Лекки Энн
Озеро Душ

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В мире, где душа оставляет метку на теле, а собственное имя нужно заслужить, Малышу нет места. Чтобы обрести себя, он отправляется на поиски легендарного Озера Душ. Ему предстоит трудный, полный смертельных ловушек путь, но случайная встреча с чудом выжившим астронавтом меняет всё. Это история о том, как в самых тёмных глубинах - озера, леса или собственного прошлого - можно отыскать то, что делает нас живыми.
   []
  
  Рядом с деревней было озеро, но то было не Озеро Душ. Просто вода, да грязь да камни, а дальше на глубине, которую Малыш не мог толком разглядеть с берега, - зелено-бурая тьма, в которой таилось нечто. Нечто, что, как все явственнее чувствовал Малыш, замерло в ожидании. Темные глубины озера манили с тревожной силой. Такой, что день ото дня Малыш проводил на берегу, уставившись в эту завораживающую пучину, все больше времени, чем за любым другим занятием.
  
  Случалось, какая-нибудь из матерей подбегала к месту, где сидел Малыш, и восклицала: "Что ты? Что с тобой? Ты что все еще науплиус* - таращишься на все одним глазом и есть тебе не нужно? Пойдем, пойдем отсюда!"
  
  _____________
  * Науплиус - планктонная личинка многих видов ракообразных, имеет непарный (науплиальный) глаз.
  
  "Да, мама", - отвечал Малыш и иногда даже слушался, а порой - нет.
  
  Однажды старейшина Колючая Стрела подошел к Малышу, который сидел у самой кромки воды, и сказал: "Что ты делаешь, маленькая икринка, зернышко? Ты ведь уже не личинка. Ты теперь нимфа, осталась всего одна линька до взрослой жизни. Совсем скоро, икринка, ты почувствуешь, как подступает новая линька, и как тебя назовут? Какую форму примет твоя душа? Матери волнуются за тебя, зернышко, глаз не сводишь с озера".
  
  "К чему волноваться? - удивился Малыш. - Моя душа останется такой, какой и должна быть". И он сказал бы больше, но не нашел слов, чтобы описать притяжение озерного дна. Малыш все сильнее и сильнее хотел войти в воду, погрузиться в глубины озера, зарыться в ил, в темноту, где царит холод и уединение.
  
  "Зернышко, маленькая икринка, - сказал Колючая Стрела. - Наши души вселяются в нашу икру, дар Озера Душ, но мы и сами их формируем. Матери волнуются за тебя, зернышко. Икринка. Отойди от озера, не смотри так, не будь... - тревожно щелкнул взволнованный Колючая Стрела. - Не надо. Отойди".
  
  Малыш ушел и попытался держаться подальше, но зов озера (сырая тьма и одиночество, одиночество и прохлада, темнота и одиночество) был силен, и матери это заметили. Сородичи Малыша тоже это заметили и, не сказав ни слова, суетливо заспешили прочь.
  
  И вот однажды днем, когда Малыш отдыхал в свежевырытой норе (земля была влажной, прохладной и шептала об озерном дне), две матери остановились неподалеку, не зная, что Малыш там, и заговорили.
  
  "Та икринка, - сказала одна, - волнует меня. Постоянно смотрит на озеро. Словно один из тех утопленников без души".
  
  "Та икринка так долго выбиралась из нерестового бессейна, - перебила ее другая. - Я волновалась. Волновалась. А теперь..."
  
  "Постоянно смотрит. Постоянно смотрит на озеро. Словно один из тех утопленников без души... Может, нам надо было его отбраковать, а?"
  
  "Та икринка, - продолжала другая. - Маленькие икринки, детки, они все любят воду, но та - больше всех, постоянно, постоянно. Постоянно норовил нырнуть обратно в бассейн. Постоянно ходит к озеру".
  
  "Словно один из тех утопленников без души".
  
  "А что если, - спросила другая, - что если при следующей линьке у той икринки не появится метки души? Что если у той икринки вовсе нет души?"
  
  "Тогда у той икринки не будет имени, - печально и испуганно отозвалась первая мать. - Та икринка так и уйдет в озеро и утонет".
  
  "Ох! Ох! - воскликнула другая. - Не хочу даже думать об этом! Зернышко! Икриночка!"
  
  "Всего лишь животное, - сказала первая. - Вовсе не из нашего народа. Если нет души. Нам не стоит волноваться. Нам не стоит волноваться, что будет, то будет. Одних икринок пожирают звери, другие гибнут или калечатся из-за несчастных случаев. Так бывает. Некоторые икринки вылупляются без души. Так тоже бывает. Мы ничего не можем поделать".
  
  Вторая печально щелкнула в ответ, и обе матери заспешили прочь.
  
  После этого Малыш всё чаще и чаще задумывался об Озере Душ. Наблюдал, как матери ухаживают за нерестовым прудом. "Я несу деткам воду из Озера Душ", - приговаривала мать, принося свежую воду к пруду и напевая:
  
  О, воды Озера Душ неиссякаемы.
  Там, на востоке рождается наш народ.
  Зернышки, ваши души уже с вами в воде,
  Порхают, словно цветы, сияют, словно звёзды.
  
  Малыш отправился на поиски Колючей Стрелы, который полол сорняки в деревенском саду. "Колючая Стрела, - спросил Малыш, - откуда берутся души?"
  
  Колючая Стрела замер с шипастым стеблем в одном из переоподов*. "Это зернышко, эта маленькая икринка подслушивает сплетни".
  
  _____________
  * Переоподы - ходильные ноги у некоторых ракообразных.
  
  "Неужели у меня нет души? - снова спросил Малыш. - Я что - просто животное? Неужели у меня не будет имени?"
  
  "Откуда мне знать, икриночка, зернышко? - вздохнул Колючая Стрела и потянулся к очередному шипастому сорняку. - Кто может знать это, пока маленькое зернышко не сбросит детский панцырь, не станет взрослым и не явит на теле метку души?" Колючая Стрела дернул сорняк. "Да и тогда бывает - кто-то теряет свою душу, и деревня днями сидит рядом с телом и не видит ничего, ни малейшего намека".
  
  "Потому что на них напал пожиратель душ", - предположил Малыш.
  
  "Иногда да, - согласился Колючая Стрела. - Иногда из-за болезни. Иногда, кто знает? А иногда, зернышко, иногда маленькая икринка вылупляется без души. По крайней мере, так говорят".
  
  "А правда души приходят из Озера Душ? - спросил Малыш. - Матери говорят, что вливают в нерестовый бассейн воду из Озера Душ, но это просто вода из ручья, я видел".
  
  "Ну-ка, зернышко, - Колючая Стрела указал переоподом на сорняки. - Помоги-ка мне. Поговорим за работой. Это хорошо, это дело. Учиться жить, а не пялиться в топкие воды".
  
  Малыш с опаской вырвал один сорняк, потом другой.
  
  "Хорошо, хорошо, маленькая икринка, - похвалил его Колючая Стрела. - Ты задаешь сложный вопрос. Ответить на него непросто. Я не знаю, настоящее ли Озеро Душ или нет. Я не знаю, отдают ли матери маленьким икринкам, как ты, свои души, выливая воду в нерестовый бассейн и напевая свою песню". Колючая Стрела с забавным щелчком пропел: "Воды Озера Душ неиссякаемы. Матери пели это, еще когда я был икрой, а я очень стар. Потяни сильнее, он выдернется. Вот. Сейчас. Хорошо". Малыш и Колючая Стрела продолжали неторопливо продвигаться по заросшему участку. "Не знаю, действительно ли Озеро Душ - то место, откуда приходят души. Но ведь очевидно же, маленькая икринка, что наш народ отличается от животных, правда?" Колючая Стрела наклонился, чтобы Малышу было лучше видно мешок, прикрепленный к его груди. "Вот оно, маленькое зернышко, вот доказательство того, что народ - не животные. Мы делаем мешки, чтобы носить вещи. Мы создаем вместилища. Мы строим бассейны, чтобы выводить в них икру, а не оставляем ее у кромки ручья и не носим с собой, обернув хвостом. Мы создаем вещи, чтобы хранить в них другие вещи. И мы говорим. И почему, скажи мне, маленькая икринка, зернышко, почему только народ из всех существ на свете делает все это?"
  
  "Потому что у нас есть души?" - предположил Малыш.
  
  "Возможно, - кивнул Колючая Стрела. - Возможно, маленькое зернышко. Ни у одного животного, из тех, что я знал, не было души. Ты наблюдал за ними после охоты?"
  
  "Может, мы не ждём, чтобы её увидеть, - неуверенно произнес Малыш. - Мы сразу же их съедаем".
  
  "Есть одна деревня, далеко-далеко отсюда, - промолвил Колючая Стрела, - в которой каждое добытое животное оставляют лежать три дня, просто чтобы убедиться, что у него нет души. Они расскажут тебе, если ты когда-нибудь с ними встретишься, что кто-то в прошлом - какая-то из праматерей - видел, как из животного вышла душа, но сами они видели лишь обычных падальщиков".
  
  "Может, души животных выглядят иначе, чем наши?" - высказал предположение Малыш.
  
  "Возможно, - щёлкнул Колючая Стрела. - А, может, разница между народом и животными вовсе и не в наших душах. Но разница есть, маленькое зернышко. И какой бы ни была причина этой разницы, одна из вещей, что делает нас народом - мы учимся у тех, кто жил до нас. А игнорируем эти уроки на свою погибель, маленькая икринка. И один из таких уроков - плохо позволять тем, у кого нет души, жить среди нас. И если одному бездушному будет позволено жить в деревне, рано или поздно обязательно вылупятся новые, потом еще и еще больше, пока не придется сделать нечто... неприятное".
  
