Как-то в 'Интуристе', ближе к концу рабочего дня, меня вызвал начальник отдела и сказал:
- Так, сейчас пойдёте на Петровку, 38.
Я вздрогнул от неожиданности, но он успокоил меня:
- Чего испугались? Им нужен переводчик арабского.
Я добрался туда пешком, благо 'Интурист' тогда находился в здании, прилегающем к гостинице 'Метрополь'. Когда я вошёл в комнату, указанную в пропуске, там за одним из столов сидели следователь и довольно молодой, симпатичный араб, который оказался ливанцем. Меня заставили заполнить бланк, где нужно было указать ФИО, паспортные данные и стаж работы (официально немногим больше года), а также в особом протоколе поставить подпись под малоприятной фразой: 'Предупреждён об ответственности за осуществление заведомо ложного перевода'. Ливанец немного говорил по-русски, что облегчало мою работу. Следователь сначала задавал вопросы ему, затем входившим по очереди молодым людям, а я устно переводил всё это, потом с листа - то, что следователь заносил в протокол. Ливанец не сделал ни одного замечания к его записям и моему переводу и даже торопил нас, чтобы ускорить процесс.
Суть дела была банальной: в одном из ресторанов на Новом Арбате он, по словам молодых людей, стал приставать к девушке из их компании, и они затеяли с ним драку. В результате он частично разбил фужер и начал бегать с этим оружием за ними между столами. Удивительно, что они втроём не смогли с ним справиться. При этом он обратил их в бегство и остался невредимым.
- Странно, - сказал я следователю, - обычно арабы ведут себя мирно.
- Не скажите, - ответил тот. - Он участвовал в войне.
Это заставило меня проникнуться к ливанцу некоторым уважением, независимо от того, на чьей он был стороне.
Поначалу мне было интересно участвовать в работе следователя, которую я раньше видел только в фильмах или читал о ней в книгах, поэтому я иногда задавал ему вопросы. Показания ливанца, девушки и нескольких прекрасно одетых молодых людей сильно отличались друг от друга, и я обратил на это внимание следователя.
- Обычно так и бывает, - сказал он.
Постепенно мои симпатии полностью перешли к ливанцу. Он попытался ухаживать за нашей девушкой, но её друзья восприняли это слишком болезненно. Кроме того, так называемая 'золотая молодёжь' мне ничем не импонировала.
Всё это продолжалось пять долгих часов и закончилось в одиннадцать. Когда мы вышли с ливанцем на пустынную ночную улицу, он испуганно попросил меня, говоря по-русски с сильным акцентом:
- Пожалуйста, пойдёмте вместе до метро. Они могут ждать меня.
Но никто его не ждал.
Тогда была зима, и я в течение этих пяти часов беспрерывно кашлял, отчего на следующий день в правом боку возник сильнейший миозит. Когда я пришёл на очередную тренировку по каратэ и нужно было в паре отрабатывать удары, мне пришлось на время стать левшой, так как правой рукой я прикрывал больной бок.
Служба в сирийской армии
Спустя два месяца срочной военной службы в Сирии меня перевели из Дамаска в Хомс. Когда я получал обмундирование (наши специалисты носили местную форму без погон), советник командира зенитно-ракетной бригады, полковник, сказал мне:
- А пистолет не бери.
- Почему?
- Если здесь начнётся какая-нибудь заваруха (только что подавили мятеж братьев-мусульман, которые убили много сирийских и советских военных), нас всех перестреляют, а тебя подержат в тюрьме и выпустят.
В какой-то степени он оказался прав: остальным специалистам надо было дома прятать пистолет от детей, а выходя в город - класть в дамскую сумочку; оставлять дома не рекомендовалось - однажды его так и выкрали у специалиста прямо из квартиры. Впрочем, оружия и так хватало. В нашем УАЗике рядом с шофёром всегда лежал автомат с прикрученными синей изолентой запасными магазинами. Один советник, подполковник, побывавший в долине Бекаа во время ливанской войны 1982 года, вообще никогда не расставался с ним: входил в комнату и клал автомат на стол.
Хафезу аль-Асаду (отцу Башара) удалось в 1982 году с помощью войсковой операции уничтожить братьев-мусульман в Хаме и зачистить их по всей стране. Мне повезло: я приехал после войны в Ливане и событий в Хаме - ничего не было; вернулся в Москву - теракты в междугородних автобусах и поездах (1985-1986 годы); приехал - опять ничего не было.
После терактов 1982 года у всех сначала был страх. Рассказы о взрыве у Синего Дома в Дамаске (там находились Аппарат ГВС - главного военного советника и жилые квартиры), о массовом расстреле братьями-мусульманами курсантов артиллерийского колледжа в Алеппо и нападениях на советских и сирийских военных были на слуху у всех. Их сопровождал своеобразный чёрный юмор. Идём по Дамаску несколько человек быстрым шагом и в шутку называем себя 'цель - Бегущий хаби́р (специалист)'. В спортивной стрельбе есть мишень 'Бегущий кабан'.
Однажды вечером на улице началась дикая стрельба. Мы с детьми легли на пол между кроватями, затем перебрались в совмещённый санузел, где устроились на табуретках. Напротив находилось местное управление госбезопасности (мухабара́т), которое могло подвергнуться нападению. Из закрытого стеной полуподвала, где мы жили, было мало что видно, но мы почему-то не слышали звуков разбивавшегося стекла. Поэтому я включил телевизор и узнал следующее: вражеские голоса передали по радио, что умер президент Хафез аль-Асад (у него были больные почки), затем выяснилось, что это ложь, и люди так выражали радость. Другие специалисты и их семьи в точности повторили наши действия, а советника успокоил по телефону главный инженер бригады, говоривший по-русски. Обычно такая стрельба была на Новый год, тогда некоторые сирийские военные умудрялись палить со своих балконов даже из пулемётов. Однажды мы с детьми проходили мимо лавки, хозяин которой, видимо, смотрел по телевизору футбольный матч. Его команда забила гол, он выскочил на улицу и, стоя в нескольких метрах от нас, стал радостно стрелять из пистолета в небо (то же часто происходило на футбольных стадионах). В другой раз мы шли по тротуару, и навстречу нам двигалась стальная махина.
