Пролог

     Читателю, должно быть, известно, что наша Солнечная система — та самая, в которой вокруг звезды́ — желтого карлика класса G2V — вращаются Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и так далее — находится где-то на окраине спиральной галактики, известной землянам как Млечный Путь. Как ни удивительно, практически такая же система — по крайней мере, что касается размеров и спектра центральной звезды, а также параметров первых семи планет, — с некоторых пор есть и в туманности UGC 9749 — карликовой галактике Малой Медведицы, спутнике Млечного Пути. Вокруг третьей планеты — двойника Земли — там точно так же вращается Луна, почти неотличимая от нашей. Ну, а на самой этой «Земле» полными копиями настоящих земных расположились материки — Евразия, Африка, обе Америки, Австралия, Антарктида. Острова, озера, реки, горы, состав атмосферы, природных вод, горных пород, растительность, животный мир — в точности как было несколько веков назад на нашей планете. Даже расположение основных звезд, видимых невооруженным глазом с Северного полушария, более-менее воспроизводит привычное землянам — разве что спектры у них чуточку другие… ну, и то, что там кажется снизу Млечным Путем, на деле состоит не из звезд, а из светящихся межзвездных пыли и газа. Правда, если очутиться в полушарии Южном, то выяснится, что изрядный кусок ночного небосвода здесь занимает звездная спираль с пятью рукавами — это-то настоящий Млечный Путь и есть. Вот только видели пока его лишь аборигены здешней Австралии, южноамериканские индейцы, темнокожие жители южной части Африки и прочие пока не очень цивилизованные народы. Впрочем, нецивилизованные — не значит совсем дикие или подобные животным. Где нет письменности — есть устные предания. И — что удивительно — у всех этих народов в них непременно упоминается внезапно наступившее Великое Изменение звездного неба. Только объясняют его разные легенды по-разному.

     А в полушарии Северном, по крайней мере в Старом Свете, об этих легендах наслышаны мало. Ну не открыты еще ни Австралия, ни Южная Америка. Разве что долетали какие-то слухи из Аксума да из Индии — но очень уж далекими и непонятными кажутся эти страны жителям Европы. Потому что у европейцев здешних перевалил за середину седьмой век нашей эры. В общем, раннее средневековье.

     Сходство Земли нашей и «Земли» в галактике-спутнике, конечно, не может быть случайным. Планета-клон, со всем ее неживым и живым миром, — на самом деле, дело рук… нет, не человеческих, да, строго говоря, и не совсем рук. Цивилизация, ее создавшая, не просто негуманоидна, она настолько иная, что один выдающийся землянин, польский писатель-фантаст, нежданно-негаданно вошедший в контакт с двумя ее достойными представителями, оказался изрядно озадачен, решившись познакомить с ними своих читателей. Ну как даже назвать-то создания, в которых нет ни единой живой клеточки, которые умеют друг друга конструировать, модернизировать, чинить, собирать и разбирать — но при этом способны к эмоциям и поступкам, которых ждешь скорее от живого существа? Сами себя они называют словом, ближайшим эквивалентом которому, например, в русском языке будет «сущность». Вот только сущность — это очень уж абстрактное понятие, а существа-то перед писателем предстали вполне конкретные… И превратились они под его пером попросту в роботов — за неимением более удачных аналогий.

     Намного более древние, чем земляне, «сущности» столкнулись с Землей и феноменом жизни на ней примерно в начале кайнозоя, долго наблюдали за планетой, проследили зарождение на ней человечества, становление технологической цивилизации, культуры, искусства, науки... К изумлению «сущностей», оказалось, что люди, сами функционирующие на совершенно других физико-химических принципах, на определенном этапе стали создавать и всё больше усложнять технику, машины, механизмы — то, что показалось наблюдателям похожим на историю эволюции их самих. Только вот ни свободы воли, ни разума, ни эмоций у этих порождений человеческих технологий никак не возникало. Более того, из наблюдений — довольно поверхностных, правда, — складывалось впечатление, что люди не допускают этого вполне сознательно. Огромную дискуссию среди «сущностей» — ученых и политиков — вызвало знакомство с «законами роботехники», опубликованными неким землянином по имени Айзек Азимов. «Законы» эти были многими восприняты как манифест поработителей, враждебный по отношению ко всем небелковым носителям разума, а репутация людей — основательно подорвана.

     Впрочем, нашлись у человечества среди «сущностей» и адвокаты. Белковый разум, утверждали они, неминуемо сначала полностью сольется с созданным им миром технических устройств, а потом и вовсе перенесет себя на новые, небелковые носители — и, стало быть, перестанет противопоставлять себя разумным машинам. Особенно сильны сторонники такой позиции оказались к 60-м — 70-м годам земного двадцатого века. Основным аргументом у них стало ярко проявлявшееся в то время стремление человечества к освоению космоса, немыслимому без бурного развития умной техники и, по мнению «сущностей»-экспертов, явно требующему использования менее хрупких, чем человеческие тела, носителей разума.

     Однако примерно к концу того же века стало ясно, что вектор развития человеческой цивилизации начал смещаться в какую-то странную сторону. Да, информационные технологии на Земле активно развивались — но вот освоение космоса откровенно застопорилось. Человечество, по сути дела, застряло на околоземных орбитах, и немногочисленные полеты автоматических аппаратов (лишенных по-прежнему разума и свободы воли) на более далекие расстояния этой тенденции не ломали. Зато огромные мощности вычислительной техники были брошены людьми в сферу развлечений, прежде всего в индустрию игр. Как интерпретировать этот феномен? Как тупик человечества, как временное отклонение от магистрального пути или как неосознанное и неочевидное, но перспективное создание какой-то платформы для нового рывка вперед?

     В результате споры между наблюдателями-«сущностями» вспыхнули с новой силой. На сей раз дискуссии охватили гораздо более широкий круг участников, в них включились дилетанты разной степени компетентности и талантливости. Среди которых оказались и два несомненно выдающихся инженера, уже прославившихся многими деяниями (включая, между прочим, и то самое установление контакта с польским писателем). Заняв в споре разные, практически полярные позиции, они попытались разрешить его с помощью эксперимента. В результате этого в пределах системы галактик Млечного Пути появились три1 вновь созданные копии Солнечной системы с клоном Земли в каждой (в том числе с Землей-3 в галактике UGC 9749). На эти планеты были десантированы три подопытных представителя человечества (увы, без особого согласия с их стороны) — члены команды участников сетевой компьютерной игры-квеста «Подземелья и драконы» в жанре фэнтези (исходно состоявшей из четырех человек) — которым было настоятельно предложено продемонстрировать полезность или бесполезность геймерских навыков в условиях реального Средневековья. Для особой убедительности эксперимента «сущности» — участники спора — переселили сознания участников эксперимента в соответствующие исходным игровым ролям тела, воспроизводящие их виртуальные образы и созданные методами генной и клеточной инженерии. Между прочим, некоторые из этих тел стали предметом гордости их конструкторов.

     Протоколы мониторинга сохранили имена участников этой команды, их стартовые характеристики и итоговые достижения.

     1. ФИО: Зубкова Ирина Владимировна, 27 лет.

     Место рождения: Россия, Московская область, г.Руза.

     Место жительства перед десантированием: Россия, г.Москва.

     Профессия / род деятельности: журналист, специализация: музыкальная критика.

     Хобби: вокал, художественная литература, ролевые игры в виртуальной реальности.

     Амплуа в игре: Колдунья.

     Ник: Медея.

     Виртуальное тело: человеческая женщина, построено на основе настоящего голографического портрета участницы (допустимый вариант согласно правилам игры).

     Место десантирования: исходная планета (она же Земля-0), г.Москва, Россия, середина XXI века (возвращена туда после отказа от участия в эксперименте).

     Достижения: основные — отсутствуют; побочные — позитивная переоценка ценностей, творческий рост.

     Примечания: после тяжелого душевного кризиса резко изменила стиль жизни и круг интересов. Оставила после себя несколько альбомов авторской песни и романсов на чужие и собственные тексты.

     Вывод: вновь подтверждена возможность определенного влияния отдельной личности на культурную жизнь большой страны, однако роль игровых компьютерных технологий в этом достижении так и осталась нераскрытой.

     2. ФИО: Штейн Илья Борисович, 41 год.

     Место рождения: Россия, г.Санкт-Петербург.

     Место жительства перед десантированием: Россия, г. Санкт-Петербург.

     Профессия / род деятельности: психолог (онлайн-консультант).

     Хобби: политология, европейская история, ролевые игры в виртуальной реальности.

     Амплуа в игре: Вор.

     Ник: Mephisto.

     Виртуальное тело: мужчина-полурослик, построено на основе стандартного шаблона и модифицировано с согласия администрации игры.

     Место десантирования: модельная планета Земля-1, г.Флоренция, 1400 г. н.э.

     Достижения: основные — существенно ускорена Реформация в Европе, предотвращен ряд религиозных войн, существенно изменены политическая и конфессиональная карты Европы, на несколько веков раньше сформировалась наука психология; побочные — заложены основы экспериментальной физиологии животных и зоопсихологии.

     Примечания: послужил прототипом героев (чаще отрицательных, иногда неоднозначных) ряда народных преданий и художественных произведений на нескольких европейских языках Земли-1. По выполнении своей миссии в эксперименте возвратился в исходное тело на Земле-0.

     Вывод: высокие достижения участника были обусловлены преимущественно его личными качествами, при этом роль игровых компьютерных технологий в их становлении осталась спорной.

     3. ФИО: Петренко Дмитрий Витальевич, 48 лет.

     Место рождения: Россия, Краснодарский Край, г.Крымск.

     Место жительства перед десантированием: Россия, г.Ростов-на-Дону.

     Профессия / род деятельности: военный пенсионер, майор ВДВ в отставке.

     Хобби: историческая реконструкция, ролевые игры в виртуальной реальности.

     Амплуа в игре: Воин.

     Ник: Горыныч.

     Виртуальное тело: мужчина-полуорк, построено на основе стандартного шаблона.

     Место десантирования: модельная планета Земля-2, г.Рязань (Старая), 1237 г. н.э.

     Достижения: основные — основание царства Единорога (Хи-Линь) на территории Северного Китая, косвенно — уменьшение территории и срока существования Синей Орды, побочные — собственное избавление от ксенофобии.

     Примечание: вошел в легенды и мифы ряда народов Центральной и Восточной Азии как доброе божество и герой-освободитель, числится в родословных нескольких правящих династий стран Дальнего Востока (что подтверждается необычной внешностью некоторых их представителей). По выполнении своей миссии в эксперименте предпочел остаться на Земле-2 в теле «полуорка».

     Вывод: высокие достижения участника были обусловлены преимущественно его личными качествами, при этом роль игровых компьютерных технологий свелась к формированию некоторых боевых навыков, в том числе специфических для анатомии полученного тела.

     4. ФИО: Раткевич Игорь Владимирович, 37 лет.

     Место рождения: Беларусь, г.Гродно.

     Место жительства перед десантированием: Россия, г.Москва.

     Профессия / род деятельности: инженер-гидротехник (эксперт в области ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций на гидротехнических объектах).

     Хобби: классическая музыка, опера, художественная литература (в частности, Киплинг, Лем, По, Бредбери, Толкиен).

     Амплуа в игре: Клирик (Жрица).

     Ник: Elfo4ka.

     Виртуальное тело: женщина — лунная эльфийка, построено на основе стандартного шаблона и модифицировано с согласия администрации игры.

     Место десантирования: модельная планета Земля-3, окрестности г. Кер-Мирддин, Уэльс, Британия, 645 г. н.э.

     Достижения: основные — предотвращение культурного разрыва между античностью и Новым временем в европейской цивилизации, существенное изменение расселения народов на территории Британии, формирование новой ветви христианства, оказавшей большое влияние на европейскую систему ценностей («традиционная» британо-ирландская церковь), впоследствии — существенное изменение политической карты мира и направления развития технологий; побочные — возникновение своеобразной «двухвидовой» гуманоидной цивилизации на территории Британии, Ирландии и части континентальной Европы.

     Примечание: вследствие ряда методических ошибок, допущенных экспериментаторами, исходная личность участника была разрушена спустя примерно шесть месяцев после десантирования (впоследствии восстановлена из резервной копии и возвращена на оригинальную планету Земля-0 в исходное тело согласно пересмотренным условиям договора), после чего на модельной планете Земля-3, в теле «лунной эльфийки», продолжает действовать спонтанно возникшая синтетическая личность, именующая себя «сидой Немайн» и пользующаяся унаследованной памятью первоначального участника.

     Вместо вывода: в силу потенциально неограниченного срока жизни данного тела подводить итоги эксперимента на Земле-3 представляется преждевременным.

     Общее заключение: ценность эксперимента вызывает сомнения в силу нетипичности его участников (вполне закономерно собравшихся в одну ролевую команду) как представителей виртуального сообщества геймеров. Однако в силу исключительной значимости некоторых редких событий для развивающихся стохастических процессов принято решение продолжать мониторинг всех трех моделей в течение неограниченного времени.

     Еще один пролог

     Июльские дожди — теплые и шумные. Вот и этот — прилетел, намочил и примял ячмень в полях, загнал птиц в кроны древних дубов, наделал пузырей в не успевших еще высохнуть лужах, оставшихся от предыдущего такого же дождика. И кончился, унесся на восток, за пределы Глентуи — поливать и без того мокрые земли Диведа. А небо, подсвеченное лучами прорвавшегося сквозь облака солнца, украсилось радугой — волшебным луком кого-то из древних богов — то ли среброрукого Ллуда, то ли мудрого Мабона.

     Не успела еще высохнуть под солнечными лучами намоченная сбежавшей тучей трава на лесной полянке, как набежала новая тучка. Эта, правда, решила не поливать поляну водой, а просто повисла над ней.

     Едва солнце спряталось за тучей, из-за молодого дубка на полянку выбежала маленькая рыжая девочка в пестром платьице. Выбежала и тут же наклонилась над лиловым цветком короставника.

     — Мама! Мама! Смотри, какая бабочка!

     И, не дождавшись ответа, сняла с цветка что-то синее в красную крапинку, отливающее металлом, положила себе на ладонь.

     — Мама! Она не улетает от меня! Смотри, какая красивая!

     Вместо мамы на поляну из леса вышел черноволосый юноша в зеленых штанах и длинной красной рубахе с золотой вышивкой.

     — Танька! Брось каку! И на бабочку она не похожа! Толстая, страшная. Фу! Еще укусит!

     — Нет, бабочка это! Ладди, смотри: вот же! У нее хоботок свернутый, как у бабочек! Значит, бабочка! А бабочки не кусаются!

     Совсем юная девушка, такая же рыжеволосая, невысокая, ростом намного ниже Ладди, тихонько подкралась сзади к спорящим, обняла их.

     — Поймала вас, поймала! — засмеялась серебряным колокольчиком.

     Танька уронила бабочку, та, падая, быстро-быстро заработала узкими крылышками и понеслась прочь розово-красным огоньком.

     — Мама, скажи Таньке: пусть она руки вымоет! Иначе я ее больше ни за что за руку не возьму, — слегка подмигивая девушке, говорит Ладди.

     На невероятно огромных зеленых глазах маленькой девочки — слёзы.

     Девушка растерянно смотрит на крохотную дочку и на почти взрослого сына.

     И у мамы, и у дочки острые звериные ушки.

     Глава 1. Леди Танька

     Год 1431 Ab Urbe Condita (678 Anno Domini), августа 31

     Мощенная камнем дорога, выстроенная еще римлянами, предсказуемо влилась в бетонную полосу по-утреннему пустого нового тракта, ведущего в Кер-Сиди, столицу молодой — еще и трех дюжин лет от роду нет — Республики Глентуи. Звук подкованных копыт двух лошадей стал другим — более звонким, да еще и с примесью скрежета. Едва-едва иным — по ощущениям старшего из двух всадников, черноволосого рыцаря лет тридцати, в цветах клана Монтови. Невыносимо громким, фальшивящим, раздражающим — для подвижных заостренных ушей его спутницы, одетой по-мужски девчонки — тощей, бледной, лет тринадцати-четырнадцати на вид, с огромными, в пол-лица, изумрудно-зелеными глазами и копной распущенных волнистых темно-рыжих волос. Девчонка недовольно прижала уши к голове, фыркнула, тоненько протянула:

     — Ну Ладди, неужели ты не мог выбрать старую дорогу и пощадить тонкий слух бедной маленькой сиды?

     — Танька, перестань капризничать, — невозмутимо отозвался тот. — Как же ты собираешься отправляться в Африку, если не умеешь переносить такие пустяки? И, перейдя вдруг с камбрийского на русский, добавил:

     — В Африке акулы, в Африке гориллы…

     — Да-да, и большие злые крокодилы… Вроде тебя, — откликнулась рыжая, тоже на русском. Отъехала на обочину дороги. Жестом пригласила рыцаря последовать ее примеру. Улыбнулась, показав острые клычки. И умильно — сразу растаешь и за «крокодила» обижаться перестанешь — свесила ушки вниз, так же, как это умеет делать их общая мать. А ведь если не знать — нипочем не догадаешься, что это старший брат и младшая сестра. Не по крови, правда — но в Камбрии родных и приемных не различают. А о том, что сэр Владимир ап Тристан — сын приемный, и помнит-то уже мало кто. Разве что верная нянюшка Нарин, когда-то родившая его — да подарившая сиде Немайн, позже ставшей Хранительницей Правды в основанной ею маленькой стране. А сама превратившаяся сначала в кормилицу, потом в няньку… Зато юная леди Этайн верх Тристан (попросту, как уж повелось дома, Танька) — уже родная дочь сиды и сама тоже сида. Уши, глаза, кисти рук — с человеком, пожалуй, и не спутаешь. Говорят, похожа на мать, только уже сейчас повыше ростом, да глаза другого цвета. Впрочем, еще бы ей не быть похожей, если, по правде говоря, и в ее родной Глентуи, и в соседнем королевстве Дивед только двух сид люди и видывали — Немайн да Этайн. Сравнивать-то особо и не с кем. Правда, ходят слухи, что когда-то кто-то где-то встречал и других представителей ушастого холмового народа — да только подробностей либо не упомнят, либо уж больно неправдоподобно они звучат.

     Зеленоглазая сида опустила голову, задумалась. Сейчас дети Хранительницы ловят последние свободные деньки: через пару дней Владимира ждет служба в пограничном дозоре, а у Таньки уже завтра начнется третий год учебы в Университете. Поступила она туда на несколько лет раньше, чем принято, да не куда-нибудь, а на естественный факультет. Совершенно, по ее мнению, закономерно: глазищи сиды — замечательный оптический инструмент, сразу и микроскоп, и бинокль. С раннего детства Этайн ведет наблюдения: как шмели собирают пыльцу и нектар на цветах, как птицы выкармливают в гнездах своих птенцов, как охотятся ястреб, хорек и стрекоза… Растения она тоже вниманием не обделяет — хорошо знает, например, «цветочные часы»: умеет определить время по тому, у каких растений цветки раскрыты, а у каких — закрыты. Всё новое и интересное, что Танька узнаёт в природе, она записывает в специальную тетрадку — дневник наблюдений. И делает много-много зарисовок увиденного разноцветными акварельными красками. Между прочим, используя сразу два маминых изобретения-воспоминания: еще недавно в Камбрии ни о красках таких, ни о бумаге и не слыхивали. Отец вроде как посмеивается над странным увлечением дочери, да та знает: завидует он. Сам-то всю жизнь цвета путает, и никакое колдовство не помогает. Да сэр Тристан ни на какое свое исцеление и не рассчитывает: сам ведь врач. Танька слышала однажды, еще когда совсем маленькой была, как он объяснял бабушке Элейн: ничего тут не поделать, наследственная болезнь, лечению не поддается в принципе, хорошо хоть дочери не передалась! Но Этайн в неизлечимые болезни не верит! Мечтает помочь, да пока не знает как. А чтобы узнать то, о чем не ведают ни врачи, ни ведьмы-травницы — опять же, прямая дорога к «естественникам». И вообще, там объясняют, как устроена жизнь — а это такая интересная штука!

     Сида слегка натягивает поводья, замедляет шаг своей Рыжухи, похожей мастью на хозяйку. Поправляет свой красно-желтый плед. Смотрит на небо. Радуется: сейчас самая лучшая погода для послерассветного времени: дождика нет, но небо закрыто облаками. Танька наклоняется к Рыжухиной гриве, узкой ладошкой гладит теплую лошадиную шею, блаженно улыбается. Так бы оно и тянулось, это прохладное утро последнего летнего дня!

     Хочется ли ей возвращаться к аудиториям, однокурсникам, лекциям? И нет, и да. Нет — потому что жалко уходящего беззаботного лета, вновь выдавшегося мирным, так что не приходилось беспокоиться ни за маму, ни за отца, ни за Ладди, да и просто потому, что в каникулы можно было жить в том ритме, который тебе удобен и естественен. Да — потому что хочется вновь увидеть лица друзей-приятелей и услышать их голоса. К тому же узнавать на занятиях новое — это же интересно!

     Пока учеба ей вполне удается. В прошлую сессию чересчур юная по меркам Университета студентка успешно сдала все экзамены, в том числе самый страшный — по травному ведовству. Ох, и боялась грозной леди Анны Ивановны! Но никуда не денешься: естествоиспытатель — он ведь обязательно и лекарь, хотя бы немножко, так уж принято. А после экзамена Танька вдруг взяла да на радостях и волосы распустила, как полагается ведьмам. С тех пор так и ходит, и никто слова поперек не скажет: сведущая травница в своем праве. Хоть и молоденькая, да сильная.

     Опомнившись, сида пускает Рыжуху легкой рысью — догонять брата. Хорошо, что у нее кавалерийское седло со стременами! А Ладди-то никуда и не делся, просто чуточку в сторону с дороги отъехал, ждет. Ох уж эти сидовские глаза! Сейчас-то Танька за три метра все шерстинки на крупе вороного Уголька видит — а если бы случайно чуть-чуть влево голову не повернула, то и всего коня вместе со всадником не разглядела бы. А сама и виновата! Нечего было рысью нестись, цокот копыт да свист ветра в ушах все звуки забил, вот никого и не услышала.

     Танька подъезжает к брату, пристраивается рядом. Сильной ведьме-травнице и лихой наезднице так приятно чувствовать себя маленькой и слабой, нуждающейся в защите… И тихонько мечтать. Нет, не о женихах, как многие из ее сверстниц. О великих свершениях, достойных дочери богини и героя! Пусть в семье и знают, строго храня от всех посторонних — да и от не посторонних тоже — тайну рождения матери, богиней — хотя бы бывшей — для Этайн она быть не перестанет. Так что, если кто спросит: правда ли ты дочь Той Самой? — подтвердит без колебаний. А ведь сиды не лгут. В принципе не могут. Она пыталась, экспериментировала с невинными обманами. Так язык просто к нёбу прилипал, а если все-таки удавалось его перебороть, то потом неделями Танька страдала душевными терзаниями. Мать объясняла: другая психика, не совсем человеческая, поэтому равняться на подружек-врушек бессмысленно и вредно для душевного здоровья. А уж маме-то есть с чем сравнивать: она примеряла на себя жизни и человечьи, и сидовы, и мужские, и женские. Как выдержала только!

     Другие они с ней все-таки, ох, другие! Одна радость: большинство окружающих либо этого вовсе не понимает, либо приписывает сидам какие-то сказочные способности, пока еще не замечая главного. И ладно бы, если этим главным была бы неспособность лгать. Танька боится другого. Пройдет еще десять, пятнадцать, двадцать лет… Уже сейчас мама выглядит куда моложе, чем даже Ладди, не говоря о поседевшем, погрузневшем, хотя все еще сильном отце. Неужели доля сидов, живущих среди людей, — а Этайн знает: других нет — хоронить умерших от старости супругов, уродившихся обычными людьми детей, друзей-сверстников, сами оставаясь вечно молодыми? Обзаводиться новыми друзьями и родней — и вновь их терять? Увы, сознание того, что у тебя есть шанс прожить много сотен, а может, и тысяч, а может, и еще больше лет, не утешает ничуть. И даже страшные муки сидов во время обновлений организма — за жизнь Этайн мама их прошла уже два, считая приключившееся сразу после рождения дочери, — и как это было во второй раз, Танька никогда не забудет! — не искупают чудовищной несправедливости по отношению к людям. К тому же большинство людей — они ведь о том, каково это, проходить обновление, даже не догадываются. Ну подумаешь, сида захворала — глядишь, и поправится! А в конце концов может ведь выйти и так, как рассказывается в страшной сказке про остров Нуменор, слышанной от матери: позавидовали люди сидам, и нашелся хитрый злодей, посуливший отвоевать им сидово бессмертие. В результате море крови пролилось, и людской, и сидовой, и великая страна погибла, да только от смерти никто из смертных все равно не спасся. Или правильно было бы поступать так, как сделала героиня еще одной страшной маминой сказки, сида Арвен, — после смерти любимого человека доводить себя до такого состояния, чтобы было уже не пережить обновления? Так страшно же, да и грешно, да и бессмысленно: от этого у других горе только умножится.

     — Что повесила голову, ушастая? — улыбается брат. — На учебу не хочешь, что ли?

     В ответ гневное фырканье. Гнев этот, конечно, неискренний, притворный — лукавство без произносимых лживых слов сидам вполне под силу. Но брата все равно не обманешь, тот молчит, лишь недоверчиво приподнимает бровь. Щеки Таньки слегка лиловеют.

     — Я сейчас не об учебе думала, — наконец отвечает она. — Просто лезет в голову… ерунда всякая… Ладди, ты, в общем, береги там себя. Трусом не будь, но и без нужды под стрелы не подставляйся. Обещаешь?

     — Конечно, моя прекрасная леди! Не сомневайся! — Владимир вновь улыбается.

     — Я тебе кое-каких зелий на дорогу приготовила — и чтобы раны и ссадины быстрее заживали, и от простуды, и от живота, и просто чтобы сил побольше было, — быстро тараторит сида. — Когда собираться будешь, не забудь взять пузырьки с полочки у камина. Они все подписаны — и для чего, и как применять. Я ж и проспать могу, ты знаешь, — Танька опять слегка лиловеет и опускает ушки, хотя в сущности ни в чем не виновата. Ну да, приходится ей каждый раз по возвращении с занятий после быстрого перекуса немедленно укладываться в кровать. И спать не меньше четырех часов, пока еще светло: организм так по-дурацки устроен. Иначе можно тяжело заболеть, вплоть до внеочередного обновления. А еще глаза яркого солнечного света совершенно не выносят — болят, слезятся. Из-за всего этого ни долгих прогулок с подружками в выходные и каникулы не получается, ни — что, наверное, еще обиднее — натуралистических экскурсий вместе со всей группой во время практики. Однокурсники-то уходят в рощи и на торфяники на целый день — а ей никак. Приходится получать от преподавателей индивидуальные задания, собирать материал и вести наблюдения самостоятельно по ночам. Хорошо хоть, что на факультете идут ей навстречу. Да и дома непросто. Ни маме с отцом, ни ей с братом режим жизни удобно никак не совместить. Вот и сейчас: выбрались с Ладди «на прогулку верхом» — ей нормально, ему ни свет ни заря. Хорошо еще, что брат — человек военный. Ранних подъемов не боится. А еще — великолепный наездник и отлично владеет шашкой и луком. И всему этому немножко учит сестру — во время таких вот прогулок, втайне от родителей. В основном — от отца: тот над дочкой-сидой просто дрожит, только бы с ней чего не приключилось. Его бы воля — из дому бы и не выпускал! Ужас в том, что если отец об этих занятиях догадается и прямо ее спросит — придется или признаваться, или просто молчать — что то же самое, если не хуже. Танька не столько боится за целость своих длинных ушей, сколько не хочет, чтобы из-за нее ссорились родители. Мать-то почти наверняка примет ее сторону — сама такая же, разве что верхом не ездит. Но маме в жизни повезло: создатели-Сущности ей и навыки фехтования готовые в голову вложили, и абсолютную память подарили, и владение дюжиной языков обеспечили, да еще куча знаний от Учителя, от того, кто ближе отца, перепала — а Этайн приходится всему учиться по-честному.

     Уже довольно высоко поднявшееся солнце находит, наконец, брешь среди облаков и метко бросает луч прямо на лицо сиды. Танька начинает часто моргать, щурится, пытается отвернуться, наконец достает из кармана большие дымчатые очки, водружает их на нос. Одаривает брата ослепительной улыбкой.

     — Ладди, как я тебе? Правда, стильно? Вот только жаль, ушам неудобно — лишний раз не пошевелишь.

     «Стильно» — это еще одно мамино словечко, вытащенное ею из доставшейся чужой памяти. Таньке оно не совсем понятно, хотя использует она его вроде бы к месту. Ну при чем тут стилус — палочка для письма, которую по старинке многие всё еще используют, не желая переходить на куда более подходящие для этой цели гусиные перья? А держать уши неподвижными, и правда, очень неудобно, и даже не потому, что они постоянно так и норовят поменять свое положение, отражая все эмоции хозяйки. Главное — то, что, не двигая ушными раковинами, сложно слушать пространство. У Таньки, по человеческим меркам, чудовищно узкое поле зрения, но зато она, как и полагается сидам, гораздо лучше людей умеет ориентироваться в окружающем мире с помощью слуха. Расстояние до источника звука и направление на него, например, с закрытыми глазами определит с точностью до сантиметра и до градуса — инстинктивно оценив, насколько различается время, за которое звук долетает до левого и до правого уха, и насколько различается его громкость слева и справа. Но когда уши неподвижны, приходится крутить всей головой, и все равно точность получается хуже. Даже несмотря на то, что голову можно легко развернуть аж на сто восемьдесят градусов — а зря, что ли, в шее у Таньки девять позвонков вместо обычных семи — для людей и прочих млекопитающих? Танька сама их прощупывала, пересчитывала. У себя, у мамы. И книжки читала про то, как устроены сиды, — да не ту, на ирландском, копия которой есть у мэтрессы Брианы, преподавательницы анатомии и заодно родной Танькиной тети, а несколько томов, написанных на тайном языке сидов. Жаль только, не очень понятные они: много терминов незнакомых. Но все равно интересные. А ведь выпросила у родителей поначалу просто по дурости, умолчав, зачем ей они понадобились. И еще бы не умолчать, если подрастающей Таньке ни много ни мало приспичило выяснить, как выглядит обнаженное тело сида мужеска пола, особенно некоторые его детали! Мама тогда так на нее посмотрела, с такой понимающей улыбкой, что Этайн до сих пор мерещится: обо всем догадалась, только вслух не сказала.