  Малыш почувствовал, как напряглись мышцы у него на груди и сдержал инстинктивный, панический порыв отпрянуть назад. "Что бы ты сделал, что бы сделала деревня, если бы у меня не оказалось души?"
  
  Колючая Стрела вырвал еще несколько жестких, шипастых сорняков. "Я волновался за тебя, маленькое зернышко. Так поздно вылез из инкубационного бассейна. Отстал во всех линьках. Когда был зоеа*, слонялся туда-сюда, вместо того, чтобы следовать за кем-то из взрослых и учиться у него. И тебя так сильно, так явно тянуло к озеру. Ты же и сейчас о нем думаешь, маленькая икринка, не так ли? О холоде, темноте и глубине? - ободряюще щелкнул Колючая Стрела. - Но нас всех к нему тянет. Кто-то это отрицает, но я уверен, они лгут. Нас всех тянет, но мы знаем, что должны делать. Мы усваиваем переданные нам уроки. Вот и ты здесь, делаешь, что должен. Видишь? Отгони эти тревоги. Продолжай делать, что должен. Продолжай задавать вопросы, но... осмотрительно, маленькое зернышко. Осмотрительно. Есть душа или нет, некоторые в деревне не хотят задаваться вопросами о том, что истинно, а что нет, или слышать, как кто-то говорит, что истина может быть сложной".
  
  _____________
  * Зоеа - пелагическая личинка десятиногих ракообразных.
  
  Спустя несколько дней после их разговора в саду, Колючая Стрела залег в норе, и жители деревни зашептались: "Линяет Колючая Стрела".
  
  "Опасная пора, - шептала одна мать другой. - Особенно для стариков". И шепоток побежал по деревне. А следом за ним, через день или два, раздался другой: будто линька у Колючей Стрелы идет неладно, и будто многие в деревне годами сомневались насчет Колючей Стрелы, есть у него метка души или нет. "Этот старейшина всегда был странным", -так твердили матери и матери матерей. "А что если?.." - перешептывались матери. Хороший человек, разбивал прекрасные сады и был добр ко всем в деревне, но странный. "А что если?.. Пропадет тогда старейшина!"
  
  В конце концов, Колючую Стрелу посетил деревенский врач, за которым плелась нимфа, знакомая Малышу с самого рождения, - нимфа, которая больше не разговаривала с ним при встрече. "Эта точно после следующей линьки станет врачом, - подумал Малыш. - А кем стану я?" Но ответа на этот вопрос у него не было, как не было и объяснения, отчего он так и не избрал путь, не нашел себе взрослого, у которого мог бы учиться. "Я мог бы учиться у Колючей Стрелы, - мелькнула тогда мысль, - но теперь, пожалуй, уже слишком поздно".
  
  
  Через четыре дня после начала линьки Колючая Стрела умер. Врач и нимфа-помощница вытащили тело на середину деревни, и Малыша пронзила невыразимая мука при виде старика, скорчившегося, наполовину выбравшегося из старого панциря, с длинной треугольной меткой души, видимой даже на его мягком бледном теле.
  
  Должно быть, все это почувствовали, потому что вся деревня замерла в молчании на несколько минут, а потом одна из матерей тихонько запела:
  
  Выйди, душа, явись!
  Вспорхни, душа, вспорхни!
  Лети, душа, лети!
  Расправь свои прекрасные крылья и улетай!
  Другая подхватила:
  Покружи над нами, вспорхни, душа, вспорхни!
  Узри деревню, где ты жила, лети, душа, лети!
  Взгляни на сады, что ты годами холила.
  Расправь свои прекрасные крылья и в последний раз узри свою жизнь здесь!
  
  "Пройдет день или около того, - сказал кто-то, пока собиралось все больше жителей деревни. - Пройдёт день или даже два, прежде чем явится эта душа". И они уселись на землю, чтобы начать бдение.
  
  Но спустя два дня душа так и не появилась. Бдение, которое сопровождалось то оживлёнными и восторженными воспоминаниями о Колючей Стреле, то тихими увещеваниями душе усопшего старейшины, окончательно замерло в молчании.
  
  "Пора? - спросил кто-то очень-очень тихо. - Пора предать это тело озеру?" Вопрос встретили гневным шипением, но другой голос произнес: "От старейшины уже потянуло смрадом, а ничего не произошло".
  
  "Подождите! - воскликнул Малыш. - Подождите ещё один день".
  
  "Это зернышко, - прошептала одна мать другой. - Эта маленькая икринка наконец-то нашел себе учителя, и вот - снова один".
  
  "Икриночка! - отозвалась другая мать. - Зернышко!"
  
  "Ещё один день, - сказал врач. - Но не дольше". Потому что запах начал привлекать все больше и все более крупных падальщиков, а бдящие могли их лишь отгонять.
  
  А на следующее утро разлагающееся тело Колючей Стрелы дёрнулось и вздыбилось, словно что-то зашевелилось у него внутри. А потом десятки крошечных отверстий открылись в нем, словно рты, и наружу хлынули частички души. Чёрные, мокрые, они быстро высыхали в прохладном утреннем воздухе, расправляя свои мягкие крылья, те наполнялись, твердели и ловили свет восходящего солнца, отливая радужными полосами, точно свет, преломленный в каплях воды.
  
  "Вспорхни, душа, вспорхни! - пели матери, в их голосах явственно звучало облегчение. - Лети, душа, лети!"
  
  Одна мать мягко подтолкнула Малыша вперёд в облако новорожденных крылатых созданий, а другие одобрительно зашумели: "Попрощайся, зернышко. Попрощайся, маленькая икринка. Дай старейшине попрощаться". Один крылатый, переливающийся кусочек души опустился на панцирь Малыша, прополз несколько шажков и взмыл ввысь, гудя своими сияющими крыльями.
  
  "Видите, видите, - сказала мать. - Старейшина хотел попрощаться с этим зернышком. Этот старейшина будет жить дальше. Этот старейшина по-прежнему будет заботиться об этой маленькой икринке".
  
  "Прощай, Колючая Стрела", - крикнул Малыш, переполненный чувством, которое, если подумать, должно быть, было скорбью - хотя по чему именно он скорбел, Малыш и сам не смог бы сказать.
  
  Всю оставшуюся часть дня душа порхала над деревней: опускалась на людей, пробиралась в норы и выпархивала из них, проносилась стрелой над бассейном, где появлялось потомство. Народ расступался перед ее частичками, берег их хрупкие крылья и почтительно обращался к душе того старейшины, Колючей Стрелы. Говоря: "Прощай, всё будет хорошо, мы сохраним сады, над которыми ты так трудился, деревня будет в безопасности и сохранит память о тебе". А на следующее утро, когда взошло солнце, душа исчезла, улетела в лес, в небо, туда, куда уходят мертвые, покидая нас.
  
  После того, как душа Колючей Стрелы улетела, Малыш некоторое время просидел у озера. Размышляя. На следующий день он поймал и освежевал грязевого ползуна и начал выделывать его шкуру, чтобы сделать мешок. А три дня спустя с готовым мешком, зажатым в одном из переоподов, Малыш покинул деревню.
  
  
  Данные миссии Avacorp: Проект 33881-B66
  
  ЭТИ ДАННЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТЬЮ И ПОДПАДАЮТ ПОД ДЕЙСТВИЕ ЗАКОНОВ О НЕРАЗГЛАШЕНИИ ИНФОРМАЦИИ ASCENDANCY
  
  Я очнулся, замерзший и парализованный. Ничего страшного, правда? Я же знал, что мне будет холодно при выходе из криокамеры. Это означало лишь то, что я жив, и моя миссия завершена. Потому что на самом-то деле я никому и не был нужен, уже больше ста лет ни одна терраформирующая экспедиция не нуждалась в услугах антрополога.
  
  Субъективных лет, разумеется. Понятия не имею, сколько времени прошло, пока я был в анабиозе.
  
  Но это меня не волновало. Мне было все равно. Я ждал, как меня и учили, когда придет врач, поможет мне выбраться из камеры и даст лекарства. Вот только никто не пришел.
  
  А поначалу сам подняться я не мог. Меня слишком сильно трясло, руки и ноги меня не слушались, что уж говорить о том, чтобы ухватиться за стенки камеры. Мне понадобилось некоторое время, не знаю, сколько, но в конце концов я смог подняться и выбраться наружу, и, пошатываясь и дрожа, доковылял до первой открытой двери, которую увидел.
  
  Прежде чем меня заморозили, я проходил инструктаж. По правде говоря, я слушал не особо внимательно, но по крайней мере знал, что за этой дверью должен быть лазарет - свет, тепло и врач, который позаботится обо мне, пока я не буду готов к перемещению, но вместо этого обнаружил тусклое синее аварийное освещение и полный разгром - повсюду были разбросаны пакеты, подносы, инструменты; ящики и дверцы шкафов распахнуты. Кругом битое стекло. Пятна, напоминающие засохшую кровь.
  
  "Эй! - попытался позвать я, но голос меня все ещё не слушался. - Есть тут кто?". Из горла вырвался лишь сдавленный хрип.
  
  В груде разбросанных вещей я нашел одеяло, кое-как накинул его на плечи и сел прямо на больничный пол, дрожа и гадая, какого черта мне теперь делать.
  
  
  В какой-то момент я отрубился. Как будто всех тех лет, что я провел в анабиозе, мне не хватило. Когда я проснулся, все оставалось ровно таким же. Я все еще мерз, но мне нужно было что-то поесть и выяснить, что же здесь произошло.
  