Мы постоянно ожидали войны, но ничего не происходило.
- А что, если они нападут? - задал я как-то наивный вопрос советнику.
- Будем воевать, - коротко ответил он.
Мы выезжали в пустыню на стрельбы, проводили учения бригады и её дивизионов. Однажды на одном из них из-за короткого замыкания произошёл самопроизвольный пуск ракеты. Она врезалась в железнодорожную насыпь, за которой находилась школа, и развалилась на части. Я побывал на дивизионе с командиром бригады и советником, осмотрел с нашим специалистом обломки ракеты и принёс домой, чтобы показать жене и детям, маленькие стальные кубики, которыми она была начинена.
Как-то мы заехали на танкоремонтный завод, где тоже работали наши специалисты. Нас провели по цехам, показали, что там делают. По всему периметру завода стояли подбитые советские и израильские танки с зияющими пробоинами в лобовой броне. Сказали, что иногда их эвакуировали сюда с места боёв прямо со сгоревшими членами экипажа.
Вспоминаю Бейрут (после ливанской войны 1982 года), над которым словно пронёсся гигантской силы ураган: опрокинутый взрывом дом около аэродрома; патрульные вертолёты, которые взлетали друг за другом с борта стоявшего на рейде авианосца Шестого флота США и кружили в небе, наклонившись вбок, словно зоркие хищные птицы, высматривающие добычу; тени палаток с американским флагом возле ангаров и одинокую фигуру автоматчика у трапа нашего самолёта. Хаму (где только что подавили мятеж братьев-мусульман), со следами от пуль и снарядов на домах, я видел в начале 1983 года. Нам разрешали её проехать, но нельзя было останавливаться.
Хулиган
В вагоне поезда 'Красная стрела', направлявшегося из Москвы в Ленинград, ко мне подошёл один из организаторов поездки.
- У нас проблема, - сказал он и повёл меня в двухместное купе, где на кровати сидела тёмноволосая девушка, напряжённо ожидая своей судьбы. Оказалось, что для делегации детских писателей и сопровождавших её лиц не было иного выбора, как разместить её с кем-то из мужчин на ночь в одном купе. Поскольку я был самым молодым переводчиком и имел невинный вид, выбрали меня.
- Вообще-то я женат, - зачем-то сказал я.
- А я замужем, - смущённо отозвалась девушка и, отвернувшись к стенке, проспала так до утра.
На международной конференции в Москве я, студент пятого курса Института стран Азии и Африки при МГУ, сопровождал двух писателей - из Сирии и Северного Йемена. К нам прибился журналист из Афганистана (там уже шла война), который слегка понимал английский, зато сыпал арабскими цитатами из Корана. Всё время находясь в возбуждённо-весёлом состоянии, он что-то выкрикивал и оказался вообще ужасным хулиганом.
По приезде в Ленинград, в просторном зале местного Союза писателей, хозяев и гостей конференции рассадили за двумя длинными рядами столов. Напротив нас устроилась молодая, элегантная журналистка. Из-за произносимых речей было шумно, поэтому на вопросы мои подопечные отвечали письменно. В какой-то момент сириец привстал, чтобы дать прикурить журналистке. Вдруг - о, боже! - этот красавец в великолепном светлом костюме куда-то исчез, и я увидел только его высоко вверх поднятые ноги. Оказалось, сидевший рядом афганец вытащил из-под него стул. У того был свой переводчик с английского, мужчина лет сорока, который с улыбкой сказал мне: 'Ну что же ты не доглядел'. А я был занят письменным переводом.
Однако афганец на этом не успокоился. Он начал рваться выступить с речью. Дважды переводчик его останавливал, но в третий раз не успел. Афганец вскочил с места и стал произносить зажигательную речь. Мой коллега присоединился к нему и начал переводить в таком же тоне, потом все захлопали. Садясь, он спросил меня: 'Ну как я переводил с фарси?' Позднее я узнал от более опытных арабистов, что им приходится заменять анекдоты, несмешные или с игрой слов, непонятной иностранцам, другими, заготовленными заранее.
На этом злоключения бедного сирийца не закончились. При отъезде писатель из Малайзии, у которого был перевес, уговорил его объединить багаж. Началось с того, что мы в машине долго ждали, когда он подъедет со своей переводчицей. В аэропорту, в условиях цейтнота, ему понадобилось менять обратно свои рубли на доллары, и строгая сотрудница Шереметьево-1 (тогда Шереметьево-2 ещё не было) сняла их обоих с рейса. Это не только привело в отчаяние сирийского писателя, которого в Дамаске должны были встречать пионеры (он возглавлял их местную организацию), но и нанесло психологическую травму мне самому - до сих пор я вижу одни и те же сны о том, как опаздываю в аэропорт.
Оба наших подопечных улетели вечером того же дня самолётом Сирийских авиалиний, однако в Союзе писателей нам с переводчицей сказали, что в конце года при валютных взаиморасчётах советская сторона потеряет около тысячи рублей. К тому же раньше я, уже тогда не признававший никакого начальства, поссорился с курировавшим моих подопечных переводчиком-арабистом, который работал в здании правления Союза писателей СССР. Там же я видел Андрея Вознесенского. Он стоял, одетый по-зимнему, в коридоре и курил. Мне его показала переводчица. Сергея Михалкова я увидел там же спустя пятнадцать лет - величественного, опиравшегося на трость.
Сирийский паркур
Мы встречали Новый год в жилом доме Аппарата экономсоветника. В начале 1988 года Госкомитет по внешнеэкономическим связям и Министерство внешней торговли СССР были объединены в Министерство внешних экономических связей, и мы вошли в состав Торгпредства СССР в САР, сохранив отдельные здания офиса и жилдома. Было весело. Начальник отдела кадров пел на известный мотив: 'Движение кадров, движение!', используя реально существующий у этой службы термин. Пили и танцевали. Вдруг ко мне подошла симпатичная медсестра из ЦМП (Центрального медицинского пункта) и, улыбнувшись, тихо сказала:
- Вы тут единственный трезвый. Можно вас попросить о помощи?
