. Шейн делает часовые механизмы".
  
  "Превосходно", - сказала я.
  
  Вот так и вышло, что в своем последнем выпуске новостей (который задержался на год) я пригласила зрителей навестить меня в парке "Парейдолливуд" в Западной Вирджинии. Я надеялась, что люди, доверявшие моим новостям, поверят и в то, что я могу показать им кое-что ещё новое и интересное. За тот год я отправила Шейну целую кучу книг по управлению туристическими объектами, и он взялся за них с той же тщательностью, с которой, как я позже узнала, он делал все на свете. Я продала свое жилье и купила небольшой домик в историческом центре, опасаясь подорвать наши едва восстановившиеся отношения с Ви переездом к ним. Шейн был рад заполучить еще две машины для ремонта; а "Ягуар" я продала.
  
  Мы открыли "Парейдолливуд", позволив миру увидеть невероятные владения моей сестры и ее причудливое художественное видение. Шейн продает билеты и занимается техобслуживанием, а Вайолет, пока могла, создавала новые работы; теперь этим занимается Шейн - под ее руководством. Оказалось, мне нравится быть экскурсоводом, и это отчасти утоляет тот же зуд, что и работа диктором в прямом эфире.
  
  Ничто из этого не восполнит сорок лет жизни, которые мы с Вайолет упустили, но думаю, наши новые отношения прочнее, чем могли бы быть старые. Мы, конечно, все еще спорим, но без яда, и научились ценить то, насколько мы разные; ни одной из нас больше нечего доказывать другой. Она говорит, что я на удивление чопорна для существа, слепленного из грязи, а я называю ее странной старухой, которая шатается по свалкам забавы ради, а она отвечает: "Это моя работа", и мы обе смеемся.
  
  Наш сувенирный магазин успешно торгует часовыми механизмами, крючками для одежды в виде пьяных осьминогов и фотопринтами, как и наш онлайн-магазин ручных работ. Время от времени музеи просят одолжить или купить одну из крупных работ, и мы иногда соглашаемся. Мы следим за каждой из них, на всякий случай, даже за теми, что просто прекрасны и не проявляют никаких признаков жизни. Ви говорит, что ей больше незачем загадывать желания.
  
  
   Сара Пинскер (1977) - американская писательница, певица, лауреат премий
  Сара Пинскер (1977) - американская писательница, певица, лауреат премий "Хьюго", "Небьюла" и Филипа К. Дика. Живёт в Балтиморе (Мэриленд).
  
  С оригиналом произведения можно ознакомиться по ссылке.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"