  Еды не было. По всему кораблю горело тусклое аварийное освещение. Повсюду царил хаос, как будто кто-то - или что-то? - выдрало все со своих мест, а потом разбросало. Я не нашел ни единой души. Хотя здесь и там на полу попадались еще пятна, до жути напоминающие засохшую кровь.
  Инструктаж. Что во время инструктажа предписывалось делать в таких случаях?
  Я не слишком внимательно слушал, но уверен, запомнил бы, если бы там говорили что-нибудь о подобных ситуациях. Обучение оказалось бесполезным. Мне нужна была помощь.
  
  На мостике должен был быть ансибл. Я мог воспользоваться им, чтобы связаться со штаб-квартирой Avacorp. Я мог бы позвать на помощь. Помощь, которая пребудет через десятилетия, но об этом можно было подумать потом. А прямо тогда, в тот момент, мне нужно было услышать голос, чей угодно, так как я начал чувствовать себя так, как будто на самом деле меня не существует, как будто я какая-то бесплотная тень.
  
  
  Но на мостике никакого ансибла не оказалось. Вместо этого виднелась приборная панель, испещренная трещинами и сколами, а на том месте, где полагалось ему находиться, зияла рваная дыра.
  
  Сначала я просто сел и заплакал. Я был потерян. Я был в миллиардах миль от любого другого человеческого существа. Я умру, и последние ледяные частицы моего бытия поглотит безмолвный вакуум.
  
  Однако спустя некоторое время практическое мышление взяло верх. Я все еще мерз. Я был голоден. Мне не помешал бы душ. Если уж мне суждено умереть, то можно постараться сделать это с максимальным комфортом. Я вытер глаза, поднялся и направился в кают-компанию.
  
  Шкафы, где должны были храниться суточные пайки экипажа, были пусты, но на камбузе в криогенном хранилище я обнаружил мясные блоки. А в агро-секции нашлась картошка. Пока все готовилось, я жевал сырые ломти мяса.
  
  Еще некоторое время спустя - после того, как я поел и снова поспал - я сделал все возможное, чтобы извлечь хоть какие-то данные из разбитых накопителей с записями камер наблюдения корабля. Большая их часть представляла собой бессмысленные фрагменты - секунда пустого коридора, полслова от кого-то, у кого видно только плечо, и тому подобное. Но потом я нашел участок неповрежденных данных.
  
  
  На записи трое смотрят на дисплей с данными, двое сидят, один стоит у них за спиной. На экране отображается нечто, напоминающее филогенетическое дерево. Персонаж слева от дисплея указывает на него и говорит: "Вот здесь. С какой стати оно помещает мушек-златок и собак-лобстеров так близко друг к другу?"
  
  Сидящая справа что-то делает на панели управления перед собой, а потом чертыхается. "Сто процентов гомологии? Не может быть. Кто это обрабатывал?" Она поворачивается к стоящему.
  "Фим. Ты собрал оба образца в один день. - В ее голосе слышится презрение. - Ты чистил гомогенизатор между отбором проб?"
  
  "Чистил!" - настаивает Фим
  .
  "Серьезно? - спрашивает женщина справа. - Что-то мне в это слабо верится". Она указывает на дисплей с данными.
  
  "Тебе нужно быть аккуратнее, Фим, - говорит Левый. - Перепроверяй всё. Avacorp платит нам не за халтуру".
  
  Фим выглядит взволнованным. Злым. Не могу его в этом винить. Мне бы тоже не понравилось, если бы со мной так разговаривали. С другой стороны, возможно, за ним уже водится слава неряхи-лаборанта. "Дай-ка посмотрю", - говорит он и тянется вперёд, начиная прокручивать деревовидную структуру, на боковой панели всплывают новые данные.
  
  "Видите? - в его голосе слышится торжество. - Оно выравнивается по длинной последовательности. Внутри генома. Это действительно оно".
  
  "Этого не может быть, невозможно, - заявляет Правая. - Дело в том, что у нас нет эталонного генома, поэтому он будет более чувствителен к контаминации. Нам нужно повторно обработать эти образцы. И на этот раз подготовкой займусь я".
  
  Ну, это мне ничем особо не помогло.
  
  
  Даже неловко признаться, сколько времени у меня ушло на то, чтобы сообразить: все посадочные модули и аварийные капсулы корабля могут отслеживать ансибл. Вряд ли кто-либо когда-нибудь услышит эту запись - при моей жизни уж точно, да и я сам вряд ли, но мне все равно не хочется об этом говорить. Так что просто отмечу: я обнаружил, что почти все аварийные капсулы повреждены без возможности восстановления. Посадочные модули тоже - я проверил и их, хотя и знал, что не могу ими управлять. Мне показалось, что одного лендера не хватает, но у меня не было никакой возможности это проверить, только смутные воспоминания с инструктажа, которому я не уделял особого внимания до того, как меня заморозили. С какой стати он мне был нужен? Верно?
  
  Короче, ансибл внизу, на планете. Почему он на планете? Очевидно, кто-то спустил его туда, но зачем?
  
  Понятно, что если я хочу позвать на помощь, мне нужно добраться до ансибла. А все транспортные средства, которые могли бы меня туда доставить, намеренно выведены из строя, чтобы этого не произошло. Что за чертовщина?
  
  Но у меня теперь куча времени, а в большинстве мест, где я бывал, почти у каждого есть какой-никакой опыт починки всякого рода аварийных капсул, локаторов и тому подобного. Такие штуки просто так не выбрасывают, особенно в бедных, оторванных от мира местах. В полевых экспедициях я кое-чему научился.
  
  
  Мне бы, конечно, записывать в этот журнал как можно больше. Чтобы тот кто придет и найдет... что бы они там не нашли, не ломал голову, что, черт возьми, тут случилось. Но мне не хочется об этом говорить. Я на планете, я жив. Вот и все. Вот... и все. Капсула не поможет мне отсюда выбраться, не то чтобы я всерьез надеялся, но...
  
  Во время спуска я думал, что умру. Я не просто боялся, что умру. Я был уверен, что умру в ближайшие несколько мгновений. И...
  
  А ведь на работу в резервной команде не подписываешься, если не готов к тому, что, вернувшись, обнаружишь, что все, кого ты знал, мертвы или немыслимо стары. И это вдвойне верно, если ты антрополог - ты здесь исключительно на всякий случай. И этот "всякий случай" почти никогда не случается. Если ты достаточно здоров, чтобы выдержать десятилетия в криокамере, - это гарантированный способ потерять всех и всё в своей жизни, заснуть и проснуться в мире, где тебя никто не знает, с кругленькой суммой на счету, которую ты, по сути, заработал тем, что просто лежал в морозилке.
  
  Это было идеально.
  
  Но в капсуле, готовясь умереть, я вдруг осознал, что совершенно одинок. Никого нет. Не просто некому прийти на помощь, некому увидеть, как я умираю, никто даже не узнает, что я жил. Никто не будет гадать, что со мной стряслось, никто не будет переживать. Это было...
  
  Не хочу об этом говорить.
  
  
  Прошло уже несколько дней. Извините. Мне... а перед кем это я извиняюсь? Полагаю, Avacorp рано или поздно объявится, но вряд ли я буду тут, когда это произойдет. Разве что найду этот ансибл. Да и то не факт.
  
  У меня есть картошка и полоски вяленого мяса. В самой капсуле нашлись аварийный запас продовольствия и немного питьевой воды. У меня есть трекер ансибла, который я извлек оттуда же - мне даже не пришлось возиться с проводами, он отщелкивается сам, хвала богам. Я надеялся, что мы приземлимся где-то рядом с самим ансиблом, но аварийными капсулами не порулишь, да и я ничего пилотировать в атмосфере не умею. В общем, я прихватил рюкзак и легкое, водонепроницаемое полотнище, которое нашел на корабле.
  
  Оставаться у капсулы не имело никакого смысла. Чем скорее я доберусь до ансибла, тем лучше. Так что я запихнул в рюкзак всё, что смог, взвалил его на плечо, взял трекер и двинулся в путь.
  
  Наверное, мне стоит делать путевые заметки. Даже если свою зарплату я теперь вряд ли увижу.
  
  Поверхность, на которую я спустился, была губчатой. В буквальном смысле, как губка, - стоило наступить на землю, вокруг моей ноги выступала вода. Тут и там росли странные грибовидные наросты и розовые щупальцевидные штуковины, от которых у меня почему-то волосы на затылке вставали дыбом, а когда я сообразил, что на самом деле они не просто извиваются, но и двигаются, просто слишком медленно, чтобы можно было сразу это заметить, и те, что поближе, тянутся ко мне, я едва не бросился бежать.
  
  Что было бы не очень умно. Я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, сверился с направлением, в котором нужно идти, и пошел.
  
  Розовые извиванцы все тянулись и тянулись ко мне, стелясь по размокшей губчатой почве, но были крепко привязаны к корням. Когда я проходил мимо, они чиркали меня по лодыжкам, и как же я был рад, что у меня длинные штанины.
  
  Помимо грибов и розовых извиванцев тут было полно всего другого. Из земли выскакивали и снова исчезали еще какие-то черно-бурые штуковины. Над головой парили неясные очертания всех оттенков коричневого, серого и розового. В основном они были расплывчато-треугольными, но попадались и такие, что казались скоплениями пузырей. Через некоторое время я вышел к... пожалуй, назову это лесом. Там были высокие растения, похожие на деревья, с толстыми, как будто резиновыми стволами и мясистыми синими ветвями. Почва была суше, а розовых извиванцев почти не осталось, чему я был несказанно рад. Мне не нравились и мясистые деревья, но наступала ночь, и я вспомнил приключенческие фильмы, которые смотрел в детстве - вроде бы все они сходились на том, что устраивать привал на земле - плохая идея. А еще я не знал, какие хищники могут здесь водиться. Возможно, они и не смогут меня переварить, но к тому времени, как они это поймут, для меня будет уже слишком поздно. Так что я решил, пожалуй, мне стоит забраться на дерево, хотя дотрагиваться до них было довольно противно, и я уже подтянулся на нижнюю ветку, как оттуда вылетела эта тварь и впилась мне в руку.
  