Оказалось, что она оставила ключ в квартире и не могла войти. Мы пошли по тёмной улице. Окна дома выходили на сирийский Генштаб, вдоль каменной стены которого прохаживался охранник с автоматом. Это было неприятно, но на мои последующие действия он не обратил внимания, так как снаружи стояла женщина, к тому же иностранка. Я взобрался на ограду дома, прошёл по узкой перегородке высотой около пяти метров, разделявшей садики нижнего полуподвального этажа, и перелез на нужный балкон. Расчёт был на то, что, выбив одно из витражных окошечек в его металлической двери, я дотянусь рукой до вставленного изнутри ключа. Я нанёс слишком сильный удар ногой (low kick), порезав лодыжку выше носка. Ключ при этом выпал из двери на пол. К счастью, снизу был зазор. Я просунул в него кусок разбитого стекла и вытолкнул ключ наружу. Затем вошёл внутрь и открыл дверь квартиры, где меня уже ждала обрадованная медсестра. Вообще-то я боюсь высоты, но, видимо, её присутствие придало мне смелости.
На земле предков
Однажды в Посольстве Казахстана в Москве состоялся круглый стол, на котором я, как и другие участники, выступил с небольшим докладом (позднее он был напечатан в газете местной диаспоры). В конце ко мне подошёл представительный мужчина и сказал:
- Когда вы к нам приедете? Я видел, у вас собрано много материалов.
Он оказался проректором по научной работе одного из алма-атинских университетов. Через год меня действительно пригласили туда на научную конференцию. В аэропорту нас вдвоём встретил мой новый знакомый. Мы остановились в гостинице рядом с университетом. После конференции, где я тоже выступил с докладом, мы поехали в небольшой город в 30 км от Алма-Аты. Там нас принимали в местном колледже. Мы отвечали на вопросы детей, а они на сцене танцевали и пели сначала на казахском, потом на русском языке. Всё это напоминало далёкие времена Советского Союза. За ужином молодой директор колледжа вдруг подошёл к нашему столу и тоже спел, удивив прекрасным голосом и артистичностью.
Утром проректор повёз на своей машине в Киргизию, где у него живут родственники, одного доктора исторических наук. Меня же (мой попутчик вернулся на день раньше) взяли под свою опеку местные кинорежиссёр и его помощник, которых я недавно принимал у себя в гостях в Москве. Мы поехали на знаменитый каток 'Медео'. Играла громкая музыка, но людей было немного. Задрав головы, мы смотрели, как вертолёт, предупреждая возможный сход лавины, сдувает с горы снег.
Здесь надо упомянуть забавный случай, который произошёл накануне. Заходя в учебный корпус с другими гостями конференции, я засмотрелся на стоявших по обеим сторонам небольшой лестницы девушек и ребят, которые, как по команде, поздоровались с нами. Споткнувшись о ступеньку, я стал падать. Слава богу, мои спутники подхватили меня за руки (во время другой поездки - в Чимкент - не успели). Рядом с катком 'Медео' режиссёр и его помощник предложили мне сфотографироваться верхом на лошади, возвышавшейся горой над запорошённым снегом асфальтом.
- Давайте, - сказал я, - с лошади я ещё не падал.
В результате нас сфотографировали втроём на земле. Потом мы поехали на киностудию, где они работали. Режиссёр дал одному из ребят 200 евро, и я, в сопровождении двух джигитов и красивой стройной казашки (она играла в его фильме, исполняя современные танцы), пошёл на рынок через дорогу. Там они накупили кучу сладостей, урюка, фисташек и солёных орешков. Всё это на киностудии упаковали в большую картонную коробку.
По дороге в аэропорт мы пообедали в маленьком ресторанчике. Официантка узнала режиссёра, который снял несколько известных художественных фильмов, и мы вчетвером сфотографировались. Затем поехали дальше, и нас остановил местный гаишник (я забыл пристегнуться ремнём безопасности). Режиссёр издалека что-то крикнул ему на казахском, тот переговорил по рации с начальством и отпустил нас. В зале ожидания аэропорта помощник отошёл и вернулся с моей коробкой, зашитой в материю. Потом мы распрощались, я сел с вещами на лавочку и стал ждать объявления о регистрации на рейс. Их делали в следующей последовательности: на английском, казахском и русском языках. Я прислушивался к началу всех объявлений и поэтому в очереди на регистрацию оказался первым. Спустя четыре часа полёта я уже был в Москве.
Так прошла моя первая в жизни поездка в Казахстан. Затем было ещё несколько, сопровождавшихся интересными приключениями.
Бросок через горный перевал
Поездка на другую конференцию, которую на этот раз я совершал в одиночку, - в Тараз (бывший Джамбул) с остановкой в Алма-Ате - с самого начала пошла не по плану. Я забыл дома мобильник, и моя младшая дочь догнала меня на такси, успев поймать у стойки оформления багажа в Шереметьево-2. Выйдя ночью из алма-атинского аэропорта, я взял такси, которое кругами и зигзагами повезло меня в гостиницу. Содрав внушительную сумму в рублях, шофёр пообещал отвезти меня на следующий день в аэропорт. Утром выяснилось, что он находится в пятнадцати минутах ходьбы от гостиницы, и я понял, что такси за мной не заедет.
В аэропорту я встретил знакомого проректора по научной работе одного из местных университетов, который ехал со мной на ту же конференцию (см. вспоминалку 'На земле предков'). Пока мы пили кофе и разговаривали, пропустили объявление на посадку, думая, что вылет задерживается. Вдруг я слышу голос по радио и в потоке казахской речи улавливаю свою фамилию. Мы бежим вниз по лестнице, перескакивая через ступени, и садимся в уже отъезжавший к самолёту автобус. После этого на маленьком 'Боинге' добираемся около часа до Тараза. Мой спутник тут же засыпает, а меня всё ещё трясёт от волнения.
