Иван, приказчик гостя московского Феофана Бровкина, спрыгнул с телеги, заскрипевшей под его грузным телом, и с удовольствием потянулся. Воздух в деревне Ольховке, что под Вязьмой, был чист и пах дымом, прелой листвой и скотиной. Привычный, родной запах. Но именно с дымом и предстояло сегодня бороться.
- Здрав будь, Прохор! - крикнул он мужику, вышедшему из почерневшей от копоти избы. - Принимай гостей!
Прохор, мужик кряжистый, с недоверчивым прищуром, поклонился, но без особой радости.
- И тебе не хворать, Иван Афанасьевич. С чем пожаловал? Лён еще не трепан, до пряжи далеко.
- С добром я, Прохор, с добром! - усмехнулся приказчик, хлопнув по плечу своего младшего товарища, местного купчину Акима, который уже распоряжался выгрузкой. - Гляди, что привезли!
На землю с грохотом полетели чугунные заслонки, колосники, связки кованых гвоздей. Рядом Аким осторожно ставил ящик, из которого доносился тонкий звон.
Прохор недоуменно смотрел на это железо.
- К чему мне это, Афанасьевич? Печь у меня добрая, кормилица.
- Добрая, да черная, - кивнул Иван. - Вся изба в саже, и товар твой в саже будет. А нам от тебя не рогожа нужна, а батист тонкий, кружева для боярынь московских. Такой товар копоти не терпит.
Он обвел рукой деревню. Почти все избы были курными, с низкими, закопченными потолками и крохотными оконцами, затянутыми бычьим пузырем. Зимой внутри стоял полумрак, а едкий дым выедал глаза, прежде чем найти выход в волоковое окно под крышей. Прясть и ткать в таких условиях тонкую, белую нить было мучением, а результат - лотереей. Чуть зазевалась хозяйка - и вот на белоснежной ткани серое пятно. Такой товар гость Бровкин не примет, а если и примет, то за полцены.
- Так ведь печь по-белому ставить - разоренье чистое! - вздохнул Прохор, выражая общую мысль, витавшую в деревне. - Кирпич где взять? Печника сыскать? А крышу-то! Солому скинешь, а тес класть - это ж корову продать надо!
- Вот за тем мы и здесь, - деловито сказал Иван. - Московское сто, которому мы с Акимом служим, дело по-умному решило. Не серебром вам платить будем, а делом поможем.
Аким, молодой и хваткий, уже развернул свиток.
- Слушай, Прохор. В пяти верстах отсюда, на речке, мы лесопилку ставим и кирпичный заводик. Наши люди тебе печь сложат, с трубой, как положено. Крышу покроем пиленой доской. Она хоть и не тес, да не хуже, коли дегтем с воском пропитать. А в горницу твою, где бабы прясть будут, - он с гордостью приоткрыл звенящий ящик, - вот! Окно поставим!
Он извлек мутноватый, но все же пропускающий свет стеклянный кругляш размером с ладонь. Вся деревня, уже сбежавшаяся поглазеть на диковинку, ахнула. Стекло! Такое только в церквях да в боярских теремах видали.
- И все это, - продолжал Аким, поймав момент, - мы даем тебе в долг. А долг ты и твоя семья вернете нам не деньгами, а работой. Льном, пряжей, холстиной. За три года рассчитаешься. И
и изба твоя станет белой, светлой. Светелка будет, где жена и дочери твои смогут и зимой, и вечером при лучине работать, не слепнув от дыма. Товар чистый пойдет, дорогой. И нам выгода, и тебе прибыток.
Прохор чесал в затылке. Предложение было заманчивое, но непривычное. Влезть в долг к купцу - дело рискованное. Но и перспектива жить по-новому, в чистоте, да еще и зарабатывать больше, прельщала. Он посмотрел на свою жену, Марфу, которая с немым восторгом смотрела на стеклянный кругляш в руках Акима. В ее глазах он прочел ответ.
- Ладно, - решительно махнул он рукой. - Будь по-вашему. Давайте свой договор, подпишу. Только чтоб без обману, купцы.
- Слово гостя Бровкина - крепче камня, - солидно произнес Иван, и уже через час бригада печников, привезенная Акимом из соседнего городка, споро разбирала старую печь-каменку.
Новость о сделке Прохора разнеслась по Ольховке и окрестным деревням быстрее дыма. Сначала смотрели с недоверием, качали головами. Но когда через неделю над крышей Прохора, уже покрытой ровными рядами просмоленных досок, поднялся ровный, прямой столбик дыма из кирпичной трубы, а в стене избы засияло настоящее окно, впуская внутрь невиданное доселе количество света, - недоверие сменилось завистью, а потом и деловым интересом.
К Ивану и Акиму потянулись ходоки. Каждый хотел себе такую же "белую избу". Купцы только этого и ждали. Их лесопилка гудела, не переставая, выплевывая горы досок. Кирпичный заводик пыхтел, обжигая тысячи кирпичей. Из Москвы шли обозы с чугунным литьем, гвоздями и ящиками с драгоценным, хоть и мутноватым, стеклом. Вместе со стеклом привозили и цветастые бусы, которые Аким с выгодой менял у деревенских баб на яйца, масло и прочую снедь для своих работников.
Началась великая перестройка, охватившая сотни деревень. Менялся не просто быт - менялось сознание. Крестьянин, веками живший в полумраке и копоти, вдруг увидел свой дом светлым и чистым. Женщины, получив светлые горницы-светелки, могли теперь ткать тончайшие узоры, о которых раньше и не помышляли. Их руки, привыкшие к грубой работе, создавали теперь кружева, не уступавшие заморским.
Московское сто получало то, чего хотело: непрерывный поток качественного товара, который шел и на государев двор, и за границу в Литву, Польшу, Крымское ханство и Османскую империю, принося баснословные прибыли. А по деревням и селам, от Смоленска до Нижнего, от Вологды до Тулы, вставали новые избы. Белые избы с кирпичными трубами и стеклянными окнами, ставшие символом новой эпохи, где хитрость купеческая обернулась не разорением, а неожиданным прогрессом для сотен тысяч крестьянских дворов. И никто уже не помнил, что началось все это с простого желания литвинских модниц носить тонкие батистовые рубашки.
Понятно что скоро сказка сказывается да не скоро дело делается.Далеко не каждый крестьянин готов был накладывать на себя кабалу и многие те же печи по по-новому делали сами не из кирпичей а глинобитные покупая кирпичи только для труб.
Да и не всех изначально к таким печкам и обстройству светлиц приказчики принуждали, с начало речь шла о самых тонких и дорогих тканях и кружевах. И только позже ради увеличения продажи кирпичей стали к печам по белому принуждать всех.
С другой стороны сами крестьяне оценив удобство и не желая оставить от соседей сами стали себе их обустраивать без понуждения. Конечно после того как за счет дополнительных доходов от промыслов закрыли свои потребности более важные с их точки зрения в металическом интервенте и скоте.
Пол и потолки из пиленных досок и стеклянные кона внедрялись медленней чем печки, но и они все шире и шире становились популярными. Как итого печи по белому появились в большинстве изб на свете и хат на юге к середине 1540ых а новый тип избы с подклетью, полом ,потолком и дверьми из досок и как минимум с одним стеклянным окном шириной в 3 бревна сруба стал господствующим в центральных уездах в 1550ые
Новые избы получились просторней, теплей, суши , чище и светлей. И в них стали меньше и реже умирать особенно дети.
Причем к концу 1520ых это уже стало довольно сильно заметно. В тех семьях кто не стал затягивать с новинками на фоне их соседей.