  Я отмахнулся, но она вцепилась в меня мертвой хваткой, издавая чавкающие и сосательные звуки, и, блять, как же было больно. Тварь была сантиметров двадцать в длину, чёрно-розовая и склизкая, как гигантский слизень. Розовые полосы на ее теле начали алеть, и я подумал: "Охренеть, да это же моя кровь", и увидел, как она ещё сильнее вгрызается в мою руку.
  Как бы я ни отмахивался и ни тянул, я не мог ее оторвать. Пришлось срезать её ножом, который я захватил с собой, а она, гадина, все продолжала шевелиться, а потом куда-то уползла, и я почти уверен, что часть ее так и осталась у меня в руке. Так что ночевке на дереве - категорически отказать.
  
  Я включил фонарик, но сверху меня почти тут же окружили какие-то летающие существа, а внизу ко мне изо всех сил потянулись все розовые извиванцы. Я выключил свет, завернулся в водонепроницаемое "одеяло", и вот я здесь, надеюсь, что никто не придет и не попытается меня съесть. Больше никто.
  
  
  Я рассудил так: если мне суждено здесь умереть, то уже неважно, что я буду делать, а если нет - почему бы не покопаться в сохранившихся данных проекта?! Я и так знал, что воздух здесь, внизу, более-менее пригоден для дыхания - я не настолько глуп, чтобы не проверить это перед тем, как залезть в капсулу. И раз уж я несомненно дышу, разговоры членов экипажа об атмосфере меня особо не заинтересовали.
  
  Попался обрывок сплетни - у Фима, того самого, что практиковал неряшливые методы работы в лаборатории, по-видимому, было некое темное прошлое. Ну, а у кого на этой миссии подобного не было? В конце концов, по факту мы все подписались на то, чтобы потерять связь со всеми, кого знали. У каждого из нас было свое темное прошлое, от которого мы пытались убежать.
  
  Еще один обрывок - капитан объясняет кому-то, что они внимательно следят за любыми объектами, которые могут войти в систему или покинуть её, потому что Vancorp с огромным удовольствием заполучил бы такой мир, и они наверняка попытаются. У них уже был подобный опыт.
  
  Неужели всё из-за этого? И это дело рук Vancorp? Саботировали эту миссию, убили экипаж, чтобы позже появиться, объявить корабль брошенным и заявить права на него и на планету до того, как Avacorp сможет их остановить? Но на орбите не было другого корабля, да и если бы Vancorp объявился и убил экипаж, это нельзя было бы назвать законной заявкой на брошенное имущество. Avacorp наверняка подала бы в суд, и дело было бы очевидно в ее пользу.
  
  Ох... а что если кто-то из экипажа работал на Vancorp. Если кто-то из экипажа сумел всех убить, выбросить тела в открытый космос, похитить ансибл и спуститься сюда... тогда корабль на орбите действительно можно считать брошенным, и Vancorp узнает об этом, так как их агент им сообщит.
  
  Кто бы это ни был, они забыли обо мне. Должно быть, забыли, потому что избавиться от меня было так легко - я же просто лежал в анабиозе. Неряшливо.
  
  
  Малыш никогда раньше не отходил далеко от деревни. Народ путешествовал, иногда весьма далеко - Колючая Стрела, например, посещал разные окрестные деревни, по крайней мере, так Малыш понял из рассказов старейшины. Но сейчас общения с другими лучше было избегать. По крайней мере, так Малыш чувствовал, хотя до конца и не понимал, почему должно быть так. Просто было такое чувство.
  
  Границы деревни были обозначены Курганами Чудес. Это были возвышающиеся над землей норы, достаточно большие, чтобы вместить троих-четверых из народа, и в каждой из них, освещенное тщательно взращенными биолюминесцентными мхами, покоилось свое чудо.
  
  Все чудеса были разными. Одно представляло собой часть дерева, в которое ударила молния. Другие были необычайно крупными или изуродованными животными или растениями. С каждым была связана своя история - каждое таило в себе урок или испытание на храбрость.
  
  Малыш подумал было остановиться и сделать подношение чуду, которое лежало прямо к востоку от деревни - это был камень, упавший с неба в огненном вихре много лет назад, и теперь он покоился, пористый и красный, на своем возвышении. Но что-то манило Малыша дальше на восток, и он прошел мимо кургана без остановки.
  
  И тут Малыш почувствовал одновременно и облегчение, и щекотку страха. Вокруг больше никого не было. Негде было безопасно переночевать, разве что Малыш рыл бы нору каждую ночь. Эти земли были опасными даже для взрослого, да и для группы взрослых, не говоря уже об одинокой нимфе вроде Малыша.
  
  К закату Малыш добрался до густого леса. Почва здесь была тверже, чем ему бы хотелось - по сути, вырыть нору, которая защитила бы от лесных хищников, было просто нереально. А хищники тут водились - Малыш заметил, что добрую половину деревьев вокруг облюбовали панцирные грызуны, ужасные твари, которые вцепляются в жертву и жуют, жуют, пока от нее ничего не останется. А в подлеске, прячась в редкой розовой траве, Малыш рассмотрел вязкую, нитевидную паутину пожирателя душ. И их будет еще больше. Но делать нечего - нужно было идти дальше.
  
  Малыш шел два дня, изнемогая от усталости, высматривая хищников и ловушки, которые они расставляли для неосторожных. И все время чувствовал притяжение озера, влаги, воды. Озеро Душ, это, должно быть, было оно, зов любого другого озера или ручья - лишь его слабое эхо. Так и должно быть. Малыш найдет его.
  
  К исходу второго дня Малыш вышел к деревне. Или, вернее, к ее границам, отмеченным невысоким курганом одного из местных чудес.
  
  Защитят ли чудеса другой деревни Малыша так же, как те, что покоились в деревне, из которой он родом? Возможно. По крайней мере, курган предлагал убежище.
  
  Это конкретное чудо представляло собой пень, странно изгрызенный на вид. Малышу стало любопытно, какая история с ним связана, хотя и не настолько, чтобы разыскать деревню, которой он принадлежал. "Великий, - воззвал к нему Малыш, взмахнув переоподом и склонившись к самой земле. - Я путник. Я ищу лишь безопасное место для ночлега. В благодарность за твое гостепериимство приношу в дар этого грязевого ползуна". Ползун был преподнесен, Малыш ждал. Никаких знаков не последовало, а значит можно было считать, что здесь безопасно, и с облегченным жужжанием Малыш свернулся калачиком у подножия чудо-пня и уснул.
  
  
  Малыш обходил стороной всё больше деревень, неизменно двигаясь на восток. Временами он мельком видел народ, занятый своими делами, иногда слышал их болтовню. И всегда их избегал. Пока однажды не выбрался из густого леса на берег ручья и не наткнулся на другую нимфу.
  
  Нимфа пристально смотрела на воду, размахивая переоподами, Малыш посчитал это признаком волнения. "Привет, - обратился к ней Малыш как можно вежливее. - Я не хотел тебя напугать. Я путник".
  
  Нимфа уставилась на него, один из глазных стебельков странно подергивался. Потом она что-то сказала, но Малыш не смог ее понять.
  
  "Я тебя не понимаю", - воскликнул Малыш. И тут он вспомнил рассказы Колючей Стрелы о путешествиях. Если зайти достаточно далеко, народ начинает говорить совсем по-другому, - так говорил старейшина. "Я не умею говорить, как ты", - добавил Малыш, понимая бесполезность этих слов и то, что это и так было очевидно.
  
  Нимфа издала несколько преисполненных досады звуков, а потом выразительно показала жестом: Иди за мной.
  
  "Я просто хочу идти дальше", - сказал Малыш. Но потом сообразил, что, возможно, это не лучший выбор. Может, у этого народа найдется еда, которой они поделятся, и кров, и Малыш сможет несколько дней отдохнуть в безопасности. Может, он даже выучится говорить, как они, хотя бы немного - так же как когда-то Колючая Стрела.
  
  Деревня нимфы была очень похожа на ту, откуда пришел Малыш, с одной лишь разницей: вместо множества маленьких нор здесь была одна большая в центре. А вокруг нее несколько более мелких, все они возвышались над замлей, словно миниатюрные Курганы Чудес. От этого сравнения Малыша пробрала дрожь, и даже щебет нимфы, обратившейся к собравшимся матерям деревни, не мог его отвлечь. Один из слушавших ее взрослых, старейшина, почти такой же древний, как Колючая Стрела, повернулся к Малышу и сказал на совершенно понятном языке, хотя и со странным акцентом: "Добро пожаловать, нимфа".
  
  "Спасибо, старейшина", - с некоторым облегчением ответил Малыш.
  
  "Меня зовут Крыло Ныряльщика. Ты в поисках своего... - взрослый замолчал, подбирая слова. - Я не думал, что ваш народ отправляется на поиски имени, но я не могу придумать никакой иной причины, по которой нимфа могла бы оказаться так далеко от дома". Затем, взмахнув одним из переоподов, добавил: "Ох, неужели тебя изгнали как бездушного, эти бессердечные, эти суеверные?"
  
  "Я хочу найти Озеро Душ, - ответил Малыш. - Меня не изгоняли".
  
  "Ах! - воскликнул взрослый. - Прямо как мой старый друг Колючая Стрела".
  
  "Вы знали Колючую Стрелу?" - спросил Малыш, и в голосе его смешались волнение и тревога. Неужели Колючая Стрела сюда приходил? Старейшина никогда прямо об этом не говорил, но в общем-то и удивляться Малышу было нечему.
  