На обратном пути мой маршрут вдруг изменился. Все гости уехали на поезде, а мы, трое мужчин и женщина, отправились на 'Ладе' в Чимкент. Для этого надо было преодолеть горный перевал. На основном шоссе движение застопорилось, и по совету местного гаишника мы свернули на пустую старую дорогу. Потом узнали, что через час перевал вообще закрыли из-за снежного бурана. Когда он начался, машина стала неуправляемой, и её потащило в кювет. Сквозь щели в закрытых окнах нам в лицо полетели крупные снежинки. С трудом мы продвигались вперёд. Несколько раз нас чуть не сдуло ветром на обочину (здесь бывало, в буран опрокидывались самосвалы). Слава богу, мы как-то добрались до Чимкента. Там разделились. Меня и заведующего кафедрой одного из местных вузов забрал к себе в машину его сослуживец по армии. Мы хорошо посидели в ресторане, затем переночевали в большом номере гостиницы и на следующее утро поехали на такси в аэропорт. Днём я вернулся домой, в Москву. Вся поездка заняла трое с половиной суток.
Мастер
Это был известный шахматист, участник чемпионатов Москвы и даже нескольких первенств СССР. Наверное, сейчас он стал бы гроссмейстером, но тогда их было не так много, как в наше время, и имена их знали все любители шахмат. Уже пожилой человек, солидный и требовательный. Он давно умер, да и времени с тех пор прошло очень много, однако я назову его словом 'Мастер'.
Он вошёл в зал Московского Дворца пионеров, чтобы дать сеанс одновременной игры нашей группе. Обычно здесь проводились турниры, мы сидели за столами по три пары в каждом ряду, но сейчас они были выстроены в форме буквы 'П'. Мастер прохаживался вдоль них и, почти не задумываясь, делал ходы. Вообще-то мне очень нравились сеансы. Видимо, такой темп игры был идеальным для меня, склонного к спешке. К тому же они проводились без часов, кроме ничейной партии с международным мастером Джоном Нанном, о которой я расскажу отдельно. Против двух других, менее опытных сеансёров я сыграл ещё лучше - победил обоих.
Казалось, и на этот раз я ухватил птицу счастья за хвост. Сеансёр стал вдруг делать рискованные ходы. Вначале он отдал за мою ладью коня и пару пешек, затем я выиграл у него ещё две. На ферзевом фланге ладья и конь (чёрные) блокировали его короля, на другом - картина сложилась поистине фантастическая. Четыре проходные пешки выстроились в ряд на третьей горизонтали, за ними стоял мой король, а его две ладьи притаились где-то в тылу. К этому времени другие партии закончились с вполне предсказуемым результатом, и мы остались вдвоём с Мастером. С высоты своего роста он грозно навис над доской и выражал неудовольствие тем, что я долго думаю. Вокруг собрались наши ребята и старшеклассники, ожидая момента, когда я проведу хотя бы одну из четырёх пешек в ферзи и Мастер сдастся. Но не тут-то было. Когда я в очередной раз замер над доской, он вдруг громким, строгим голосом сказал:
- Однажды, во время сеанса, Ласкер просто смешал фигуры, когда его соперник долго думал.
'Неужели и он смешает?' - мелькнуло у меня в голове. Представьте, какой психологический удар он нанёс мне, тощему восьмикласснику, к тому же из интерната. Это сейчас школьники ведут себя, как хотят, а в то время авторитет взрослого, особенно учителя, был очень высок. Мне противостоял целый мастер, которого нам представили как детского тренера. Я занервничал, стал играть в слишком быстром темпе и через десяток ходов получил линейный мат двумя ладьями. Птица счастья была упущена.
- Не хватило техники, - снисходительно произнёс Мастер, и все молча разошлись.
Однако через пару недель в нашу комнату заглянул один из старшеклассников, наблюдавших за тем сеансом.
- Что ты здесь делаешь? Пойдём, - сказал он мне и отвёл в другую группу. Мы сыграли несколько партий, потом я и три старшеклассника пошли к метро. Спуск был крутым (всё-таки Ленинские горы), и мой новый знакомый заботливо поддерживал меня, тогда ещё неспортивного, за локоть. Они учились в десятом классе, и для них я был просто маленьким.
Как нас держали в заложниках (лихие 90-е)
Это был мой первый из четырёх банков, куда меня взяли благодаря знанию иностранных языков в качестве пресс-секретаря. Спустя два месяца меня повысили до заместителя, а ещё через пятнадцать дней - до начальника отдела. Мы арендовали помещение у владельца компьютерной фирмы. Когда банк стал испытывать трудности (а в то время они лопались, как мыльные пузыри), он сначала отключил нам телефоны, а затем выселил всех в подвал, где располагалась бухгалтерия и спрятанный за железной дверью сейф. Поскольку мы долго не платили за аренду, он повесил на решётку у входа в эту большую комнату цепь с замком, но мы перепилили её напильником, взятым у строителей, работавших на крыше соседнего дома.
Раз нам позвонили, я открыл металлическую дверь и увидел четверых молодых людей. Они спросили председателя правления, затем нового владельца банка. Я, не отпирая решётку, ответил, что их нет (это была правда), и они ушли. Через пару недель те же ребята пришли с арендодателем, который числился у нас заместителем председателя правления. Он впустил их в подвал, после чего они, выражаясь по фене, начали угрожать нам и сидевшей в комнате солидной женщине - председателю правления. Когда им не удалось ничего от неё добиться, один из них, выглядевший поприличнее, обратился ко мне:
- Вы охранник?
- Нет. (Вряд ли очкарика взяли бы на работу охранником, просто ему запомнилось, что в первый раз я им открывал дверь).
- А кто?
- Начальник отдела.
- Тогда записную книжку на стол!