     Ну выяснила и выяснила, подумаешь! Не больно-то, кстати, и отличается оно от схем и препаратов, которыми пользуются на курсе анатомии человека, даром что речь там идет совсем не о сидах. А живого-то сида-мужчину, может быть, никогда и увидеть не придется, разве что когда-нибудь братик родится. Или сын… Зато сколько интересного и неожиданного в других томах и главах оказалось! Иногда, правда, и возмущалась: когда прочитала, например, что теми же дополнительными позвонками сиды обязаны странному, невиданному и неслыханному зверю под названием «ленивец». Уж кем-кем, а лентяйкой себя Танька не считала никогда! А вот каким образом этот самый ленивец подарил ей позвонки, Этайн так пока и не разобралась. «Функциональный комплекс генов, отвечающий за морфогенез шейного отдела» — вот как это понять? Пожалуй, сразу ясно только то, что такое шейный отдел. Ну, если привлечь к делу свое знание латыни и греческого, то и кое-что еще разобрать можно. Вот «морфогенез», например, — это ж на исковерканном греческом «рождение формы»! Ну и как, Танька, понятней стало? Да не особо, пожалуй…

     Брат смотрит на снова задумавшуюся и шепчущую что-то про себя сиду. Только что радовалась жизни, светилась солнышком — так нет, опять нос повесила. Вот всю жизнь он с сидами в одном доме живет — а понимать их так до конца так и не выучился. Мама, например, за мгновение может превратиться из строгой начальницы, а то и грозной повелительницы в девчушку-резвушку. Или наоборот, как уж кому повезет. И Танька такой же растет. Непредсказуемой. Вот слазили с ней в прошлом году в заброшенный сидовский тулмен бог весть какого века. Закопченный очаг старинный, утварь какая-то глиняная с орнаментом, котел медный громадный… Интересно же! У Таньки глаза аж горели! Даже какие-то украшения деревянные там подобрала да на себя примерила, а еще самопрялку покрутила — поиграла чуточку в жизнь под холмом. Потом приехали домой, только отвернулся — а сестра плачет навзрыд. Показал, называется, достопримечательность… Стал расспрашивать, утешать — оказывается, ей никогда не живший народ жалко, и вообще быть последними в роду и скрывать это — ноша неподъемная. Будто не знает, что не последняя она в роду, а всего лишь вторая, и что все эти бруги да тулмены — декорации, сделанные Сущностями, чтобы люди, столкнувшись с сидами наяву, не увязли навсегда в мистике всякой! Долго потом пытался мозги на место ей поставить, объяснял, что никакая она не одинокая. Про родителей напоминал, про себя, про большой клан Плант-Монтови, в который она входит на полном основании, про множество родни, что души в ней не чает. Вроде бы убедил — только все равно след в ней остался. Комната ее вся теперь крохотными картинками увешана с сюжетами из легенд и сказок про сидов — сама рисовала. Тулмен тот обустраивать для жизни вздумала — в каникулы, бывает, целыми днями в нем пропадает, даже спит там на лавке деревянной. И возвращается потом вся в саже.

     Брат и сестра добираются, наконец, до ворот Кер-Сиди. Город как раз начинает просыпаться. Сначала раздаются гулкие удары колокола на часовой башне — Танька непроизвольно дергает ухом, очки слетают с ее носа и повисают на цепочке на груди. Потом под лязг цепей опускается подъемный мост через ров.

     — Сэр Владимир, леди Танька! — конюх уже встречает их. Лошадям в Кер-Сиди без очень большой надобности нельзя: незачем мостовые разбивать, царапать подковами, да еще и загрязнять. Так что придется спешиваться. Этайн тихонько хихикает, лиловеет, прижимает уши, с трудом подавляя звонкий смех: больно уж нелепо сочетаются друг с другом пафосное «леди» и панибратское «Танька». Да и Ладди улыбается и на сестру этак ехидно поглядывает. Чего доброго, так впредь именовать и будет, ужас... Но Охад О'Десси, сравнительно новый работник дома Хранительницы — Боже упаси, не слуга и тем более не раб, такое здесь не принято — со стилистическими тонкостями употребления сидовских имен, увы, незнаком. С его точки зрения, честно говоря, лучше бы леди Этайн звалась всегда полным именем. Хорошее имя, памятное для всех местных ирландцев-десси, да и не только для них. Младшая сида появилась на свет под Рождество, вот и окрестили ее в честь героини, павшей в Рождественской битве. А что такое «Танька»? Еще и выговорить попробуй правильно! Вот хотел сделать приятное — старался, тренировался — а теперь над ним только смеются…

     Ну вот и всё, под ногами мостовая. Цокот удаляющихся шагов Уголька и Рыжухи, уводимых конюхом на выпас. Счастливец Кайл, сын Охада, приятель и, пожалуй, — ей это кажется все чаще — тайный поклонник Таньки: с лошадьми все время возиться может, а она сама себе детство укоротила. Могла б еще школьницей быть, а Университет — это совсем другое, с точки зрения свободного времени — увы, тоже.

     Теперь скорей домой, в башню! Благодарно чмокнуть Ладди в щечку — и бегом к себе в комнату. И срочно приводить себя в порядок! Отец мужской наряд сиды точно не одобрит — он все-таки человек классического воспитания, наверняка сочтет ее вид неприличным. К тому же он-то, поди, думает, что дочь чинно в дамском седле разъезжает, а Танька уже неплохо по-рыцарски скачет, не зря же Ладди ей кавалерийское седло настоящее подарил. Вот только и по́том лошадиным от нее пахнет отчаянно. Так что сперва в бочку с водой, а потом в три платья, одно на другое, как полагается хорошей правильной девушке. Раз уж поспешила во взрослые записаться — изволь соответствовать! И все-таки в ранних подъемах тоже есть свои преимущества: лишних глаз мало.

     Ко времени завтрака Таньку не узнать: истинная леди. Даже ведьминская прическа благопристойности не вредит. Верхнее платье салатно-зеленое, расшитое желтым и белым, из-под него видны два нижних — тоже желтые и белые, в тон. Под воротником — красно-желтая ленточка Монтови, да еще — вполне допустимая вольность — тонкой резьбы деревянные бусы, те самые, из тулмена, якобы сработанные древними сидами. Для полноты образа недостает только изящных сережек в ушах, но тут уж ничего не поделать: во-первых, мочек у ушей просто нет, во-вторых, тонкий инструмент беречь надо, ни в каком месте прокалывать не сто́ит. В столовую младшая сида входит чинно: спина выпрямлена, уши, насколько возможно, спрятаны в волосах и совершенно неподвижны, сама идет мелкими шажками, из-под платья и кончика шосса не увидишь.

     Ну, и стоило оно того? Матери дома, конечно, уже нет: носится по городу, проверяет, как всегда, всё ли в порядке. Видимо, что-то где-то приключилось: неспроста же задержалась и к завтраку, вопреки обыкновению, не поспела. А сегодня и отец куда-то запропастился: должно быть, отправился спозаранку в Универ — готовить свой факультет к началу занятий. Не у всех же, как у брата, отпуск.

     А вот Ладди уже на месте, за столом. Как обычно, ехидно поглядывает на сестру. Конечно, сида понимает: вся его ирония напускная, на самом деле брат Этайн любит и, по крайней мере иногда, ею даже восхищается. А когда тебя любят, что еще для счастья-то и надо?

     Глава 2. Дама сердца

     Последний августовский вечер не очень задался: не успели настать сумерки, как набежала тучка и закапал мелкий противный дождик. Но темноволосый паренек все равно не торопится домой, ждет чего-то или кого-то у кустов терновника близ городской стены. Вот, наконец, в кустах раздается шорох, и из тайного лаза появляется закутанная в плащ фигурка.

     — Танни, привет... — тихо звучит ломающийся голос паренька-подростка.

     — Привет, давно ждешь, Кайл? — в ответ мелодичный звонкий голосок.

     — Не особо, ты ж вовремя! Тебя уже Рыжуха ждет, а я сегодня на Лысике. Как договорились, всё в силе?

     — Да, сегодня напоследок поработаем в тулмене. Интересная штука получиться должна. Твоя помощь очень понадобится!

     И вот уже две смутно различимые в полумраке тени всадников движутся в направлении виднеющихся вдалеке очертаний поросшей дубами возвышенности, одного из многих разбросанных по Камбрии «холмов Мерлина», про каждый из которых жители окрестных ферм свято верят, что вот он-то как раз самый взаправдашний и есть. Впереди скачет Танька: в полумраке она уверенно различает не только контуры предметов, но и все их детали и даже цвета, поэтому быть первой сейчас ей правильнее. Хотя сама дорога давно хорошо знакома обоим.

     Меньше четверти часа пути — и они на месте. Танька первая соскакивает с лошади, дожидается Кайла, потом вручает ему повод Рыжухи.

     — Привяжешь лошадок — и давай ко мне!

     А сама уверенно направляется к неприметному углублению на склоне холма. Тянет вверх торчащий в нем древесный корень, нажимает на только ей видимый в полумраке камешек — и распахивается потайная дверь. Щелчок — и из только что еще темного лаза появляется тусклый желтый свет — маленькое сидовское чудо, разгадка которого, в общих чертах, известна и Кайлу. Кайл ныряет навстречу светящемуся пятну — и лаз опять закрывается.

     Рядом с холмом — легкое шевеление. Охрана, как всегда, начеку. Таньке и невдомек, что и занятия с братом, и дружба с Кайлом, и все ее сумеречные маршруты давно известны обоим родителям: служба безопасности не дремлет. Но без нужды никто в ее дела не вмешивается: с оружием Владимир управляется более чем профессионально, а у Кайла репутация, согласно всем источникам, безукоризненная. Вот ночные вылазки — это более сложный вопрос: не все гости, что посещают Глентуи, — друзья и Республике, и Хранительнице. Да и просто лихие люди нет-нет да и забредают в Кер-Сиди и его окрестности, не проверишь же каждого. И мало ли зачем им дочь Немайн понадобиться может! Вот и приходится подстраховываться.

     А под холмом — своя жизнь. Последний вольный вечер надо использовать с максимальной пользой — проверить окончательные выводы своих исследований. Была б Танька в силах, она б и правда, как в легендах рассказывается, в своем тулмене ход времени изменила — чтобы успеть больше. Но и без того обстановка там вполне колдовская. Стены землянки со всех сторон, вопреки обыкновению, обиты войлоком, да еще и в складочку. Только лишь входная дверь и оставлена простой, деревянной. Посреди круглого стола, прямо над местом, где должна была бы быть жаровня, сам собой светится стеклянный шар, закрепленный на деревянной подставке. От него тянется темный шнурок — две перевитые друг вокруг друга проволочки, каждая из которых обмотана тканью, пропитанной соком бересклета. Под столом — мамин подарок: большой глиняный горшок, заключающий в себе простенький химический источник электричества. На несколько часов его хватает, потом приходится менять начинку. На столе, рядом с лампой-шаром, — сетчатый колпак, по стенкам которого шустро лазают две летучие мышки.

     — Ассистент, приготовиться! Сейчас колдовать буду! — командует сида. Вид у нее, правда, не совсем ведьминский, хотя и не менее странный: поверх мужских туники и штанов надета длинная белая одежда вроде плаща, но застегивающаяся на пуговицы (именуемая диковинным для Кайла словом «халат»), волосы сзади собраны в хвост «по-чиновничьи», длинная челка проволочной заколкой прихвачена к виску. В руках широкая черная лента.

     — Сейчас ты мне завяжешь глаза. Только уши не трогай, осторожно! Да-да, совсем, чтобы глаза ничего не видели, а уши были совершенно свободны. Теперь, пожалуйста, выключи свет. Ага! А теперь покрути меня… Ой! На руки мог бы и не подхватывать, я же тяжелая! Поставь меня на пол, пожалуйста! Ага, спасибо! А теперь я вслепую выход искать буду.

     Танька вытягивает шею, немного наклоняет голову — и начинает петь. Тянет ноты одну за другой, увеличивая высоту звука и одновременно быстро вертя головой и ушами. Жаль, в темноте ничего не видно: Кайл бы, пожалуй, запомнил этот диковинный танец сиды на всю жизнь. Между тем высота звука всё возрастает, наконец он становится вовсе неразличим человеческим ухом…

     — Есть! Кайл, включай свет! Скажи, куда я показываю рукой. Точно на выход? Дверь в полутора метрах от меня? Барра!!! Получилось!

     Ленту долой! И правда, Танькина ладошка точно указывает на круглый зев тоннеля, через который они забирались под холм. Не ошиблась она и с расстоянием. Радость-то какая, опыт удался! Да еще и получилось все куда быстрее, чем она рассчитывала! Вот только ассистент стоит почему-то смущенный, с красными щеками и ушами…

     — Кайл, что не так?

     — Ты извини, Танни, что я тебя не так понял, на руки поднял, да еще и обнял. Я ничего дурного в виду не имел. И ты совсем не тяжелая, правда!..

     Теперь почему-то и у Таньки начинает меняться цвет лица. Щеки ее покрываются розовато-лиловыми пятнами, а ушки краснеют и обвисают, придавая сиде беспомощный и трогательный вид. Видать, кончается пора их с Кайлом беззаветной чистой дружбы… Таньке четырнадцать, тринадцатилетний Кайл ей до сих пор казался совсем мальчишкой — замечательным, умненьким, верным, но именно что мальчиком, и даже рыцарское обожание Кайлом своей подруги казалось ей совершенно невинным. А он, похоже, стал уже осознавать себя мужчиной… Какими же теперь станут их отношения?

     И вот они вдвоем сидят в тулмене за круглым столом, смущенно молчат. Электрический светильник все так же равнодушно освещает землянку, под сетчатым колпаком по-прежнему шебуршатся летучие мыши.

     Как приятно, что именно Кайл находит какой-никакой, а все-таки способ достойно прервать это глупое молчание! А он — так, кстати, и не сумев до конца вернуть себе нормальный цвет лица — просто берет и спрашивает:

     — Танни, я ведь так и не понял, как это тебе удалось — найти выход с закрытыми глазами. И при чем тут уши? Объяснишь?

     — А просто оказалось! Для сиды, по крайней мере. Я эхо слушала! Эхо — это ведь отражение звука. Везде в комнате войлок его гасит, а там, где выход, звук отражается от двери и приходит мне в уши. Ну, а дальше всё просто. Мы, сиды, источники звука легко находим. Только вот лампа немножко помешала — она ведь тоже звук отражает. Поэтому пришлось повозиться.

     Танька старается рассказывать суть эксперимента бодро, и это ей, в общем, уже удается, даже ушки у нее немножко приподнялись.

     — Кайл, а знаешь, мне ведь помогли эти летучие мыши! Я всё пыталась понять, каким образом они ни на что не натыкаются в полной темноте. Они ж летают по чердакам да по пещерам в такой тьме, что даже я ничего не вижу. Я сперва думала, что у них необычайно чувствительные глаза, но очень уж они маленькие. Сравни с моими, например! Ну, и решила проверить. Слазила на чердак Жилой башни, нашла двух мышек летучих, отвезла в тулмен. Тогда еще такое приключилось — смех и грех! — сида опять, как тогда в разговоре с братом, начинает говорить быстро-быстро, пытаясь утопить во множестве слов так и не покидающее ее смущение. — Добралась я сюда поздно вечером. По-человечески, наверное, уже и темно было. Залезла внутрь — а здесь ничего не прибрано. Дай, думаю, немножко порядок наведу. Лампочку включила, мышек под колпак засунула, в халат влезла — да и пошла в чулан за метлой. А входную дверь-то, оказывается, и не закрыла! Возвращаюсь — а в комнате двое людей незнакомых, мужчина и женщина! Вижу, и так напуганы, а как меня увидали, так женщина без чувств свалилась, а мужчина только и знает, что крестится да молитвы читает, и весь дрожит. Оказалось, десси с Эрина, приплыли искать счастья в Глентуи! Представляешь: только из корабля выбрались и пошли зачем-то на ночь глядя в поля — ферму искать какую-то… Конечно, заблудились. Видят: огонек горит. Ну, и пришли на него. Заходят в дверь, а тут такое… На столе лампочка без огня светится, под колпаком мыши летучие, по стенам на полках баночки с зельями расставлены, пучки трав везде развешаны — войлока-то тогда у меня не было, я ж еще не догадалась эхо гасить. И тут еще я такая вхожу красивая: уши длинные торчат, волосы распущены, и в руках помело!

     Кайл, кажется, очень наглядно представил себе эту картину, потому что вдруг уткнулся носом в стол, фыркнул, хрюкнул да как начал хохотать!

     — Вот тебе смешно, Кайл, — продолжила между тем немного воспрявшая наконец духом сида, даже мамины интонации откуда-то взялись, — а теперь представь себе, каково мне-то было! А если кто из них до того перепугается, что со страху возьмет да и помрет! У мамы так раз было: нашелся один герой, решил послушать, как она в пещере поет, — ну, со склона холма и упал, да головой об камень. Ее-то, правда, молва сразу оправдала: нечего удальства ради песни Немайн подслушивать…

     — Погоди-погоди, а разве это не она сама его покарала? Все же так говорят…

     — Да нет, конечно: стала бы она человека за одно только любопытство губить, пусть и за дурное! Ну, а я-то себе такой славы и вовсе не хочу, да и люди эти передо мной совсем не виноваты ни в чем. Еле-еле их успокоила, да и то как сказать. Уши-то мне не спрятать, обстановку не переменить, врать не умею. А мужчина уже и сам сообразил, что их к фэйри под холм занесло. Меня «славной соседкой», по-моему, до этого никогда и не называли, а тут сразу столько раз! Проводила их, в общем, до дороги, да где постоялый двор ближайший искать, объяснила. Слухи, наверное, пойдут теперь…

     — Так уже и пошли, — бодро отвечает Кайл. — Но ты не волнуйся, в них и место в совсем другой стороне называют, и тебя так описали, что и не узнаешь. Я, когда услышал от родни про фэйри-колдунью, о тебе даже и не подумал. Да и ничего особенно плохого об этой фэйри не говорят. Только иные беспокоятся, как бы мор какой или неурожай не приключился.

     — Ой, нехорошо-то как…

     — Так большинство этим слухам и не верит. Зря, что ли, школы по всей Глентуи открыты!.. Ну вот зачем я только вообще тебе об этом рассказал, нет бы промолчать мне! С сидой… с сидами поведешься — и сам хитрить разучишься!

     А сам-то опять краснеет. И приходится Таньке, вопреки мнению о ней Кайла, как раз-таки пускаться на хитрость, благо есть с кого пример брать.

     — Давай я лучше тебе дальше про мышей летучих расскажу, да покажу, что они умеют. Только, извини, мне волосы спрятать придется, стерпишь? Иначе какая-нибудь из мышек непременно мне в них влетит, и всё потому же. Волосы эхо гасят, а мыши летучей и кажется, что препятствия нет, путь свободен.

     Кайл радостно кивает. То ли и вправду ему интересно очень, то ли доволен, что опять неловкий момент разрешился и сида на него не в обиде. А может, и то и другое сразу.

     И вот они — пришедшая в себя Танька и все еще немножко скованный и необычно робкий ее помощник — уже вместе суетятся, бегают по комнате, цепляют булавками к войлочным стенам куски толстой бечевы, растягивают их через все помещение. Потом Танька, а следом за ней и Кайл начинают развешивать на этих бечевках маленькие колокольчики. Вокруг всё наполняется беспорядочным звоном. Сида морщится — фальшивят колокольчики отчаянно. Внутренность главной комнаты тулмена вскоре окончательно принимает причудливый, волшебный вид.

     Оказывается, пока Кайл возился с колокольчиками, Танька успела замотать голову шарфом, так что волос стало совсем не видно. Жутко неприличный вид по камбрийским меркам, между прочим. Сида посмотрела на Кайла, потыкала себе пальцем в то место, где под тканью спряталось правое ухо, заявила:

     — Если что — говори громче. Плоховато слышу! Теперь смотри!

     Танька запускает руку — а рука-то, оказывается, уже в плотной перчатке! — под колпак, ловко схватывает одну из мышек.

     — Смотри! Этой заклеиваю глаза!

     Сида прилепляет мыши на мордочку кусочки пергамента так, что крохотные черные бусинки глаз полностью скрываются под ними. Держит зверька на вытянутой руке.

     — Запускаю!

     Отпущенная мышь сама взлетает с руки. Проносится между бечевок — ни одной не зацепила, ни один колокольчик не зазвенел! — подлетает к Кайлу, садится ему на рубаху, повисает головой вниз, вертит ушастой головой, разевает острозубую розовую пасть. Кайл — даром что храбростью не обижен — стоит столбом, шевельнуться не смеет. Внезапно мышь срывается с Кайла, бесшумно взлетает вверх, с разгону врезается в войлочную стенку, падает. Миг — и она снова у Таньки в руках.

     — Видел? Тебя она по эху нашла! А войлока-то и не заметила! Ну что, продолжим? Эту мучить больше не буду. Сейчас от глаз ей пластырь отклею — и выпущу. Теперь пусть вторая поработает!

     Выпустив зверька через входную дверь, сида снова запускает руку под колпак. Второй летучей мыши она залепляет пергаментным пластырем уже не глаза, а слуховые проходы и рот. Сажает мышь на руку — но та и не думает взлетать, беспомощно ползает, подслеповато озирается. Танька подбрасывает ее в воздух — мышь неловко машет крыльями, врезается в бечевку и под звон колокольчика падает на стол.

     — Видишь? — обращается сида к Кайлу. — Эха не услышать, и мышь даже лететь не хочет. А сейчас я освобожу ей рот и уши — и ты ее не узнаешь!

     И правда, мышь теперь носится среди веревочек не хуже первой, ни один колокольчик не отзывается. Танька приоткрывает внутреннюю дверь, потом потайную наружную — и зверек с радостью вылетает из-под холма и исчезает среди дубов.

     — Танни, по-моему, ты что-то перепутала, — робко замечает ее помощник. — Смотри, когда ты выход искала, то пела. А мыши-то молчали! Откуда же они эхо-то брали?

     — Кайл, так они же щелкали все время, а вовсе даже не молчали! Просто такими тоненькими голосами, что ты их не слышал, наверное. Я и то едва их различала.

     Паренек кивает головой. Вновь смотрит на сиду — не с завистью, но с восхищением. Ну да, так и должно быть: волшебные существа и должны слышать неслышимое, знать неведомое, с легкостью находить ответы на все вопросы. Но должен же и он чем-то быть полезен своей невероятной подруге! Тем более что времени у него остается совсем мало. Куда меньше, чем, наверное, думает Танни.

     — Так что́, ты это колдовство закончила? Хочешь, я веревки и войлок сниму, чтобы тут всё как раньше стало? — наконец спрашивает он.

     — Да не к спеху, — беззаботно откликается Танька, освобождая голову от шарфа. — Можно и завтра, а то и на следующей неделе. У меня ж учеба начинается, не до колдовства в тулмене будет.

     — Не выйдет у меня завтра, Танни, — заявляет вдруг Кайл. — и на следующей неделе тоже не выйдет. Уезжаю я… Всё собираюсь сказать и никак не могу решиться. Наверное, сам до сих пор поверить не могу.

     — Как?! Куда?! Надолго?! Что же ты молчал? — растерявшаяся сида сама путается в лезущих в ее голову вопросах. Она вдруг понимает, что этого верного мальчишки, бессменного ассистента, помощника, пажа, паладина ей будет чудовищно, до щемления в сердце не хватать.

     — Сэр Лладимир — Кайл в который уже раз ненароком коверкает имя Танькиного брата, но в этот раз, вопреки обыкновению, она даже не пытается его поправить, — предложил мне ехать с ним. Стану его оруженосцем. Отец согласился с радостью. Это большая честь для нас.

     — И он ничего мне не сказал… И ты… А как же я? — Танька вдруг замечает, что в глазах у нее щиплет, совсем не так, как бывает от солнца, а по щеке скатывается слезинка.

     — Танни! Прекрасная леди! Я хочу через несколько лет вернуться к тебе рыцарем и героем! — Кайл, к своему ужасу, понимает, что не может остановиться, что сейчас он выложит всё, что созревало в нем долгие месяцы, но будь что будет, да и терять уже нечего! — Может быть, тогда будет не так важно, что ты сида и принцесса, а я просто сын свободного ирландца! Смог же твой отец когда-то добиться руки твоей матери! Вот! — и тут запал его проходит, а сам он как-то съеживается, сникает. Танька вдруг замечает, что глаза у Кайла, как и у нее самой, на мокром месте.

     — Ты с ума сошел, Кайл… — шепчет сида. — Да и не принцесса я вовсе… Танька невольно отступает назад, зацепляется ногой за ножку тяжелого кресла. Кайл, поглощенный собственными переживаниями, не успевает ее подхватить, и она пребольно приземляется на пятую точку. Сидит на полу с удивленным выражением лица, уши нелепо разъехались в стороны, из разорвавшегося белого халата торчат согнутые в коленях ноги, одетые в кавалерийские штаны. Несколько мгновений она ошарашенно молчит — и вдруг начинает хохотать.

     — Кайл! Кайл! Ну посмотри сам, ну какая из меня прекрасная леди?! С задницей ушибленной! С ушами длиннющими! Воистину нечисть холмовая!

     Но Кайл почему-то решительно не желает с нею соглашаться. Стоит рядом, коснуться не смеет, глаза преданные-преданные. Пытается улыбнуться — увы, получается совсем не убедительно. Ну вот что тут с ним делать Таньке? Придется, пожалуй, его опять к реальности возвращать!

     — Сэр Кайл! Леди Этайн, дама вашего сердца, очень рассчитывает на то, что вы наконец поможете ей подняться! — произносит с трудом унявшая свой смех сида самым изысканным тоном, из последних сил все еще надеясь обратить происходящее в шутку.

     — Танни! Ты согласилась стать дамой моего сердца?!

     О боженьки! Танька только сейчас соображает, что́ она ненароком сказанула. Да еще и на какую удачную почву легли эти слова! Угораздило же ее в прошлый Калан-Май, под соответствующее настроение, пересказать Кайлу пару сюжетов из романов о короле Артуре! И теперь как его ни разубеждай, как ни пытайся объяснить, что он сейчас неправильно ее понял, — выйдет всё, наверное, только хуже! И все равно надо что-то говорить, потому что молчание совсем невыносимо и к тому же проблемы не решает.

     — Кайл, ты еще не рыцарь! Ну и о каких дамах сердца у тебя вообще сейчас может быть речь? Сначала стань им — а потом погово… — сида замолкает на полуслове. Господи, как же опять плохо получилось! Кайл-то не в гости к родне едет, а, может быть, под настоящие стрелы и мечи! А она, получается, сейчас сама подталкивает его к каким-нибудь дурацким «подвигам», подвергая опасности его жизнь, а заодно и жизнь Ладди!

     — Ладно! — наконец решается она. — Дама сердца так дама сердца! Пусть будет так! Но чтобы никаких ненужных выходок в мою честь! Во всем слушаться сэра Владимира, делать всё так, как он скажет, служить, как подобает правильному оруженосцу!

     — Прекрасная леди, могу ли я попросить что-нибудь на память? — выдает вдруг Кайл. Так, кстати, и не помогший Таньке подняться… Спасибо, хоть не «знак благосклонности» какой-нибудь потребовал! Господи, он же скоро совсем как в будущих рыцарских романах изъясняться начнет!.. У-у-у…

     — Нету у меня с собой для тебя платочка! Извини!

     — Танни, так просто оторви лоскут от своего халата — он же все равно разорвался! Мне этот лоскуток лучше всякого платка будет!

     Сида наконец оказывается на ногах: незадачливый поклонник сподобился все-таки помочь ей встать. И вот она стоит, опершись на крышку стола, с трудом сдерживается, чтобы в присутствии Кайла не потереть себе ушибленное место. А ведь обратно-то верхом ехать! И каково ей теперь в седле будет? Ну вот надо было этому несносному мальчишке такое устроить! Этайн злится и на него, и на свой неосторожный язык. Всё это отражается на ее лице, а еще больше — на ушах, которые прижались к голове и отклонились назад, как у рассерженной рыси. Танька все-таки пересиливает себя и — пропадать так пропадать! — окончательно отрывает клок ткани, и так почти отделившийся от полы халата.

     — На!

     Кайл вовсе не сияет от счастья: он ведь прекрасно понимает цену Танькиного согласия стать дамой его сердца, да и лицо и уши ее он давно уже читать умеет великолепно. Но остановить себя будущий рыцарь тоже не может и вожделенный белый лоскут принимает. Неуклюже пытается поклониться своей даме, потом прячет трофей за пазухой.

     Назад они идут пешком, ведя лошадей под уздцы: Танька наотрез отказалась садиться в седло. Молчат. Сида тихо радуется тому, что Кайл несравненно хуже нее видит в темноте: и хромоты ее, и «выражения ушей» разглядеть не может. Этайн и не замечает, как постепенно злость и досада покидают ее, остаются лишь печаль по ушедшему лету и столь же грустное ожидание расставания со своим нелепым влюбленным приятелем. Да еще и разбавленное тревогой — и за него, и за брата. Надо обязательно что-то сказать Кайлу на прощание. Ободряющее!

     И вот они опять у того же тайного лаза под городскую стену. Кайл, видимо, тоже изрядно переживавший всю длинную обратную дорогу по поводу произошедшего, теперь подавленно молчит. И опять инициативу, даже в прощании, приходится брать на себя Этайн.

     — Кайл! Я попрошу брата, чтобы он, если что, с тобой моими зельями делился. Знала бы заранее — и на тебя бы приготовила… И еще раз говорю: во всем его слушайся, служи ему как подобает, и никакой самодеятельности! Ну всё!

     Танька, после недолгого колебания, все-таки решается и на прощание чмокает его в щеку — для этого ей, по счастью, не приходится тянуться вверх: Кайл примерно одного с ней роста. Потом долго смотрит вслед уходящему юноше, уводящему лошадей. Тот не оборачивается: просто не видит почти ничего в темноте. Наконец сида наклоняется и, стараясь не тревожить ушибленное место, ныряет в подземный ход.

     Проходит еще пара минут — и тайная стража, убедившись, что всё в порядке, закрывает замаскированный вход и опускает железную решетку.

     Глава 3. Большой разговор о любви, о религии и о прочем

     Дома младшую сиду уже ждет бочка с горячей водой, но сейчас она ей, пожалуй, не подойдет. Раздевшись догола, Танька стоит перед зеркалом и, вывернув голову назад, как под силу только сидам, внимательно разглядывает свою правую ягодицу. Пока еще ничего особо не заметно, но, судя по ощущениям, скоро на ней проступит огромный синяк. Срочно к своим запасам собственноручно приготовленных лекарств: нужно скорее втереть мазь от ушибов, а то завтра она, чего доброго, и сесть не сможет! Хорошо хоть копчик не пострадал!

     – Таня?! Что это? – мама, не дождавшись привычного плеска воды, заглядывает к дочери и застает ее обнаженной, деловито намазывающей себя сзади, ниже поясницы, каким-то остро и пряно пахнувшим снадобьем.

     – А это я теперь дама сердца одного будущего рыцаря! Поздравь меня, мама! – озорно отвечает Танька. – Вот знала же я, что рыцарь при посвящении получает удар мечом по спине. Только думала, что уж меня-то это никоим образом не касается. А оказывается, и при посвящении в дамы сердца схлопотать можно – только не по спине, а пониже!

     – Что?! Тебя – мечом?.. А что, идея неплоха: для некоторых не в меру бойких девиц, пожалуй, такой обычай мог бы быть полезен… И все-таки ничего не понимаю! Откуда у нас в Камбрии дамы сердца-то завелись? Их же, вроде бы, еще не скоро изобретут – лет так через триста! Или я отстала от жизни? Давай-ка рассказывай! – Хранительница изрядно заинтригована. И одновременно, похоже, едва сдерживает смех: уши вздернуты и мелко трепещут, а глаза прищурены, хоть свет не такой уж и яркий.

     – Да ты что! Да чтоб меня Кайл еще и мечом!.. Это я сама об пол навернулась. И ничего никто не изобретал. Ну, пересказала я ему «Тристана и Изольду». И историю Гвиневры и Ланселота еще. Давно еще, весной. В самом невинном виде, честное слово!