  "Знал, - подтвердил взрослый. - Он еще жив?"
  
  "Нет, - печально ответил Малыш. - Не так давно Колючая Стрела умер".
  
  Старейшина издал скорбное жужжание. "Мы вместе нашли свои имена. Мы пришли к берегу озера и увидели, как ныряльщик схватил крошечную рыбу-стрелу, но та пронзила его крыло своим шипом. Оба упали на землю. Мы разняли их: рыбу-стрелу отпустили обратно в воду, а ныряльщика подбросили назад в небо. Нам не нужно было ничего друг другу говорить. Мы развернулись, возвратились в деревню, и нас отметили нашими именами. Несомненно, сейчас это звучит банально, но в тот момент все было исполнено смысла". Крыло Ныряльщика снова вздохнул.
  
  "Что?" Имя не берут. Имя проступает из метки души, оно - неотъемлемая часть тебя самого.
  
  "Ах, у вас, у вашего народа, иные обычаи, - сказал взрослый. - Останься, дитя, хотя бы на несколько дней. Скоро будет Наречение, и очень важно, чтобы ты был здесь. Озеро Душ - очень-очень далеко, ты не сможешь одолеть такой долгий путь без отдыха".
  
  
  Не прошло и дня с момента прибытия Малыша в новую, странную деревню, как та нимфа начала линьку, готовясь стать взрослой. В отличие от того, как это было заведено на родине Малыша, здесь всё происходило прямо посреди большой общей норы, на глазах у всех. Все наблюдали. И помогали - Малыш задался вопросом, как бы все повернулось, если бы Колючая Стрела линял в тот последний раз здесь, где помочь мог бы каждый, а не только доктор, пришедший после того, как старейшина много дней боролся с болезнью в одиночестве.
  
  Было и еще одно отличие - здесь линяющая нимфа не ждала, пока метка души сама проступит под новым панцирем, вместо этого доктор подошел к ней и задал вопрос. "Я - Странный Путник", - ответила нимфа, и врач каменным лезвием вырезал фигуру на свежей, не защищённой покровом ткани.
  
  "Ты - знамение, - перевел Крыло Ныряльщика - Гордись же, маленькая икринка".
  
  "А как же душа Странного Путника?" - спросил Малыш.
  
  Крыло Ныряльщика пренебрежительно махнул переоподом. "Не говори никому в своей родной деревне, что слышал это от меня, но там, откуда ты родом, линяющей нимфе дают снадобье, которое и оставляет метки души. Это вовсе не истинный знак ее наличия".
  
  "Но я видел! - возразил Малыш. - Я видел, раз или два, как окрыленная частица души вырывается наружу, когда новая взрослая особь линяет".
  
  "Не сомневаюсь, - согласился Крыло Ныряльщика. - То же самое говорил и Колючая Стрела. Но знай: это не то, что происходит само собой, когда ты линяешь и становишься взрослым. Это нечто, чему кто-то в деревне "помогает" произойти".
  
  "Так как же тогда узнать, есть у кого-то душа или нет?" - спросил Малыш.
  
  "У всех нас есть души, маленькое зернышко, - сказал Крыло Ныряльщика. - Просто мы не всегда их видим".
  
  Малыш на мгновение задумался, а потом добавил: "Колючая Стрела говорил, что мы рождаемся с душой, но еще и сами ее создаём".
  
  "А ты спрашивал, - догадался Крыло Ныряльщика, - потому что ты как раз из тех маленьких икринок, насчет которых матери твоей деревни боялись, что те родились без души. Полагаю, ты ищешь Озеро Душ, потому что чувствуешь притяжение воды, шёпот прохладных зелёных глубин. Ты боишься, что у тебя нет души, боишься, что может случиться, если это правда. И, возможно, думаешь, что безбрежные воды Озера Душ могут даровать тебе душу, если ты до него доберёшься".
  
  "Я просто хочу знать, реально ли оно, - объяснил Малыш. - Колючая Стрела говорил, что все чувствуют притяжение воды и просто лгут, отрицая, что испытывали это чувство".
  
  Крыло Ныряльщика грустно прожужжал. "Колючая Стрела мог так думать. Но нет. Я никогда этого не ощущал - ни так, как описывал Колючая Стрела, ни так, как наблюдал это у некоторых здесь, в этой деревне. Но давай поздравим Странного Путника, поедим и попьем".
  
  Охваченный внезапным странным порывом, Малыш спросил: "Но, пожалуйста, позвольте узнать. Что случается здесь, в этой деревне, если у кого-то нет души?"
  
  "Ты имеешь в виду, если мы не видим души, когда он умирает? - переспросил Крыло Ныряльщика. - Тогда мы скорбим, потому что с той душой что-то случилось, и этого нашего товарища больше нет в мире". Крыло Ныряльщика издал задумчивое жужжание, а потом добавил: "Мы не ищем душу до смерти. Мы не отбраковываем маленькие зернышки по таким причинам, не здесь".
  
  Это почему-то одновременно утешило и опечалило Малыша.
  
  
  Через несколько дней Малыш пришёл к Крылу Ныряльщика и сказал: "Мне пора идти дальше".
  
  "Что ж, - отозвался Крыло Ныряльщика. - Ты все еще полон решимости найти Озеро Душ?"
  
  "Да", - кивнул Малыш.
  
  "Тогда позволь мне тебя предостеречь, - сказал Крыло Ныряльщика. - Я не сомневаюсь, что Озеро Душ когда-то существовало. Наш народ вышел из его глубин, наделенный душами, ступил на его берега и покинул их. Это было очень-очень давно. Мы осели далеко от того места, где вышли из вод, возможно, слишком далеко, и за одну жизнь до него не дойти. Возможно, того озера больше нет. Ни то, ни другое меня бы не удивило, и мне не по душе думать о маленьком зернышке, блуждающем в одиночку в таком бесплодном поиске. Я полагаю, что, подобно Колючей Стреле до тебя, твоя душа послала тебя на поиски имени, и твое имя здесь, а не на берегах того далекого озера. Позволь дать совет: обратись к чудесам. Именно так нимфы здесь начинают поиск своих имен - они чтят одно или несколько деревенских чудес. Иногда нимфа видит имя во сне, иногда ей является знамение". Крыло Ныряльщика усмехнувшись щелкнул. "Иногда нимфа уже знает, какое имя взять, и проводит эти дни, принося подношения чудесам в надежде на вразумление и размышляя о взрослой жизни. Попробуй, посмотри. Проведи несколько дней в раздумьях, и если это тебе не подойдет, сможешь продолжить свой путь".
  
  "Я не принадлежу этой деревне, - покачал головой Малыш, вспоминая только что завершившийся многодневный пир. - И я действительно чувствую зов вод. Я чувствую, что должен найти Озеро Душ".
  
  "Ты туда не доберешься, - предупредил Крыло Ныряльщика. - Но поступай, как считаешь нужным".
  
  
  В тот же день Малыш покинул деревню, но когда в поле зрения показался курган одного из чудес, ему пришла мысль, что попросить о помощи или вразумлении не повредит. Тем более Крыло Ныряльщика говорил, что нимфы этой деревни поступают так, отправляясь на поиски своих взрослых имен. Крыло Ныряльщика, похоже, не считал имя знаком души, как привык думать Малыш. Но для Колючей Стрелы это сработало - Малыш видел душу того старейшины, в этом невозможно было ошибиться.
  
  Вода по-прежнему звала, с востока доносился шепот прохладных глубин, оттуда, куда Малыш должен отправиться, чтобы найти... что-то. Дом? Душу? Что-то безымянное и прекрасное. Но такое далекое. Малыш провел в пути много дней, а Крыло Ныряльщика сказал, что Озеро Душ находится далеко-далеко, возможно, так далеко, что можно идти всю жизнь и никогда до него не добраться.
  
  "Подношение здешнему чуду, - подумал Малыш. - Ночь отдыха в безопасности в его кургане. Время, чтобы спокойно поразмыслить, что делать дальше. Возможно, явится какое-то знамение". Приняв такое решение, Малыш огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы преподнести чуду, возможно, грязевого ползуна, их всегда легко найти рядом с деревней.
  
  Что-то странное стояло прямо за Курганом Чуда. Оно было ярко-синего цвета с оранжевой полосой, которая, казалось, светилась в тени деревьев. Похоже существо стояло на задних лапах, вытянувшись во всю длину. Оно не было похоже ни на одно из тех, которые Малыш когда-либо видел, но это явно было существо. Оно вдруг замерло и почти в тот же момент, когда Малыш его заметил, повернуло к нему то, что Малыш принял за странные, плоские глаза.
  
  А через плечо у него был перекинут мешок.
  
  Вот так это и становится ясно. Так говорил Колючая Стрела, и чем больше Малыш об этом думал, тем очевиднее это становилось. Разница между животными и разумными существами заключалась в том, что последние создают вещи. Не из собственных тел, а из других вещей.
  Но, может, этот мешок был частью существа? Он выглядел как его кожа, хотя и отличался по цвету.
  
  Медленно, напряженно, существо начало отступать. Оно повернуло большой шар в верхней части своего тела - да, Малыш был уверен, что это были два глаза, расположенные спереди, странного вида, но несомненно это были глаза - быстро огляделось по сторонам, а потом снова посмотрело на Малыша и продолжило медленно удаляться. А когда Малыш ничего не предпринял, двинулось увереннее, пятясь назад на всё ещё полностью вытянутых задних лапах.
  
  Чудо. Настоящее, живое чудо, или, по крайней мере, невероятное знамение. Поэтому, когда оно развернулось и зашагало прочь уже тверже, Малыш последовал за ним.
  