Не успел я возмущённо что-то сказать о нарушении прав человека, как другой, с самой бандитской рожей, крикнул:
- Ё.ни ему!
Пришлось отдать им свою записную книжку. В ней они нашли телефон старого, ныне покойного хозяина банка и обрадованно переписали его. Однако это было совершенно бесполезно: он, не вернув их банку кредит, уже сбежал с женой и дочерью за границу. Так прошёл час, в течение которого тот, кто забрал мою записную книжку, даже извинился за то, что они действовали со мной так жёстко. Однако обстановка оставалась тревожной, и мы не знали, чего ещё от них ожидать. Наконец появился владелец банка, и его отвели куда-то наверх. Он вызвал свою 'крышу'. Они приехали, попили с непрошеными гостями чай, и на этом всё закончилось. В момент этих переговоров наш компьютерщик выглянул на улицу и заметил через открытую дверцу только что подъехавшего автомобиля лежавший на сидении рядом с водителем миниатюрный пистолет-пулемёт типа израильского Узи.
Через несколько дней владелец банка попросил меня в целях личной безопасности поехать с ним в банк наших обидчиков. Председатель правления опасалась, что они могут возбудить против неё дело, но я успокоил её следующей фразой:
- Нет оснований: это были всего лишь риски предпринимательской деятельности.
Спустя несколько месяцев по поводу невозвращённого кредита приходил адвокат, а потом наш банк купила одна большая фирма. Но с тех пор я держал справа, под крышкой стола, свои самодельные нунчаки - на всякий случай.
Как я занимался фехтованием
Все мы в детстве смотрели старую французскую кинокартину 'Три мушкетёра' (1961) с Милен Деманжо в роли Миледи. Закончив второй класс, я во время летних каникул прочитал также пять томов мушкетёрской эпопеи Александра Дюма. Я даже обзавёлся короткой пластмассовой шпагой от серсо и разгуливал с ней на боку по даче. В школе мы часто фехтовали на палках, и я заметил, что при всех моих физических недостатках (близорукости, плоскостопии и сколиозе) у меня неплохая реакция. Поэтому, когда нам раздали список видов спорта, в которые предлагалось записаться, я, не задумываясь, выбрал фехтование. Там было много разных секций. Мой приятель, например, зная о силе команды МГУ по водному поло, записался на этот вид спорта и затем мне рассказывал, как во время игры под водой дерутся ногами и стягивают с противника трусы.
Занимались мы в специально оборудованном зале, находившемся в соседнем с нами здании факультета журналистики. Тренер, мастер спорта по фехтованию, вначале рассказал о видах оружия. Рапирой и шпагой наносят колющие удары, а саблей можно ещё и рубить, даже сверху по маске. Рапира имеет четыре грани, а шпага - три; последняя тяжелее, жёстче и чуть длиннее её. У сабли короткий, гибкий клинок трапециевидного сечения.
Нам предстояло заниматься фехтованием на рапирах. В нём засчитываются только уколы, нанесённые в защитную куртку. Помимо неё и маски, приходилось надевать брюки по колено на подтяжках и перчатку на вооружённую руку. Долгое время мы обучались стойкам, скользящему и скрестному шагу, а также различным видам уколов. Затем в парах отрабатывали защиту. Однажды мы тренировали тот её вид, который оказался удивительно лёгким: противник наносит укол, а вы слегка поворачиваете кисть по часовой стрелке и отводите рапиру соперника в сторону. Обычно мастер только наблюдал и делал замечания. А тут он вдруг, глядя, как мы с партнёром тренируем эти движения, сам взял в руки рапиру и сказал мне, чтобы я защищался. Упражнение было простым, и я парировал все его уколы. Но это длилось очень долго, и я быстро выдохся. Уже через 2 минуты пот со лба стал так сильно заливать мне глаза, что я почти ничего не видел.
Несмотря на все предосторожности, фехтование тогда было сравнительно опасным видом спорта. Тренер говорил, что в пылу схватки оружие может сломаться и обломком нанести рану сопернику. Так, позднее на первенстве мира 1982 года погиб один из двух советских олимпийских чемпионов Владимир Смирнов, получив удар рапирой в голову. Именно после его гибели Международная федерация фехтования ужесточила правила безопасности.
На втором курсе секцию фехтования закрыли, и меня перевели в общефизическую группу, которая занималась в спортивном комплексе, рядом со зданием МГУ на Ленинских горах. Зная теперь мою нелюбовь к сдаче норм ГТО и т.п., вас не удивит, что я постарался вскоре перевестись в Шахматный клуб, расположенный на самом верху, почти под шпилем этой высотки.
Вавилонская башня
- В прошлый раз не получилось с КМО (Комитет молодёжных организаций СССР; после короткой проверки моих знаний - перевода мной на слух газетных статей с арабского на русский и наоборот - работу с делегацией мне не доверили). Я вам должен. По линии ЦК КПСС приехал один палестинец, он сейчас лечится в больнице. У него проблемы с позвоночником: ему во время бомбёжки в Ливане на спину упал ящик.
В ЦК КПСС мне вручили талоны на такси и сказали, что я должен навещать его хотя бы через день. В больнице за один месяц я познакомился ещё с сирийцем, греком и пожилым французом. Последнего я как-то увидел сидевшим в инвалидном кресле. Медсестра подозвала меня и спросила, что ему нужно. Первые фразы были для меня мучительны, но вскоре мой язык развязался. Вначале он относился ко мне насторожённо, затем я принёс ему 'Госпожу Бовари' на французском, и мы подружились. Он томился от скуки, поскольку разговаривать ему, кроме меня, было не с кем. В другой раз я помог главврачу отделения, который пытался объясниться с греком, знавшим английский. И в этом случае всё происходило в точности, как при знакомстве с французом. Впервые видя живых иностранцев, я откровенно плавал, несмотря на все мои пятёрки по трём языкам.