     – Ах, этот будущий рыцарь – значит, Кайл? И что же он такое сделал, что ты на пол свалилась и в дамы сердца посвятилась? – мама вроде бы продолжает говорить бодро, но что-то в ее голосе изменилось. Грустинка какая-то появилась, что ли? Немайн совсем близко подходит к Таньке, набрасывает на нее свой плед, аккуратно сажает дочь на кровать левым боком, закутывает ее в одеяло, присаживается рядом.

     Чем хороша у Таньки мама, помимо всего прочего, – так это тем, что с ней можно быть откровенной. Никому ничего не передаст – разве только если дело по-настоящему серьезное и совсем не личное, да то тогда честно предупредит. Поэтому младшая сида и не пытается ничего скрывать от старшей. В общих чертах пересказывает события злополучного вечера в тулмене.

     – Главное, представляешь, я ж для него специально опыты с мышами повторила, сама-то уже их несколько раз проделывала. А он в благодарность такое мне устроил! Мало того, что мне теперь неизвестно сколько ждать его и беспокоиться о нем, так еще он будет носиться с лоскутом от моего рабочего халата как с реликвией какой-то! Ладди непременно узнает, отец тоже…

     – Так, подожди-ка, Танюша! – старшая сида переходит на русский, и младшей сразу становится легче: вряд ли кто посторонний теперь подслушает их разговор. Ладди поблизости вроде бы нет, отца тоже, да и владеет «тайным языком сидов» он очень слабо, а больше, пожалуй, его и вовсе никто не знает. – Ты как со мной произошедшее обсудить хочешь, по-девичьи или по-нормальному?

     – Мама, у меня по-нормальному сейчас, наверное, не получится… Я б и хотела бы, но…

     – Давай-ка все-таки попробуем, а? Вот смотри. Ты правда считаешь, что Кайл к Вовке в оруженосцы напросился специально, чтобы тебе досадить?

     – Нет же, не чтобы досадить, наоборот…

     – Ага! Теперь еще вопрос, совсем нескромный: Кайл тебе в любви объяснялся или же, допустим, с грязными предложениями приставал?

     – Мама, ты что! Как ты вообще такое про него можешь?!

     – А теперь скажи: а что, в таком случае, плохого он тебе сделал? Ну, не считая того, что поймать тебя не успел, когда ты споткнулась?

     – Мама, а если он будет мое имя в бою кричать? Что люди-то скажут?

     – А что же они такое сказать могут? Или я что-то не знаю и Вовка с Кайлом не рыцарь с оруженосцем, а пираты или разбойники, которых до́лжно стыдиться? Да и на труса Кайл не похож, имя твое опозорить не должен. Или ты считаешь иначе?

     – Конечно, не считаю! Ты бы знала, как они с отцом лошадок от волков в прошлую зиму защищали!

     – Ну вот! И получается, Танюшка, похоже, одно из двух: либо ты Кайла недостойным себя считаешь, либо брать на себя ответственность за его поступки боишься. Выбирай!

     – Никакой он не недостойный! А ответственность брать на себя я не боюсь, а просто не хочу! И больше всего не хочу, чтобы молва нас с ним, например, обручила! А если я полюблю кого-нибудь!

     – Тогда это, думаю, не твоя беда будет, а его. Все-таки неосторожно ты с ним вела со своими Гвиневрами да Изольдами… Твое-то сердце о Кайле и о тебе самой что говорит?

     – Мама, да не знаю же я! Я же успела за год привыкнуть, что он рядом и что он маленький, и не заметила, как он вырос. Да может, он и не вырос еще вовсе и все его объяснения – детский бред! А вот узнала, что он уезжает, – и правда, неуютно мне стало, грустно. Но ведь это еще не любовь, правда же?

     – А ты не ломай над этим голову! Просто живи – и всё! Не заставляй себя никого насильно ни любить, ни не любить – во-первых, это все равно бесполезно, а во-вторых, дама сердца – это ведь и правда не жена и даже не невеста. Тем более, что вы теперь, я боюсь, не скоро встретитесь. И вообще как всё обернется… Они ведь в Африку отплывают.

     – Как в Африку, зачем?

     – Беда там, Таня: арабы опять наступают. А мы же с Африкой союзники, да и не только в этом дело. И даже не в зерне, которое мы там покупаем. Самое главное – знания! То, что сначала египтяне копили, потом греки, потом римляне. И все это мы можем потерять. Мы – это христианский мир, наследники Греции и Рима, примерно то, что греки когда-то называли Ойкуменой. Так вот, если верить последним донесениям, то две недели назад войско Халифата шло на Александрию, а как дела обстоят сейчас – кто ж его знает. У нас же туда даже оптического телеграфа нет! Так что, кстати говоря, все твои планы насчет Александрии придется отложить.

     – Мама, я, наверное, глупость скажу, но я не понимаю: зачем арабам Александрия? Или она просто попала им на пути? И вообще, объясни мне, раз уж об этом пошла речь: мусульмане – они варвары, язычники или что-то другое?

     – Таня, это может быть большой разговор. Может, отложим? Вообще, по-моему, тебе бы отдохнуть не помешало, дама ты сердца посвященная моя. Завтра-то учеба начнется, помнишь?

     – Мам, не расскажешь – спать вообще не буду. И не из-за упрямства. Просто… Ну, должна же я понимать, с кем будет иметь дело Ладди… и Кайл тоже. Иначе совсем страшно: одно дело, когда знаешь, что враги – тоже люди, другое – если тебе кажется, что это какие-то совершенно чуждые нам существа – не рогатые там или хвостатые, а…

     – Ушастые и глазастые? – улыбается мама, шевельнув правым ухом.

     – Вот! Ты правильно поняла! Мы с тобой, как бы то ни было, все равно родня людей и очень близки им! То, что они считают добром, мы тоже считаем добром, то, что они считают злом, – мы тоже считаем злом. Поэтому мы можем понимать друг друга, дружить, влюбляться. А варвары… Они снаружи как люди, а внутри совсем другие!

     – Таня?! Где ты этого набралась? Добро бы ты застала во́йны с саксами – тогда б тебе было хоть какое-то оправдание: те и правда часто вели себя не по-человечески. Но все равно так нельзя! Разве мерсийцы, например, не люди? А они по происхождению саксы на четверть, а то и больше… В общем, хотела слушать – вот и слушай! Так вот, почти всякий народ, наверное, почитает себя самым цивилизованным, а всех, кто на него не похож, – варварами. К сожалению. И часто отзывается с презрением о не менее, а то и более высокой культуре, чем его собственная. Так великие державы Дальнего Востока – Китай и Япония – почитали за варваров сначала Рим, а потом – его наследников, в том числе и нас, жителей Европы. И так же мы считаем если и не совсем варварами, то чем-то подобным персов и арабов. Хотя толком ведь не знаем ни тех, ни других. Ну вот что ты знаешь, например, о персах?

     – Ну, огнепоклонники они… А вообще – древний народ, древнее государство… С греками воевали, вот! Царей нескольких знаю – Кир, Ксеркс…

     – Хорошо, а их поэтов ты знаешь, например? А ученых?

     – Ммм… А ведь ты права, никого не знаю! Ой… Тогда получается, что мы их знаем ровно настолько, насколько они отметились в истории Греции и Рима. А ведь они и сами по себе жили и живут. Без оглядки на то, узнают ли об их достижениях в Риме, в Константинополе или, допустим, в Кер-Сиди!

     – Умница! И еще поправлю тебя: вообще-то персы – не совсем огнепоклонники. Сказать о них так – это все равно что сказать о христианах, что они крестопоклонники. А у персов есть свои боги – вечно борющиеся друг с другом Ормазд и Ахриман, созидание и хаос. Есть свой пророк – Заратуштра. Свое священное писание – Авеста. И еще добавлю: вполне может получиться, что персы и здесь тоже почти все примут ислам. После того, как Персию завоевали арабы, ислам распространяется среди персов очень быстро. Пожалуй, мусульман там уже стало больше, чем зороастрийцев – тех, кого ты называла огнепоклонниками. А на родной планете того, кто подарил мне память, зороастрийцев осталось совсем немного – по чуть-чуть в Персии, в Индии…

     – Ислам – это название веры мусульман, я правильно поняла?

     – Да, так называют свою веру сами мусульмане. По-арабски это слово означает «покорность». Ты и этого не знала?

     – Нет, откуда? Я же арабского языка не учила, да и зачем?

     – Таня, вот опять у тебя: «зачем»… А вспомни-ка, как называются цифры, с помощью которых так удобно считать?

     – Это которые сидовские?.. Ой…

     – Вот именно, арабские! Причем придумали-то их не арабы, а индийцы. А арабы – не побоялись заимствовать – у тех, кого могли бы считать – да и считают – варварами-язычниками.

     – Так значит, мусульмане и нас варварами считают?

     – Ну, не совсем… Если тебя это утешит, то мы в их глазах еще не самые плохие. Все-таки Единого бога почитаем, священные книги имеем…

     – Мам, а им-то до этого какое дело? У них же свои боги – Магомет, Аллах, еще кто-то…

     – Ой! Ужас-то какой! Придется мне к вашему декану визит нанести да с учебными планами разобраться! Неужели основы мировых религий у вас вообще не преподают? – мама, похоже, действительно огорчена, даже уши у нее поникли.

     – Мам, у естественников… у нас то есть, был маленький курс лекций. Батюшка Антоний читал. Но в основном мы там сравнивали разные течения в христианстве. Ну, еще по язычеству пробежались – по греческому, римскому, кельтскому. Он еще тогда всё уши мои рассматривал… А, германского еще коснулись – Вотан там, Тиу… По-моему, всё. Да и вообще… Мы как-то все, по-моему, сдали зачет – и из головы выкинули. Мы же естественники, а не богословы или философы.

     – И что? Разве лишние знания кому-нибудь мешали? Я, конечно, не о военных тайнах и тому подобном говорю. А все-таки придется мне с деканом пообщаться. Ну как можно так формально к преподаванию важных курсов относиться! Знать что-то о других религиях полезно хотя бы для того, чтобы понимать их приверженцев. Вот ты живую природу изучать собираешься, так?

     – Угу…

     – А ты знаешь, что очень часто это означает экспедиции?.. Не военные, а научные, конечно. Хотя в истории бывало и так, что ученые сопровождали полководцев в их походах. Того же Александра Македонского. А бывало и так, что ученый-натуралист и сам был военным…

     – Плиний Старший, например? Он еще в извержении Везувия погиб, я знаю…

     – Да, хороший пример! А это значит, что тебе непременно придется иметь дело с жителями других стран, общаться с ними. Ты что предпочитаешь: находить общий язык с ними или же ненароком, по неведению, оскорблять их, превращать в своих врагов?.. Про ислам-то рассказывать?

     – Конечно же!

     – Так вот, никакой Магомет для мусульман не бог. Он для них пророк – может быть, самый великий. Не меньше, но и не больше. Они его почитают, но ему не молятся. Кстати, сейчас Халифатом правит родственник Магомета, Муавия ибн Аби Суфьян. А Бог у мусульман один. По-арабски «Аллах» и означает Бог. Мусульмане верят, что их Бог создал наш мир, создал первого человека – Адама, что его пророками были, например, Муса – мы зовем его Моисеем – и Иса…

     – Неужели?..

     – Именно! Получается, что Иисуса они считают лишь пророком, хоть и истинным, а Аллах – это и Бог Ветхого Завета, и Бог Завета Нового – вот только триединства его они не признаю́т. Они верят, что Мухаммед – так примерно они произносят имя того, кого мы называем Магометом, – по воле Аллаха исправил все ошибки, накопившиеся в вере иудеев и христиан, и слово-в-слово прямо от Бога записал Откровение в новой священной книге, которую они называют Коран.

     – Но тогда это совсем не язычество! Пожалуй, это просто одна из ересей, отколовшихся от христианства…

     – По нашим, христианским, меркам – наверное, да. Правда, это мало кто понимает. Во многом из-за невежества. Проще ведь считать всех не-христиан язычниками, не так ли? Ну, разве что кроме иудеев – так тут ничего не поделать: про них весь Ветхий Завет написан, да и события, о которых рассказывается в Евангелиях, тоже в Иудее и с иудеями происходят.

     – Мама, но тогда, должно быть, мусульмане воспринимают нас, христиан, примерно так же, как мы иудеев?

     – Ммм… Пожалуй, да. Даже, может быть, в чем-то и лучше, чем относятся к иудеям иные христиане: мусульмане-то не обвиняют христиан в неправедном суде над своим пророком. Но сосуществовать нам с ними в одном обществе все равно было бы непросто. Можно, наверное, но для этого должно быть большое желание обеих сторон, и их, и нас. Все-таки они сильно другие. В обычаях, например, да и не только.

     – Мама, а науку, знания они ценят?

     – Таня, а отношение к знаниям не очень зависит от того, какую религию ты исповедуешь. По крайней мере, гораздо меньше, чем это кажется. Вот смотри: как считаешь: друиды как к знаниям относятся?

     – Конечно, хорошо! У нас на факультете они ведь преподают. Мы очень много знаний о природе взяли от друидов. Да и к медицине это тоже относится.

     – А теперь вспомни Аннон! Где местные друиды загнали свой народ в такое невежество, что люди дальше, чем до пяти, и считать не умели!2

     – Мам, но ведь это же аннонские друиды, а не ирландские, как у нас в Университете!

     – Но ведь религия-то все равно одна и та же! Или ты думаешь, что между, например, Немайн и Неметоной есть большая разница? – Немайн-Неметона хитро улыбается.

     – Мама! Извини, но зато, по-моему, есть большая разница между тобой и той языческой богиней, оборотнем-вороном, которой приносили кровавые жертвы! – возмущается Танька. – И я бы очень не хотела быть дочерью той Неметоны! Но ведь ты это не она, правда же!

     – О, кстати, надо бы как-нибудь нам с тобой тетю Нион навестить… Да, я, конечно, не та Неметона, но люди-то считают иначе! Сначала мне просто было их никак не переубедить, а потом я поняла, что трансформировать их суеверия во что-то доброе и хорошее проще изнутри. Но, если честно, я счастлива, что не застала времен этих жертвоприношений!

     – А теперь даже и фрукты-то не тебе дарят, а детям раздают! Мне папа, кстати, говорил, что это твоими стараниями!

     – Ага! Занесло нас с ним как-то раз в Неметонин день на одну ферму возле Кер-Сиди. Смотрю, кукла деревянная наряженная – Неметона, перед ней корзина, в ней сливы лежат, яблоки. А год, надо сказать, на них не особенно урожайный выдался. Ну, я пошутить и решила. Подхожу к корзине, беру яблочко посимпатичнее и давай им хрустеть! – Неметона мечтательно облизнулась, чуточку закатила глаза, а потом хитро посмотрела на дочь. – Смотрю, а у хозяев-то глаза больше моих стали. Ты что, говорят, разве можно, это ж жертвенное! Ну а я в ответ: раз это жертва Неметоне – значит, мое, а раз мое – значит, и распоряжаться им могу, как хочу. Кстати, спасибо, говорю, очень вкусно! И протягиваю им корзинку с остальным: угощаю! А пока взрослые раздумывали, как им поступить, набежали хозяйские детишки и проблему решили быстро. С тех пор так и повелось. А теперь представь себе, что было бы, если бы не сама Неметона обычай переменила, а, например, священники христианские принялись бы с этими жертвами бороться да их запрещать!

     – Поняла! Тогда бы обычай, наоборот, укрепился! Здо́рово ты придумала!

     – Ну, в тот раз-то это у меня само собой вышло! А уже потом я сообразила, что получилось тогда всё очень хорошо. Дело-то даже не во фруктах, хотя лишний раз ребенку яблоко получить совсем неплохо. Дело в том, что где сегодня тайком приносят жертву бескровную, завтра могут принести и кровавую. Знаешь, у русских есть… была… будет такая пословица: запретный плод сладок.

     – Мам, так это же, наверное, про райский плод познания добра и зла, разве нет?

     – Ну, наверное, и про него тоже, но, думаю, не только… Вот, а где люди собираются делать что-то тайное, очень велика опасность того, что в итоге их возглавит кто-то темный, причем в любом смысле этого слова: хоть злой, а хоть просто невежественный, и последствия могут быть тяжкими в обоих случаях. А если это тайное – исповедание какой-то религии, то очень велика опасность, что такие люди превратят даже самое светлое и доброе учение в какой-нибудь мрачный и кровавый культ.

     – Мама, но ведь и христиане в Риме гонимы были!

     – А ты думаешь, в те времена от христианства истинного мало всяких изуверских сект откололось? И не оттуда ли растут корни у мракобесия, которое нет-нет да и вылезет на свет, рядясь в одежды христианства?

     – Ты про историю с Ипатией?

     – И про нее тоже, но не только. А уж если взять историю той планеты, откуда пришел Давший мне память! Ты можешь себе представить, чтобы, например, многие тысячи православных убивали друг друга, заключали в темницы, даже сжигали сами себя из-за того, что одни из них крестились тремя пальцами, а другие – двумя? Или чтобы римская церковь преследовала ученого за то, что он считал, что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот? А ведь все они считали себя христианами!

     – Мам, ужас какой! Надеюсь, на нашей-то Земле такого не будет!

     – Надеюсь, что нам удастся этого не допустить! Зря, что ли, в Камбрии, как в старые добрые времена, сиды не под холмами прячутся, а с людьми вместе живут? – Немайн хитро подмигивает Таньке.

     – Ну а мусульмане-то как к знаниям относятся?

     – Сейчас вроде бы уже неплохо. А пройдет еще лет двести–триста – и у них настанет эпоха великих ученых, врачей, поэтов, и продлится она несколько веков. На Земле Подарившего Память именно арабы-мусульмане и спасли для мира знания, накопленные греками и римлянами. Ведь там варвары загубили в Европе почти всё. Там даже выражение такое есть: Темные века. Но вот потом… Да и сейчас тоже бывает, по правде говоря… Понимаешь, обычное дело для религий, которые исповедует много людей, – разваливаться на части, отпочковывать от себя течения, секты, ереси. А мы с тобой уже говорили, что часто в таких ветвях и течениях, особенно при определенных условиях – в том числе и когда речь идет о «запретном плоде», кстати, но не только – начинают заправлять темные люди… Да и просто правителями стран и народов не так уж редко становятся подобные же… В общем, на той Земле именно мусульмане Александрийскую библиотеку и уничтожили, сожгли. Молва приписывает их тогдашнему правителю такие слова: «Если в этих книгах написано то же самое, что в Коране – тогда зачем они нужны? А если в них написано то, чего в Коране нет, – тогда они и вовсе вредны». Трудно сказать, правда ли это, говорил ли он на самом деле что-нибудь подобное, но библиотека там погибла точно. Если следовать их летосчислению, то выходит, что там это случилось примерно в наше время, даже чуть раньше. На нашей Земле один раз это уже удалось предотвратить. Но если арабы все-таки смогут захватить Александрию... Кто именно будет решать судьбу библиотеки, будет ли это покровитель знаний или фанатик-мракобес, я и предсказать не возьмусь. Но в любом случае мы от этих книг окажемся отрезаны надолго – даже если они уцелеют. А ведь библиотека в осажденном или захваченном городе даже и просто случайно погибнуть может!

     – Ужас какой, мама!.. Так наши что, библиотеку спасать плывут?

     – Кто куда, Таня. Африка большая. Но и в Египет плывут тоже. Да, Александрию будут оборонять – если успеют. Вовка как раз туда – он же первый защитник знаний, борец с мракобесием. Знаешь как я за него боюсь! Да и отец твой сколько раз уже туда просился... Собрались у меня в семье вместе Дон Румата и Дон Кихот, такие вот дела. И впридачу к ним Немайн верх Дон, с которой толку никакого… Даже не знаю, что и делать. Не смогу я их остановить, а Вовку удерживать – и права не имею. А так хочется! – вид у Немайн становится такой несчастный, что уже и не представить себе, что она только что могла шутить, улыбаться, рассказывать интересные вещи…

     Вот это поговорили! Новости на бедную Танькину голову сегодня сыплются одна за одной. Хорошо, оказывается, она проводила каникулы – о том, что вокруг творится, и не ведала. Ведь не вчера же всё это началось! То-то и отца почти не видно, и Ладди какой-то не такой, как обычно: всё подшучивает над ней да поддразнивает, а глаза-то у него, если подумать, куда серьезнее обычного. Даже Кайл, и тот когда-то успел в события включиться…

     – Мам, а вы меня что, до сих пор за несмышленыша держите? Почему я только сейчас обо всем об этом узнаю́?

     – Нет, конечно, Таня. Просто ты – хочешь верь, хочешь нет – со своими странными для нынешней Камбрии увлечениями очень-очень нужна для будущего Глентуи, а может быть, и не только нашей страны. Поэтому мы тебя немножко от этих новостей и оградили, извини уж. И не думай, что это отговорка для любимой дочки. Во-первых, я и Вовку, и Станни люблю ничуть не меньше. Во-вторых, не одна ты такая ценная, не только тебя так берегут. Завтра увидишь: почти никто из студентов Университета учебу на войну не променял. Правда, большинству оставлять занятия просто запретили, мало кто, как ты, в неведении остался. Ну так считай, что тебе просто повезло чуточку подольше пожить в мирной стране.

     – Мама, а ты? Ты-то остаешься? Или опять превратишься в богиню войны?

     – Таня, ты же помнишь, как моя должность в Республике называется. Не богиня войны, правда же? Мне нужно здесь оставаться, правду хранить да людей уму-разуму учить по мере сил. Заниматься мирными делами до тех пор, пока нет прямой угрозы стране. И будем мы с тобой вестей из Африки ждать да о родных молиться...

     – Значит, Ладди мне врал: пограничная стража, пограничная стража, – а сам всё уже знал? То-то он про Африку утром и шутил… Я-то думала, это он о моих планах насчет Александрии узна-а-л… И Кайл то-о-же… – Танька, неожиданно для себя, срывается в рев и сама не понимает, отчего плачет: то ли ей брата и Кайла жалко, то ли она, как маленькая, на них за обман обиделась.

     И тогда мама просто подходит к ней, обнимает ее, заплаканную, несчастную, поправляет на ней плед, и вот уже они обе плачут вместе, и теплое чувство общности поглощает их полностью.

     Глава 4. Вторая группа

     Когда куранты на Часовой башне Кер-Сиди отбивают половину девятого, Танька уже давно на ногах. Это у людей еще утро – кстати, далеко не для всех раннее: фермеры, да и многие горожане уже давно на ногах и вовсю работают. А уж для сиды сейчас, пожалуй, разгар времени бодрствования.

     Этайн впервые после каникул шагает на учебу. На ней предписанная уставом Университета форма: белая мантия, под ней длинное серое платье без рукавов, а под ним – еще одно, черное, уже с рукавами. Форма эта, впрочем, обязательна к ношению только в торжественные дни, но Первое сентября – именно такой день и есть. Волосы у Таньки распущены. Честно говоря, после истории с «фэйри-колдуньей» она уже бы и не прочь отказаться о ведьминской прически, да и вообще, кажется, наигралась – но, пожалуй, одногруппники тогда ее не поймут. За спиной у студентки пристроен удобный рюкзачок с письменными принадлежностями, на груди красуются широченная красно-желтая лента Плант-Монтови – пускай все видят, к какому славному клану она принадлежит! – и значок в виде зеленого листика, эмблема факультета.

     Предвкушение встреч с однокурсниками отодвигает куда-то на задний план все неприятности прошедшей ночи – благо еще и мазь сработала как надо и ушибленное место практически не напоминает о себе. Однако совсем отключиться от обрушившихся вчера на бедную голову сиды новостей никак не получается. Сам город напоминает ей о них.

     Оказывается, за считанные дни Кер-Сиди очень изменился. Теперь всё дышит в нем предчувствием близкой войны. Из-за стены раздается утробное мычание быков, и видно, как медленно движется возвышающееся над ней сооружение из бревен и канатов – какая-то военная машина, не то требюше, не то мангонель: младшая сида, в отличие от старшей, в них совершенно не разбирается, но понимает, что морем в Африку такую громадину никто не повезет. Значит, либо к месту учений передвигают, либо – Этайн боится об этом думать – сэр Эмилий готовит город к обороне. Со стороны ипподрома ветер доносит отрывистые слова военных команд: наверное, ополчение на строевой подготовке. Мимо Таньки проходит вдруг группа пехотинцев в обмундировании: они идут не строем, а «по-граждански», и какой-то солдат, удаляясь, пялится на девушку, почти по-сидовски выворачивая голову назад, пока наконец не спотыкается, налетев на одного из своих спутников. То ли сама привлекла его внимание, то ли уши, успевает подумать сида, когда ее с лязгом обгоняет группа конных рыцарей, вопреки обыкновению оказавшаяся внутри городских стен. Один из всадников приветливо вскидывает руку – да это же Ладди! Танька хочет перемолвиться с ним хотя бы словечком: а вдруг больше не успеет увидеться – где там! Уже унеслись, скрылись за поворотом. У сиды огорченно поникают уши, сама она сутулится, шаги ее замедляются.

     Возле здания Университета виднеются белые фигуры студентов: у юношей под мантиями серые короткие туники и черные штаны, у девушек – такие же платья, как на Таньке. Как редкие во́роны среди чаек – Этайн почему-то приходит в голову такое странное сравнение – среди студентов прохаживаются одетые в черные мантии преподаватели.

     – Привет, Танни!

     Танька вздрагивает, радостно оборачивается – увы, перед ней не Кайл, а всего лишь Олаф, сын Эгиля-корабела. Славный, впрочем, парень со странным именем, вывезенным с родины его отца, из скалистых фьордов страны, лежащей далеко на северо-востоке. Сам он вырос, однако, в Глентуи, так что камбриец камбрийцем. Учится вместе с Танькой на естественном, в той же самой второй группе.

     Дальше идут вместе, разговаривая об обычных вещах: кого видели, о ком слышали, чем занимались летом. О войне стараются не упоминать: Олаф хоть и сын викинга, но сам человек сугубо мирный, увлеченный собиранием и выращиванием растений, а не оружием и битвами. Хотя и сильный, за себя постоять может.

     У входа здания они останавливаются на обычном месте, где собираются «естественники» – их одногруппники, продолжают болтать. Пока еще никто из знакомых не подошел, но, судя по всему, ждать осталось недолго. Группки студентов с других курсов и факультетов кучкуются уже вовсю. Одна из них – только что зачисленные первокурсники-юристы, судя по новеньким, с иголочки, мантиям и по значкам в виде весов, – обосновалась совсем неподалеку. Девушек в ней, кажется, нет. Танька разговаривает сейчас с Олафом, смотрит на него – а значит, почти весь остальной мир выпадает из ее узкого поля зрения. Зато уши ее ловят не только слова собеседника, но и всё вокруг – и что надо, и что, кажется, не надо…

     – …рыжая ему приглянулась! Да ты извращенец! Ты присмотрись-ка к ней. Во-первых, малолетка, но это еще полбеды: среди них иногда попадаются очень даже ничего. Но вот с такими ушами – это же не человек! Какая-нибудь нечисть из болота или торфяника: на естественный же кого ни попадя принимают. Да с ней же, наверное, все равно что с козой или с ослицей! – ветер доносит до Таньки ломкий тенорок с явственным саксонским акцентом.

     Олаф вдруг бледнеет, ноздри его раздуваются.

     – Танни, я сейчас отойду ненадолго, – спокойно говорит он. И, заметив густо-лиловые щеки и пунцовые прижатые уши одногруппницы, так же спокойно добавляет. – По морде одному... барану дам и сразу вернусь.

     И, не слушая никаких возражений пытающейся удержать его Этайн, устремляется к «юристам». Подходит к ним – оказывается, он на полголовы выше самого рослого в компании.

     – Ну, кто тут главный знаток коз и ослиц?

     И те вдруг начинают мерзко хихикать – кроме одного, испуганно озирающегося лопоухого плотного парня с маленькими глазками и едва пробившейся бородкой. Олаф подходит к парню вплотную – остальные тут же расступаются – и, не говоря больше ни слова, внезапно легонько бьет его ладонью в солнечное сплетение, а когда парень сгибается, ловко заламывает ему правую руку.

     – Иди проси прощения у великой сиды, мразь!

     И решительно ведет подвывающего «юриста» к остолбеневшей Таньке.

     – Ну!

     – Великая ушастая сида… О-у-у-у… Парень пытается и сейчас паясничать, но Олаф еще сильнее заламывает ему руку, так что тот сгибается почти до земли.

     – Плохо! Попробуй еще раз!

     – Великая сида! Прости – о-о-о! – пожалуйста! Я никогда – у-у-у! – подобного больше не посмею!

     – Клянись! – Олаф продолжает заламывать парню руку.

     – Клянусь… – о-о-о! – Вотаном – у-у-у!

     – Имя?

     – Оффа… сын Вульфа…

     – Я запомнил тебя, Оффа, сын Вульфа! И если ты позволишь себе сказать еще какую-нибудь мерзость о моих друзьях и я об этом узнаю, то, клянусь Тором, я, Олаф Эгильссон из Кер-Сиди, вызову тебя на поединок, да не по нашим законам, а по здешним, до смерти! Пошел прочь!

     И парень, подвывая и держась за плечо, отправляется обратно к своей растерянно стоящей компании.

     Сида смотрит на Олафа – глаза у нее, как два зеленых блюдца.

     – Олаф! Спасибо, конечно, но разве так можно! И при чем тут Тор, ты же вроде христианин?

     – А эти сынки оставшихся в Британии саксонских гезитов иначе не понимают. Горький, но полезный опыт, сестренка!

     Олаф старше Этайн лет на пять, к тому же у него есть три младшие сестры, поэтому такое обращение к себе сида воспринимает как естественное. Единственное, что ее смущает, – так это нежданно-негаданно полученный титул «великой сиды»: в «принцессах» она вчера уже побывала, чем это обернулось – помнит прекрасно.

     – Только не называй меня больше великой сидой, ладно? – на всякий случай робко просит она, в глубине души побаиваясь разбудить еще какое-нибудь лихо.

     – А пусть уважают или хотя бы боятся, – беззаботно отмахивается Олаф, и Таньке сразу легчает. – А вообще, ну́ их… куда подальше!

     – Ага! Лесом, болотом да торфяником! – вспоминает сида любимый мамин маршрут на такой случай, и оба начинают смеяться: Олаф – солидно и басовито, Танька – заливисто и звонко.

     Потихоньку к месту встречи начинают подтягиваться остальные одногруппники. Прибегает маленькая кругленькая Серен, как всегда румяная и как всегда растрепанная, и сразу кидается к Таньке обниматься: такая уж у нее манера приветствовать подружек, и никак не усвоить и не понять ей, что на сиду обнимашки эти действуют не так, как на остальных девчонок. Не хватало еще, чтобы и без того вздернутую Этайн сейчас «накрыло»: в таком состоянии хорошо, конечно, переживать всякие неприятности и огорчения, но, во-первых, когда тебе искренне сопереживают, а во-вторых, в домашней уютной обстановке, а не на улице! Танька непроизвольно отстраняется, сумев сохранить при этом радостно-приветливое выражение лица. Успешно ускользнув от объятий, ей даже удается включиться в девчачий щебет ни о чем, и Серен, не умеющая, как Кайл, «читать выражение ушей», похоже, даже не замечает произошедшего.