  
  Данные миссии Avacorp: Проект 33881-B66
  
  ЭТИ ДАННЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТЬЮ И ПОДПАДАЮТ ПОД ДЕЙСТВИЕ ЗАКОНОВ О НЕРАЗГЛАШЕНИИ ИНФОРМАЦИИ ASCENDANCY
  
  Итак, я видел собаку-лобстера. Даже по тому скудному описанию, которое у меня имелось, ошибиться было невозможно. Она была одна - а те обрывки информации, что мне удалось собрать воедино, намекают, что как правило, они держатся колониями, стаями или как-то вроде того. Но эта была совершенно одна, бесцельно бродила по поляне. Я не знаю, опасны ли они - да черт, здесь всё опасно.
  
  Увидев меня, она замерла - все три глаза на стебельках уставились прямо на меня, странные маленькие конечности, которые до этого шевелились, вдруг застыли. Но она не напала, просто сидела, тогда я отступил, а когда она не погналась за мной, развернулся и ушёл. Я невольно вспомнил тот фрагмент записи, где было упоминание о собаках-лобстерах и мушках-златках. Хотя мушек я не приметил.
  
  Думаю, мне удалось вытащить из руки большую часть смертельной пиявки. Не самое веселое занятие. Совершенно не веселое. Но я почти уверен, что там еще что-то осталась. Немного антисептика и пластыря, и она... уже не так хороша, как новенькая. Болит. Я могу носить рюкзак только на другом плече, и это бесит. Края пластыря постоянно отклеиваются. Мне повезло, что смертельная пиявка не впилась мне в ногу. Или в живот. Уверен, тогда мне пришел бы конец. А сейчас я просто надеюсь, что в ране не начнется заражение. Наверное, мне везет, что большинство бактерий здесь - а есть ли тут вообще бактерии? Должны же быть - везет, что большинство бактерий здесь просто не знают, что со мной делать. Если я и умру от гангрены, то от той, что "привез" с собой. Восхитительная мысль.
  
  Я видел еще несколько смертельных пиявок - они живут на деревьях, и теперь, когда я знаю, что искать, вроде, могу определить, где именно они сидят. Они оставляют своеобразный след на стволах. Или, может, это какая-то разновидность деревьев, которую эти пиявки предпочитают, в любом случае я к ним близко не подхожу, если есть выбор. Вместо этого я ищу нору или даже частично сам её выкапываю, если земля достаточно рыхлая, закутываюсь в одеяло и жду утра. Если уснуть не получается, перебираю данные, которые скопировал на корабле, они индексируются, пока я иду. Я приближаюсь. Я знаю, что приближаюсь к ансиблу. Должно быть, теперь уже осталось совсем немного.
  
  Но что я буду делать, когда до него доберусь?
  
  
  Пока ИИ-ассистент пытается восстановить все что можно из данных, которые я скачал перед уходом с корабля, и сортирует их по дате, я просматриваю случайные отрывки.
  
  "Фим!". Снова Фим. Сидит за лабораторным столом, с пипеткой в руке. У меня такое чувство, будто смотрю сериал, и внезапно всплыла забытая сюжетная линия. К нему обращается женщина слева, из фрагмента с собакой-лобстером. "Нельзя оставлять крышку вот так, пробкой вниз!"
  
  "Стол чистый", - настаивает Фим, размахивая пипеткой.
  
  Это только ещё сильнее злит женщину. "Это потенциальный источник контаминации, а мы не можем синтезировать больше тр..." Видео обрывается.
  
  
  "Расскажи мне больше о Фиме", - приказываю я ассистенту, и он послушно выводит мне список фрагментов данных.
  
  Большинство из них бесполезны. Полсекунды затылка Фима. Кусок текстового файла, от которого остались только слова "опыт в". Женщина жалуется тому другому из фрагмента с собакой-лобстером, что "она понятия не имеет, как Фим вообще мог это сделать", остальные слова потеряны. Возглас: "Не Фим!", а потом смех.
  
  В поле зрения мигает оповещение от ассистента: он восстановил всё, что смог, и упорядочил по дате. Я прошу его показать мне последнюю доступную для интерпретации запись.
  
  Это Фим. Держит что-то длинное и, судя по тому, как он это держит, тяжелое. На этой штуке кровь, чем бы она ни была. "Ну-ка, повтори, что я неряха в лаборатории", - рычит он.
  Я вспоминаю кровь, размазанную по коридорам корабля. Искореженные жесткие диски. Пустое место там, где должен был быть ансибл. Полное отсутствие тел. Все до единого накопители разбиты. Посадочные модули и аварийные капсулы выведены из строя, кроме одного, который бесследно пропал.
  
  Это Фим спустил сюда ансибл?
  
  Фим с эдаким невероятным размахом взял и выместил на команде свой гнев и сбежал на планету? Или всё это было частью плана, и Фим позаботился, чтобы Vancorp смогла прибрать к рукам брошенный корабль и планету без единого выжившего, способного заявить о своих правах? Лоцманский трофей.
  
  В любом случае, Фим кое-что упустил. Он упустил меня. И он не полностью уничтожил все компрометирующие данные на накопителях. Не то чтобы в итоге это сильно что-то изменило, но всё же.
  
  "Ты неряха в лаборатории, Фим", - шепчу я.
  
  
  Спал плохо. Рука ужасно болит. Я вышел из леса снова на эту губчатую почву, вернулся к грибам и розовым извиванцам. Этих розовых извиванцев, их так много. Я не хотел сюда, не хотел пробираться сквозь эти ужасные червеобразные штуковины, но трекер ансибла указал именно это направление.
  
  Я даже развернулся, чтобы уйти в лес, и тут понял, что собака-лобстер идет за мной по пятам.
  
  То есть, я думаю, это та же самая. Я почти уверен, что та же самая. Не то чтобы я видел других. Да и, скорей всего, вряд ли бы смог отличить их друг от друга, если бы и видел, и все же я почти уверен, что это та же самая. Или, может, у меня галлюцинации из-за недосыпа и этой боли в руке, и я уверен, что у меня жар, и нет, я не буду об этом думать.
  
  Собака-лобстер наблюдала за мной из-за дерева, все три её глаза были устремлены прямо на меня. Она что, на меня охотится?
  
  
  "Уходи", - крикнул я. Тварь просто сидела и продолжала на меня смотреть. Я стянул с плеч одеяло и взмахнул им здоровой рукой. "Уходи!" Она лишь продолжала смотреть. А потом издала странный жужжащий звук.
  
  "Уходи", - повторил я, а потом опустился на землю. Прямо там, на опушке леса. Я просто не мог заставить себя идти дальше. Мне нужен был отдых. Мне нужен был врач, который обработал бы мою руку. Мне нужно было перестать чувствовать себя брошенным на чужой планете, где на меня глазеют странные инопланетные твари. Собака-лобстер вышла из-за дерева и начала крадучись приближаться ко мне. Внешне она очень напоминала огромную красновато-коричневую мокрицу. Или помесь мокрицы и лобстера? Или что-то типа того. "Хороший мальчик", - сказал я, а потом сообразил, что, вполне возможно, это хорошая девочка. Или... с чего у инопланетян вообще должны быть мальчики и девочки, да и все остальное, как у нас? "Хороший лобстер, - поправил себя я. - Славный лобстер". Я понял, что дела плохи. "Я буду звать тебя Чемп. Эй, Чемп". Он подполз ближе, с величайшей осторожностью. Я стянул рюкзак с неповрежденного плеча и начал в нем рыться, на случай, если в аптечке найдется что-то от жара, ибо мое состояние было явно не ахти.
  
  Чемп подобрался ко мне вплотную и тихонько зажужжал. "У меня глюки, да?" - спросил я у него. Он продолжил смотреть на меня и снова зажужжал. "Уходи", - повторил я.
  
  Он подвернул под себя веерообразный хвост и опустился на мягкую землю, размахивая своими маленькими ручками - их было много. Во всяком случае, точно больше двух.
  
  Идти дальше у меня не было никаких сил. Я нашел таблетку, которая, судя по этикетке, была одновременно жаропонижающим и обезболивающим, и проглотил её, не запивая. А потом натянул на себя одеяло, лег и закрыл глаза. В конце концов, я все равно ничего не смог бы поделать, если бы Чемп вдруг решил меня съесть.
  
  
  Проснувшись, я почувствовал себя лучше. Намного, намного лучше. Моя одежда была влажной - должно быть, от жара я пропотел. Надо было принять ту таблетку еще несколько дней назад. Вообще, мне стало настолько лучше, что я мог заставить себя взглянуть на рану на руке, не испытывая приступов тошноты. Она все еще болела, но уже не так сильно, и отек заметно спал. Убедившись, что одеяло полностью меня прикрывает, я включил фонарик. Отклеил пластырь - эта чертова штука так и не не приклеивается как следует, наверное, просрочен, всегда мне везет.
  
  Рана была чистой. Подозрительно чистой. Ни грязи, ни клочков ткани от рукава, ни следа смертельной пиявки. Что за чертовщина?
  
  Какие-то летающие твари начали биться об одеяло, поэтому я выключил свет и снова лег, пытаясь сообразить.
  
  Кто-то обработал мою рану. Более того, я понял, что влажный не от пота. Это была вода. Кто-то промыл мою рану, в процессе изрядно меня намочив. А потом прилепил обратно пластырь и укрыл одеялом? Что это, блять, за чертовщина?
  
  "Фим?" - спросил я вслух. В памяти всплыло его искаженное злобой лицо и как он размахивает той тяжелой дубиной. Почему-то мне не верилось, что Фим стал бы мне помогать. Но если не Фим, то кто?
  
  Что-то тихо зажужжало и похлопало по одеялу, разглаживая его.
  
  "Чемп", - позвал я, и в ответ снова жужжание и ещё одно похлопывание.
  
  Чемп.
  