Вначале палестинец, сириец, француз и грек лечились отдельно, затем их всех переселили в одну большую палату. Я выполнял их мелкие просьбы, вроде коллективной покупки электробритв, рассказывал им новости, а также пытался наладить их общение. Вначале все три иностранных языка мешались в моей голове, думавшей по-русски, в одну кучу. Но постепенно я начал чётко различать, кому что переводить, благодаря чему они смогли поддерживать общий разговор о женщинах, спорте и т.п. так, что все четверо понимали друг друга.
После работы с палестинцем, во время которой я успел сдать экзамены за четвёртый курс и получить повышенную стипендию, меня опять по линии ЦК КПСС приставили к хорошо говорившему по-русски Азизу Мухаммеду, первому секретарю ЦК Компартии Ирака. Он проживал в маленькой, но уютной гостинице. После бесплатного обеда, за который мне надо было только расписываться, я по телефону вызывал 'Волгу', потом мы вместе ездили по его делам. Пару раз мы заходили в так называемую 'двухсотую секцию' ГУМа, где можно было за рубли купить то, что продавалось в валютных 'Берёзках'.
Потом были Комитет советских женщин, Всероссийское общество слепых (трижды), Союз писателей СССР и Советский комитет защиты мира. Так, ещё во время учёбы, я постепенно втянулся в переводческую работу.
Как я был экстрасенсом
Одним летом, каждые выходные, мы с моим ныне покойным другом приезжали на виллу 'Здоровье' в Сокольниках, где журнал 'Медицина для всех' организовывал бесплатные консультации и лечение экстрасенсов, колдунов и магов. Мы работали от Всемирной ассоциации парапсихологии и целительства, почётными членами которой были Ванга и американский астронавт Нил Армстронг.
Часть медиумов принимала в помещении, а мы предпочитали улицу. Приём длился с 13:00 до 17:00, а люди занимали очередь с 7 часов утра. Помимо этого они приводили с собой родственников и знакомых. Конечно, они старались принести нам какое-нибудь угощение, и мой друг шутя говорил, что мы с ним как 'земские врачи'. Йог и мануальщик, он укладывал пациента на банкетку и ловко балансировал на его спине, разминая больные позвонки. Потом устраивал танцы своих адептов под мелодичные песни, льющиеся из моего сирийского двухкассетника, стоявшего прямо на траве.
Мне поставили стол и два стула. Я занимался экстрасенсорикой, а также биоэнергетической диагностикой и лечением. Случаи, с которыми я работал, были разными и касались не только здоровья, но и психологии семейных и сексуальных отношений, о чём я был в то время весьма начитан. Важно, что я почти всегда знал о результатах сеансов, так как люди возвращались ради повторного приёма или чтобы поблагодарить нас. По мере практики моя сила возрастала. По просьбе пациентов я начал успешно работать с фотографиями. Очередь ко мне стояла на расстоянии десяти метров, и люди утверждали, что чувствуют оттуда жар моей руки (один знакомый экстрасенс с помощью рамок определил длину моего биополя в четыре метра). Какая-то женщина постоянно садилась на траву, неподалёку от меня, и говорила, что ей уже так становится лучше. Конечно, это могло быть самовнушением, но для меня важен был результат, а не способ его достижения. Во всяком случае, у меня сохранились ксерокопии тех страниц из 'Журнала благодарностей', где наши пациенты оставляли записи. Помимо этого, часто происходили такие невероятные вещи, что я до сих пор не могу найти им разумного объяснения. После каждого приёма больных я возвращался домой и сразу засыпал.
Так продолжалось два месяца, пока мой друг не сходил на вечер, проводимый нашей ассоциацией. Там он, выйдя на сцену в качестве пациента, разоблачил молодую незрячую целительницу, которая приписала ему множество болезней. В результате нас обоих выгнали из ассоциации и запретили появляться на вилле 'Здоровье'. Когда я позвонил женщине из журнала 'Медицина для всех', мне сказали, что они ничего против меня не имеют, но я должен принести лицензию. Такого документа у меня не было, потому что я не собирался этим зарабатывать на жизнь. Затем у меня возникли не только денежные трудности, связанные с крахом пирамид АО 'МММ' и ИЧП 'Властелина', но и проблемы со здоровьем. После этого мой товарищ, с которым мы обращались друг к другу на 'вы' из взаимного уважения, сказал:
- Наверное, это случилось потому, что вы хотели сравняться с Богом.
Больше целительством я не занимался.
Злоключения моего друга
Мой друг развёлся с женой. Ей с детьми отошла заработанная им кооперативная квартира, которую обменяли, выселив его в комнату с соседями. Но он даже туда не заходил, устроившись жить и работать в индуистском храме. Несмотря на решение префектуры, жена не позволяла ему встречаться с детьми, у них возникли конфликты, и она подала на него в суд. Нашлись свидетели их ссор, в результате он был отправлен на принудительное лечение в одну подмосковную психиатрическую больницу. По дороге туда их автозак перевернулся, начался пожар, кто-то из охраны и заключённых сгорел, а он получил ожоги лица и рук.
Я связался с матерью товарища и первым из его друзей поехал к нему в больницу. Добирался я пять часов, потому что несколько автобусов, ездивших туда от железнодорожной станции, отменили, и пришлось ждать следующего. Слава богу, не было дождя. Наконец я подошёл к воротам больницы. Мой друг был старше, поэтому записал меня своим племянником. Я поднялся на верхний этаж. Решётка автоматически открылась, и из палаты вышел он, ставший ещё больше похожим на Иисуса из Назарета, но теперь уже снятого с креста. Мы сели за стол в коридоре. Дежурная медсестра заставила меня переписать в тетрадь всё, что я ему принёс. Пока мы разговаривали, она находилась рядом и читала газету, которую я привёз с собой. На то, что дядя и племянник обращались друг к другу на 'вы', она не обратила внимания. Назад я добрался за два часа, успев вскочить в отъезжавший от остановки автобус.