     За Серен подтягивается смешная на вид парочка: долговязая белокурая мерсийка Санни из Бата и маленького роста, чуть ли не на голову ниже нее, щупленький рыжеватый Падди. Если не брать в расчет разницу во внешности и легкий саксонский акцент Санни, эти двое на удивление похожи друг на друга: привычками, вкусами, темпераментом. Парочка сложилась еще на первом курсе: на практике вместе выполняли задание, растили лягушат из головастиков, да после зачета уже и не расстались. Падди приходится троюродным братом Кайлу и довольно близко общается с ним, так что Танька знает не слишком известные подробности из его личной жизни. Прежде всего – о том, что они с Санни с недавних пор тайно обвенчаны: организации этого мероприятия сида даже оказала некоторую, хотя и небольшую, материальную помощь. Тайно – потому что саксонские родичи Санни даже и приятельства-то ее с камбрийским ирландцем категорически не приняли. И теперь с виду смешливая и беззаботная Санни живет в тоскливом ожидании неминуемого разрыва всех отношений с отцом и матерью, а то и родительского проклятья – при том, что, в придачу ко всему, именно родители оплачивают ее учебу в Университете. А Падди, не дожидаясь этого, уже сейчас добросовестно, но не очень успешно пытается копить деньги на окончание женой университетского курса, то подрабатывая уборщиком в порту – в грузчики его, понятное дело, с такой комплекцией не берут – то ассистируя цирюльнику в простых медицинских услугах вроде вырывания зубов – с этого года, правда, это станет невозможным из-за нового закона о врачах.

     Танька вдруг соображает, что Падди запросто может быть в курсе того, какие чувства к ней испытывает его родственник. Почему-то сиду это сейчас не пугает, лишь немного смущает. А парочка с совершенно одинаковыми приветливыми улыбками подходит к ней.

     – Привет, подружька! – Санни, как всегда, чуточку не так выговаривает мало-мальски сложные в произношении слова. Улыбка у мерсийки становится чуть иной – столь же искренней, но вдобавок еще и какой-то тайно-благодарной: узнала, наверное, о тех нескольких серебрушках. Таньке делается стыдно: ну вот как она могла вчера говорить о саксах как о варварах, лишь внешне похожих на людей! Санни и Падди истолковывают ее полиловевшие щеки как-то по-своему и вдруг приглашают ее на загадочные вечерние посиделки в узком кругу. Сида, мгновение подумав, соглашается, радостно кивает головой. А они изменились за лето, замечает вдруг Танька, глядя на молодоженов, – повзрослели как-то, что ли? И, пожалуй, еще больше стали похожи друг на друга.

     – О! Все уже здесь, кажись! – высоченная, крепкая, больше похожая на парня, чем на девушку Медб неожиданно тихо для своей комплекции подобралась к компании и присоединилась к ней.

     – Эйрина нет еще, – поправляет ее Серен.

     – Эйрина и не будет, – грустно отвечает на это Олаф. – Его мэтресса Александра в Африку отпускать отказалась, так Эйрин из Университета отчислился – и в добровольцы. Я так не смог, увы.

     И все сразу как-то мрачнеют. Не только парни, но и девчонки чувствуют себя неловко в своих нелепых студенческих мантиях посреди города, готовящегося к войне.

     Куранты отбивают полдесятого – и тут же звучит фанфара. Мелодия, которую она играет, «Gaudeamus», специально для Университета была в свое время воссоздана по чужой памяти сидой Немайн. А вот текст университетского гимна, положенного на эту мелодию, пришлось сочинять заново – по той простой причине, что оригинального текста Немайн не знала почти совсем: сумела вспомнить только две первых строки, «Будем веселиться, пока молоды!» Сейчас, правда, гимн петь не будут: голос фанфары – лишь сигнал к началу торжественного построения факультетов.

     Вторая группа третьего курса «естественников» во всем ее нынешнем составе: Танька, Олаф, Серен, Санни с Падди да Медб – устремляется к корпусу своего факультета. Корпус этот невелик и выстроен сравнительно недавно. По сути, это лишь одноэтажная каменная пристройка к двухэтажному главному зданию, в котором с давних пор разместились «колдуны»-инженеры, математики и химики. Вместе с «естественниками» в пристройке временно ютятся папины подопечные – медики, но для них позади главного здания вовсю строится несколько новых корпусов – лекционный, «анатомичка» – результат невероятной победы Танькиного отца, «медицинского» декана мэтра Тристана ап Эмриса, над епископом в тяжелейшем диспуте о допустимом и греховном в медицине – и несколько отделений университетской клиники. Строительство это, по идее, должно было закончиться как раз к началу занятий, но что-то не сложилось: видимо, помешали африканские события, оттянувшие на себя людей и финансы. А симметрично «естественному» к главному зданию пристроен корпус «гуманитариев», где поселились юристы, философы, историки и богословы. Богословы здесь тоже временно: скоро их вообще окончательно возьмет под свое крыло церковь, и тогда теологический факультет не только переселится в восточную часть города, за три квартала от своего нынешнего пристанища, но и превратится в отдельное учебное заведение, семинарию, независимую от университетского ректората.

     У дверей факультета вторую группу радостно-покровительственно приветствует первая, «единичка», – восемь человек, в основном парни. Группы различаются не только номерами, но отчасти и направлением обучения: если во второй группе главное внимание уделяют живой природе, то «единичка» – прежде всего, будущие рудознатцы-геологи да землепроходцы и навигаторы – географы. Тяжелые это профессии, требующие не только выносливости, но и немалых физических сил, – вот и не рвутся туда девчонки. Да и студентов мужского пола из первой группы юнцами не назовешь. Двое, рыжий и темноволосый ирландцы, – бывалые моряки, два брата-десси из клана Дал Каш, дальняя и почти незнакомая родня Падди и Кайла. Один – камбрийский рыцарь, побывавший в первом африканском походе и заболевший на всю жизнь страстью к путешествиям. Трое – среднего возраста бородачи, англы-мерсийцы, обучающиеся рудознатству по договору Глентуи с их королевством: эти слушают еще дополнительно некоторые лекции у «колдунов». Еще один – не слишком молодой, хотя еще и не старый, камбрийский монах с подбритым лбом, будущий миссионер, готовящийся проповедовать Христову веру в дальних странах; он по особому разрешению ректора одет и сегодня не в студенческую форму, а в черную рясу, согласно своему монастырскому уставу. Ну и единственная девушка в «единичке» – худенькая и глазастая, почти как сида, армянка Каринэ́, дочь-наследница купца из Трапезунда, готовящаяся всерьез принять в свои руки дело старого отца.

     Чуть поодаль от «единички» уже стоят «естественники» с других курсов – еще не ведающие о своем переходящем из года в год прозвище «головастики»-первокурсники, рядом с ними – смотрящие на новичков свысока второкурсники-«чижики», позади – закаленные жизнью четверокурсники-«лисы» и совсем взрослые и солидные пятикурсники-«во́роны». Есть, разумеется, своя кличка и у третьего курса – «со́вы», с намеком на зубрение по ночам и на тонкий слух, натренированный ловить самые тихие подсказки. Так что второй группе, еще недавно числившейся в зеленых желторотых «чижиках», предстоит привыкать к образу более солидной и серьезной птицы.

     К новоиспеченным «совам» приближаются две фигуры в черном – деканы естественного и дружественного ему медицинского факультетов. Многие предметы на этих факультетах совпадают и даже читаются одними и теми же преподавателями. Отец, как всегда, чуть прихрамывает: сэр Тристан отдал полтора десятка лет военно-полевой медицине, много раз сам оказывался на поле боя, и лишь попав под удар ядра, пущенного из боевой метательной машины, и потеряв ногу, сменил белый госпитальерский плащ с красным крестом на черную преподавательскую мантию. Студенты-медики, особенно девушки, его побаиваются: несерьезного отношения к учебе у будущих врачей их декан не терпит и вообще норовит поддерживать на факультете чуть ли не армейские порядки. До́ма, правда, он становится совсем другим: маме сло́ва поперек не скажет. А как скажешь-то, если ты ей не только муж, но и еще и ученик? Отец, бывает, так маму и называет – Учительница, а то и вообще Учитель, в мужском роде, – и похоже, что вовсе не шутит. Нет, вообще-то он иногда и на своем настоять может, конечно. Таньке вот на естественный факультет поступать позволил, да еще и не дожидаясь обычного в таких случаях шестнадцатилетия, хоть мама поначалу и против была... Как же благодарна ему Этайн за это!

     Сейчас «медицинский» декан подчеркнуто официален: виду не подал, что узнал ушастую третьекурсницу. Вот что значит воинская дисциплина! А рядом с ним едва сдерживает свои обычно стремительные шаги декан «естественников» – чуть старше средних лет гречанка, мэтресса Александра, в прошлом ученица самой леди Анны Ивановны. Дорого заплатила когда-то дочь греческих иммигрантов из Египта за то, что самовольно променяла готовившуюся ей судьбу домашней хозяйки на тернистый путь камбрийской травной ведьмы: семья от нее отреклась, надежного мужского плеча рядом тоже не нашлось – а теперь, видно, вряд ли уже и найдется. Всё, что есть сейчас в жизни мэтрессы Александры, – это ее факультет: половина одноэтажной пристройки со всеми аудиториями и лабораториями, половина университетского аптекарского сада (он, как и корпус, тоже поделен между «естественниками» и «медиками») и, самое главное, факультетские обитатели – примерно пять дюжин студентов да дюжина преподавателей. Раньше сил мэтрессы Александры, говорят, еще хватало на какие-то научные исследования в аптекарском саду, но все два года, которые ее знает Танька, она, судя по всему, занимается только скучной бумажной работой. Получается, что и от ведовства-то своего она оказалась, по сути дела, отлучена. Одно хорошо: хоть и зовется декан «естественников» ведьмой, да не озлобилась, а нерастраченные материнские чувства свои перенесла на студентов. По имени всех уж точно помнит, кроме, разве что, новичков-«головастиков». Вот и сейчас мягко, приветливо улыбается своим подопечным.

     Иногда в начале учебного года деканы выступают перед студентами своих факультетов с короткими речами, но в этот раз, похоже, всем предстоит слушать выступление одного и того же человека – ректора. Танька на первом курсе успела еще застать на ректорском посту леди Анну Ивановну, но вскоре та оставила свою должность из-за своего уже немалого возраста и полностью сосредоточилась на преподавании своего знаменитого курса травного ведовства. Уже почти два года Университетом руководит новый, второй в его истории, ректор – мэтресса Эйра. Или, лично для Таньки и в домашней обстановке, тетя Эйра. Потому что приходится маме сестрой, а заодно и ученицей: бывает и такое. Правда, как и сэр Тристан, леди Эйра в стенах университета не позволяет себе никаких «особых отношений» с детьми родственников и друзей. Спасибо, хоть не строже к ним относится, чем к прочим студентам!

     Удивительный все-таки человек тетя Эйра! И разносторонностью, и умом, и доблестью своей, и вообще судьбой чем-то похожа на Танькиного отца. Волею случая давным-давно стала сестрой вошедшей в ее семью сиды Немайн – и стала с нею рядом и инженером, и воительницей. Прошла в молодости несколько войн с саксами, а сейчас вот взвалила на свои с виду не такие уж сильные плечи целый Университет. Правит им, пожалуй, так же, как смогла бы править в чрезвычайной ситуации всей Республикой Глентуи, случись что с Немайн.

     Сейчас леди Эйра верх Дэффид стоит на Университетской площади перед студентами и преподавателями со всех факультетов. Ветер колышет черную мантию ректора, делая ее фигуру похожей на развевающийся флаг. Трепещут обвязанные вокруг ушей ленточки – знак участницы Зимнего похода. Белокурые – седина такие не берёт – волосы, вопреки обыкновению, на этот раз заплетены в толстую косу и украшены воткнутой в нее настоящей стрелой. Точеное лицо кажется издали совсем молодым, словно леди Эйра сбросила с себя лет тридцать и вернулась в свою боевую молодость.

     – Друзья, коллеги и ученики! – просто, без ненужного пафоса обращается ректор к присутствующим. – Университет Глентуи поздравляет вас с началом нового учебного года. Увы, этот год обещает быть непростым: страна вступает в войну. В войну, от исхода которой зависит будущее и всего христианского мира, и Камбрии, и Республики, и каждого ее жителя. Место студентов и профессоров нашего Университета в этой войне – не на поле боя, но оно не менее важно и не менее почетно. Мы должны, несмотря на любые трудности, сохранять и приумножать знания, помогать ими тем, кто сейчас отправляется сражаться, беречь их для будущей мирной жизни. Желаю вам достойно справиться с этой трудной задачей, и да помогут вам Бог и ваш собственный разум! Laboremus!3

     Речь закончена, но плотная стена студентов еще некоторое время стоит – ожидает продолжения. Затем кто-то, видимо, спохватывается – и толпа быстрыми ручейками начинает растекаться по университетским корпусам, этажам и коридорам. Танька, как и многие другие, устремляется к стенду с расписанием занятий. Оказывается, оно еще не вполне готово: при некоторых предметах отсутствуют имена преподавателей. «Мэтр Деметрий? Покинул кафедру и отправился лекарем в Африку. Леди Нион? Временно оставила Университет из-за возвращения на государственную службу. Мэтресса Бригита? Отбыла в Александрию в составе «книжной» комиссии – спасать библиотечные фонды. Батюшка Антоний? Получил благословение патриарха и отплыл в Африку полковым капелланом» – слухи передаются от одних студентов к другим, множатся, обрастают подробностями. О ком-то из преподавателей жалеют, по поводу ухода кого-то, стыдясь, радуются – но таких нелюбимых немного. Конечно, в расписании у «сов» есть новые дисциплины, с не всегда понятными названиями: например, «Тайны устройства малых элементов живого» или «Законы наследственности и изменчивости», или «Совместная жизнь живых существ»; первую читает профессор Бриан ап Ллойд, вторую – мэтресса И. Ни-Десси, третью – мэтр Р. Мак-Артур. Два последних, видимо, из молодых: пишут, по новой моде, полностью свои клановые или семейные имена, а от личных оставили лишь инициалы. Моду эту, на передачу из поколения в поколение в качестве неизменной части имени клановых приставок, отчеств или семейных прозвищ потихоньку прививает гленцам Танькина мама: говорит, что население Республики быстро растет, повторяющихся личных имен и отчеств очень много, и без такой меры скоро, того и гляди, людей начнут путать друг с другом. Вот и Танька во всех университетских документах с некоторых пор значится как Этайн верх Тристан Плант-Монтови, хоть это и повышает ее ответственность перед кланом за все поступки.

     В Университете, в отличие от школы, нет звонков на уроки – которые здесь почему-то зовутся па́рами, наверное оттого, что длятся без малого по целых два часа – и с уроков. Зато в коридорах везде висят медленно крутящиеся циферблаты: хочешь приходить на лекции вовремя – изволь уметь пользоваться часами, а часы всегда к твоим услугам. Как ни странно, умение это пришло ко многим студентам лишь в Университете. Причина проста: часы пока так и не стали общедоступной дешевой вещью, многие не могут позволить себе роскошь обзавестись ими, при том что уличных часов в большинстве камбрийских городов, не говоря уже о фермах, тоже нет. Пожалуй, только жителям Кер-Сиди в этом отношении и повезло: у них-то Часовую башню из любой точки города видно.

     У часов, которые висят над входом в Большую аудиторию, циферблатов целых два: один, с двенадцатью делениями, показывает часы, другой, с шестьюдесятью, – минуты. Сейчас к вертикальной отметке на первом приблизилось, пока чуть-чуть не дойдя, число 10, на втором к такой же отметке приближается «45». Пора на лекцию!

     Глава 5. Мэтресса Изангильда

     В аудитории Танька устраивается по привычке на последнем, самом высоком ряду. Не потому, что хочет подальше спрятаться от лектора: просто она, со своими сидовскими ушами и глазами, прекрасно воспринимает лекцию и оттуда, а читать написанное на доске издалека ей из-за узкого поля зрения даже удобнее, чем вблизи. Так что пусть впереди сидят те, кому это нужней! Правда, к моменту появления преподавателя выясняется, что выбор ее выглядит со стороны несколько странным: аудитория-то, рассчитанная на общие, для нескольких факультетов сразу, лекции, сейчас почти пустая, и все остальные «совы» прекрасно уместились на первых двух рядах.

     По расписанию сейчас «Законы наследственности». Мэтрессой И. Ни-Десси оказывется невысокая, чуть полноватая белокурая девушка, на вид едва старше студентов-пятикурсников. Несмотря на красно-бело-желтую, цветов ирландского клана Дал Каш, ленточку на мантии, говорит она с германским акцентом и представляется как Изангильда инген Свидбольд Ни-Десси. Со своего дальнего ряда Таньке хорошо видно, как оживилась и начала радостно шептать что-то на ухо своему новоиспеченному мужу Санни, как тот столь же радостно кивает головой и что-то ей тихонько отвечает. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, о чем они перешептываются: гадают, не было ли в биографии их новой преподавательницы чего-нибудь подобного происходящему сейчас в жизни непокорной мерсийки, как она это преодолела, смогла ли помириться с родителями…

     – Наш курс, – рассказывает между тем студентам преподавательница, – будет посвящен одной из величайших загадок живой природы: почему дети похожи на своих родителей. Мы настолько привыкли к этому явлению, что воспринимаем его как нечто само собой разумеющееся и даже, наоборот, удивляемся, а то и начинаем подозревать неладное, если ожидаемого сходства вдруг не обнаруживаем, – несмотря на неверное произношение некоторых звуков, мэтресса Изангильда строит предложения совершенно правильно, разве что чуточку тяжеловесно. – Но с чего бы этому сходству быть? Ведь в неживой природе такого нет. Вода рождает пар и лед – разве они похожи на воду? Также и дым не похож на дрова, от горения которых он получается. А вот другой вопрос. Почему ребенка рожает мать, а он часто оказывается больше похож не на нее, а на отца? А отчего случается и так, что какие-то черты внешности ребенка оказываются как у его деда или бабки, но не как у родителей?

     – Разве на то не Божья воля? – перебивает вдруг лектора студент-монах из «единички».

     – Божья воля состоит в том, чтобы не нарушались законы природы, которые сам Бог и установил, – совершенно не теряется мэтресса Изангильда. – А вот что это за законы, люди должны разобраться сами. Разобраться, понять и научиться этим знанием пользоваться. Вполне возможно, что в этом тоже заключена Божья воля. Но мне не хотелось бы начинать сейчас теологический диспут: времени жалко, к тому же я совсем не богослов. Мы, естествоиспытатели, изучаем сами законы природы, а не то, кем, как и для чего они писались.

     Монах мрачно кивает головой: похоже, он не особенно удовлетворен ответом, однако и как возразить не знает.

     – С вашего позволения, я вернусь к своему рассказу. Наш курс лекций будет не очень большим, потому что пока мы еще не так много знаем о законах наследственности, – продолжает мэтресса Изангильда. – Зато кроме лекций нас ждет много занятий в лаборатории. Конечно, мы не будем ставить опыты над людьми: никто ведь не даст нам права по своему усмотрению составлять из них пары и заставлять заводить детей, – мэтресса Изангильда слегка улыбается, краем глаза посмотрев на одного из десси-моряков, того, что с темными волосами. – Да даже если бы вдруг и нашлись добровольцы, результатов нам бы пришлось ждать слишком долго, для студенческой лабораторной работы это никоим образом не годится. Но мы уже сейчас точно знаем, что по крайней мере многие закономерности передачи признаков по наследству едины если не для всего живого, то для очень многих существ. Даже у растений они часто оказываются совершенно такими же, как и у нас…

     Один из англов — будущих рудознатцев — вдруг поднимает руку и, не дожидаясь разрешения, задает лектору какой-то вопрос на своем языке. Мэтресса Изангильда прерывает свой рассказ, чуть задумывается, потом начинает отвечать.

     – Простите, что не сразу ответила на ваш вопрос, но все-таки мой родной язык отличается от вашего. Я ведь происхожу из алеманнов, а не из англов и не из саксов. Хоть мы и происходим от одного корня, но уже много веков живем порознь, вот и накопились различия в том, как мы говорим. Даже самые обычные для меня с детства слова вы произнесли настолько по-другому, что я с трудом их узнала. И уж точно ничего не поняли многие из присутствующих в аудитории, а ведь вопрос мог быть интересен и для них тоже. Поэтому давайте все-таки на занятиях пользоваться тем языком, который понятен для всех… Я правильно поняла вопрос: а похожи ли в этом отношении на человека минералы, раз на него похожи растения?

     Англ кивает. А Танька, да и не только она, и Санни тоже, и Каринэ, и монах, с удивлением рассматривают преподавательницу: алеманны – это же варварское племя, живущее где-то в глубине материка и почитаемое за совсем дикое.

     – В естествознании с давних пор принято различать в природе три царства – животное, растительное и минеральное, – начинает между тем рассказывать мэтресса Изангильда. – Трудно сказать, как быстро наука пересмотрит такое деление, но всё именно к тому и идет. Скорее всего, царств станет больше: например, слишком уж сильно отличаются грибы от деревьев и трав, чтобы вместе с ними относиться к растениям. И уж точно совершенно особняком от прочих царств стоит минеральное. Дело в том, что растения и животные – они живые, а вот минералы – нет.

     – А чем отличается живое от неживого? – спрашивает тот же англ, теперь уже на камбрийском. – Вот я, например, знаю, что железо в земле может зреть, подобно плодам. Огонь, подобно живому существу, нужно кормить деревом или углем, чтобы он не умер от голода. А олово – оно даже может заболеть чумой и умереть от болезни, как человек.

     – Могу добавить еще примеров, – улыбается преподавательница. – Птичье яйцо выглядит совсем не как живое существо, но если с ним всё в порядке, то в надлежащих условиях из него вылупится птенец. Сухое хлебное зерно – то же самое, оно мало похоже на что-либо живое, но в правильных для него условиях оно прорастет и даст начало новому растению. Действительно, часто какими-то своими свойствами живое похоже на неживое, и наоборот. Но сходство – это еще не тождество. И как раз способность передавать признаки своим потомкам по наследству – это одна из важнейших черт живых существ, отличающая их от неживых предметов.

     – Мэтресса Изангильда, – поднимает руку Падди, – а как же быть с мулом, например? Мул ведь не может иметь потомства, значит, он и признаков никаких ему передать не может. Но ведь это не делает его неживым предметом!

     – Да, мул – конечно же, он живой. И действительно, обычно он неспособен иметь потомство – хотя среди мулов женского пола известны редкие исключения. Кстати, причина бесплодия мулов имеет прямое отношение к нашему курсу, мы непременно к ней вернемся в этом семестре… Но из того, что мул не оставляет потомства, вовсе не следует то, что в нем самом ничего не размножается. Я думаю, вы уже знаете, что такое клетка. Нам, например, это объясняли еще на первом курсе, – судя по всему, молодая преподавательница в глубине души все еще чувствует себя студенткой.

     Падди согласно кивает в ответ. Мэтресса Изангильда между тем продолжает:

     – Ну, раз вы это тоже уже проходили, тогда вы должны непременно помнить, что многие клетки в теле животного или растения, даже самого старого и давно переставшего расти, все время обновляются: одни из них отмирают, другие приходят им на смену. Так, например, поступают клетки нашей кожи. И заметьте: у человека эти новые клетки всегда получаются человеческими, а не какими-нибудь лягушачьими. Более того: у белокожего жителя севера они все время будут получаться белыми, а у чернокожего нубийца – черными. Они наследуют способность принимать правильный цвет от родительских клеток, которые, кстати сказать, сами, возможно, этого цвета и не имеют. И если мы проследим родословную каждой клетки кожи, то придем в конечном итоге к двум клеткам, от которых когда-то зародился этот человек: к материнской яйцеклетке и к отцовскому сперматозоиду4. Вот и получается, что даже если у человека нет детей, наследование признаков все равно происходит – в его собственном теле.

     – Гилди, но ведь если северянин загорит на солнце, клетки кожи тоже станут у него черными! – вступает в разговор темноволосый ирландец, тот самый моряк из «единички», на которого преподавательница смотрела, когда рассуждала о составлении пар из людей. – Я по себе знаю. Вернешься из плавания – несколько месяцев ходишь мавр мавром, даже люди пугаются. Да ты и сама видела не раз…

     – Господин Дайре Мак-Дуан! Во-первых, соблюдайте, пожалуйста, правила общения с преподавателями, – мэтресса Изангильда отчего-то густо краснеет. – Во-вторых, ваш рыжеволосый брат, господин Градли Мак-Дуан, возвращается из плаваний каждый раз весь сгоревший на солнце, но все равно бледнокожий, – второй моряк согласно кивает. – В-третьих, и цветом волос, и способностью сильно загорать вы очень похожи на своего отца, почтенного Дуана Мак-Градли, а господин Градли – на вашу общую мать, столь же почтенную госпожу Ласар инген Лэри. Из чего делаем следующие выводы. Во-первых, наследуется не загар как таковой, а способность или неспособность загорать. Во-вторых, можно предположить – одного примера, конечно, маловато, но все-таки рискнем – что иногда два признака наследуются сцепленно. В нашем случае это цвет волос и способность к загару: к темноволосым загар пристает хорошо и без проблем с кожей, к рыжеволосым – плохо и с ожогами. В-третьих, иногда признак наследуется от отца, а иногда – от матери. И вот на этом-то мы сейчас остановимся поподробнее. Дело в том, что закономерности наследования признаков гораздо сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Вот смотрите! Предположим, что у супружеской пары, в которой муж с темными волосами, – преподавательница опять бросает лукавый взгляд на сэра Дайре, – а жена светловолосая, родились две дочки, обе со светлыми волосами…

     – Ну, у младшенькой, у Ласси, они все-таки потемнее, чем у Фасси, – улыбается моряк. – Хотя ты пра… вы правы, мэтресса Изангильда: все равно они гораздо светлее, чем у меня.

     – Ага! А всё потому, что ваш, господин Дайре Мак-Дуан, дед по линии отца был светловолосым. Но вот если бы вы и я… то есть ваша супруга… оба были светловолосыми, а хотя бы один из детей у нас… у вас, – мэтресса Изангильда краснеет все сильнее, но и улыбается все шире, – оказался с темными волосами, то…

     – У нас бы, пожалуй, сказали: без Мананнана не обошлось, – так же широко улыбается Дайре.

     – А у нас, думаю, свалили бы всю вину на Фро, бога любви и плодородия! Но вот смотри, что интересно: наоборот, у пары темноволосых супругов и на самом деле может родиться светленький ребенок – без помощи всяких посторонних личностей. Ближайший пример – я сама. У меня и отец, и мать имели темные волосы. У мамы они так и вовсе черные были, как вороново крыло. И конечно, она была верна отцу – у нее и имя-то было Фаста, «надежная», – улыбка у мэтрессы Изангильды гаснет, лицо ее становится печальным.

     – Простите, что я вмешиваюсь в ваш семейный разговор, – говорит вдруг рыцарь из «единички», – но я верно понял из него, что признаки бывают двух родов: одни, как светловолосость, умеют прятаться в человеке в виде каких-то скрытых задатков, никак не проявляясь, но потом могут стать явными у кого-то из его детей? А другие, уж если их задатки у человека есть, непременно у него и проявятся?

     – Да, именно так! – преподавательница вновь оживляется. – В книге о сидах, копию с которой мэтресса Бриана любезно позволила снять нашей библиотеке, задатки первого типа названы рецессивными, а задатки второго типа – доминантными. В этой книге приведен целый перечень доминантных и рецессивных признаков у сидов. По данным, которые я собрала, работая под руководством уважаемой мэтрессы Брианы, большинство из этих признаков точно так же проявляет себя и у людей. Например, смуглая кожа доминирует над светлой, праворукость над леворукостью, полные губы – над тонкими. Мы с леди Брианой изучили у людей еще и некоторые признаки, которых у сидов не бывает, – и оказалось, что среди них тоже есть доминантные и рецессивные. Например, свободная мочка уха доминирует над приросшей.

     Танька, слушая рассказ мэтрессы Изангильды, непроизвольно тянется рукой к своему длинному острому уху, ощупывает его. Увы, там ожидаемо не находится вообще никакой мочки, ни свободной, ни приросшей. Вздохнув, сида продолжает записывать лекцию в тетрадку. Мэтресса Изангильда больше не отвлекается на родословную своей семьи – а то и так все студенты, должно быть, поняли, какое отношение их преподавательница имеет к моряку-десси из «единички». Теперь она перечисляет признаки один за другим, характеризует особенности их наследования. Оказывается, кроме полного доминирования бывает еще и неполное: например, если один из супругов имеет курчавые волосы, а другой – прямые, то у их детей волосы получаются волнистые. Самое удивительное при этом – это то, что сами задатки курчавых и прямых волос при этом не смешиваются: дети, родившиеся в семье, где оба родителя имеют волнистые волосы, запросто могут оказаться и с курчавыми, и с прямыми волосами. А бывает и так, что признаки передаются совсем по-особому. Например, если у женщины отец страдает «цветовой слепотой»5, то есть путает цвета, например, красный с зеленым, но сама эта женщина различает цвета нормально, то половина ее сыновей будет иметь такой же дефект зрения. А вот у ее дочерей эта болезнь не проявится – если, конечно, у их отца с восприятием цветов всё в порядке.

     Рассказ про «цветовую слепоту» не может оставить сиду равнодушной: он ведь прямо касается ее семьи. Выходит, мама ошибалась, когда радовалась, что отцовский недуг не передался Таньке! Ужас какой: половина сыновей!.. В памяти Этайн одна за другой всплывают картины, раньше казавшиеся ей просто забавными, а теперь почему-то пугающие. Вот случившееся лет пять назад: отец рассматривает нарисованный ею летний пейзаж и принимает его за осенний, а потом, после Танькиных фырканий и объяснений, долго недоумевает, почему же в таком случае холмы и рощи на нем красные. А вот картинка из раннего детства: они с мамой пришли к тяжело раненому папе в госпиталь, он лежит на больничной койке, радостно улыбается крохотной Таньке, ласково чешет ей за ушами – и вдруг называет ее, зеленоглазую и рыжую, отчего-то Кареглазкой и Златовлаской, а маленькая сида пугается этого и начинает плакать… Вот Танька-первокурсница объявляет отцу, что непременно изобретет способ исправить ему зрение, а тот в ответ пытается объяснить ей, что наследственные заболевания у взрослых людей вылечить практически невозможно. И теперь Этайн упорно лезет в голову мысль о том, что именно она лично и будет виновата, если кто-то из ее будущих детей унаследует это самое «сидово проклятье», что оно уже затаилось в ней и ждет своего часа. Танька даже представляет себе образ этого проклятья: огромный белесый паук поселился у нее в животе и копит, копит липкую паутину, чтобы потом заплетать ею глаза беспомощных младенцев, которых она будет вынашивать. Этот образ вдруг сливается с еще одним – ужасной Шелоб из маминой сказки о храбром полурослике Фродо и его верном друге Сэме – и юной сиде делается совсем плохо: она бледнеет, голова ее начинает кружиться, к горлу подступает тошнота. Таньке хочется поднять руку, рассказать о своих опасениях и страхах преподавательнице, услышать что-то обнадеживающее или хотя бы утешительное в ответ – но боязнь быть неправильно понятой или просто получить ответ-приговор оказывается сильнее. Сида закрывает глаза и утыкается лицом в парту, однако жуткий образ паука все равно не оставляет ее воображение, наоборот, он становится все ярче, все отчетливее. «А ты не ломай над этим голову! Просто живи – и всё!», – приходят вдруг в голову слова, сказанные вчера мамой по совсем другому поводу… Нет, они почему-то не помогают! Что же делать-то, а? Да вот же он, выход, пусть и временный: забыть о себе, полностью уйти в слух и зрение, добросовестно, во всех подробностях записывать рассказ мэтрессы Изангильды, никак не примеряя его на себя, – чтобы потом не просить конспекты у Олафа или у Санни!