  Неужели это Чемп обработал мою рану, снова заклеил ее и, блять, еще и укрыл одеялом? Чемп, собака-лобстер? Столько времени команда наблюдала за собаками-лобстерами, и никто, черт возьми, не подумал, что стоит разморозить антрополога?
  
  Экипаж не разбудил меня, потому что им и в голову не приходило, что собаки-лобстеры могут быть разумными, или они трактовали инструкции как можно более узко, чтобы Avacorp могла прийти и захватить эту милую, относительно гостеприимную планету, не заморачиваясь юридической головной болью с признанием местного населения?
  
  
  Мои мысли прояснились так, как не прояснялись уже много дней. Спасибо Чемпу.
  Что я вообще здесь делаю? Зачем иду к ансиблу, если почти уверен, что найду там лишь Фима, массового убийцу?
  
  С другой стороны, куда еще мне идти? Что остается, кроме как найти ансибл и попытаться связаться с Avacorp? Как минимум, я обязан сообщить им, что собаки-лобстеры вполне могут оказаться разумными существами - это моя работа, это единственная причина, по которой они вообще взяли в команду антрополога.
  
  И, возможно, именно поэтому нас и "держат на льду". Ах да, мы прихватили с собой одного, на всякий случай, не волнуйтесь. Но мы не просыпаемся, пока экипаж не решит, что мы нужны, а экипажу, возможно, приказано - или как минимум настоятельно рекомендовано - сделать все возможное, чтобы мы не понадобились.
  
  Если честно, я догадывался об этом, еще когда устраивался на работу. Меня это не волновало. Мне нужны были деньги и возможность начать все сначала. Но тут является Чемп, вытаскивает из меня зубы смертельной пиявки, что-то жужжит и похлопывает меня по плечу. Я имею в виду, он мог бы сделать что угодно еще. Мог бы уйти, мог бы убить меня или просто сидеть и смотреть, как я умираю от укуса смертельной пиявки, или что что-то в этом роде. Но вместо этого он попытался мне помочь. И остался рядом, и, не знаю, может, Чемп и не пытается меня утешить, когда похлопывает, может, для народа Чемпа это значит что-то совершенно иное, но это явно что-то значит, и Чемп здесь, и он это делает.
  
  Это всё меняет. Существуют законы о терраформировании планет с разумными обитателями - другими словами, это запрещено. Если бы меня разморозили и показали собак-лобстеров, мне пришлось бы сообщить Avacorp, что нет, эта миссия провалилась, наладить торговлю с собаками-лобстерами, может, и возможно, но здесь не будет ни ферм, ни курортов, ни корпоративных объектов, ни роскошных усадеб для богачей, ни колоний. Avacorp предпочла бы, чтобы у меня не было возможности это сказать, но по закону они обязаны были взять меня с собой и делать вид, что их волнует, есть ли здесь разумная жизнь.
  
  Vancorp ничем не лучше. Если Vancorp придет и заявит о лоцманском трофее, насколько вероятно, что они обратят на собак-лобстеров больше внимания, чем экипаж Avacorp?
  Я должен добраться до этого ансибла. Мне нужно доложить, сообщить Avacorp, как можно более четко и официально, что собаки-лобстеры разумны, и этот мир по сути закрыт для колонизации. Потому что если я этого не сделаю, то будь то Avacorp или Vancorp, собакам-лобстерам придет конец.
  
  Эта планета кишит паразитами. Чемп сидит рядом со мной, тихо жужжит и своими четырьмя маленькими лапками снимает с меня тварей - маленькие круглые комочки, покрытые желто-розовым пухом, скрывающим их колючее нутро. Я снимаю их с Чемпа, когда замечаю, что они пытаются протиснуться в сочленения панциря собаки-лобстера. Розовые извиванцы все еще выглядят дико, но Чемп садится прямо на них, будто так и надо, так что, может, это просто трава.
  
  Я пока никуда не ухожу. Благодаря Чемпу сейчас я соображаю гораздо четче, и не уверен, чего стоит ожидать, когда я доберусь до ансибла. Мне нужно подумать. Все спланировать. Но думать не получается, поэтому я решаю посмотреть, какие данные о собаках-лобстерах у меня остались. Оказывается, есть один хороший, длинный, только что восстановленный фрагмент.
  
  
  "...паразитарная инфекция, которая меняет поведение земных насекомых, - говорит женщина из лаборатории. - Допустим, у нас есть вид, обитающий преимущественно в воде..."
  "Но собаки-лобстеры не водные", - возражает кто-то, чей голос я раньше не слышал, еще один убитый член экипажа.
  
  "Когда-то они ими были, - поясняет женщина. - Но скажем так: те, в кого этот паразит откладывает яйца, чувствуют неодолимую тягу выйти на сушу. Яйца вылупляются, и..."
  
  "И появляются мушки-златки, - перебивает ее незнакомый голос. - Но..."
  
  "А если предположить, что возникло "бутылочное горлышко"? - спрашивает женщина. - Некое масштабное событие, массовое вымирание. Выживают только те собаки-лобстеры, которые так или иначе оказались заражены яйцами мушек-златок. Обе формы выжили, но... как один вид. Что-то в этом роде. Мы же знаем, что собаки-лобстеры рождаются с яйцами мушек-златок внутри - это у них в генах".
  
  "Но как? - спрашивает другой голос. - И что должны были делать мушки-златки, выгнав собак-лобстеров на берег?"
  
  "Я не знаю! - восклицает женщина почти радостно. - Признаю, всё это чистой воды спекуля..."
  
  И фрагмент обрывается.
  
  
  В общем, ничего из этого мне не помогло. И я не могу вечно сидеть здесь, пока меня обихаживает Чемп, эта собака-лобстер.
  
  Может, я мог бы найти колонию, деревню или что там у них есть, и, ну понимаете, сделать свою работу. Понять, как они общаются, узнать, как живет Чемп и его народ. Это...
  Это было бы даже неплохо. Если бы я смог найти что-нибудь на этой планете, что я мог бы есть.
  
  
  Но всему свое время. Сначала я должен найти ансибл. Должен отправить сообщение в Avacorp, чтобы дать им понять, что они не смогут завладеть этой планетой. Это место принадлежит народу Чемпа.
  
  И тут я вот о чем подумал. Даже если я отправлю сообщение в Avacorp, это не значит, что они дадут кому-нибудь еще его прочесть. Может, его просто удалят или запрячут куда-нибудь и никому не сообщат, чтобы можно было прийти сюда и начать терраформирование.
  
  Нет, мне нужно отправить сообщение кому-нибудь еще. И не просто кому попало, а тем, кому небезразлична судьба собак-лобстеров. К примеру, на кафедру антропологии университета. Или, может, в парочку научных архивов данных, с которыми я раньше работал. Или, знаете, и туда и туда.
  Мне нужно быть осторожным. Avacorp, безусловно, проверит все данные, которые я отправлю через ансибл. Но есть способы это обойти, и кое-что в этом я смыслю.
  
  Итак. Мне нужно составить как минимум два послания. Одно для Avacorp - о вмешательстве Vancorp и о собаках-лобстерах. А другое - для университета и архивов данных со всей информацией о народе Чемпа и о том, что здесь произошло. Я подготовлю оба сообщения, перед тем как двинусь дальше, чтобы, когда найду ансибл, тут же их отправить.
  
  
  Чуду явно стало намного лучше. Малыш не удивился - никто не может чувствовать себя хорошо, если внутри застряли частички панцирного грызуна. Оно сидело, обернув вокруг талии странное полотнище, его необычные, устремленные вперед глаза смотрели прямо перед собой. Время от времени оно издавало звуки тем что, как предположил Малыш, было ртом (странное влажное отверстие под глазами с двумя гребнями из твердых белых пластин внутри). Периодически оно использовало бахромчатые отростки на концах передних лап, чтобы снять с Малыша плавучих вшей. Это был на удивление приятный опыт.
  Малыш обнаружил, что кожа чуда защищена каким-то покрытием. Эта оболочка сделана из чего-то вроде волокон. Таким же был и его мешок. Это было любопытно. И напоминало Малышу корзины и циновки, но было гораздо изящнее. Как это делается? У Малыша не было способа спросить.
  
  Может, чтобы получить новые знания, нужно просто подождать. Тем более Малышу пока-что никуда не нужно было спешить. Озеро Душ не станет намного ближе или наоборот из-за пары дней, проведенных с Чудом. И в конце концов, именно из подобного и рождаются истории, переживающие поколения.
  
  
  На следующее утро Чудо поднялось, собрало свои вещи и двинулось на юг. Сделав несколько шагов, оно издало какие-то звуки, потом повернулось и стало отгонять Малыша своими бахромчатыми передними лапами. "Оно хочет, чтобы я ушёл", - разочарованно подумал Малыш. Чудо зашумело громче, а его жесты стали настойчивей.
  
  
  "Ладно", - сказал Малыш, развернулся, пошёл обратно к лесу и спрятался за деревом. Чудо подождало, а потом, видимо, удовлетворившись, продолжило свой путь на юг.
  
  Прежде чем Малыш успел двинуться за ним следом, из дерева выпрыгнул паук-кальмар и обвил Малыша своими ротовыми щупальцами. Малыш вскрикнул и забился в щупальцах, в этот момент паук-кальмар широко разинул свою пасть и плюнул ядом. На Малыша попало лишь немного едкой жидкости, большая часть обожгла щупальца самого кальмара. Малыш почуял запах разъедаемого ядом панциря и снова закричал. И тут появилось Чудо, издавая громкие трубные звуки, избивая паука-кальмара передними лапами, бахрому которых он сжал в комок, и лягая задними.
  