В больнице мой друг занялся оформлением стендов для своего отделения и через год был освобождён за хорошее поведение. Затем я навестил его в собственной квартире, которую он получил в наследство от недавно умершего отца. Жизнь друга наладилась. Теперь он гулял по улице с роскошной лайкой и выглядел очень даже неплохо. Но через несколько лет наши пути разошлись.
С другом по синагогам
Дело в том, что мой друг был хасидом, но проявлял интерес ко всем религиям. С его подачи я (кстати, атеист) сделал литературный перевод первой и второй, самой длинной суры Корана, а он его редактировал. Мы хотели издать это в журнале 'Родина', но у нас ничего не получилось.
Он давал мне и моей жене, в которой безосновательно подозревал еврейские корни, почитать религиозные книги. Затем я вместе с ним посетил синагогу, в которую он обычно ходил. Поскольку его там все знали, он объяснил, что я не еврей, но пришёл вместе с ним. Потом я побывал на общественной молитве. Мы стояли с Сидуром в руках, хазан начал читать, а я просто смотрел в текст и на слух сравнивал звучание иврита с арабским языком. Затем мы сели за круглый стол и слушали толкование Талмуда о том, что можно и нельзя делать в субботу (Моэд).
Я с ним также ездил в другую синагогу, в центре Москвы. Это была небольшая комната. Все устроились за столами и ели мацу, запивая её красным вином. Потом начались танцы. Свет в комнате выключили, молодёжь осталась внутри, а люди постарше вышли в ярко освещённый зал.
Один раз мы ненадолго заходили в Синагогу Любавических хасидов, возле станции м. 'Тверская', где у него была назначена встреча. Он же дал мне читать 'Историю хазар' М.И. Артамонова и 'Тысячелетие вокруг Каспия' Л.Н. Гумилева, и я на какое-то время увлёкся его интересной теорией. Мой друг также способствовал тому, что я начал изучать судьбу своих репрессированных родственников, потому что был из такой же семьи и сделал всё для этого необходимое намного раньше меня. В то время я ещё не думал о том, что начну всерьёз заниматься историей СССР сталинского периода.
Ахмат Кадыров
В конце августа 1989 года меня приставили в качестве переводчика к делегации, которую возглавлял писатель Хажбикар Боков, председатель Президиума Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР и заместитель председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. С ним также приехали председатель Совета Министров республики и русская женщина, директор ткацкой фабрики. Они пробыли в Сирии с 27 по 31 августа и проживали в гостинице 'Аш-Шам'. В парке Тишрин проходила Дамасская ярмарка, и Чечено-Ингушетия заняла тридцать процентов экспозиции в павильоне СССР. Ещё раньше делегации приехала группа девушек весьма яркой внешности для демонстрации мод, но все их наряды остались в нашем аэропорту: багаж их не взяли в связи с летней перегруженностью авиалиний, и они приехали только с ручной кладью. Позднее я увидел этот показ мод, который собирал толпы зрителей - молодых мужчин. Здесь я впервые опробовал шахматный компьютер - начал подсказывать сирийцу ходы, и нам удалось победить. Одновременно приехал танцевальный ансамбль 'Вайнах', который выступал с ежедневными концертами по всей Сирии.
Там же, на ярмарке, я познакомился с ректором первого на Северном Кавказе Исламского института Ахматом Кадыровым. У него была своя отдельная программа, например, существует фото его встречи с представителями местного духовенства, куда он отправился в национальном костюме с кинжалом на поясе. Но наша делегация часто встречалась с ним в павильоне СССР. Он подходил к нам и с каждым здоровался за руку. Это был ещё молодой (38 лет) человек, с его знаменитой небольшой бородкой и усами и приятной улыбкой. Никто тогда ещё не знал, что ему уготованы всемирная слава и преждевременная смерть.
Наша, светская программа включала в себя торжественное открытие ярмарки 28 августа, где выступал министр экономики и внешней торговли САР, представление в гостинице 'Семирамис' по случаю дня Чечено-Ингушетии, концерт в Советском культурном центре, встречу с местной диаспорой. Очень ответственным был ужин в честь делегации, который состоялся в одном из затерявшихся в старом городе дворцов в османском стиле. Нас принимали мэр Дамаска и один из членов ЦК партии Баас, как нам сказали, четвёртое лицо в государстве. Я переводил в течение трёх часов (с 21.30 до 24.30) в присутствии временного поверенного в делах Посольства СССР в САР, который сам в течение десяти лет работал переводчиком (затем ещё двадцать - практически во всех ближневосточных арабских странах), а также его личного переводчика и сирийского полковника, знавшего русский язык (обычно такой невольный контроль вызывает дополнительное напряжение).
Помимо делегации, на ярмарке, которая продолжалась ещё до 10 сентября, присутствовали заместитель председателя Совета Министров Чечено-Ингушской АССР, министры культуры, промышленности и др.
Хулиган ? 2
Это была моя третья поездка в Казахстан на международную научную конференцию по истории Алашской автономии. Мы вдвоём прилетели в Оренбург, где нас встретил молодой водитель на своей машине. Доехали до границы, разделяющей наши страны, миновали несколько шлагбаумов, затем сердитый казахский пограничник сфотографировал нас и велел заполнить миграционную карту. Дальше нас ждала совершенно разбитая дорога, которую шофёр преодолевал зигзагами с необычайным мастерством, за что я сравнил его с гонщиком Формулы-1. Путь был далёкий (около 300 км), поэтому он пригласил нас к себе домой перекусить.
- Я обычно так делаю, когда вожу иностранцев, - признался водитель.
Он познакомил нас с родителями, симпатичной женой и маленькой очаровательной дочкой с необъятными щёчками. Ближе к вечеру мы приехали в Уральск.
В гостинице встретились с другими участниками конференции. Одного из них, японца, прекрасно говорившего по-русски, я одолевал разговорами об их языке (не забыв, конечно, о моих занятиях каратэ), литературе, кино и истории, пока мне деликатно не сказали, что представители этой нации любят покой и уединение. Двое - мужчина и женщина - добрались до города из Самары.