     Как ни странно, это действительно помогает, Танька собирается с силами и вновь берется за перо. Кажется, она все-таки пропустила что-то важное: преподавательница вовсю рассказывает о каких-то генах и аллелях, эти слова сиде незнакомы. Ага, она опять ссылается на книгу мэтрессы Брианы – значит, если в ней порыться, то можно найти определения!

     Между тем время, отведенное на лекцию, кажется, истекает. Вот уже преподавательница благодарит слушателей за внимание, предлагает задавать вопросы, если что-то было непонятно.

     – А все-таки, что мы в лаборатории-то делать будем, – спрашивает явно разочарованная Серен, – неужели просто опрашивать людей, с какими волосами и ушами у них дети и родители и не болел ли кто у них в роду «цветовой слепотой» или несвертываемостью крови?

     – Нет, конечно, – улыбается мэтресса Изангильда, – мы будем составлять пары и изучать их потомство – только не у людей, а у более удобных для нас существ. Тут я должна поблагодарить за подсказку Хранительницу Немайн: именно она посоветовала использовать для этих целей мух. Правда, мы далеко не сразу подобрали подходящий их вид: сначала мучились – разводили их в нечистотах, в гнилом мясе… Пропахивали этим всем так, что кое-кого мужья в дом пускать не хотели…

     Серен с отвращением морщится. Моряк Дайре яростно мотает головой: мол, насчет непускания в дом – неправда это и поклеп.

     – Господин Дайре, вы-то тогда вообще в плавании были, – заметив это, заявляет мэтресса Изангильда. – Может, поэтому-то я и не пострадала. А вот мэтрессе Майлоне и ее тогдашней помощнице Силуэн доставалось крепко. Но потом мэтресса Бриана обратила внимание на крохотных мушек, вьющихся над подгнившими сливами у нее на подоконнике6. Оказалось, что их можно разводить на гораздо более приятном для человеческого обоняния корме – на каше с фруктами и дрожжами. Поэтому теперь мы можем и работать сами, и устраивать лабораторные занятия для студентов, не опасаясь таких неприятностей.

     – Тогда ладно, я согласна! – кивает головой Серен.

     – А можно я с вами один вопрос на перерыве обсужу? – решается вдруг Танька.

     – Да, конечно же… леди Этайн инген Тристан, если не ошибаюсь?

     Ну вот… Разве с такими ушами останешься неузнанной, особенно когда у преподавательницы на курсе есть постоянный источник новостей?

     – Этайн верх Тристан, – машинально поправляет Танька, ей снова становится неловко – теперь уже от своего нахальства, – и, окончательно смешавшись, она быстро проговаривает:

     – То есть, наверное, «инген Тристан» тоже правильно, если по-ирландски… Да называйте меня просто Этайн… или как вам удобно…

     – Я буду звать вас леди Этайн, хорошо?

     В ответ торопливый кивок.

     Со своего дальнего ряда Танька видит всех однокурсников: как они складывают свои вещи в сумки, как поднимаются с мест и, кто поодиночке, а кто по двое – по трое, покидают аудиторию. Ее собственные тетрадка, чернильница и пенал тоже уже в рюкзачке, а рюкзак – за спиной. Волнуясь, сида спускается вниз, к кафедре, стараясь оказаться рядом с преподавательницей как раз к тому моменту, когда замешкавшаяся Серен покинет аудиторию.

     – Леди Изангильда, извините ради бога, что я вас задерживаю... Могу ли я рассчитывать, что наш разговор останется между нами?

     – Разумеется, – преподавательница кивает головой, не раздумывая, хотя заметно, что она удивлена.

     – Понимаете... – Танька немного колеблется, на все-таки начинает рассказывать. – Я теперь очень боюсь... У моего папы... как раз такая «цветовая слепота», как вы рассказывали на лекции...

     Да-да... леди Элейн верх Придери – она ведь урожденная Вилис-Кэдман, не так ли?

     Разумеется! – гордо отвечает Танька. – Бабушка Элейн – родная сестра знаменитого сэра Кэррадока Думнонского!

     Ну вот... – кивает головой мэтресса Изангильда. – А о том, что он страдал нарушением цветовосприятия, легко догадаться даже из знаменитой баллады о том, как доблестный сэр Кэррадок разглядел истинную красоту сиды Немайн. Я, честно говоря, что-то подобное и предполагала... Ой! – мэтресса Изангильда вдруг краснеет. – Вы не подумайте ничего такого, ваша мама и на самом деле красива... Вы, кстати, на нее очень похожи... Но ведь и золотые волосы, и нежно-розовый румянец, о которых поется в песнях, – это же совсем не про нее!

     – В том-то и дело... Значит, я теперь ношу в себе задатки этой болезни и она проявится потом у моих детей? И правда ли, что она неизлечима?

     Мэтресса Изангильда задумчиво и даже опасливо смотрит на студентку, впервые в жизни близко столкнувшись с представительницей народа Туата Де Дананн, о котором так много слышала от своей новой ирландской родни. Перед ней стоит взволнованная девочка-подросток, больше похожая на школьницу, чем на студентку Университета. Черты ее лица непривычны, особенно удивляют огромные, раза в полтора больше человеческих, распахнутые зеленые глазищи почти без белков. Кажется, будь глаза еще хоть чуть-чуть побольше – и лицо показалось бы страшным, уродливым, а так – наоборот, утонченно-красивое… но все-таки какое-то чуждое... и, несмотря ни на что, притягательное. Ну и конечно, знаменитые уши – с ладонь длиной, узкие, заостренные на концах, пока еще чуть приподнятые, но на глазах опускающиеся, увядающие, густо-розовые от прилившей крови. Щеки у девочки тоже горят – но из-за легкой синеватой пигментации кожи они кажутся не красными, а лиловыми. И в остальном в облике ее много нечеловеческого: длинная тонкая шея, необычно узкие кисти рук, мелькнувшие во время разговора острые клычки… А вот умильности, которую молва приписывала Немайн – Изангильда видывала Хранительницу Правды не раз, но всегда лишь мельком, и судить о справедливости слуха не берется – во внешности ее дочери, пожалуй, совсем нет. Девочка угловатая, худенькая – это хорошо заметно, даже несмотря на мешковатую парадную мантию. Пока невысокая – но, видимо, она еще немного подрастет… хотя кто знает, до скольких лет растут сиды! А леди Этайн – Изангильда даже в мыслях боится назвать ее просто по имени – по всему своему облику именно сида, не полукровка, хоть отец ее и из смертных. Ну да: известно же, что девы из народа Дану испокон веков сманивали неосторожных юношей к себе в холмы, брали их в мужья, и не вырождался же от этого холмовой народ! Видимо, есть у них какая-то особая магия, делающая детей от смешанных браков настоящими сидами… Молодой преподавательнице сейчас даже не приходит в голову, что эти ее рассуждения плохо согласуются с ее же собственными знаниями о законах наследственности.

     Что же делать-то, Хи́льдэ? – мэтресса Изангильда чувствует себя настолько растерянной и беспомощной, что начинает мысленно называть себя подростковым именем, как когда-то давным-давно в деревушке на берегу полноводного Рейна юную Изанхильт называли мама и нянюшка. Сказать сиде правду о «цветовой слепоте»? Так страшно ведь: сородичи кельтской богини Дану, по-местному Дон, – они слишком уж похожи, судя по рассказам, на алеманнских альбов, а те, если что не по ним… У Хильдэ две дочурки, между прочим: вот подменит их сида, и не вернешь настоящих! К тому же леди Этайн – не просто сида, а дочь Хранительницы, почти королевы… Да что там королевы! Бывшей богини, признавшей над собой власть Христа, но по-прежнему могущественной. И сама-то младшая сида носит имя не самое простое – древней ирландской королевы-волшебницы. А вдруг в ней «та самая Этайн» возродилась, как возродилась когда-то Немайн в теле римской императрицы Августины? Да ведь и «та» Этайн как-то раз уже такое проделывала! Кто знает, на что эта способна! А она же еще и волосы по-ведьмински носит! Вот и скажи ей неприятное! Только ведь солгать-то еще страшнее: правда все равно может всплыть в любой момент, и вот тогда… Ой, как кружится голова, как плывет всё вокруг!

     Мэтресса Изангильда приходит в себя от резкого запаха. Оказывается, она лежит в аудитории на скамье, ноги ее положены на рюкзачок леди Этайн, а голова, покрытая мокрым полотенцем, покоится на коленях сидящей рядом сиды. Сида-то и поднесла к лицу преподавательницы тряпочку, смоченную каким-то пахучим снадобьем. Кажется, леди Этайн изрядно перепуганная. И еще почему-то заплаканная.

     – Леди Изангильда, ка́к вы себя чувствуете? – преувеличенно бодро, несмотря на свои невысохшие слезы, спрашивает Танька свою неожиданную пациентку. – Голова не кружится?

     – Гилди?! Что с тобой стряслось? И чем это таким здесь разит? – рядом с глазастым лицом сиды, окруженным ореолом рыжих волос, появляется черноусая обветренная физиономия Дайре. – Ты что, нашей Танни испугалась? Я тебе еще раз говорю: Танни такая же девчонка, как остальные! Она же крещеная и выросла не под холмами, а среди людей!

     Следующее событие удивляет преподавательницу еще больше, чем внезапное появление ее мужа: рыжая ушастая голова что-то шепчет загорелой черноусой, та кивает и исчезает. Как удивительно легко Дайре и сида находят общий язык друг с другом! Разве со страшной колдуньей Дайре так бы смог о чем-то договориться? И что же Хильдэ ее испугалась-то? Позор какой получился!

     – Простите, ради бога, леди Этайн, – с трудом выговаривает наконец Изангильда, пытаясь приподняться. – Я непременно всё вам объясню, дам рекомендации…

     – Мэтресса Изангильда, пожалуйста, полежите еще! Сейчас Дайре принесет вам горячего кофе, потом мы попробуем тихонечко сесть… Насчет меня – пока не беспокойтесь. В конце концов, у меня еще есть несколько лет до совершеннолетия! И я совсем не спешу замуж!

     За хлопотами вокруг очнувшейся от обморока преподавательницы Танькины переживания о своем носительстве генетического дефекта уходят куда-то на второй план. Конечно, ни о каком посещении второй пары – классического латинского языка – речи уже не идет. Танька утешает себя тем, что латынью она, в общем, и так неплохо владеет, а значит, должна легко наверстать пропущенное.

     Отхлебнув черного, как деготь и горького, как ивовая кора цикориевого напитка, – Дайре, естественно, о молоке и о меде без специального указания не позаботился – непроизвольно поморщившись и преувеличенно учтиво поблагодарив мужа за заботу, мэтресса Изангильда решительно поднимается на ноги. Настенные часы показывают полдень, вовсю идет вторая пара – хорошо, что у Хильдэ сегодня больше нет занятий и не пришлось ничего отменять!

     – Хотите на наших мух посмотреть? – неожиданно для себя спрашивает она сиду. Та быстро кивает головой.

     – Еще бы! – восклицает Танька. – Никогда настоящих «генетических» мушек не видела!

     – Уж ты-то, Танни, должна бы в мухах разбираться! – смеется Дайре. – Иначе какая из тебя Этайн?7 А этих малявок с некоторых пор даже я узнаю́! Их по осени полным-полно над корзинами с мятыми сливами вьется, сейчас как раз самое время!

     В «мушатнике» мэтрессы Изангильды, маленькой комнатушке на втором этаже университетской пристройки, пахнет дрожжами, немножко фруктами и чем-то еще; Танька никак не может узнать этот запах, хотя он кажется ей знакомым. Тускло мерцает газовая лампа, но сиде ее скудного света вполне достаточно, чтобы во всех красках разглядеть мушиное царство. Вдоль стен тянутся деревянные стеллажи, сплошь заставленные стеклянными стаканчиками. Каждый стаканчик заткнут пробкой из какого-то пушистого материала и подписан сбоку непонятным сочетанием букв и цифр, разным на разных полках. На дне склянок в серой желеобразной массе копошатся белые червячки и неподвижно лежат какие-то странные коричневые зернышки с ро́жками. По стенкам стаканчиков изнутри во множестве разгуливают крошечные рыжеватые мушки. Если присмотреться, то можно увидеть, что на разных полках мушки разные: где-то они с длинными крыльями, где-то с короткими, где-то глаза у них бурые, а где-то ярко-алые…

     – Танни, тут всё прямо по твоей легенде происходит: сначала черви, затем мухи, – улыбается пробравшийся вместе с дамами в «мушатник» Дайре.

     – Латынь потом мне лично сдавать будешь, прогульщик! – откликается мэтресса Изангильда, шутливо грозя мужу кулачком. – И ты, кстати, не совсем прав: червяк-личинка не сразу в муху превращается, а сначала в куколку. Видишь бурые «зернышки»: это куколки, окруженные затвердевшими личиночными шкурками, как футлярами. Но все равно автор легенды об Этайн был человеком наблюдательным, раз понял связь между червем и мухой! Молодец! – к Хильдэ, кажется, окончательно вернулась способность к рациональному мышлению, она больше не путает мифы с реальностью.

     – А как с ними дальше работают? – интересуется Танька.

     – Да просто, – улыбается мэтресса Изангильда. – Самца и самочку наедине оставляем, а потом дожидаемся следующего поколения. Ждать-то всего ничего, две недели до появления взрослых мушек! Вот, кстати, смотрите, как самец перед самкой танцует, охмуряет ее! – тонкий палец преподавательницы показывает на парочку мух, видимо, удравших из своих стаканчиков. Одна мушка, поменьше, с темным кончиком брюшка, быстро вибрирует крылышками, бегая за другой, покрупнее и более светлой. Беготня эта длится, впрочем, недолго: одним ловким движением руки мэтресса Изангильда придавливает обеих.

     – Зачем вы их так? – с недоумением и обидой вздыхает сида.

     – А что делать-то? Оставишь их жить – а самка потом возьмет да и проберется в какой-нибудь стаканчик с чистой линией, яички отложит. Такая путаница начнется, что и работать нельзя станет!

     – Значит, и в науке о наследственности так же, как и везде в биологии: чтобы изучать жизнь, приходится убивать? – задумчиво произносит Танька. – Как все-таки это грустно…

     – К этому привыкаешь, – после некоторой паузы откликается преподавательница. – Поначалу приходится себя ломать, конечно. Хорошо еще, что у нас всего лишь мухи – а ведь некоторым и с крысами работать приходится, и даже с собаками. И тогда приходится оправдываться и перед собой, и перед людьми. Легче тем, кто своими исследованиями явно помогает людям – например, разрабатывает новые способы лечения больных. А если практическое значение исследований сразу не видно – тогда, бывает, всякое выслушивать приходится… А ведь мы знания копим, которые потом, случается, в таких областях пригождаются, о которых мы бы сами ни за что и не догадались.

     – Например? – сиде, конечно же, интересно.

     – Да вот хотя бы и с наследованием признаков у мушек пример годится. Сейчас благодаря им мы уже более-менее разобрались не только с доминантными и рецессивными аллелями, но и со сцеплением генов друг с другом, со связью наследования с полом… А ведь все эти закономерности работают и у человека, и у домашних животных, а во многом – и у культурных растений. Это такое подспорье тому, кто хочет вывести новую породу скота или новый сорт овоща! А есть же еще наследственные болезни человека!.. Леди Этайн, давайте-ка я все-таки вашу ситуацию разберу. Кстати, не такая уж она и страшная – по сравнению с тем, что бывает у других. У нее даже положительная сторона есть – правда, проявляется она нечасто.

     Услышав о положительной стороне, поникшая было Танька чуточку приободряется, даже уши у нее слегка приподнимаются.

     – Добрый день, мэтресса Изангильда! – сида с удивлением видит входящую в «мушатник» леди Бриану. Ну да, конечно: она-то ведь и основала эту лабораторию! Да и мэтресса Изангильда рассказывала, что работала под ее руководством!

     – Простите, мэтресса, что подслушивала вас из-за двери: мешать рассказу вашему не хотела. Всё гадала: что за важной леди вы тут лекцию читаете? – мэтресса Бриана украдкой подмигивает Изангильде и тут же вновь напускает на себя суровейший вид.

     – Тетя Бриана… верх Эмрис! – Танька не знает, как вести себя с вошедшей: то ли как со строгим профессором, которому она не далее как в прошлом году сдавала зачет по «костям», то ли как с родной тетей и с близкой маминой подругой, которую знает с самого раннего детства. Увидев весьма серьезное выражение лица мэтрессы Брианы, сида окончательно теряется, даже пытается изобразить нечто вроде реверанса – о котором знает лишь понаслышке, от мамы, – в результате запутывается в собственных ногах и с трудом сохраняет равновесие.

     Мэтресса Бриана едва сдерживает улыбку. Ни о каких реверансах, конечно же, она и не слыхивала: не придуман еще такой обычай в этом мире. Однако о том, что странные Танькины телодвижения должны были означать почтительное приветствие, леди профессор все-таки сразу догадывается – в основном, по выражению лица сиды и по отведенным назад и слегка приопущенным ее ушам. Почтительность получилась у леди Этайн вполне искренняя, но все равно своеобразная – пополам с умильностью, даже Изангильда разулыбалась. А ведь умудрилась же Танька не далее как час назад каким-то образом прямо в аудитории довести начинающую преподавательницу аж до обморока: слухи по факультету разносятся быстро. Ну вот что с такой делать?.. А вот что: для начала выяснить, что же все-таки там случилось.

     – Леди Этайн верх Тристан! Что привело в нашу скромную лабораторию дочь Хранительницы? – мэтресса Бриана по-прежнему сама серьезность.

     – Да я просто напросилась сюда на мух посмотреть. Ну и порасспрашивать про наследственные болез… – Танька соображает, что, пожалуй, сболтнула лишнее, но уже поздно, и ей остается только закончить фразу:

     – Ну да, про болезни… и вообще про законы наследственности.

     И тут же пунцовые уши и лиловые щеки выдают ее с головой. И ведь ни слова лжи, в общем-то, не сказала, как и положено сиде. Ну а у мэтрессы Брианы в голове наконец складывается картина произошедшего. Да и трудно ли догадаться обо всем, прекрасно зная о наследственном недуге, нет-нет да и выскакивающем у кого-нибудь из ее общей с Этайн родни? Ну а Гилди... Очень уж непростая биография у молодой алеманнки – вот и сосуществуют до сих пор в ее голове каким-то непостижимым образом острый аналитический ум, достойный хоть естествоиспытателя, хоть философа, и остатки диких германских суеверий. И получается, между прочим, что младшая сида ни в чем и не виновата, разве что расстроилась чересчур сильно раньше времени. Придется, пожалуй, ей сейчас голову в порядок приводить – жесткими мерами!

     – Ну, раз так, то я вам, леди Этайн верх Тристан, сама немножко про это и расскажу, хватит уже мэтрессу Изангильду верх Свидбольд мучить. Вообще-то человеческих наследственных болезней даже по одному только острову Придайн у нас накопился целый список. Там есть очень неприятные: глухота, слепота – я говорю о слепоте настоящей, а не о цветовой – а еще слабоумие, лишние пальцы на руках и ногах… Самый ужас – это такие рецессивные аллели, которые, если они проявятся у несчастного ребенка, неминуемо приведут его к ранней смерти, иногда к мучительной. Например, такова наследственная несвертываемость крови. Представляете: малейшая ранка – и можно попросту истечь кровью, которую у больного невозможно остановить. Любой синяк или шишка – для него тоже вещь небезобидная: несвертывающаяся и поэтому ничем не сдерживаемая кровь будет дальше рвать сосудик за сосудиком. Этот недуг наследуется, кстати, примерно по таким же законам, что и ваша семейная цветовая слепота. Правда, у больного им мужчины нет шансов передать его по наследству: обычно такие, как он, умирают в детстве, и лишь немногие счастливцы доживают до подросткового возраста.

     Тетя... мэтресса Бриана верх Эмрис, зачем вы мне все эти ужасы рассказываете? – Таньке снова, как на недавней лекции, делается не по себе.

     А чтобы было с чем сравнивать! Разве Тристан, отец твой, из-за своей болезни умер в детстве или стал беспомощным калекой? Да всем бы столько, как он, в жизни успеть! Сколько сотен жизней он уже спас, кого мечом от смерти защитив, а кого ланцетом, и сколько еще спасет! А сколько молодых людей он замечательными врачами сделал! Между прочим, и дед твой покойный двоюродный, сэр Кэррадок, невзирая на свое расстройство цветовосприятия – легкое, между прочим, по сравнению с тем, что бывает, – героем Думнонии и всей Британии стал, о его подвигах барды, наверное, не меньше, чем о короле Артуре поют! Такими предками твои дети гордиться будут, а если «неправильное» зрение кому-нибудь из них достанется – так это за добрый знак сочтут! И, кстати, тебе Гилди… то есть мэтресса Изангильда… о положительной стороне правильно сказала: возможно, некоторые из твоих дочерей, или внучек, или правнучек будут различать цвета лучше обычных людей. Может быть, они художницами великими станут или еще какое-нибудь достойное применение своему дару найдут – но тут уж предсказывать не стану, не пророчица я.

     – Как это? – уши у Таньки, помимо ее воли, радостно взлетают вверх.

     А так! Все краски окружающего мира у нормальных людей – к вам, к сидам, это, впрочем, не относится, у вас за зрение, согласно книге твоей мамы, вообще другие гены отвечают, – так во́т, у людей обычных они складываются из трех базовых цветов – красного, зеленого и синего. Ты же акварельные краски часто смешиваешь, так что, думаю, понимаешь, как это работает, – сида согласно кивает – и за восприятие каждого из этих цветов в сетчатке глаза отвечает свой тип чувствительных клеток-колбочек. Есть колбочки, сильнее всего откликающиеся на желтый и красный цвета, есть особенно чувствительные к зеленому и есть лучше всего воспринимающие синий. Ну вот, а у Тристана у нашего, судя по всему, «зеленые» колбочки из-за ошибки в гене не работают совсем или работают неправильно. И, между прочим, вполне возможно, что они все-таки реагируют на свет, но принимают за зеленый цвет какую-то другую часть радуги. Тогда – если, конечно, у мужа твоего с цветным зрением все будет в порядке – кому-то из твоих дочерей повезет: у них будет целых четыре типа колбочек и четыре базовых цвета: два одинаковых они получат от тебя и от твоего мужа и по одному – только от тебя и только от него. Вот для них-то мир и окажется невероятно многоцветным. Но чтобы с этим точно разобраться, надо бы Тристану специальные картинки показать – посмотреть, какие цвета он различает, а какие нет.

     Танька задумчиво смотрит на тетю Бриану, мнется, наконец решается:

     А вы, тетушка? Вы тоже видите вот так... многоцветно?

     Мэтресса Бриана улыбается, качает головой.

     Нет, мне не повезло, Танни. Никогда ничего такого за собой не замечала. А жаль!

     Значит, и мне тоже не повезло? – вздыхает сида, печально глядя на тетю своими громадными глазищами. – То есть, я хотела сказать, моим дочкам будущим... Ой! – и Танька, окончательно смутившись, совсем опускает уши и лиловеет, как цветок вереска.

     Вот уж чего не знаю, того не знаю, – тетя Бриана вновь улыбается. – Своих-то детишек у меня нет. Так что есть надежда, что мне просто не та хромосома от мамы досталась... Да, кстати, если ты за сида замуж выйдешь, то у тебя и дети все сидами будут – а у них этот дефект вовсе не проявляется, хотя в скрытом состоянии может и остаться. Понимаешь, о чем я?

     Танька грустно кивает головой. Грустно – не только потому, что от своего носительства нехорошего аллеля ей никак и никогда не избавиться, и даже не только потому, что сида-жениха ей не то что в Камбрии – на всей Земле не найти, да еще и говорить об этом никому нельзя, даже тете Бриане. Почему-то в Танькиной памяти всплывает уходящий в темноту Кайл, бережно прижимающий к своей груди белый лоскут от ее халата. А еще – его неожиданно сильные руки, как пушинку подхватывающие сиду и поднимающие ее высоко-высоко… Где-то он там сейчас? Вернулся бы живым – пусть даже вовсе не рыцарем и не героем! И тогда Танька, конечно же, расскажет ему про свой «генетический дефект» и отпустит его с миром, и они станут, как прежде, просто близкими друзьями… Ну почему же ей так тошненько-то?

     А потом они все вчетвером, леди Бриана, мэтресса Изангильда, Дайре и Танька, сидят в преподавательской и пьют цикориевый кофе. Тетя Бриана почему-то расщедрилась: достала из своих запасов редкое египетское лакомство, сахар. Буроватый порошок этот оказывается удивительно сладким и, самое главное, в отличие от меда, почти не искажает аромат напитка.

     – Вкусно-то как! – наслаждается подслащенным кофе сида. – Спасибо вам, тетя Бриана – и за сахар, и за рассказ!.. И вам, леди Изангильда, тоже, конечно же!

     – Ну что, юная леди, хочешь у нас в лаборатории диплом писать? Такие темы пропадают! – улыбается тетя.

     – Я… непременно подумаю, – запнувшись, отвечает Танька. У нее как раз тот случай, когда уверенности в выборе правильного ответа нет, и поэтому страх ненароком сказать неправду сковывает язык. Немного поколебавшись, сида все-таки поясняет свои сомнения:

     – Тетя Бриана, леди Изангильда, у вас действительно очень интересно, но я… Я, наверное, прямо в природе работать больше хочу, а не в лаборатории. Вы только ничего плохого не подумайте… Я же пробовала сама и эксперименты проводить, и у меня даже получалось – с ориентацией летучих мышей, например. Но все-таки в естественных условиях мне наблюдать за живыми существами интереснее – даже днем, когда у меня глаза болят. Наверное, мне надо еще разные курсы послушать, с разными преподавателями пообщаться, чтобы определиться…

     – Ну и правильно, – улыбается мэтресса Бриана. – Только не откладывай выбор надолго, Тан… леди Этайн. Время – оно летит очень быстро. Если выберешь тему диссертации, связанную с работой в поле, не забывай: у тебя всего два летних сезона осталось: один – чтобы наделать ошибок и чему-то научиться, второй – чтобы эти ошибки исправить и получить результаты. У нас хотя бы с этой точки зрения проще: мухи круглый год для опытов доступны.

     – Поняла! – кивает головой Танька. – Спасибо! Верно ведь, а я как-то об этом до сих пор не думала. Теперь точно откладывать выбор не буду!

     За два года учебы у сиды неплохо развилось внутреннее чувство времени. Вот и сейчас ее вдруг начинает одолевать беспокойство: не опоздать бы на следующую пару! Выглянув в коридор, Танька бросает взгляд на циферблат висящих в дальнем его конце часов. Так и есть! Для сидовского зрения расстояние – не помеха, ей и с пятидесяти метров хорошо видно: четверть второго. Только-только и остается времени, чтобы вымыть за собой посуду и добежать до малой биологической аудитории. Интересно, кто такой Р. Мак-Артур? Он ведь, как и мэтресса Изангильда, в прошлом году вроде бы никаких предметов на факультете не преподавал. И что это за дисциплина такая, «Совместная жизнь живых существ»?

     Глава 6. Мэтр Рори Мак-Артур

     Малая биологическая аудитория названа малой неспроста. Она заметно более тесная, чем Большая, и, пожалуй, ни за что не вместит в себя больше полусотни слушателей. Ходят слухи, что аудиторию эту когда-то на заре существования факультета переделали для занятий из двух лабораторных помещений, сломав перегородку между ними и замуровав одну из дверей. И действительно, в середине стены, отделяющей ее от коридора, есть странная ниша с непонятным назначением, а поперек потолка проходит толстая балка, похожая на остаток разобранной стены.

     Аудиторию эту не любят ни студенты, ни преподаватели. Акустика в ней ужасная: любой шепот на задних рядах усиливается во много раз, зато голос преподавателя всегда кажется очень тихим, как бы громко он ни старался говорить. К тому же ряды столов и скамеек здесь не спускаются ступеньками вниз к преподавательской кафедре, как в Большой, а стоят на одном уровне, так что студенты, устроившиеся на первых рядах, вечно закрывают своими головами обзор сидящим позади. До сих пор в Малой аудитории у Танькиного курса почти не было занятий, но и немногих лекций хватило, чтобы надолго запомнить все эти неудобства. Поэтому сида на этот раз решается изменить своим правилам и устраивается хотя и не на первом ряду, а на третьем, но все-таки поближе к лектору.

     Странно: если верить коридорным часам, то до начала пары осталось минуты три, но в помещении никого нет. Замученная чередой предыдущих событий дня, от неприятного знакомства с этим «юристом» Оффой до обморока мэтрессы Изангильды, Танька пристраивает на столе рюкзачок, кладет на него голову и устало закрывает глаза. Нет, она не будет сейчас спать, только вздремнет слегка на несколько минут, пока не началась лекция…

     Большой серо-зеленый крокодил медленно движется к Этайн, тяжело изгибая грузное туловище, волоча украшенный морщинами толстый тяжелый хвост по желтовато-белому песку африканской пустыни. Сида в ужасе пытается убежать от чудовища, но ноги не слушаются ее. Приблизившись к девочке вплотную, крокодил останавливается, медленно разевает красную, усаженную кривыми желтыми зубами пасть и начинает раздуваться, покрываясь при этом острыми шипами, потом у него вдруг прорезаются крылья… И вот он уже не крокодил, а самый настоящий дракон, и Танька вдруг понимает, почему не может убежать от него: она же восседает верхом на своей Рыжухе, одетая в мужскую одежду, с распущенными на ведьминский лад волосами… Дракон бесшумно изрыгает из пасти пламя. Не камбрийский, значит, дракон этот, а саксонский, соображает сида. Лошадка исчезает, Этайн вспыхивает и тут же превращается в огромную цвета пламени муху. Ей совсем не больно, ведь пламя дракона стало частью ее тела. Этайн-муха кружит высоко в небе над драконом и видит, как с трех сторон к чудовищному змею несутся три рыцаря с копьями наперевес. Танька знает имя двоих из них: это сэр Владимир ап Тристан и сэр Кайл Мак-Охад. Третий – никогда не виданный ею загадочный сэр Р., сын короля Артура. Откуда-то сиде известно: она назначена в качестве приза тому, чье копье первым поразит дракона. Кошмар-то какой! Но уж раз этого не миновать, то пусть хоть уж тогда победителем окажется… сэр… сэр… Этайн с ужасом понимает, что не может сделать выбор. Крылья ее слабеют, ветер подхватывает сиду-муху, несет куда-то вверх, дракон и рыцари скрываются из виду… Танька пытается кричать, но вместо крика у нее получается лишь жужжание… Странно, ведь мухи жужжат крыльями, а не ртом, успевает подумать она… и просыпается.

     Аудитория почти пуста. Кроме Таньки в ней присутствует лишь один человек – светловолосый лохматый и длиннобородый мужчина лет тридцати, а то и моложе, с большой холщовой сумой через плечо, в длинном белом балахоне. Балахон этот висит на его костлявом теле, как на вешалке и совсем не похож на парадную мантию, ни на студенческую, ни на преподавательскую. Мужчина стоит, облокотившись на кафедру, и печально смотрит на протирающую глаза студентку.