  Паук-кальмар переключил внимание на Чудо, и Малыш вырвался из обмякших щупалец, которые тут же вновь начали извиваться, чтобы обхватить новую жертву. Пасть монстра снова раскрылась, и Малыш крикнул: "Берегись!", но было поздно - паук-кальмар плюнул ядом прямо в верхнюю часть тела Чуда.
  
  Когда яд начал разъедать его покровы, а потом и кожу, Чудо завопило. Это был ужасный, инопланетный звук. Малыш судорожно зашарил по земле, отчаянно пытаясь найти какое-нибудь оружие. Один из переоподов наткнулся на камень, и Малыш, не раздумывая, изо всех сил швырнул его в паука-кальмара - прямо ему в пасть, в глотку. Тот издал тихий хрипящий звук, а потом отпустил Чудо, повернулся и обратился в бегство.
  
  Как только разберется с камнем, он вернется, но Малыш надеялся, что хотя бы несколько минут передышки у них будет. Чудо лежало на земле и стонало, покрывающая его тело оболочка была разъедена, кожа больше не была гладкой и коричневой, она стала шершавой, красной и покрылась волдырями. Ярко-красная жидкость выступала и впитывалась в то, что осталось от его покрова. Чудо издавало ртом быстрые, прерывистые звуки, а кожа вокруг его плоских глаз, казалось, распухала, что, как помнил Малыш по ране на руке, было плохим знаком. Все это было далеко за гранью того, с чем Малыш мог бы помочь.
  
  Медленно - собственная рана щипала и отдавалась болью на левой стороне переоподов - Малыш завернул Чудо в его странную оболочку, а потом потащил обратно к деревне. Это было неудобное, сложное дело, и оно заняло гораздо больше времени, чем Малыш надеялся. К ночи деревни все еще не было видно, а Чуду явно было очень плохо. Его кожа теперь вся покрылась пятнами и определенно опухла вокруг глаз и рта. Оно судорожно хватало воздух и, казалось, было покрыто влагой. Ему как минимум нужно было укрытие и как можно скорее врач. В отчаянии оглядевшись, Малыш увидел лишь что-то похожее на курган и тут же направился к нему.
  
  Это был Курган Чуда. Укрытие и безопасность на ночь. Как можно быстрее Малыш затащил Чудо внутрь и осмотрелся в поисках возможной помощи, если таковая здесь была.
  
  Первое, что увидел Малыш, было то самое чудо, которому был посвящен курган, и он не смог подавить волну испуганного удивления - эти два изогнутых гребня из белых пластин невозможно было спутать ни с чем другим, рот вокруг них теперь высох, его края оттянулись, кожа вокруг запала. Но это было то же самое. То же самое чудо, что и то, которое Малыш с таким трудом сюда приволок. Только совершенно очевидно давным-давно умершее.
  
  Чудо Малыша издало вздох. Это прозвучал как "Фим". И протянуло одну из бахромчатых передних лап к мёртвому. Оно попыталось подняться, но было слишком сильно ранено. "Ты должен лежать смирно", - сказал ему Малыш и подтащил, чтобы оно легло рядом с телом.
  
  Живое Чудо снова протянуло лапу и схватило гладкий плоский камень, который мертвец сжимал своим безжизненным костлявым захватом. Камень засиял, словно внезапно ожил, и Чудо Малыша издало, обращаясь к нему, какие-то звуки. А через несколько минут камень ответил, и тогда наконец Чудо Малыша откинулось на свою оболочку, продолжая сжимать в одной из передних лап светящийся камень.
  
  "Я пойду разыщу врача, - сказал Малыш. - Не волнуйся, я скоро вернусь". Возможно, было бы разумнее подождать до утра, когда все проснутся, но Малыш опасался, что Чудо слишком тяжело ранено, чтобы пережить ночь без помощи.
  
  
  Но в деревне все бодрствовали, неся ночную вахту на похоронах. "Ох, - проговорил Малыш, вступая на площадь перед центральной норой, где жители сидели вокруг мертвого старейшины. - Ох, Крыло Ныряльщика".
  
  Странный Путник поманил Малыша к себе. "Привет, - произнес он. - Привет, добро пожаловать. Привет". Малыш решил, что это все, что Странный Путник знал на его языке.
  
  "Мне нужен врач", - воскликнул Малыш, а потом, заметив врача среди скорбящих обратился прямо к нему, - "Вы, доктор. Кое-кто ранен". Кое-кто или кое-что? Но у этого чуда несомненно была душа. У него был мешок. Он был добр к Малышу. Он спас Малышу жизнь.
  
  Малыш не мог себе позволить думать обо всем этом. "Доктор, доктор, вы должны прийти!" - и, тронутый явной настойчивостью Малыша, его зовущими и указывающими жестами, врач последовал за ним.
  
  Но было уже слишком поздно. Чудо безжизненно лежало рядом с другим, с тем, кому был посвящен курган. Гладкий, светящийся камень что-то тихонько бормотал себе или, может, теперь уже мертвому чуду.
  
  Врач издал испуганный щелчок и попятился с кургана, увлекая за собой Малыша. Потом, твердо, но осторожно, доктор усадил Малыша и осмотрел рану, оставленную пауком-кальмаром. Приглушенный гул возбужденного жужжания и пения, который тянулся за Малышом и доктором, стих, похороны Крыла Ныряльщика подходили к концу. Душа старейшины, должно быть, появилась вскоре после того, как они ушли.
  
  "Мне бы хотелось увидеть душу Крыла Ныряльщика", - сказал Малыш. А потом подумал о мертвом Чуде. А была ли у него душа?
  
  Насколько было известно Малышу, чудеса душ не имели. Они не были народом. Но это существо определенно было своего рода личностью.
  
  Доктор проговорил что-то непонятное. И тут из Кургана Чуда вылетела одна-единственная частица души. На несколько мгновений она опустилась на Малыша, а потом устремилась прочь.
  
  Некоторое время Малыш оставался в деревне. Ее жители были добры и щедры, а Странный Путник не пожалел времени, чтобы научить Малыша говорить так, как народ этой деревни. Это было непросто, и спустя несколько недель Малыш мог говорить и понимать лишь немногое, но это было интересно, увлекало и не давало слишком много думать ни о будущем, ни о недавнем прошлом. И прежде чем рана, нанесенная пауком-кальмаром, зажила полностью, Малыш начал линять.
  
  Когда старый панцирь сошел, врач, взяв в один из переоподов каменный нож, спросил: "Хочешь ли ты изменить имя, которое дал тебе паук-кальмар?"
  
  "Какое имя?" - удивился Малыш. Рана была в таком месте, где Малыш не мог толком ее рассмотреть, и мысль о том, что она может служить меткой души, одновременно удивила его и показалась совершенно очевидной. А когда доктор произнес это имя - без колебаний, как будто это было нечто само собой разумеющееся, Малыш сказал: "Не меняйте".
  
  Оправившись после линьки, Малыш задержался еще, чтобы помочь в охоте, посадке растений и рытье нор. И чтобы подумать, что делать дальше. Всё ещё оставалась возможность (быть может, бесконечного) странствия на восток. Была эта деревня, оказавшаяся дружелюбной и гостеприимной. В которой давным-давно останавливался Колючая Стрела. Но Колючая Стрела вернулся домой. Почему?
  
  Возможно, из-за маленьких зернышек, таких как Малыш. Потому что там не было других взрослых, которые могли бы понять это влечение к воде, которые могли бы посочувствовать маленькой икринке, у которой, как боялись матери, может не быть души. Колючая Стрела знал, что душу ты создаешь сам. Но Колючей Стрелы больше нет. Если Малыш вернется домой, в той деревне найдется хотя бы один взрослый, к которому смогут прийти маленькие зернышки, подобные ему.
  
  "И мы с тобой обязательно навестимся", - пообещал Странный Путник.
  
  "Обязательно", - согласился Малыш.
  
  
  Обратная дорога показался длиннее, чем поход в другую сторону. И Малыш возликовал при приближении к знакомым местам. Дом. Да, к радости примешивалась легкая тревога - узнает ли кто-нибудь их маленькое зернышко? Будет ли Малыш желанным гостем? Или жители деревни подумают, что к ним пожаловал какой-то чужак?
  
  "Это же то маленькое зернышко!" - воскликнула одна мать, когда Спаун вошел в деревню.
  
  "Это же та маленькая икринка! - воскликнула другая. - О, маленькое зернышко, ты скитался, а мы за тебя волновались. Мы боялись, что ты ушел искать Озеро Душ, и мы больше никогда тебя не увидим".
  
  "Это зернышко теперь стало взрослым", - сказал кто-то еще, и со всех сторон народ выходил из своих нор или откладывал работу.
  
  "Будем устраивать пир? - спросила нимфа. - А рассказы о достопримечательностях и приключениях будут?"
  
  А кто-то крикнул: "Как тебя зовут, наше дитя, наш новоиспечённый взрослый? Повернись и покажи нам, мы не можем разглядеть за твоим мешком". Малыш задумался - не таился ли в этом вопросе оттенок опасения? Не сомневались ли они, что у Малыша вообще появится метка души?
  Он сбросил мешок и развернулся так, чтобы все в деревне могли увидеть имя - в форме раны, оставленной пауком-кальмаром. На мгновение воцарилась благоговейная тишина. "Это знамение", - прошептала одна из матерей.
  
  И тогда жители деревни воскликнули: "Добро пожаловать! Добро пожаловать домой, Озеро Душ!"
  
  
   Энн Лекки (1966) - американская писательница, лауреат премий
  
  Энн Лекки (1966) - американская писательница, лауреат премий 'Небьюла', 'Хьюго' и 'Локус'. Живёт в Сент-Луисе (Миссури).
  
   Авторские права соблюдены.
  
  С оригиналом произведения можно ознакомиться по ссылке.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"