В Уральске я познакомился с одним товарищем, который приехал туда из Германии, где жил много лет. Он оказался таким же хулиганом, как тот афганский журналист, о котором я рассказывал в одноимённой вспоминалке. Конечно, когда он говорил про друга Достоевского по Семипалатинску и Петербургу - Чокана Валиханова, было смешно. Этот блестящий офицер Российского Генштаба, казахский просветитель, учёный и путешественник был с восторгом принят в петербургском обществе. Но через некоторое время в семьях князей и графов стали рождаться очень похожие на него дети. 'Такие маленькие чоканчики', - сказал он и, наклонившись, изобразил рукой несколько голов этих малышей.
После конференции мы отправились в Оренбург, где на следующий день должен был состояться круглый стол. На границе мы вышли из автобуса, ожидая проверки документов. Хулиган стал развлекать нашего пограничника антироссийскими разговорами, на которые тот никак не реагировал, проявляя удивительное спокойствие и выдержку. Другие пограничники - молодые женщины - вышли посмотреть на нас: целый автобус историков, в том числе японец, - для них это было невиданное зрелище. Когда я подошёл с паспортом к будке, было уже совсем темно. Пограничница высунулась в окошко и спросила: 'А какая у вас была тема конференции?' Я объяснил. Когда все прошли, мы вернулись в автобус. Под конец, на въезде в Россию, к нам заглянула одна из пограничниц, чтобы пересчитать нас. В этот момент хулиган пропищал тонким голоском: 'Ой, какая красивая девушка!' и вдруг заблеял: 'Бе-е-е'. Она покачала головой и пожурила нас: 'Ну вот, такие солидные люди'. Не знаю, как другие, но я испытал при этом чувство стыда перед ней. Оказалось, ещё раньше он вслух рассуждал о том, что будет, если он так сделает.
Вечером в Оренбурге все пошли в гостиничный ресторан. Женщины устроились отдельно, а мы, семеро мужчин, одетые по-домашнему, в тренировочные костюмы, уселись за большой стол. Подошла симпатичная официантка, приняла заказ и спросила:
- Ребята, вы что, спортсмены?
- Ага, - пошутил я, - семь стариков и одна девушка.
Никто не засмеялся.
Утром мы разделились: все поехали на круглый стол, а нам двоим вызвали такси. Причём этот необычный товарищ вдруг взял мои вещи и понёс к машине. Через пару часов мы вылетели в Москву.
Военное искусство Сунь-цзы на практике
Разговор героев Остроумовой и Костолевского из фильма "Гараж":
К.: Ну, давайте хоть познакомимся перед смертью.
О.: А про вас всё ясно - закончили Институт международных отношений.
К.: Вы мне льстите.
О.: Ну, восточных языков.
К.: Опять промахнулись.
Где-то после девятого класса у меня возникла идея пойти на кафедру структурной и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ, где нужно было сдавать математику (экзамены там, в отличие от естественно-научных факультетов, проходили в августе). Однако в десятом классе я пропустил по болезни много занятий, и в моём аттестате оказались две четвёрки - по алгебре и геометрии (средний школьный балл, который тогда суммировался с оценками, полученными на вступительных экзаменах, у меня всё равно округлялся до пяти). Что касается Института стран Азии и Африки (ИСАА), это был единственный гуманитарный факультет МГУ, где вступительные экзамены проводились в июле. Значит, чтобы меня не забрали в армию, сохранялась ещё одна попытка сдавать вступительные экзамены в августе, например, в пединститут. Чтобы войти в тему, я прочитал несколько сборников арабских новелл, романы 'Гóра' и 'Крушение' Рабиндраната Тагора и двухтомную эпопею 'Троецарствие' Ло Гуаньчжуна.
В конце учебного года классная руководительница выдала мне написанную на нескольких тетрадных листах характеристику. В райкоме ВЛКСМ сказали, что на её обсуждении меня должен представлять член комсомольского бюро школы. Помочь вызвался мой друг. Мы пришли, сели рядом за стол, где уже собрались члены бюро. Секретарь райкома протянул моему другу перепечатанную на машинке характеристику и попросил зачитать её. Хотя она была положительной, одна фраза в ней могла привести к непредсказуемым последствиям. В нужный момент я под столом слегка надавил ногой на ботинок друга, и он эту фразу пропустил.
Когда я сдавал документы в приёмную комиссию института, случилось происшествие, которое могло изменить мою судьбу. Очень строгая женщина повертела в руках медицинскую справку (форму 286) и сказала:
- Здесь написано о зрении, что у вас правый глаз - минус 5 диоптрий. А у нас ограничение после минус 3,5 (столько было в левом). Поэтому я не могу принять ваши документы. Здоровье - главнее (через семь лет с таким зрением, плоскостопием и сколиозом меня без проблем взяли в армию, сказав, правда, устами военкома: 'Бывают же такие больные люди!').
Расстроенный, я отправился в школу и, случайно зайдя в кабинет химии, рассказал о своей неудаче учительнице. Она взяла в руки мою справку и сказала:
- Сейчас мы что-нибудь придумаем.
Взяв какую-то склянку, она капнула на верхушку пятёрки, растворила её, а потом исправила ручкой на тройку. Забегая вперёд, скажу, что нашёл дома в книге 'Глазные болезни' проверочную таблицу для зрения, выучил наизусть восьмую и девятую строки (я помню их до сегодняшнего дня - КНШМЫБИ, БКШМИЫН) и успешно прошёл дополнительную медкомиссию в поликлинике МГУ.
Во время второй попытки сдачи документов я постарался сесть за столик подальше от той строгой женщины. Их начала изучать симпатичная девушка. За её спиной стояли три других, которые, как потом выяснилось, были студентками.
- А что это тут у вас написано...? - спросила первая из них и зачитала упомянутую выше нелицеприятную фразу из моей характеристики.
Я что-то невпопад ответил, но она не стала углубляться в эту тему.
- А кем вас записать, историком или филологом?
Я за десять секунд решил, что я больше люблю, историю или литературу, и сказал: