Мрачные готические своды собора возвышались над городом, словно каменные пальцы, указывающие на небеса. Внутри, под холодным взглядом витражных окон, собрались кардиналы, епископы и теологи со всей Европы. Воздух был пропитан запахом ладана и страха. Ян Гус прибыл в Констанц, уверенный в своей правоте, готовый в жаркой полемике отстоять свои взгляды. Однако Император Сигизмунд, обещавший ему безопасность, спасовал под угрозами церкви и предал чешского священника. Гус был арестован и заточен в темницу. Его обвинили в ереси, лишили права выступать в свою защиту. Душу терзали унизительными допросами и обвинениями.
На последнем судебном заседании, длившемся несколько часов, секретарь Синода, уставший от долгого процесса, обратился к Гусу с ключевым вопросом:
- Магистр Гус, почему вы не проявляете должного уважения к Церкви Христовой?
- Каждый верующий имеет право на личное общение с Христом. Святые апостолы не запрещали этого, - ответил изможденный голодом и пытками еретик.
- Нам известны ваши высказывания против собственности, - недовольно продолжил секретарь. - Но разве не в Библии написано: ″Когда увидишь вола брата твоего или овцу его заблудившихся, возврати их″.
- Там речь идёт о личной собственности, а не о той, что дал нам Создатель в общее пользование - леса, поля, водоёмы. Я допускаю частное владение общественной собственности, но полагаю, что в таком случае ей должны распоряжаться справедливые люди.
- Вы сомневаетесь в справедливости и благородстве лиц, облагодетельствованных Богом?
- Жирные каплуны, не видящие бедствий и страданий народа! Ничто с Богом их не связывает... - Ян Гус выпрямился и, превозмогая боль, хотел продолжить речь так, будто проповедовал перед простыми прихожанами.
- Молчать! - прервал его кардинал Антоний, взмахнув пурпурной мантией. - Отвечайте по существу!
Секретарь, облаченный в жёлто-зеленую мантию, продолжил:
- Магистр Гус, откажитесь от своих заблуждений, и мы отпустим вам грехи.
- И почём нынче индульгенции? - Гус горько усмехнулся.
- Вам, как духовному лицу, мы даруем прощение грехов бесплатно. Требуется лишь ваше публичное отречение.
- Нет, не откажусь. Мои убеждения ниспосланы мне Богом, и они сильнее меня.
- Вы сами себе вынесли смертный приговор. Пусть огонь очистит вашу ересь, - последовал окончательный вердикт.
Вернули в тюремную камеру. Позвякивая цепями, Ян Гус прошёлся по тесному помещению, потом затих, присев на циновку. По углам шуршали крысы. Он с печалью подумал о скором конце. Но и оставшись наедине, не дрогнул, не засомневался в истинности своих убеждений. "За мной последуют другие. Ибо ничто так не мешает царству Божию на земле, как угодничество и раболепство. Они ведут к предательству".
Его предали ученики, дрожавшие за свои шкуры. Предал император Сигизмунд, прежде называвший себя другом, и пообещавший безопасность здесь, в Констанце. Впрочем, не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы предвидеть, что так и случится. Но укрываться в Богемии посчитал трусостью. Мысли о несправедливости, царившей в церкви, о погрязших в роскоши священниках, о торговле индульгенциями, не переставали терзать его. Он видел, как простые люди, невежественные и забитые, отдают последние гроши, чтобы купить спасение. И в то же время истинная вера умирает в их сердцах
Прислонившись к холодным плачущим камням, он перебирал в памяти важные события жизни и лики дорогих ему людей. Когда-то мама научила молиться, доверять Богу и сельскому священнику. Пятилетним мальчишкой привела в приход, он засмотрелся на изображение женщины на стене.
"Мама, это ты?" - наивно спросил, увидев знакомые черты.
"Тише, Яник, - шепнула она. - Это Богородица".
Тогда же ему повесили на шею небольшой медный крестик с фигурой распятого Христа. А когда Ян успешно закончил школу, мама отправилась с ним в Прагу. Она хотела преподнести подарки университетскому начальству - живого гуся и большой сдобный калач. Однако по дороге гусь сбежал, и всё-таки Яна приняли. Видно, калач пришелся по вкусу экзаменаторам, да и знания помогли.
Но особенно зримо припомнилось, как идя со школы, он попал под грозу. С неба лил дождь, гремел гром и рвались в небе молнии. Одна сверкнула совсем рядом, подожгла куст шиповника, и тот заполыхал. Мать, вышедшая навстречу, увидела оцепеневшего сына, взирающего на пламя, и бросилась к нему с криком: "Что с тобой, сынок?"
А он как будто заглянул в будущее.
"Вот так и я в огне погибну, мама", - осмелился высказать неожиданно возникшее жуткое предположение.
Мать, как могла, успокоила. Увы, мистическое провидение оказалось верным. Теперь уже неотвратимо: его сожгут. Правда, мама об этом не ведает, да и добраться сюда, в Констанцу, ей не под силу. Остаётся поблагодарить Бога: разве не разорвалось бы её материнское сердце, если б присутствовала при сожжении сына? Лучше потом, когда-нибудь позже, пусть узнает о его судьбе.
Что ж, он готов к встрече с Богом и предстанет перед ним с чистой совестью. Никого не предал, никогда не лгал, не поддавался лживым искусителям, обещавшим славу и благополучие. Его борьба с ними не была напрасной, он надеялся, что его смерть станет семенем, из которого вырастет новая, более справедливая и истинная вера.
Он прикрыл глаза, и в тишине тюремной камеры его губы зашептали молитву, готовясь к последнему испытанию. В предрассветной тишине, когда холод тюремных стен пробирал до костей, услышал шаги. Они приближались, отдавались эхом в узком коридоре, предвещая неизбежное.
К полудню надсмотрщики вывели за город, на зеленый луг. Ян Гус шел, гремя цепями и утешаясь тем, что Сыну божьему было гораздо тяжелее взбираться на Голгофу и нести на себе дубовый крест. Он нащупал на груди крестик с распятым Христом и коснулся губами холодного металла. Сердце наполнилось горячечным состраданием и заботой: "Иисусе Христе, сын божий, побереги себя, погоди со вторым пришествием, Ты был распят, теперь будешь сожжен в угоду инквизиции".
На месте казни толпился охочий до зрелищ народ. Император Сигизмунд тоже соизволил присутствовать. Он вольготно развалился в великолепном кресле. Палачи цепями и веревками привязали осужденного к столбу.
Кардинал Антоний теперь уже для публики произнес обвинительную речь и, подступив ближе, в последний раз попросил отречься от ереси и покаяться. Ян Гус в последний раз объяснил, что перед Богом и людьми он не виноват.
Палачи надели на голову жертвы бумажный колпак с чертями и стали обкладывать вязанками хвороста по самые плечи. Им охотно помогали простолюдины.
Подступил факельщик. Заполыхало пламя, жадно пожирая сухие ветки. Ян Гус запел. Его голос, слабый от голода и пыток, напрягшись в последних усилиях, звучал уверенно и твердо. Он пел о Христе, который отдал свою жизнь за спасение человечества.
Но уж никто не мог лишить его голоса. Только огонь. Нестерпимая боль поднялась от ног к телу. Глаза вот-вот лопнут от жара. Сквозь кровавое марево, Ян Гус различил: женщина в темном одеянии с покрытой головой идёт к кострищу - нет, не идёт! Будто плывёт по воздуху. Он уже на небесах? Его встречает сама богородица?..
Женщина подступила ближе, и он, через расступившееся на миг дым, увидел, что это его мать. Добралась всё-таки матушка, нашла силы, чтобы проститься... Но что это? В её руках вязанка с хворостом, и она кидает к его ногам. И мать поверила, что он исчадие ада?
- О, святая простота! - простонал и потерял сознание.
Кардинал Антоний, нахмурясь, спросил у факельщика, к кому в свою последнюю минуту обращался еретик.
- Старуха подходила, ваше преосвященство. Дров в костер подбросила. А он ей сказал, что она святая.
- Что ж, - решил кардинал. - Уж если он назвал особу, подбрасывающую дрова в костёр, святой - значит, признал, что заблуждается. Поздно хватился.
- Истинно говорите, - счёл нужным подтвердить император Сигизмунд и милостиво добавил: - Возможно, на небесах это зачтётся упрямцу.
Солнце яростно палило, помогая огненному процессу. Костёр догорел. Остался пепел, прах и почерневший крестик с распятием. Душа Яна Гуса отправилась в неведомое путешествие с неизвестным конечным адресом. Одурманенный народ усердно крестился, послушно признав своего заступника антихристом.