     – А что, пара уже кончилась? – не находит ничего лучшего спросить сида.

     – Да нет, отчего же, – невесело отвечает мужчина, выговаривая камбрийские слова с явственным ирландским акцентом. – Она даже не начиналась. Почему-то никто не пришел, леди. Может, вашего визита испугались?

     – Что вы, ко мне все на курсе давно привыкли. Я же тоже учусь здесь.

     – Вы? Разве я могу чему-то научить вас… Леди Немайн верх Нуада, я не ошибаюсь?

     – Нет-нет, вы ошибаетесь, я Этайн! – юная сида пребывает в некоторой растерянности: с мамой ее еще никогда не путали.

     – Этайн? Простите… Ну да, в Кер-Сиди непременно должно жить много славного народа… Вы случайно не из Мунстера будете? – с какой-то отчаянной надеждой спрашивает вдруг необычный преподаватель – а в том, что это именно преподаватель, Танька после его фразы о «научить» не сомневается.

     – Нет, я здесь родилась, – честно отвечает сида и, заметив выражение горестного разочарования на лице странного собеседника, на всякий случай добавляет:

     – Но у моего друга отец родом как раз из Мунстера, он вырос на ферме на полуострове Дингл, – речь идет, конечно же, об Охаде, отце Кайла.

     – Дингл… – улыбается чудак. – Я обошел за три года весь Мунстер, сначала искал поселения сидов, потом стал изучать местную природу. Бывал я и на Дингле, там есть такая гора Брандон… Местные христиане рассказывали мне, что с ее вершины можно увидеть то ли их рай, то ли вашу благословенную страну, Тир-на-Ног, – увы, я увидел лишь могилу их святого наверху и клубящийся туман внизу. А ваш друг тоже сид?

     – Нет, здесь, в Глентуи, есть лишь двое жителей из народа Дон – леди Немайн и я.

     – А как же бруг короля Гвина? Он же находился, как мне рассказывали, как раз на месте башни Хранительницы. Неужели здесь не осталось его бывших подданных?

     Этайн оказывается в затруднении. Сказать правду о том, что здесь не было никогда никакого бруга и никаких сидов в нем, а была лишь причуда природы, пещера, испускавшая инфразвук при удачном ветре, никак невозможно: разрушится важная не только для семьи, но и для всей страны легенда о великой победе Немайн над коварным братом. Солгать же – Таньке не по силам. Что ж, придется оттачивать на новом преподавателе свое невеликое пока умение лукавить по-сидовски: так, чтобы, не произнеся ни слова лжи, подвести собеседника к неверным выводам.

     – Должно быть, огорчу вас, но увы. После того, как леди Немайн забросала пещеру камнями и спела над ней Песнь Пресвятой Богородице, никто не видывал ни короля Гвина, ни его войска. Говорят, когда на месте бруга строили Жилую башню, там не нашли никаких сидов, ни живых, ни мертвых, только обрывки ткани.

     – Вот это волшебство! – восхищается новый преподаватель. – Сильны Бог христиан и его святые, что бы ни говорили мои учителя!..

     Танька тихо, стараясь никак не показать это внешне, гордится собой: удалось! Одна правильно выстроенная совершенно правдивая фраза – и друид – а это, конечно же, ирландский друид, по крайней мере ученик друидов! – решил, что Немайн чудесным образом победила воинство могучего короля сидов, да еще и благодаря своей новой, христианской вере! Если так будет получаться и дальше, скоро Этайн научится хитрить не хуже этой вредины Серен… Вот только зачем ей это надо? Радость как-то сама собой угасает.

     – Да, а скажите: рождаются ли в вашей стране дети-сиды у смертных родителей? – спрашивает вдруг друид.

     – Только если второй родитель – сид, – бодро выпаливает в ответ Танька.

     – Значит, вы дочь Хранительницы! – не спрашивает, а уверенно и радостно заявляет преподаватель. – Выходит, правдивы слухи о том, что леди Немайн была похищена каким-то отчаянным рыцарем и родила от него ребенка!

     Да, хорошо «отзеркалил» друид Танькино лукавство – и не поймешь, специально ли он это сделал или так уж случайно совпало! Тоже ведь ни сло́ва неправды, а как всё перевернулось с ног на голову! Ведь похищение-то на самом деле было – иначе бы Танькины родители ни за что не смогли пожениться. Только вот «похититель» мало того что немедленно обвенчался со своей «жертвой», так еще и согласился на ее главенство в браке – совершенно невероятный случай… если, конечно, не допустить, что всё было спланировано обоими заранее.

     – Я законная дочь сэра Тристана ап Эмриса Монтови, рыцаря Ордена Милосердия и декана медицинского факультета, и его жены, леди Немайн верх Дэффид, Хранительницы Правды и признанной Императрицы! – гордо произносит Танька, изо всех сил изображая оскорбленную невинность и при этом внутренне сгорая от стыда за свою недавнюю хитрость. – Заявив такое, вы оскорбили меня и моих родителей, и я могла бы вызвать вас на поединок!

     – Проклятый мой язык… Когда-нибудь он все-таки меня погубит! – тихо, почти про себя, но вполне разборчиво для тонкого сидовского слуха говорит друид, стоящий перед Танькой на коленях, со склоненной головой. Затем, после короткой паузы, он неожиданно громко восклицает:

     – Простите меня, леди Этайн верх Немайн! Мне уже довелось покинуть Зеленый Эрин из-за неосторожно сказанных слов, а теперь, видимо, придется оставить и Камбрию!

     – Пока, так и быть, я вас прощаю, – звонко чеканит слова Танька, – но на будущее имейте в виду: мечом я владею не хуже многих мужчин!

     Закончив свою грозную тираду, сида некоторое время задумчиво рассматривает ее адресата и только потом соображает, что за весь этот разговор так и не соизволила подняться с места. А друид… Его добрые, большие, совсем детские голубые глаза часто моргают, на обветренных губах застыла робкая виноватая улыбка, лицо опущено, так что длинный островатый нос смотрит вниз, да и плечи тоже печально поникли. Конечно, никакой это не ехидный пересмешник, а… Танька еще маленькой услышала однажды от мамы странную фразу: «сам себе злобный Буратино». В тот раз она попросила маму объяснить ее смысл. Получила в ответ сказки про Золотой ключик и заодно про Пиноккио, но при чем тут злобность – так и не поняла. Зато сейчас – кажется, видит воочию такого «буратино» – человека, неосторожными словами и поступками находящего на свою голову неприятность за неприятностью. Как же его жалко-то…

     Представив себе, как, должно быть, выглядит со стороны всё происходящее: нагло восседающая на скамейке студентка, кающийся перед ней преподаватель, – Танька подскакивает, как подпружиненная. Вылетает из-за парты, подбегает к коленопреклонённой фигуре, принимается ее поднимать.

     – Почтенный друид… Мэтр преподаватель… Да перестаньте же… В конце концов, я сама виновата – не представилась должным образом. И не нужно относиться ко мне, как к какой-то важной персоне – я же просто второкурсница… то есть третьекурсница уже… ну, уши подлинне́е обычного, так и что́? И… простите меня, я так и не узнала, как к вам обращаться, – щеки у сиды от стыда даже не лиловые – фиолетовые.

     – Ой, я же так и не представился. Мое имя Рори Мак-Артур, и я не друид, а всего лишь ват, скромный служитель Дагды, в прошлом доносивший до людей его волю и предсказывавший будущее. Теперь, пожалуй, бывший ват: друиды изгнали меня из своего круга за кощунство и едва не принесли в жертву тому, чьим голосом я был прежде. А я всего лишь открыл людям некоторые истины, о которых они до того не ведали! Я думаю, вы-то меня поймете! Ведь сиды и ложь несовместны, правда же? Значит, вы должны ценить правду!

     – Да-да, конечно, – машинально поддакивает сида, пытаясь понять, кто же перед ней, сумасшедший, актер, просто чудак или же странный гений? Увы, ей явно не хватает жизненного опыта, чтобы найти ответ на этот вопрос. Хотя… Вряд ли этот Рори притворяется. И, кажется, он упорно считает Таньку не молоденькой студенткой, не прошедшей еще и половины срока университетского обучения, а взрослой, умудренной жизнью сидой…

     – Что же вы такое рассказали людям? – почему-то Танька ждет какого-то бреда в ответ.

     – Я ват! Мне положено не только быть голосом своего божества и возвещать будущее, но и разбираться в тайнах природы! – мэтр Рори вдруг распрямляется и гордо поднимает голову. – И когда я увидел, насколько ошибочно и лживо то учение о деревьях и травах, которому учили меня семнадцать лет мои учителя, я сам стал искать истину! И я нашел такое, что повергло меня в трепет! Хотите посмотреть? Я видел это растение у вас в священной роще Немайн – оно, конечно, вам хорошо знакомо… У нас его с давних пор зовут «травой жрецов».

     «Роща Немайн – это, конечно же, городской парк», – соображает Танька. – «Там ведь мамина ольха растет, самое приметное дерево. И моя липка тоже там, рядышком. А вот что это за «трава жрецов» такая? И чем она так примечательна, что из-за нее служитель Дагды так сильно пострадал? Интересно же! Да и идти недалеко».

     – Мэтр Рори Мак-Артур, а можно эту «траву жрецов» посмотреть? Лекция-то все равно у нас почему-то пропала…

     – Конечно же, я вам всё покажу и объясню. А лекция… Да, пропала, как ни странно. Никто не пришел, кроме вас. А я же прямо с пристани на нее прибежал. Один добрый человек до Университета довел, другой расписание показал, третий прямо до аудитории проводил. И вот я здесь – вдвоем с вами.

     – Значит, в деканате вы не были, и никто не знает, что вы добрались до Кер-Сиди? – Танька начинает догадываться, что́ привело к отмене пары. – Знаете что, мэтр Рори Мак-Артур, давайте-ка я вас доведу до декана! Вы ведь знакомы с нашей мэтрессой Александрой?

     – Только заочно, увы. Меня ведь пригласила в ваш Университет сама леди Анна верх Иван, а разыскал на Эрине и передал письмо, как ни странно, какой-то рыцарь из дружины вашей почтенной матушки…

     – Так вы же, значит, не только не сообщили никому о том, что добрались, но еще и остались без места для ночлега, да и не ели ничего наверняка! Идемте же! – и Этайн буквально волочит мэтра Рори сперва в деканат, а затем отводит его – уже получившего сначала выговор за несвоевременное появление на работе, а потом, в качестве моральной компенсации, ордер на вселение в общежитие для одиноких преподавателей и денежный аванс – туда, где можно пообедать. Наверное, в Кер-Сиди можно было бы найти и более подходящее место для того, чтобы накормить преподавателя, но Танька выбирает самый простой и знакомый ей вариант – студенческую столовую. Мэтр Рори вполне рад и этому заведению. Видя, как он жадно поглощает двойную порцию овсяной каши, сида, неплохо знакомая с жизнью своих однокурсников, понимает: незадачливый ват и голоден, и стеснен в деньгах. Потом выясняется, что он еще и не умеет расплачиваться полученными в качестве аванса расписками Немайн, даже не понимает, для чего они предназначены. Таньке приходится помогать мэтру Рори и здесь… Зато потом она оказывается вознаграждена за всё – да еще и как!

     – Что ж, спасибо вам за помощь, благородная леди Этайн! – заявляет насытившийся и расплатившийся преподаватель. – А теперь пойдемте в священную рощу вашей матушки: я же обещал показать вам удивительную вещь!

     «Удивительной вещью» оказывается скромная трава, растущая под ивовыми кустами, высаженными вдоль дорожек. Узкие листочки, вытянутые в длинные носики желтые цветки. Танька не раз видывала это растение и прежде, изучала его свойства и училась использовать его в лекарственных зельях во время практики у Анны Ивановны, а в каникулы наблюдала за тем, как муравьи носят в своих челюстях его крупные овальные светло-бурые семена. А еще мама рассказывала легенду о нем, доставшуюся ей с чужой памятью…

     – Вот она, «трава жрецов», – начинает рассказывать мэтр Рори. – На вид – вроде бы ничего необычного, правда?

     – Да, я хорошо знаю это растение, у нас его называют «коровьей пшеницей». Довольно обычная у нас трава, – соглашается Танька. – И, пожалуй, на вид ничего особенного. Разве что стебельки и верхние листики у некоторых растеньиц бывают странного лилового цвета. Ну, и еще способ расселения семян у нее, конечно, интересный. У семян этих такой придаток особый есть, который муравьи любят. Ну и растаскивают они эти семена... – ват улыбается, согласно кивает.

     – А еще... – продолжает сида. – Мне мама древнюю легенду рассказывала – ни в Камбрии, ни на Эрине ее не знают. Будто бы жили парень и девушка, Иван и Мэйрион. Были они родные брат и сестра, да разлучились в детстве. А потом взрослыми встретились, не узнали друг друга и поженились. И когда они случайно узнали о своем родстве, с горя в эту траву и превратились: Иван стал желтыми цветками, а Мэйрион – лиловыми листочками. Вот такая грустная история. Мама «коровью пшеницу» так и называет по-сидовски, «иван-да-марья»8… А вообще хорошая она, трава эта, хоть и ядовитая. Если ее правильно использовать, то она может и пользу приносить. Я ее в кое-какие свои лечебные зелья добавляю – точно отмерив, конечно. И тогда зелья эти некоторые боли снимают, успокаивают, даже при падучей болезни помогают.

     – Выходит, вы ведьма-травница? Неожиданно… А легенда ваша очень интересная. Очень, – задумчиво откликается мэтр Рори. – Я почему-то вспомнил историю ваших родственников, Гвидиона и Аранрод… Ох, простите! Я, кажется, опять что-то не то сказал.

     – Считайте, что я этого не расслышала, – хитро улыбается Танька. – Ну, так и в чем же удивительность «коровьей пшеницы», которую вы обещали мне показать?

     Мэтр Рори, основательно удрученный своевольным поведением своего дурного языка, даже не сразу реагирует на Танькин вопрос. Потом спохватывается:

     – Да-да, леди Этайн верх Немайн, подойдите сюда! Сейчас я раскопаю вот здесь корни «травы жрецов», и вы сами всё увидите! – и ват начинает рыться в своей суме, недовольно бурча что-то себе под нос. Острый Танькин слух выхватывает из этого бормотания ирландские ругательства – не самые страшные, впрочем, – которые мэтр Рори адресует самому себе.

     Мимо по дорожке парка проходит парочка – парень и девушка, судя по долетающим до острых сидовских ушей обрывкам фраз – нежно воркующие друг с другом влюбленные. Танька слышит три голоса одновременно – получается забавная смесь ласковых и бранных слов. Голос парня кажется сиде очень знакомым – да и девушки, пожалуй, тоже, особенно – ее необычный выговор, неправильный и притом не похожий ни на ирландский, ни на саксонский. Но вот кто это? Рассмотреть парочку Таньке не удается: тут уж либо на мэтра Рори смотреть надо, либо на них, и сида, естественно, поначалу выбирает первое. Потом все-таки не выдерживает, чуточку поворачивает голову – парень в зеленом, светловолосый, очень высокий, и девушка в красном, маленького роста, с очень темными волосами, необычно заплетенными во множество мелких косичек, уже прощаются друг с другом в дальнем конце аллеи. Потом влюбленные расходятся: девушка сворачивает направо, к южному выходу из парка, парень направляется обратно. Он быстро приближается, и вскоре Таньке удается разглядеть его лицо: это же Олаф! А мэтр Рори все копошится и копошится в своей суме, то извлекая из нее, то засовывая в нее обратно разные предметы, иногда хорошо знакомые сиде, как, например, медный котелок, а иногда странные, совершенно непривычного вида и непонятного назначения.

     Олаф шагает со счастливой улыбкой на лице и, похоже, никого и ничего не замечает. Поравнявшись с сидой и ватом, он едва не налетает на Таньку.

     – Танни?! – удивленно восклицает он, обнаружив одногруппницу в парке, да еще и прямо перед собой. – Ты же вроде с мэтрессой Изангильдой осталась?

     – Так у нас же пара сейчас по расписанию, – лукаво улыбается Танька в ответ. – Присоединяйся! Если, конечно, мэтр Рори пустит тебя на занятие!

     Ват отрывается, наконец, от загадочных поисков в суме, смущенно разводит руками:

     – Вот незадача, лопатку свою потерял… – и, заметив незнакомого юношу, беседующего с сидой, вдруг спрашивает: – Леди Этайн верх Немайн, это и есть ваш друг, отец которого родом из Мунстера?

     – Нет, мой отец из гораздо более далеких краев, мэтр… Прошу прощения, я верно понял, что вы и есть наш новый преподаватель? А лопатка у меня всегда с собой, – и Олаф извлекает из кармана, по Танькиному образцу прилаженного к его плащу, похожую на совок бронзовую ботаническую копалку и протягивает ее вату.

     – Благодарю вас… Сейчас я подкопну вот тут… и вот тут… – мэтр Рори увлеченно ковыряет копалкой землю, забыв обо всем, в том числе, похоже, и о своих слушателях. – Ага! Вот она!.. Так… здесь оторвалась… Но не беда: вот вторая такая же!.. Итак, леди Этайн верх Немайн и господин…

     – Олаф Эгильссон, мэтр преподаватель! – Олафу наконец удается представиться, причем получается это у него почти по-военному. Таньке на мгновение становится вдруг не по себе: неужели и Олаф собрался на африканскую войну, вслед за Ладди, за Кайлом, за бывшим однокурсником Эйрином? Да нет же, конечно: вряд ли так безмятежно гуляют по дорожкам парка со своими возлюбленными – интересно все-таки, кто же она? – перед встречей со смертельной опасностью. А вот где сейчас Кайли и Ладди, всё ли с ними в порядке? Океан, по которому должен плыть их корабль, – это ведь тоже не безобидная дорожка для прогулок… – Танька даже не замечает, что впервые мысленно назвала своего горе-рыцаря ласковым уменьшительным именем.

     – Ну что ж, смотрите, леди Этайн и уважаемый Олаф Эгильссон! Вот! Только эта штука очень хрупкая, осторожно! – мэтр Рори гордо держит на ладони кусок ивового корня, от которого тянется тонкий корешок «травы жрецов». – Видите! Присосалось к дереву, как пиявка! А казалось бы, такое безобидное, милое растение! Итак, рассказываю всё по порядку! Несколько лет назад я заметил, что там, где поселяется много этой травы, слабеют и чахнут соседние растения. Следующей весной я забрался в горы, принес оттуда несколько совсем молоденьких сосенок и высадил их в своем саду. Не все они прижились, осталось семь штук. Рядом с четырьмя из них я посеял семена этого растения-пиявки – тогда я еще не знал о его присосках. А к осени я взвесил все семь сосенок. Знаете, что получилось? А то, что деревца, росшие рядом с «травой жрецов», весили хоть и ненамного, но меньше тех, у которых не было таких соседей. На следующий год я повторил опыт – тот же самый результат! И вот тогда я принялся раскапывать почву. Как видите, не зря!

     – И за это открытие вас чуть не принесли в жертву Дагде? – с недоумением спрашивает Танька.

     – Что вы! Наоборот, учитель даже хвалил меня. После этого успеха я посмотрел еще несколько видов растений, которые показались мне подозрительными. И в некоторых случаях мои подозрения оказались не напрасны! Погремок и очанка оказались такими же пиявками, как и «трава жрецов» – это было очень интересно, хотя и страшновато: меня приучили смотреть на мир трав и деревьев как на мирное содружество разных видов. И вот тогда я совсем осмелел и… В общем, я имел неосторожность с этой же точки зрения посмотреть на омелу…

     – А ведь и верно! – восклицает Танька. – И как только в голову не приходило?

     – А понятно как, – отвечает Олаф. – Они ведь зеленые, все эти травы: и «коровья пшеница», и погремок, и очанка, и омела тоже. А значит, умеют строить себе тело из воздуха и воды с помощью силы света. Вот и не приходило никому из нас в голову, что они могут еще и из соседей соки сосать: вроде бы это им и незачем!

     – Странные вещи говорите вы, молодые люди! Как можно строить тело с помощью силы света? И при чем тут зеленый цвет? – ват оценивает сказанное Олафом весьма скептически.

     – А это сидовские тайные знания! – улыбается Танька. – Правда-правда! Мама моя – она такая! Честно говорит, что в живой природе смыслит мало, и ведь так оно и есть. Поэтому она и мне-то почти ничем не помогает. Зато уж если что подскажет или посоветует, так всё сразу ясно и становится! Вот и про фотосинтез мама Анне Ивановне подсказала. Да еще и на веру принимать не велела, потребовала проверки опытами. И ведь получилось!

     – Хм… А ведь есть еще заразиха, такое пакостное растение, прирастающее к чужим корням и губящее овощные плантации, – задумчиво произносит вдруг Олаф. – А еще повилика, сосущая соки прямо из стеблей растений, которые она оплетает. И, между прочим, оба этих растения вообще не зеленые, что и немудрено. Но омела – это, пожалуй, впечатляет особенно. Представляю, каково узнать такое здешним и ирландским язычникам!

     – Да… Омела – это было впечатляюще! Когда я показал своему учителю спил дубового сука, где было видно, как омела вросла в древесину своей присоской, он не мог вымолвить ни слова! А когда он увидел тяжи, расползшиеся внутри этой дубовой ветви от большой омелы и давшие тут и там новые растеньица, прорвавшие древесную кору и вылезшие наружу, то выбежал из священной рощи в испуге и трепете! Тогда я понял, что стану в его глазах либо величайшим первооткрывателем, либо величайшим преступником. К сожалению, произошло второе. Правда, учитель сжалился надо мной и помог мне сбежать, но ватом мне больше не быть. А ведь я ничего такого уж плохого в виду и не имел. Разве плох лев оттого, что охотится на газелей? Кто из людей сочтет зазорным, если его в разговоре уподобят льву? В конце концов, ведь и пиявки – не самые вредные существа: их и для лечения людей используют! Так почему же тогда одно растение не вправе нападать на другое и присасываться к нему? Разве оно от этого непременно перестанет быть священным?

     – Мэтр Рори, конечно же, вы правы! – восклицает Танька. – Тем более, что омела – она и без того растение хорошее, полезное для человека. Например, зелье на ее основе помогает при приливах крови к голове… Нас так Анна Ивановна учила!

     – Интересно, а может, и грибы не просто так под деревьями поселяются? – вновь размышляет вслух Олаф. – Уважаемый мэтр Рори, а скажите, пожалуйста: вы точно так же корни грибов раскапывать не пробовали?

     – А нету у грибов никаких корней, – улыбается в ответ Рори. – Потому что гриб – не самостоятельное растение, а нечто вроде плода, вырастающего на подземной грибнице. А вот не присасывается ли грибница к корням – это надо будет обязательно проверить! Да-да, обязательно! В ближайшее же время!…

     – А помнишь, Олаф, мэтресса Изангильда сегодня говорила, что грибы, возможно, надо вообще исключать из растений! – вспоминает вдруг Танька. – И они, кстати, обычно совсем не зеленые, а значит, у них нет фотосинтеза! Почему бы им в таком случае не питаться за счет корней?

     – Да, пожалуй, в этом что-то есть, – соглашается Олаф. – особенно если вспомнить трутовики и опята, растущие на живых деревьях: чем они не подобия омелы или, еще лучше, заразихи?

     Ват только разводит руками и улыбается.

     – Все-таки великая вещь – свежий, непредвзятый взгляд, – говорит наконец он. – Эх, если б нам так в свое время обсуждать мир природы и спорить о нем разрешали! Славное место, похоже, ваш Университет!

     Потом они вместе, втроем, приводят в порядок разрытый газон. Лекция – или просто интересный разговор на природе, поди разберись, – похоже, закончена. Танька берется довести преподавателя до общежития, Олаф присоединяется к ней.

     Глава 7. В гости на новоселье

     – Ты помнишь, кстати, что и тебя, и нас с Каринэ сегодня в гости ждут Саннива и Маэл-Патрик? – спрашивает Таньку Олаф по дороге от общежития, почему-то непривычно называя Санни и Падди полными именами. – У них, между прочим, новоселье!

     Мысли в Танькиной ушастой голове теперь несутся вскачь, одна за другой. Каринэ! Так вот с кем, выходит, сида повстречала Олафа в парке, как неожиданно! Умеют же некоторые скрывать свою личную жизнь, ни за что не догадаешься! Хотя Санни и Падди-то, выходит, в курсе, раз пригласили их вместе… Или Танька, как всегда, всё проворонила?.. Новоселье это – тоже неожиданность. Выходит, молодожены решили больше не скрывать своего брака – неужели родители Санни смилостивились?! В любом случае новоселье – праздник, куда с пустыми руками, пожалуй, не пойдешь! Сплести традиционное в таких случаях украшение-оберег из колосьев – уже не успеть… Идея! Можно попробовать, пожалуй, прямо в гостях написать их двойной портрет – только придется сбегать домой за красками и бумагой. А что, можно и успеть: Кер-Сиди – город пока еще маленький! И заодно прихватить с собой свой любимый крут – он у Таньки необычный, шестиструнный, переделанный и перенастроенный в Кер-Мирддине под маминым руководством на гитарный лад, насколько это возможно.

     Олаф как будто слышит Танькины мысли. Задумчиво посмотрев на сиду, он вдруг говорит:

     – Слушай, Танни, я вот что думаю. Может, ты ребят своими песнями порадуешь? Если ты в голосе, конечно… – и, увидев торопливый радостный кивок Таньки, продолжает:

     – Хочешь, я тебе крут донести помогу? Ребята от вашей башни не очень близко жилье нашли.

     – Буду благодарна, Олаф! Только ты сможешь меня подождать? Мне ж его еще настроить надо, да аккорды вспомнить – я ж не играла на нем с весны, – немного смущаясь, отвечает сида.

     – Конечно! Каринэ-то все равно туда идет отдельно от меня: у нее отец немногим лучше, чем у Санни, и соглядатаев в александрийской слободе у него аж двое, так что нам приходится прятаться, – и Олаф грустно улыбается.

     – Выходит, ничего у ребят лучше не стало? – догадывается Танька. – Я имею в виду: родители Санни согласия так и не дали?

     Олаф печально качает головой.

     – Санни больше не может прятаться, сил нет у нее так жить дальше, – говорит он. – Мне Падди рассказывал: как она в конце августа из Мерсии своей вернулась, так и плачет чуть ли не каждый вечер. Папаша вроде бы ей уже жениха подобрал – она же о том, что замужем, дома и заикнуться не может. У Падди дела чуть лучше, но ненамного: Санни его родители на словах согласились считать кем-то вроде его… даже не невесты, я тебе и сказать-то стесняюсь, кого… В дом ее как бы допускают, а за глаза между собой иначе как «эта саксонка» и не зовут. Ну, так она и сама к ним ни ногой… В общем, они с Падди и решили на все рукой махнуть и начать жить семьей по-настоящему, сами по себе – а дальше будь что будет.

     – Плохо как! И Санни жалко очень, – грустно откликается сида. – А ведь они, наверное, пустили на жилье те деньги, которые копили на ее учебу. Неужели Санни теперь отчислят?

     – Да уж, хорошего мало, – соглашается Олаф. Потом, помолчав немного, добавляет: – Падди ведь тоже плохо. Ему учиться-то сейчас особо и некогда: вечно где-то работает.

     – Может, я дома опять денег выпрошу, как тогда им на свадьбу? – предлагает вдруг Танька.

     – Не примут, да еще и обидятся. Они ж оба гордые, – не соглашается Олаф. – Одно дело свадебный подарок, другое – просто так…

     Подумав, сида мрачно кивает головой.

     От парка до жилой башни идти совсем недалеко. Олаф и Танька проходят мимо островерхой громады кафедрального собора, потом улица прижимается ненадолго к заросшему ивами городскому валу, обходит сперва один ветряк, потом второй – и, наконец, устремляется к центру города, поднимаясь все выше и выше. Перед самыми дверями сида оборачивается к своему спутнику:

     – Зайдешь к нам? Мамы моей не бойся: она сегодня верфи инспектирует, дома нескоро будет и сразу, наверное, спать ляжет. Зато есть кофе с овсяным печеньем – испеченным по холмовому рецепту, с сушеным виноградом.

     – Не могу, Танни! Я бы всей душой – но очень уж Каринэ у меня ревнивая, – Олаф отказывается от визита наотрез, и не поймешь, почему: то ли он все-таки боится внезапного возвращения Хранительницы, то ли и вправду опасается ссоры со своей девушкой, то ли просто стесняется.

     А у Таньки, помимо вполне искреннего гостеприимства, есть и свои резоны зазвать Олафа в дом: чтобы, развлекая гостя, отогнать от себя сон. Иначе ни крут не настроишь, ни рисовальные принадлежности не соберешь, ни переоденешься… Вот же голова сонная! Ну не при Олафе же она переодеваться будет! Мама говорит, что где-то в Аксуме, стране, расположенной южнее римской Африки, растет дерево, из зерен которого можно сварить такой кофе, после которого долго не хочется спать. Найти бы! Интересно, а в Камбрии его вырастить можно?

     – Печенинку принеси, интересно же попробовать! – кричит Олаф вслед сиде.

     Ждать Олафу приходится довольно долго. Примерно через полчаса двери башни распахиваются, и в них появляется Танька. Она одета уже не в университетскую мантию, а в нарядное салатно-зеленое платье с красно-желтой вышивкой, в тон укрывающему плечи «пледу Монтови». Волосы сиды уложены в громоздкое подобие улиточьей раковины, совершенно скрывая ее длинные уши, и украшены зеленой лентой, повязанной наподобие диадемы. За спиной у Таньки большущий черный футляр с крутом, в левой руке кожаная сумка, тоже черная и большая, в правой – холщовый мешочек. Сида делает шаг вперед – и тяжелое дверное полотно за ней с грохотом ударяется о косяк.

     – Держи печенье! – Танька протягивает Олафу мешок. – А теперь принимай крут! – и поворачивается к парню спиной.

     – Да он легкий совсем, – улыбается Олаф, подхватив инструмент. – Ну что, пошагали? А ты сейчас прямо римлянка с такой прической!

     – Не хочу больше никого ушами пугать! – заявляет в ответ сида. – Хватит уже и мэтрессы Изангильды. Вдруг Санни и Падди кого-нибудь незнакомого пригласили!

     – Да не должны бы... Разве что если Падди сестру свою двоюродную позвал – есть у него такая вот поверенная в сердечных делах, с Санни подружилась. Ну, так она ж десси, сама на Эрине родилась и о сидах, конечно, наслышана. Небось, и общалась с ними не раз.

     – Ох, вот этого-то я как раз и боюсь... Общалась-то она вряд ли – а вот рассказывают в Ирландии про нас всякое, и не всегда хорошее.

     – Тебе-то какое дело до наветов разных? Нет, раз хочешь прятать уши – прячь, конечно. Тем более, что прическа у тебя получилась действительно красивая, римская. И будешь ты теперь не сида, а, скажем, нимфа... хотя нимфы – это, пожалуй, скорее у греков, – улыбается Олаф.

     Нимфа не нимфа, а только приходит Этайн к дому Санни и Падди в некотором беспокойстве. Впрочем, домом их пристанище назвать можно только с некоторыми оговорками. Комнатушка в мансарде двухэтажного каменного здания, почти примыкающего к внешнему городскому валу, – вот и весь дом. Олаф уверенно поднимается на крыльцо, открывает дверь, пропускает вперед сиду, следом заходит сам. По крутой лестнице они взбираются на самый верх, останавливаются перед низенькой дверцей. Олаф дергает шнурок, из-за двери слышится звук колокольчика. Таньку коробит от дребезжащего звона, но ей удается ничем не выдать своего недовольства.

     – Кто там? – раздается знакомый голос Санни.

     – Олаф и Танни! – отвечает Танькин спутник.

     – Ага! Заходите! – из-за двери хором отзываются уже два голоса. Дверь приветливо распахивается. Из-за порога одинаковыми улыбками приветствуют гостей Падди и стоящая за его спиной Санни. Танька впервые внимательно всматривается в давно знакомое лицо мерсийки и вдруг замечает непривычные темные тени под ее глазами. А у Падди глаза хотя и без синяков, но красные. Однако держатся оба супруга бодро – даже, пожалуй, как-то демонстративно бодро. Падди, в желтой длиннющей рубахе и черных штанах до колена, нацепил себе на грудь красно-бело-желтую клановую ленточку – всего получилось четыре цвета, как и полагается свободному ирландцу. Саннива, невзирая ни на что, нарядилась на саксонский лад – оделась в серое платье без рукавов, сколотое фибулами на плечах, подпоясалась желтым плетеным поясом.

     В жилище молодоженов нет ни прихожей, ни коридора. Переступив порог, Танька немедленно оказывается в комнате – сразу и гостиной, и спальне. За круглым столом уже сидят две девушки. Одна из них, в красном платье, сиде знакома: это, конечно же, Каринэ. Вторую – круглолицую, веснушчатую, с огненно-рыжими волосами, в оранжевом платье с разноцветной вышивкой, Танька, кажется, видит первый раз в жизни.

     – Орли, позволь тебе представить еще двоих наших друзей: это Олаф и Этайн, – учтиво обращается Падди к рыжеволосой незнакомке. Та с любопытством рассматривает высокого скандинава, затем останавливает взгляд на Таньке. Сначала раз, потом другой, потом и третий.

     – Я Орли, дочь Кормака О'Кашина из Иннишкарры, – представляется, наконец, она, по-ирландски, с чистым мунстерским выговором. – Маэл-Патрик мой двоюродный брат. Рада познакомиться с его друзьями.

     – Олаф, сын Эгиля, друг и однокурсник Маэл-Патрика и Саннивы, – слегка кланяется в ответ Олаф.

     Ирландским сида владеет прилично, хотя и несколько «по-книжному». Но уж для того, чтобы понять слова Орли и представиться в ответ, этих знаний ей вполне хватает.

     – Этайн, дочь Тристана Монтови, – подражая Орли, называет себя Танька.

     – Из-под холма? – спрашивает вдруг ирландка настороженно, даже испуганно.

     Кажется, худшие опасения начинают сбываться, огорчается Танька. И спрятанные уши не помогли. То ли глаза выдали, то ли еще что. Сида бледнеет, ладони ее сжимаются в кулачки.

     – Нет, из Кер-Сиди! – выпаливает Этайн в ответ. – Но если вам это так важно, то да, я холмовая фэйри по матери. Мама моя из дини ши, если что, – людям не враг. К тому же мы обе христианки. Так что можете меня не бояться. Детей, кстати, не краду. В основном занимаюсь тем, что пишу конспекты на лекциях. Даже скучно от такой жизни, право.

     – Простите, добрая соседка, если что не так сказала, – тушуется мунстерская родственница Падди. – Но вы поймите и меня...

     Сида непроизвольно оглядывается и замечает напряженные, гневные взгляды друзей, направленные на эту самую Орли. Даже Каринэ, не владеющая, насколько Таньке известно, ирландским, присоединилась к остальным. Ирландка замолкает на полуслове, краснеет, опускает глаза.

     – Я сестренки маленькой лишилась несколько лет назад, – тихо, но твердо произносит она. – Ее сиды подменили. С тех пор не могу я с вашими общаться, простите меня. Может, вы-то лично и не виноваты, но вот так уж получается.

     – А прежде общались? – спрашивает Этайн.

     – Да, прежде общалась. Мы рядом с холмом жили. Каждый вечер им ведро воды под большую яблоню приносили. Поутру ведро всегда пустым было. А на Белтейн мы им даже вино там оставляли. Поэтому у нас всегда и ячмень, и овес росли лучше, чем у всех соседей в округе. И так было, пока не родилась Савин. Не было ребенка милее ни у нас в семье, ни у кого-либо из знакомых. Она очень добрая была, улыбчивая, и плакала-то лишь иногда. Как раз когда ей два месяца исполнилось, настал Белтейн. А у отца тогда что-то не заладилось, и он обычного кубка с вином под яблоню и не отнес. На следующее утро вместо хорошенькой девочки в колыбельке лежало маленькое чудовище – синее, с огромной головой, со скрюченными ручками и ножками. Как рыдала тогда мама, как бегала к яблоне с разными подарками – но все было бесполезно. Сиды ни подарков не принимали, ни настоящую Сайв не возвращали… Так и не вернули.

     – Что дальше с ребенком было? – с ужасом, широко распахнув глаза, спрашивает Этайн.

     – А то так не знаешь, добрая соседка, что в таких случаях бывает? Вырыли могилу, да на ночь в ней подменыша и оставили. Думали, есть у вашего рода сердце, вернут нам настоящую Савин… Наутро подменыша там же и нашли, только мертвого. Выходит, родня ваша и своего не пожалела, так-то.

     Странная история, думает Танька. Странная и страшная. Какая-то болезнь, скоропостижно поразившая девочку? Это вряд ли: такие симптомы, указывающие на водянку мозга, за одну ночь у ребенка не появятся. Скорее всего, и правда, подмена – только виновник ее никакого отношения к холмовому народу, конечно, не имеет. Потому что нет жителей в поддельных тулменах и бругах Эрина, так же, как и под холмами Камбрии. И получается, что кто-то творил гнусности, клевеща на народ Этайн, хоть и мифический, но родной! Ну каково же!

     – Уши у вашего подменыша какие были? Такие? – сида срывает ленту со своей головы, волосы ее разметываются рыжей гривой, длинные заостренные уши вырываются на свободу. Орли смотрит на Таньку с неподдельным ужасом, пытается выскочить из-за стола, потом бессильно оседает на скамейку.

     – Не могло быть у подменыша таких ушей! – восклицает Этайн, сверкая острыми клычками. – Потому что мы никому своих детей ни за что не отдадим! И чужих тоже не отдадим, даже больных и уродливых, если уж судьба нам их доверила! Природа у нас, у народа Дон, такая. Так что не сидов это вина. Ищи среди людей виновного! Среди соседей, среди проезжих, среди кого угодно! И пусть те, кто оставил больное дитя на ночь в могиле, отмаливают грех убийства, хоть и по неведению!

     Почти сразу силы оставляют сиду, она тяжело опускается на скамейку, утыкается лицом в стол и заливается слезами. Всего за один день кем только она не побывала в глазах других! То нечистью, подобной козе или ослице! То страшной колдуньей, способной отомстить за сказанную ей неприятную правду! То тысячелетней языческой богиней! То, в довершение всего, демонической воровкой, похищающей детей! А вот просто девочку-подростка, мечтающую о том, чтобы к ней относились как к человеку, безо всяких поправок на происхождение и на уши, кто разглядел? Кайли? Так и тот в принцессы записал. Спасибо, хоть поверил, что может когда-нибудь стать ей равным – как будто бы сейчас это не так? Олаф? Вот разве что. И еще, пожалуй, Дайре – он ведь вступился за нее перед своей Изангильдой!.. Тетушка Бриана еще, вот… Плачущая Танька уже ничего не замечает: ни того, как Санни аккуратно выводит Орли на лестницу, ни того, как потом Падди, бешено жестикулируя, что-то выговаривает своей мунстерской родственнице, ни даже того, что Каринэ, подобрав со стола ленту и вооружившись собственным гребнем, старательно пытается исправить сиде прическу.

     В какой-то момент рука Каринэ удачно оказывается за ухом сиды, аккуратно гладит нежную кожу. Танька ощущает, как по ее телу разливается приятное тепло, и начинает медленно, но верно успокаиваться. Плач ее превращается во всхлипывания, постепенно становящиеся все более тихими и редкими. Наконец сида отрывает голову от стола, виновато озирается огромными изумрудами глаз.

     – Простите меня. Всё новоселье ребятам изгадила своим ревом, – тихо, почти шепотом, говорит Танька, обращаясь ко всем, но слышит ее только Каринэ. Слышит и говорит, тоже тихо-тихо:

     – Не выдумывай! Это Орли во всем виновата – нашла виновную в ее бедах. Слов у меня нет!

     Тем временем в комнате вновь появляется ирландка – такая же встрепанная и заплаканная, как и сида. Подходит с потупленными глазами к Таньке, тихо произносит:

     – Простите меня, Этайн! Если сможете, конечно. Если хотите, я могу уйти.

     – Давайте лучше кофе пить, – глядя на сиду и Орли, вежливо улыбается Санни.

     – Ага. С печеньем из-под холмов, – добавляет Олаф, – если Танни не возражает, конечно.

     – А у меня ради такого случая даже бочонок пива припасен, – подмигивает Падди. – Жаль только, что маленький.

     И обе рыжие девушки, остроухая и круглоухая, тоже начинают улыбаться, сперва робко, потом всё смелее и смелее, и наконец одновременно протягивают друг другу руки.

     Странной получается эта пирушка. Бочонок пива – как оказывается, не самого лучшего, хотя и относительно сносного качества. Танькин мешочек овсяного печенья – один на шестерых. И еще запас молотого ячменного кофе, который еще надо сварить и к которому нет ни молока, ни сливок.

     Сида устраивается в стороне от стола. Пива она не пьет: мама почему-то запретила ей даже пробовать пенный напиток до совершеннолетия, а Танька – дочь послушная. Смысл запрета этого, впрочем, Этайн совершенно непонятен: алкоголь ни на нее, ни на маму в принципе не действует. Однако раз дала обещание – приходится выполнять. В конце концов, главное ведь во всех этих посиделках – не питье и не еда, а возможность поболтать о разных интересных вещах и повеселиться.

     Веселье, впрочем, тоже почему-то не получается. Основной темой для застольного разговора, увы, становится грядущая африканская кампания. Оказывается, так или иначе, а война эта, даже еще, по сути дела, не начавшись, успела уже затронуть семьи всех присутствующих. Отец Олафа днюет и ночует на верфях: руководит выполнением какого-то секретного военного заказа. У Падди на войну отправился брат, у Орли – жених. Каринэ боится за своих родственников: от Африки не так уж далеко до Киликии, а там, в Тарсе, всего в двух-трех часах езды от моря, живут ее дед, бабушка и дядя с семьей. Молчит, стараясь не участвовать в этом разговоре, но все равно выглядит встревоженной Санни. Должно быть, и она переживает за свою родню: Мерсия-то, как полноправная часть Соединенного Королевства, тоже не может остаться в стороне от африканских событий.

     Несмотря на общее невеселое настроение, Танька решает все-таки выполнить задуманное: написать двойной портрет новоселов. Пока остальная компания обменивается переживаниями и прогнозами, она незаметно устраивается в уголке на старом ободранном стуле, тихо распаковывает свою сумку, достает из нее и собирает складной мольберт. Из этой же сумки извлекаются кисточки, тюбики с красками, лист акварельной бумаги, фляжка с водой и чашка. В количестве бумаги Танька себя сознательно ограничивает – чтобы бережнее относиться к редкостному материалу, результату долгого и мучительного подбора ингредиентов, которым, по сути дела – специально для нее, мама когда-то занималась несколько месяцев. Да и краски приходится использовать аккуратно и экономно – по той же самой причине. А вот кисти у Этайн долго не служат – из-за ее дурацкой привычки грызть мелкие предметы, попадающие в руки. Уж сколько Танька сама себя одергивает – всё без толку: не отучиться никак!

     Самое сложное для сиды – суметь сделать рисунок крупным. Даже обычный бумажный лист размера, который мама почему-то называет «А-три», не вмещается целиком в ее поле зрения на разумном расстоянии. Приходится все время вертеть головой, да еще и елозить на стуле влево-вправо и взад-вперед. Но ведь и опыт рисования у Этайн немаленький: целых шесть лет! Карандашных контуров сида не делает вовсе, обходится одними только красками. Танька работает, держа кисть в левой руке, – такая уж ее личная особенность, неизвестно от кого доставшаяся: родители у нее вполне праворукие. Сделав несколько мазков, она время от времени ненадолго останавливается и, засунув уже изрядно обгрызенную ручку кисти в рот, пару секунд рассматривает ребят. Затем – макание кисточки в воду, смешивание красок на бумажной палитре – и еще несколько мазков. На бумаге потихоньку проступают два очень живых лица: рыжий Падди, повернувшись к своей белокурой собеседнице в профиль, что-то взволнованно ей рассказывает, а Санни, слегка склонив голову, задумчиво слушает.

     Увлекшись портретом, Танька не замечает тихонько подкравшуюся к ней сзади Орли. А та свешивает голову над правым плечом сиды, удивленно рассматривает рисунок. На лице ирландки, не видевшей прежде никаких изображений людей, кроме икон, сменяют друг друга удивление, восхищение… и испуг. Сида, колдунья из холмов, хоть и хорошая, как уверяет Падди, хоть и любовь их общего троюродного брата Кайла – а вот это совсем страшно, и как его угораздило-то? – делает подобия с живых, дорогих для Орли людей! Да еще и какие подобия – не искаженные и застывшие лица и фигуры, как на иконах в церкви, а прямо как настоящие, узна́ешь сразу! А те ничего и не замечают, беседуют себе! Да ведь, чего доброго, Этайн эта сейчас полную власть над ними обретет!

     – Зачем ты это делаешь? Красиво получается, конечно… но мне за ребят страшно. Эти подобия – они им не повредят? – Орли решает быть искренней с сидой, раз уж они помирились. К тому же с чего она взяла, что в снятии подобий этих непременно есть злой умысел? Лучше всего, пожалуй, задать прямой вопрос, от которого не увильнешь, – а соврать холмовая ведь не сможет!

     – Как зачем? И как портрет может повредить? – искренне не понимает Танька. – Я вот закончу рисунок сейчас и им подарю. Может, на стенку повесят, может, уберут куда-нибудь. Память будет о новоселье, о студенческих годах, да и о свадьбе – они ж ее нормально так и не отметили. Что в этом подарке плохого? Тут же никакого волшебства нет – просто умение и ничего больше!

     – Мне бы такое… умение… – немного растягивая слова, говорит ирландка: похоже, что хмельное пиво уже действует на нее. – Ладно! Рисуй, хороший подарок получается. Только подари им прямо сегодня, а то мало ли что! – и Орли удаляется обратно за стол.

     Как бы то ни было, а портрет приходится ребятам по душе. Санни, правда, пытается в благодарность поцеловать Таньку в плечо – это же все-таки дочь Хранительницы! – но сида успевает подставить щеку, да потом еще и чмокнуть мерсийку в ответ. Потом Танька подбегает к футляру с крутом, щелкает его застежками.

     – Это еще не всё! Сейчас я вам петь буду!

     И опять Орли пугается – хотя, пожалуй, и меньше, чем возле мольберта. Испуг этот все-таки не ускользает от глаз Таньки. Ну конечно же! Опять эти легенды – на сей раз, наверное, о колдовских песнях холмового народа, зачаровывающих, отнимающих волю и память! А если еще и о боевых песнях Немайн… Выход находится моментально. Сида смотрит на ирландку, слегка улыбается, даже чуточку приоткрывает рот, показывая только передние зубы – ни в коем случае не клычки!

     – Орли! Обрати, пожалуйста, внимание: у меня крут, а не арфа! Никакого колдовства не будет! И, кстати, я пою не как мама: мои песни не для войны, а для мира!

     Страх на лице ирландки сменяется сначала недоумением, потом изумлением… и возвращается обратно – пожалуй, даже становится сильнее. Да ведь Орли, похоже, только сейчас сообразила, с чьей дочерью сегодня познакомилась! Спасает ситуацию на сей раз Падди.

     – Орли, сестрица, ну чего ты боишься? – весело восклицает он. – Ты думаешь, мы песни Танни первый раз слушаем? Никогда ничего плохого не случалось еще! Ни разу!

     Ирландка в ответ машет рукой, пытается смеяться – получается у нее это громко, но как-то неестественно.

     – Ну, пой тогда, раз такое дело!

     Сида устраивается на том же самом стуле, сидя на котором рисовала. Ставит на правое колено тяжелый инструмент и набрасывает на себя ремень, прижимая им гриф к левому плечу. Мама учила Таньку технике игры правой рукой, так что держит крут Этайн почти традиционно, разве что левая рука у нее почти свободна и в состоянии брать гитарные аккорды. А что у крута не три струны, как обычно, а целых шесть, и что музыка, которую исполняет сида, звучит не совсем обычно, – к этому однокурсники уже привыкли. Удивляется, пожалуй, одна лишь Орли.

     – Ребята, вам повеселее песню или грустную? – спрашивает Этайн, обращаясь почему-то в основном к Санни.

     – Спой что-нибудь о героях! – неожиданно просит та. Падди согласно кивает.

     Как на грех, «серьезных» песен Танька выучила за свою жизнь немного, а уж о героях – с этим совсем тяжко. Обычно ценились в их компании песни веселые, шуточные. А тут… Видимо, никак ребятам от войны этой не отрешиться. Что ж такое спеть-то им? Разве что вот эту – сочиненную ею самой по мотивам одной из маминых сказок про сидов…

     – А если сразу и про героев, и про любовь – можно? И ничего, что песня длиннющая? – спрашивает Этайн. И, увидев согласный кивок Санни, берет первый аккорд.

     Песня у Таньки и в самом деле оказывается длиннющей. В текст ее сида ухитрилась вместить почти всю историю Берена и Лютиэн, перенеся ее события из неведомого Средиземья в хорошо знакомые слушателям Британию и Ирландию – ну и еще в те страны, в которых никто не бывал, но о которых много рассказывают здешние легенды. Берен превратился в этой песне в камбрийского рыцаря – благо имя такое и вправду встречается среди бриттов – а Лютиэн стала сидой-принцессой из волшебной страны вечной юности Тир-на-Ног. Ну а Моргот и его приспешники обернулись фоморами – злобными монстрами древних ирландских легенд, исконными врагами народа Дон. И изо всей этой мешанины родились диковинные стихи – рифмованные на местный лад, но со странным, непостоянным, скачущим размером, задающим непривычный, рваный ритм исполнения9. Поэтому Таньке приходится одни слова сильно растягивать, другие проглатывать, и все равно подружить друг с другом текст и мелодию сиде удается не очень – по крайней мере, так кажется ей самой. А если учесть, что публично эта песня исполняется вообще впервые… Нет, Ладди-то ее слышал и даже одобрил – но так то ж любящий брат! Ну а маме Танька это свое творение демонстрировать не рискнула. При маме, как показывает опыт, лучше вообще ничего не петь: у нее свои представления о вокале, и то, что получается у младшей сиды, видимо, совершенно им не соответствует. А вот как-то примут песню друзья?

     А друзья просто слушают. Слушают, как голос Этайн то взлетает в немыслимые высоты, то опускается вниз, то становится тихим-тихим, то заполняет собой всю комнату. Слушают и поначалу молчат. Прикрыла свои серые глаза и задумчиво облокотилась на стол Санни. Падди, раскрасневшийся то ли от переполнивших его чувств, то ли просто от выпитого пива, обнял ее за плечи, смотрит на свою жену с непривычной для постороннего взгляда нежностью. Вот и Санни прижимается к Падди, кладет ему голову на плечо – когда они сидят, разница в их росте перестает быть заметной… А ведь Танька, даже после того как узнала, что ее однокурсники решили пожениться, даже после их тайного венчания, по привычке продолжала воспринимать их отношения просто как очень крепкую дружбу. Нет, все-таки это совсем другое! И юная сида опять вспоминает, как сильные руки Кайла подхватывают ее, как кружат в воздухе…

     Песня звучит дальше, куплет за куплетом, и вот уже шепотом повторяет слова припева Олаф, а Каринэ даже пытается тихонько подпевать. Ни на миг не отводя от сиды широко раскрытых глаз – они у нее, оказывается, небесно-голубые – на Этайн с нескрываемым восхищением смотрит Орли.

     Когда смолкает последний аккорд крута, на несколько мгновений все затихают. Аплодисментов, конечно, не будет: Танька о том, что после понравившегося выступления можно хлопать в ладони, знает от мамы, но вообще-то такое здесь не принято. Вот крики одобрения в этих случаях – дело обычное. Но и криков сейчас тоже нет. Неужели не понравилось?

     – Здо́рово! – восклицает вдруг Олаф. – Я в жизни ничего подобного не слышал. Ни у наших бардов, ни у скальдов на родине отца. Как-то иначе звучит, даже не знаю… Вроде ни кеннингов нет интересных, ни чудес каких-то невероятных, а цепляет.

     – Ага! – присоединяется к нему Падди. – мне тоже очень понравилось! Я даже понял, кажется, в чем дело. Она у тебя, эта песня, какая-то очень… честная получилась, что ли. Если добро – так уж добро, если зло – так уж зло. Если преданный друг, так идет вместе до конца, а если кто-то кого-то любит – так ради дорогого человека и бессмертием своим пожертвует. Ты только сама не повтори судьбу этой самой Лютиэн, ладно?

     – Спасибо тебе, – тихо говорит Санни, почти без своего обычного саксонского акцента. – Красивая сказка у тебя получилась! Знаешь, подружка, теперь, после твоей песни, я, кажется, начинаю верить, что у нас всё тоже как-то уладится.

     – Смелая ты, холмовая! – подхватывает Орли. – Не филид, не бард – а решилась такое спеть! Это же какое-то старое предание, которое помнит только народ Дану, да? Я в жизни его не слышала! – ирландка тяжело поднимается со своего места и, слегка пошатываясь, направляется к укладывающей крут в футляр сиде, а потом нависает над ней, положив на ее плечо руку.

     – Слушай, холмовая! – на Орли, видимо, сильно подействовало выпитое пиво, она и оперлась-то на Танькино плечо, пожалуй, сильнее, чем следовало бы, чтобы просто выразить дружескую приязнь. – А ты… ты и правда хорошая вроде бы… Падди приятное делаешь, Санни… Раз ты такая… хорошая, может, и мне добро сделаешь? Заговори моего Слэвина от стрелы, а? Или помоги найти Савин… раз она жива? Она же жива, ты же говорила, а ты же не врешь никогда, холмовая! – Орли всхлипывает, тыкается пахнущими пивом губами сиде прямо в ухо, жалобно умоляет ее свистящим шепотом:

     – Найди ее, слышишь! Хотя бы подскажи… подскажи, где искать… Ну что тебе сто́ит, соседка, а?

     И Танька с ужасом понимает, что не знает, ни что сказать в ответ, ни как вообще поступить. Да, Орли, конечно, пьяна – но ведь хмель сейчас лишил ее сил сдерживать в себе настоящую застарелую боль, заставил поверить в колдовскую силу скромной студентки, ну разве что немножко разбирающейся в лекарственных травах, и ухватиться за эту веру, как утопающий за соломинку – а уверенность в своем знании даже травного-то ведовства, похоже, исчезла у сиды вместе с ведьминской прической. Да, скорее всего, ирландка потом заснет, а поутру и не вспомнит, что молила сиду о помощи, а если все же вспомнит, то будет стыдиться своей слабости и постарается забыть этот разговор. Только вот Этайн-то его не забудет уже никогда.

     Когда Танька окончательно осознает всю свою беспомощность, к ней является, наконец, спасение – в лице мерсийки. Похоже, та уже не раз сталкивалась с чем-то подобным и знает, как обращаться с родственницей мужа, когда она в таком состоянии. Санни просто подходит к висящей на сиде Орли, аккуратно берет ее за руку, отводит к кровати и бережно, но решительно укладывает на нее. Ирландка, по-прежнему всхлипывая, сворачивается на кровати оранжевым клубочком и вскоре засыпает.

     Настроение у всех, похоже, безнадежно испорчено. Танька чувствует себя виноватой: не сумела вовремя успокоить эту Орли, сказать ей что-то важное. Но как можно быстро привыкнуть к тому, что старшие могут быть беспомощными, неправыми, глупенькими? К тому, что кто-то может отчаянно ожидать от тебя помощи, в том числе и непосильной? И кто поступил более правильно – сида, попытавшаяся выслушать выпившую слишком много хмельного ирландку без какой-либо пользы для нее, или же Санни, решительно прекратившая эту сцену, но ничем не утешившая девушку, сначала потерявшую сестру, а теперь проводившую на войну жениха?

     – Санни, мне, наверное, двоюродную свою домой отвести надо, – задумчиво говорит Падди.

     – Не нужно бы ее трогать, – отзывается Саннива. – Пусть поспит до утра. А мы уж как-нибудь... с краюшку.

     – Ребята, помочь в комнате убраться? – спрашивает Каринэ. Вот тебе и богатая купеческая дочь-белоручка!

     – Да что тут убирать? – улыбается Санни, – Завтра утром, перед занятиями, я крошки со стола смету, кружки перемою, Падди пустой бочонок на двор вынесет – и всё. А вечером картину Танни над кроватью повесим – и станет совсем уютно!

     На улице по людским меркам, наверное, уж темно – Танька догадывается об этом, глядя на горящие газовые фонари. Выйдя из дома, где поселились Падди и Санни, студенты некоторое время идут втроем – Олаф, Каринэ и Танька. Сида отделяется от компании первой, направляясь к Жилой башне. А Олафу надо сначала проводить подругу до «александрийской» слободы, а уж потом идти домой, на другой конец Кер-Сиди. Попрощавшись, Танька бежит к своему возвышающемуся над городом дому. По мере приближения к Жилой башне Этайн все меньше ощущает себя взрослой студенткой-третьекурсницей, вновь превращаясь в четырнадцатилетнюю девочку-подростка. Настроение у нее... честно говоря, так себе. И новоселье оказалось подпорчено, пусть и не по ее вине, и дома ее ждет не особенно ласковый прием. Вот сейчас ее встретит нянюшка Нарин – и что юная сида ей скажет? Что поспала из положенных четырех дневных часов хорошо, если десять минут, и то прямо в аудитории? Что съела за весь день пару фруктовых лепешек с кофе в «мушатнике» да печенинку всухомятку на новоселье – вместо необходимого ей хотя бы одного мясного или рыбного блюда? А то, что она познакомилась с двумя интересными людьми – с мэтрессой Изангильдой и с мэтром Рори, что получше узнала однокурсников из параллельной группы и что все-таки сумела сделать друзьям подарок на праздник – это ее в нянюшкиных глазах, увы, оправдает вряд ли...

     Глава 8. День неприятностей

     Второй день нового учебного года не задается у Таньки с самого начала. По сути дела, он даже и не начинается, а просто плавно перетекает из предыдущего. Сначала сиду не особенно ласково встретили дома – и добро бы, если только нянюшка! Пришлось Этайн вместе с мамой читать справочник по лечению сидов – точнее, две его главы, о питании и о сне. А еще точнее – о том, что бывает, если не следовать предписанному режиму. С просмотром соответствующих иллюстраций. Например, очень реалистически исполненного изображения лежащего без сознания сида, кожа которого в самых разных местах полопалась и сочится кровью (подпись: «Вызванный нехваткой витамина B12 преждевременный процесс обновления, осложненный нарушениями метаболизма белков и липидов» – вот так многообещающе!). Или не менее натурально выглядящего рисунка, на котором изображено безумного вида длинноухое двуногое существо, пожирающее в сыром виде то ли пойманную, то ли подобранную уже мертвой крысу («Временное помутнение рассудка при обновлении больших полушарий головного мозга» – ага, то самое, которое наступает при исправлении всяческих расстройств центральной нервной системы). Конечно же, это было невероятно ценное и своевременное дополнение к так и не утихшим до конца Танькиным переживаниям по поводу носительства «цветовой слепоты»… В общем, такой свою дочь Хранительница еще не видывала! Лиловая от ярости Танька с прижатыми ушами и оскаленными зубами наговорила ей всего: и о том, что никто не должен сметь посягать на ее свободу, и о том, что Сущности – косорукие неумехи, испортившие ей жизнь, и о том, как надо выбирать отца для своего ребенка... Сейчас Этайн мысленно оглядывается назад и тихо радуется: хорошо, что папы дома не было! А вот мама... Она тогда побледнела, глубоко вдохнула воздух и как будто закаменела. Когда младшая сида изо всех сил хлопнула дверью, выскакивая прочь из библиотеки, старшая не шевельнулась и не проронила ни слова, так и осталась сидеть рядом с раскрытой книгой. А потом было так тошно на душе, хотелось прийти к маме, попросить прощения, приласкаться – но появившийся вдруг откуда-то в Таньке дух противоречия не дал этого сделать. Танька провалялась на кровати всю ночь, и часы обычного своего сна, и часы ночного бодрствования, так и не заснув, а вместо этого страдая от собственной выходки, убеждая себя в своей правоте и, в довершение всего, ощущая непривычную боль в груди.

     Утром Этайн быстро собралась и выскочила из дома, не прощаясь. Завтракать не стала демонстративно: будут знать, как учить ее правильному образу жизни! Посмотрелась в зеркало, ужаснулась своему виду, кое-как сполоснулась, оделась и побежала. Поволокла рюкзак в руке: грудь за ночь так и не перестала болеть, а уж натягивающих кожу лямок и вовсе не выдержала. Так, с гордо поднятой головой и с синяками под глазами – хорошо хоть красных белков не видно! – она и заявилась в аудиторию прямо перед началом семинара по философии.

     Первое, что бросилось в глаза: в группе не хватает доброй половины людей. Нет ни Олафа, ни Падди, ни Санни. Из вчерашней компании – одна Каринэ. В этот раз она похожа на сиду не только размером глаз и не только своей худобой: синяки под глазами у нее примерно такие же, как у Таньки, белки глаз тоже краснющие – только их еще и видно замечательно. Хорошо знакомый по прошлому году преподаватель-философ, батюшка Элиан, опять бубнит что-то себе под нос. Раньше, бывало, сида специально задавала ему на занятиях каверзные вопросы, чтобы было веселее – но сейчас ей никак не сосредоточиться: то ли не выспалась, то ли слишком разозлена, то ли мешает странное недомогание.

     Время на паре тянется медленно, монотонный голос преподавателя, чуть ли не полчаса комментирующего неудачный рассказ Серен о понятии адиафоры у стоиков и у апостола Павла, вгоняет в сон. Сида начинает клевать носом, тут же в ужасе прохватывается, пытается сосредоточиться, но дремота все равно не хочет отступать. Батюшка Элиан наконец завершает свой рассказ, оглядывает подслеповатыми глазами аудиторию.

     – Ну, дети мои, а кто теперь сможет рассказать об этике стоиков? – задумчиво произносит он наконец.

     Судя по опыту прошлого семестра, обычно добровольцев, вызывающихся ответить, на семинарах по философии не находится – разве что иногда, когда Серен решается на попытку заработать себе лишний балл к зачету. Обычно же дело кончается тем, что после недолгого ожидания батюшка Элиан назначает такого героя сам. Ну а дальше – как уж повезет…

     Сейчас на Серен надежды нет: она только что пыталась пересказать материал прошлого года, причем, судя по последовавшему за этим долгому печальному бубнению батюшки, ничего хорошего у нее не получилось. Так что Таньке придется лишь уповать на то, что указующий перст «философа» ее минует.

     Увы, напрасные надежды. Водянистые глаза преподавателя останавливаются именно на сиде, костлявый палец с длинным желтым, украшенным траурной каймой на конце ногтем нацеливается ей прямо в несчастную ноющую грудь – хорошо еще, что не может дотянуться до нее через три ряда.

     – Этайн, дочь моя, не поведаете ли об этом почтенным коллегам?

     Раньше в подобных ситуациях Танька всегда как-то выкручивалась: во-первых, кое-что у нее всегда оставалось в памяти с лекций, а во-вторых, часто удавалось придумать оказывавшийся потом правильным ответ «из общих соображений». Но в этот раз голова у нее почему-то наотрез отказывается работать.

     – Я не подготовилась сегодня, батюшка, – честно признаётся Этайн. – Извините. У меня вчера был очень трудный день. Я постараюсь исправиться.

     Конечно же, батюшку Элиана такой ответ не устраивает. Однако другие ответы оказываются ничем не лучше. Безуспешно подняв с места еще двух студентов – монаха и Дайре-моряка – он некоторое время пытается что-то рассказывать сам, сердится на невнимание слушателей, наконец раздраженно машет рукой… и раньше времени завершает занятие, нежданно-негаданно подарив своим безалаберным подопечным больше получаса свободного времени.

     Танька и Каринэ почти одновременно оказываются в коридоре. Так же одновременно они поворачиваются друг к другу и вдруг, как будто сговорившись, произносят одну и ту же фразу:

     – Что у тебя стряслось?

     Ответы, однако, у них оказываются разные.

     – С мамой поругалась, – честно признаётся сида. – Очень сильно поругалась. Я сама дура, если что. Ну, и после вчерашних происшествий еще в себя не пришла…

     – У меня всё хуже, – говорит в ответ армянка. – Олаф в госпитале.

     – Ой!..

     – Ага… Знаешь, что произошло? Вскоре после того, как ты отвернула от нас в сторону своей башни, откуда-то появились трое парней. И затеяли с ним разговор. Только с ним, я для них как пустое место была. А они ему… Нет, говорил вроде бы один. Еще выговор у него такой странный был, да…

     – Саксонский? – пытается уточнить Танька.

     – Не знаю я. Ты не забывай: для меня ведь камбрийский тоже не родной. Но то, что тот парень произносил слова неправильно, – это точно. И представляешь, что́ он Олафу сказал? Что теперь они знают, что благородная леди Саннива ночует у постороннего мужчины, и что за их молчание придется платить! А иначе, мол, они донесут обо всем ее отцу! Представляешь! А ведь даже если отец Санни узнает, что Падди приходится ей законным мужем, то легче-то от этого не станет. Наоборот! Оказывается, в семье у Санни исповедуют веру предков, а она еще и крестилась перед тем, как венчаться! Это мне Олаф уже потом объяснил, я и не знала.

     – А потом Олаф, конечно, полез драться? – догадывается сида. – Знаешь, я бы, пожалуй, тоже не стерпела! Подлость какая!

     – Ну да! Олаф и схватился за нож. Но он же у меня ботаник, а не воин! Клинок у него просто выбили из рук. А потом стали бить – втроем одного! А я… Меня тоже драться не учили: у нас же это не принято, чтобы девушки оружием владели… Я все равно полезла, так один из них, с бородкой, просто сбил меня с ног. Он еще сказал мне, что… – Каринэ всхлипывает, – что если бы я не была такая страшная, тощая, носатая… Я правда носатая уродина, Танни?.. А потом они ушли, а Олаф пытался встать и не мог… Я звала, звала на помощь – никто не откликался – а ведь город же, и не так уж поздно! Потом, наконец, служитель с ветряка пришел – мы вместе Олафа до больницы и донесли. В общем, ногу ему они сломали и три ребра… Я всю ночь при нем сидела – теперь, наверное, отец мой всё узнает… Ко мне же двое как бы охранников приставлены, Самвел и Петрос, а на самом деле они не столько меня саму защищают, сколько семейную честь, как они ее понимают. Я вчера от них сбежала – думала, вечером вернусь, а вышло всё вот так…

     – Может, отец вас с Олафом простит, если всё узнает? Вы ж тоже христиане, как и мы, у тебя же таких проблем, как у Санни, с венчанием быть не должно?

     – Танни, господи, какая же ты еще маленькая! Ты что, правда думаешь, что Санни не разрешали выйти за Падди из-за разницы в вере? Да если б к ней знатный и богатый сакс посватался, то, будь он хоть святой христианский, ее бы отдали замуж, не раздумывая! Просто… Понимаешь, для саксов все остальные – как бы не люди, а так… скотина двуногая, захотел – запряг, захотел – зарезал. Ну, не для всех, конечно, но вот для таких, как отец Санни – а он при дворе мерсийского короля состоит, между прочим, – вот для них – точно. А у меня – другое. Во-первых, у меня ни братьев нет, ни сестер – мама после моего рождения заболела и больше не может иметь детей. Так что я – единственная наследница. А наследство – это не только лавки в Трапезунде, Александрии и Тарсе, но и несколько торговых судов, ходящих между Африкой, Анатолией и Грецией… Ходивших, вернее, – до последнего времени. Ну, отец и хочет это всё достойному, по его мнению, человеку передать – вместе со мной. А Олаф – он же совсем не торговец по складу своему. Да и насчет веры всё не так просто. Один наш богослов, вардапет Оганес, умудрился рассориться с тогдашним нашим католикосом – по-вашему, патриархом: не договорились, сколько природ у Иисуса Христа – Каринэ быстро крестится слева направо. – А он же не просто священником служил, а одно время даже сам вместо католикоса был. И человек он был хороший, о бедных заботиться учил… А католикос пытался с Константинополем дружить – там как раз тогда патриархом Пирр был, тот самый, который потом здесь, в Камбрии, поселился…10

     – Батюшка Пирр, который меня крестил? – удивляется сида. – Но он же тоже хороший был! И мама так говорит, и я сама его немножко помню…

     – А почему ты думаешь, что хорошие люди не могут поссориться друг с другом? – печально улыбается Каринэ. – Особенно если каждый убежден в своей правоте? А Пирр этот, кстати, похоже, не так уж и прост был, уж не обижайся, ладно?… Ну, дальше – больше. Богослова этого многие поддержали – и простые люди, и правители. А потом и он умер, и тогдашний католикос тоже. Новый глава нашей церкви уже скорее разделял взгляды вардапета Оганеса, а не прежнего католикоса. Дело зашло так далеко, что некоторые князья наши сказали, что они лучше власть Халифата призна́ют, чем ромейскую ересь исповедовать станут. Я думаю, честно говоря, что они тоже лукавили, не о вере заботились, а о своей выгоде какой-то. В общем, не ладят сейчас наша церковь и ваша друг с другом.

     – Знаешь, Кари, что я думаю? – говорит вдруг Танька. – Я, наверное, и правда, маленькая еще… И вот как маленькая и жизни не видавшая, да еще и не совсем человек, с мозгами вывернутыми, скажу тебе: не возвращайся ты к себе в Анатолию! Ты же умница, Кари, и историю своей страны знаешь замечательно, и географию, а как рассказываешь-то! Вам бы с Олафом вместе в Университете нашем остаться насовсем! Из тебя бы такой преподаватель получился! А твои же тебя в четырех стенах закроют, и ты знаниями потом разве что с детьми своими делиться сможешь – это если еще у тебя дома всё хорошо сложится.

     – Там видно будет, – осторожно кивает головой Каринэ. – Пока даже не хочу так далеко вперед заглядывать. Мне бы сейчас Олафа в больнице поддержать как – у него болит всё, да еще он себя за неуклюжесть казнит, мучается. Но ведь не все же могут сразу и учеными быть, и на мечах драться, правда же? Может, он тем и хорош, Олаф, что мирный совсем, хоть и сильный. Только вот не в то он, кажется, время родился... – и без того от природы печальные глазищи армянки делаются совсем грустными. Помолчав немного, Каринэ вдруг продолжает:

     – Сбегу я сейчас с занятий, наверное. Сегодня за мной Петрос следить должен, а он глупый, толстый и выпить любит. Наверняка уже в пивной сидит – уверен, что я из Университета до конца последней пары никуда не денусь. А меня Олаф в госпитале ждет – вот так-то!

     – Знаешь, а я тоже сбегу! Все равно ничего с учебой у меня сегодня не получается! Дойду, пожалуй, до Падди и Санни– что-то не нравится мне их отсутствие!

     – Ага. Дойди – это правильно будет. Только будь осторожна: мало ли что? Вдруг эти же парни там? А ты ведь не носатая, как я.

     – Зато я ушастая! – беспечно отмахивается сида. – То ли как коза, то ли как ослица. Видишь, мне тоже комплимент отменный вчера отвесили! Между прочим, от этих замечательных парней лучше всего именно такие комплименты и получать – безопаснее выйдет! Кстати… Тебе Олаф такое вот имя не называл: Оффа, сын Вульфа?

     – Нет, а что? – недоумевает Каринэ.

     – А что-то сдается мне, что одного из этих парней именно так и звали. Самого разборчивого в девичьих ушах и носах, вот! Могу и ошибаться, конечно, но…

     – Как это?

     – Да вышла вчера одна история…

     – А… Поняла, о чем ты! Я как-нибудь Олафа спрошу, не те ли это парни были, – когда ему получше станет, конечно… Только знаешь, Танни… Что-то не то с тобой. Я тебя такой не помню.

     – Какой, Кари?

     – Я даже и сказать-то как не знаю… Обещай, что не обидишься!

     – Кари, я сама чувствую, что со мной что-то не так! Так что лучше говори – тогда, может, я в себе разберусь. Я не обижусь – обещаю!

     – Танни… Ты только правда не обижайся… Ты сегодня ведешь себя как-то необычно. Как бы это сказать… Нет, не нахальная, конечно… Просто раскованная какая-то, самоуверенная, что ли… Знаешь, с некоторыми, особенно с мальчишками, такое делается, когда они немножко пива или вина выпьют – так, что еще не пьяные, но глаза уже блестят. И тогда им всё нипочем. Или так еще бывает, когда ты только что влюбилась…

     – Нет, Кари, это не то. Хмельное на меня вообще не действует, как и на маму. Да и радостной и счастливой я себя не чувствую. Просто мысли в голове быстро-быстро бегают, так, что я за ними не успеваю. И настроение скачет всё время. Вот только что была увереннее некуда, а потом вдруг раз – и становится страшно-страшно. Еще чуточку времени проходит – и снова прилив сил, – и вот так по кругу. Я боюсь, что это из-за распорядка дня неправильного: сколько положено не спала, да еще целый день на одном мучном сидела. Хотя мама моя когда-то несколько недель только лишь на овощах и зелени выдержала… Не должен на меня всего один день неправильного распорядка так подействовать… Не знаю, в общем. А еще у меня с ночи грудь болит – всё сильнее и сильнее.

     – Так, давай-ка подумаем… Зря, что ли, на естественном учимся?

     – Давай лучше я вечером дома сама попробую разобраться. У меня ведь справочник есть. Многотомный, полный. А сейчас некогда! Мне как раз вроде бы полегчало. Так что бежать надо! Вдруг эти гады к Санни и Падди заявились – так я им такую веселую жизнь устрою, что они туда дорогу навсегда забудут!

     Теперь Каринэ смотрит на сиду если и не с ужасом, то с неподдельной тревогой. Что-то с головой у Этайн сегодня определенно не так! И оставлять Танни предоставленной самой себе ей очень не хочется. К Олафу бы ее с собой прихватить, вот что! А в госпитале может быть, между прочим, мэтресса Бриана: она не только между факультетами разрывается, но еще и практикует как врач. В том числе как личный консультант Хранительницы – и, значит, сидов лечить умеет!

     – Так, Танни, вот что! Ни к какой Санни ты сейчас не пойдешь! Пошли со мной к Олафу! У него всё и обсудим. Между прочим, на Падди и Санни ему тоже не наплевать! – и Каринэ бесцеремонно хватает сиду за руку, тащит ее к выходу. Танька какое-то время пытается вяло сопротивляться, потом окончательно сдается, покорно идет по улице, одной рукой держась за подругу, а другой волоча по мостовой свой несчастный рюкзачок.

     Новый неприятный сюрприз настигает Таньку и ее спутницу возле собора: навстречу попадается молоденькая горожанка. Ее красно-желтый, цветов Монтови, плед аккуратно свернут, перекинут через плечо и служит переноской мирно спящему грудному младенцу. Раньше сида и внимания бы особого не обратила на юную мать с ребенком: мало ли кто может по дороге встретиться? Но сейчас младенец полностью завладевает Танькиным вниманием. Почему-то он становится для нее безумно желанным. Странные образы и поступки заполняют воображение сиды: вот она выхватывает дитя из рук матери и уносится с ним куда-то далеко-далеко, вот она живет с ним в уединенном домике, играет с ним, кормит его, купает, наряжает, вот подросший малыш уже делает первые шаги пухлыми ножками, вот называет ее мамой… Ноги сами несут Таньку наперерез женщине, сердце бешено колотится, глаза неотрывно смотрят на недовольно гримасничающее, но такое милое личико только что проснувшегося ребенка. Лишь огромным усилием воли ей удается остановить этот бег в трех шагах от незнакомки. Теперь Танька стоит перед ней, пытается отдышаться, отчетливо осознавая всю нелепость своего поведения и сгорая от стыда. Сзади стоит запыхавшаяся Каринэ – в глазах ее ужас.

     – Простите, если я ваc напугала, – беспомощно лепечет сида, – но у вас такое милое дитя…

     Женщина действительно изрядно испугана. Оглядев с ног до головы стоящую перед ней странную тощую рыжую девицу, не отрывающую глаз от ее ребенка, она вдруг крепко обхватывает младенца руками, срывается с места и стремглав бежит прочь. К великому облегчению Каринэ, Танька не кидается следом, а остается на месте, закрыв руками глаза.

     – Да что же это такое на меня нашло? – шепчет она, как ей кажется, едва слышно. Каринэ, однако, реагирует немедленно:

     – По-моему, у тебя что-то с головой, Танни. Подумай-ка: ты ничего дурманящего выпить или съесть не могла? Ну, например, ягоду какую-нибудь незнакомую, или гриб, или корешок? Или даже что-нибудь из обычной человеческой еды или питья, но такое, чего ты раньше не пробовала: мало ли какие у твоего организма особенности…

     – Нет-нет, что ты! Всё, что я ела, – домашнее печенье и еще хлебец у мэтрессы Изангильды. Обычный такой фруктовый хлебец… Я думаю, она даже не сама его испекла, а в лавке купила. Кофе еще я выпила… с сахаром… Нет-нет, не думаю. А то, что я только что натворила… Знаешь, я поняла! Это такое слабое место у женщин нашего народа. У взрослых женщин, правда… Только воспитанные леди при виде младенцев держат себя в руках, а я… выходит, я дикарка какая-то, а не дочь Хранительницы… Ну что ж! Дикарка с мечом на страже – самое то, что нужно сейчас ребятам!.. Пришибу Оффу этого – а потом уйду жить в холм, раз уж среди людей не получается. Украду себе младенца какого-нибудь и буду с ним вдвоем жить-поживать! – сида вдруг всхлипывает раз, другой – и начинает рыдать в три ручья.

     – Так! Жить-поживать, значит? С младенцем? А ты еду-то готовить умеешь? А стирать? А шить? И, между прочим, и продукты, и материал для одежды еще где-то добыть надо… Знаешь, остынь-ка немножко! А то сейчас наговоришь сгоряча всякого – а потом что будешь делать? Сидовы слова-то, между прочим, на ветер не бросаются! – оказывается, Каринэ за годы пребывания в Кер-Сиди неплохо поднаторела в местных представлениях о холмовом народе.

     И, судя по всему, попала точно в цель. Потому что Танька вроде бы совсем сникает, опускает голову и уши – однако и рыдать тоже перестает. Вяло машет рукой, печально соглашается:

     – Права ты. Дикарка из меня тоже не получается. Готовить я только походную еду умею, как брат учил, иголки в руках не держала, охотиться никогда не пробовала… Зарабатывать деньги… ну, разве что знахарством смогла бы, может быть… да и то вряд ли. Сама у себя определить болезнь не в состоянии – где уж тут другим помогать?..

     – Вот что я тебе скажу! Может, ничего страшного с тобой и нет: просто взрослеешь ты вот так… не по-человечески. Спросила бы я у тебя… некоторые подробности, да только я ж лишь о том, как это у обычных девушек бывает, знаю… Тебе бы с мамой своей поговорить: она-то сидовский организм знает хорошо, да и себя в твоем возрасте помнить должна.

     – Да в ссоре же я с мамой! Мне лучше ей теперь и на глаза не попадаться, – печально отвечает сида. О том, что Немайн помнить себя в Танькином возрасте просто не может, приходится молчать. – А насчет «некоторых подробностей» – ты права, у нас не так, как у нормальных людей. Чтобы эти… «подробности» начались, нам сильно влюбиться надо… и еще кое-чем с мужчиной заниматься начать – именно во влюбленном состоянии. Тогда организм к зачатию готовиться начнет, во всех проявлениях… и со всеми неудобствами. Ну, и во время обновлений такое тоже происходит – только мне первого обновления еще много лет ждать… Так что с женщинами нашего народа браки по расчету лучше не заключать: можно и без детей остаться, – Танька наконец чуточку улыбается.

     – Везет же вам!.. Слушай, но ведь тогда всё сходится! Нервная и эндокринная системы – они же очень тесно связаны друг с другом, даже у обычных людей, да что там – даже у животных! А у тебя всё сложилось вместе неудачно, и взросление, и нервное переутомление – вот и результат!

     – Да ничего нам не везет! Меня вот родители больше пяти лет завести не могли – пока Ладди не подрос! Тоже такая милая сидовская особенность: пока мать чувствует, что ее ребенок нуждается в заботе, еще одного ей не удастся зачать при всем желании. Представляешь, каково папе-то было, наверное: все это время подозревать, что тебя не любят, а лишь зачем-то терпят! К тому же он ведь человек, а не сид, для него и пять-то лет – огромный кусок жизни.

     За такими разговорами Каринэ и приводит отвлекшуюся от самокопания и более-менее успокоившуюся Таньку в госпиталь. Оказывается, Олаф лежит на первом этаже, в отдельной палате. Девушки застают у него еще одну посетительницу – рыжую Орли: выясняется, что она откомандирована сюда Санни, собравшей своему защитнику какие-то немудреные гостинцы.

     – Сама Саннива выйти из дому теперь боится, – объясняет Таньке ирландка. – Падди говорит, что эти парни саксонские уже и к нему подходили, деньги вымогали. Только потом улепетывали от него быстро-быстро. Ты не смотри, что Маэл-Патрик росту низенького: он же О'Кашин настоящий, потомок Кормака Каша! Стало быть, и у него, и у меня тоже в жилах толика вашей сидовой крови течет. Мы и королю здешнему Гулидиену Мак-Ноуи родней приходимся, хоть и дальней, – вот так-то! Так что такого, как Падди наш, не напугаешь: получишь от него по ушам – мало не покажется!

     Олаф, слушая трескотню Орли, морщится, хмыкает, качает головой. Понимать ирландку – та́ еще задача: говорит она по-камбрийски с жутким акцентом, то и дело перескакивая на свой родной язык. А когда все-таки разберешь, что́ она вещает, – обидно делается! Хоть и не говорит Орли прямо, что из потомка викинга боец вышел никудышний – а получается именно так.

     – Сейчас-то Падди где? – спрашивает он наконец.

     – Ну, когда я от них уходила, он дома был, Санни утешал. Она одна оставаться дома тоже боится, не только на улицу выходить.

     – Я подменю его потом! – неожиданно встревает в разговор сида. – Я, конечно, не потомок Кормака Каша, но все-таки тоже кое-что могу!

     Каринэ опять смотрит на Таньку с опасением. Зато Орли вдруг начинает прямо лучиться от счастья.

     – Вот это да! У тебя же в роду сам Нуада Среброрукий! И мать твоя – воительница великая! Как хорошо будет, если ты Санни защищать возьмешься! – выпаливает ирландка.

     – Считай, я уже взялась! – похоже, Танькой опять овладевает нездоровая бесшабашность. Теперь уже не только Каринэ, но и Олаф настораживается.

     – Танни, ты не принесешь мне водички? Там в конце коридора бочка стоит, – просит он вдруг сиду, протягивая ей пустую кружку. И, едва сида скрывается за дверью, начинает расспрашивать Каринэ – и не о Санни и Падди, а об Этайн.

     – Кари, что это с ней? Никогда не видел Танни такой странной! Что за сентябрь выдался! Еще только второе число – а я уже валяюсь с ногой в лубках, Падди и Санни в какой-то мерзкой осаде, а теперь еще и сида наша не в себе!

     – Наверное, просто взрослеет она вот так… на свой сидовский лад. Я попробую за ней присмотреть, конечно. Может, леди Бриане ее покажу, если удастся. Ты-то сам как? Очень больно?

     И оба не замечают, что вслед за Танькой в коридор выскочила еще и Орли. Спохватываются они лишь тогда, когда с полной кружкой в палату вместо сиды заходит больничная сиделка.

     – Вы просили воды, бонур?

     Между тем две рыжие девушки – одна в оранжевом платье, более плотного телосложения, веснушчатая и повыше ростом, другая, в зеленом, нескладная, худющая, с огромными изумрудными глазищами – уже вовсю бегут на окраину Кер-Сиди, к домику с хорошо знакомой им мансардой. Вот они уже миновали оба ветряка, скоро будет собор…

     – Подожди-ка, Орли! – часто дыша, кричит вдруг девушка в зеленом. – Мне домой забежать надо – переодеться и оружие прихватить!

     – А тебя там не поймают, не запрут?

     – Ты что? За кого ты моих родителей принимаешь? Да и нет их дома наверняка!

     В башню Этайн попадает без труда: привратник сразу узнает ее. Внутри оказывается тихо: не слышно голосов ни мамы, ни отца, ни даже привычного ворчания нянюшки Нарин. На глаза тоже никто не попадается. Кажется, удалось остаться почти никем не замеченной!

     В своей комнате сида быстро стягивает с себя все три платья и решительно переодевается в те самые зеленые мужские штаны и рубаху, в которых занималась с Ладди верховой ездой и фехтованием. Затем она направляется в парадный зал. Вот она, коллекция оружия! Немного поколебавшись, Танька снимает со стены аварскую шашку11. А почему бы и нет: это же, в конце концов, ее личная вещь, подарок от тети Насти. Имеет право взять! Теперь можно и к выходу!

     – Стой!

     Женский голос. Незнакомый. Требовательный, холодный. Доносится сзади. Сида резко оборачивается, одновременно выхватывая шашку из ножен. Боевая стойка, как учил Ладди!

     Навстречу – фигура в черной облегающей одежде. Женская. В левой руке узкий прямой меч.

     – Верни оружие на место!

     – Кто ты такая? Что ты делаешь в моем доме? – сида старается говорить громко, уверенно, не показывая своего испуга.

     – Служба охраны!

     – Я хозяйка шашки!

     – Знаю! Все равно повесь на место. Приказ Святой и Вечной!

     – Хозяйка шашки – я! Повторяю еще раз!

     – Не дури! Иначе отберу силой! Для твоей же безопасности.

     – Я не просила вас обо мне заботиться! Тем более – таким вот образом! Где же вы были, когда преступники избивали одного из моих друзей? И почему никто не оградил еще двоих моих друзей от гнусных вымогателей?

     – У меня другие обязанности: охранять тебя. Все вопросы – к леди Хранительнице. А сейчас – повесь оружие на место!

     – Нет!!! Попробуй отними!

     Сида не атакует, хотя и готовится к обороне: в конце концов, перед ней не враг. Если только, конечно, эта женщина – та, за кого себя выдает. Нет, скорее всего она действительно стражница из службы охраны: похожа по манере говорить. Таких стражников – скрибонов – Танька видела много раз: на официальных мероприятиях они охраняли Хранительницу и сенаторов. Правда, до сих пор Таньке доводилось сталкиваться лишь со скрибонами-мужчинами – специально обученными воинами рыцарского звания. О скрибонах ходили невероятные слухи: что их готовят в особой школе под руководством лично сэра Эмилия, что они могут видеть в полной темноте, умеют двигаться совершенно бесшумно, при необходимости превращают любой подручный предмет в смертоносное оружие или даже одними голыми руками справляются с вооруженным до зубов противником… Конечно, против такого воина ей не выстоять – даже если это женщина. Но и шашку свою так просто Этайн не отдаст!

     – Эмлин, опусти меч! И ты, Таня, тоже!

     Отец! Появился в зале незаметно, совершенно бесшумно – и как только это ему удалось, с протезом-то? Стоит позади сиды, если верить ушам – на расстоянии метров полутора, чуть справа.

     И стражница, и Танька покорно опускают клинки.

     – Ну что ж, стойку ты приняла правильно, молодец! – сэр Тристан ап Эмрис выходит из-за Танькиной спины, становится между дочерью и ее недавней противницей. – А вот то, что оставила свою спину незащищенной, – это ошибка. У тебя, как и у мамы, слабое боковое зрение, из-за этого ты можешь не заметить опасности сзади. В этой ситуации тебе лучше было отступить к стенке. Но в смелости тебе не откажешь! А теперь объясни, пожалуйста, что здесь все-таки происходит.

     – Папа, это я требую объяснения! С каких пор я не могу взять свою собственную вещь?

     – Потому что это боевое оружие! Если я правильно понял, ты ведь взяла шашку не для того, чтобы полюбоваться ею и повесить на место. Может, объяснишь, с кем ты собралась сражаться? Кстати, на улице тебя дожидается какая-то девица в желтом платье и с такими же волосами – не с ней ли?

     – Папа, это моя подруга, и уж с ней-то я точно сражаться не стану. Между прочим, волосы у нее не желтые, а медные, как у меня! А сражаться я собираюсь с подонками, преследующими двух моих друзей – Маэл-Патрика О'Кашина и его жену Санниву верх Кудда.

     – Хм… Странная какая пара – ирландец и саксонка… Знавал я одного Кудду, был он лет десять назад у мерсийского короля придворным и, по правде говоря, человеком показал себя не особенно приятным. Надеюсь, твоя подруга – не его дочь?

     – Не знаю. Родом Санни из Бата, из какой-то знатной семьи. Может, и дочь твоего знакомого. Но я бы не стала судить о детях по их родителям: можно сильно ошибиться! Скажи мне лучше вот что: почему меня эти ваши скрибоны втихаря охраняют, а в это время в городе над беззащитными студентами измываются негодяи, вымогают у них деньги, избивают, и никому, кроме нескольких их однокурсников, до этого нет дела? Как я должна теперь смотреть своим друзьям в глаза, а?

     – А они в городскую стражу обращались хотя бы?

     – Не знаю. Возможно, что и нет. Этот кошмар начался только вчера, а сегодня уже один мой друг в госпитале, а два других не могут покинуть дом – и как им до стражи-то добраться? Да и еще неизвестно, сочтут ли ребят невинными жертвами?.. Папа, скажи честно: эта… скрибонесса – она меня все время тайно сопровождает? Если да – почему вчера никто не вмешался, когда я пошла домой, а к моим друзьям немедленно подошли эти гады? Знаешь, мне очень стыдно теперь! Я чувствую себя предательницей какой-то!

     – Таня, а что значит «неизвестно, сочтут ли невиновными»?

     – А то и значит! Только ни в чем они не виноваты на самом деле, вот так! В общем, пусти меня: там Орли, наверное, уже издергалась вся! И разреши все-таки взять с собой шашку! Спасибо за науку, кстати: буду лучше следить за спиной. Если что, у меня кроме глаз еще и уши есть!

     – Вот что! Одна ты не пойдешь – это мое слово как отца. Но если там страдают неповинные – что ж, тогда пойдем вместе! И вот это уже мое слово как рыцаря. Только я должен знать всё в подробностях – чтобы быть уверенным в своей правоте.

     – Тогда убери эту… Подробности – они личные. И вообще… Сделай, пожалуйста, так, чтобы меня больше не пасли, как корову! В конце концов, я уже не маленькая!

     – Вообще-то Эмлин умеет хранить тайны. Другие в дворцовой страже и не служат. Но раз ты настаиваешь… Эмлин! Оставь нас с дочерью вдвоем, пожалуйста!

     Когда охранница покидает зал, Танька быстро обрисовывает ситуацию.

     – Понимаешь, папа… Они поженились без согласия родителей, против их воли. Тайно. Но это у них по-настоящему, на всю жизнь, ты не думай… Они и в церкви обвенчались, всё как положено. Только нормального свадебного пира у них не получилось, но ведь от этого их брак недействительным не становится... Ну вот, а эти мерзавцы выследили, что Санни и Падди ночуют вместе, и стали угрожать, что сообщат обо всем в Бат, ее отцу… Денег потребовали… Этот Оффа… он думает, что уличил Санни в неподобающем девице поведении... Это неправда, конечно, но ведь и правду ее родителям сказать тоже нельзя… Не знаю, как ее мать, но отец у нее и правда человек неприятный, за людей одних лишь саксов считает. А родители Падди – они саксов ненавидят со времен нашей войны с Хвикке, а может, и раньше…

     – Я понял. Если всё так, как ты говоришь, то дело плохо. Друзей твоих осуждать не за что, я им сочувствую. Но ссориться с Куддой – это ставить под угрозу наш союз с Мерсией, такие вот дела.

     Эх ты, папа! А еще рыцарь называешься, кавалер Большого Креста Чести И Преданности, вот! Двоих ребят защитить сам не можешь и меня не пускаешь!

     – Господи, мне бы, Таня, сейчас твои четырнадцать! Или хотя бы двадцать – когда мир все еще кажется простым-простым, белое – белым, а черное – черным! А сейчас я уже понимаю, что так не всегда получается — жить по совести. Сегодня испортим отношения с Мерсией – завтра не будет единой Британии, а послезавтра с материка явятся новые полчища диких саксов и не встретят сопротивления. И тогда беда придет ко всем, а не только к этим твоим друзьям… Значит, говоришь, Оффа… Он тоже мерсиец?

     – Еще не узнала. Учится в Университете на юриста, первокурсник. Сакс скорее всего, но не наверняка. Может, англ, а может, и ют или фриз. Я же настолько плохо германские наречия различаю, что даже мэтрессу Изангильду поначалу за саксонку приняла… Папа, ты все-таки что-то придумал?

     – Пожалуй. Правда, надо будет немножко схитрить. Мы не сможем защитить их от лица Республики, но вот как простые люди – почему бы и нет?

     – Если надо лгать – это не ко мне. Я же сида все-таки, не забывай! И попроси эту… – Танька никак не может заставить себя назвать охранницу по имени, хотя это, скорее всего, даже не имя, а прозвище, «Эмилиева», – пусть она пустит сюда Орли наконец! А потом подумай вот над чем. Велика же цена союза между королевствами, если его может разрушить всего-навсего один человек, недовольный неправильным замужеством своей дочери!

     – Ну, один человек иногда может не только союз развалить, но и войну развязать. Или, наоборот, прекратить. Потому-то политика – очень непростое дело. Не для меня точно. А Орли твою мы звать наверх не будем – некогда. Поспешим же сами вниз!

     – Ура!!! – сида виснет на отцовской шее, как бывало в детстве. – Ты все-таки решился!

     – Да, будем делать глупости, которых потом, может быть, будем стыдиться…

     И, приоткрыв дверь, сэр Тристан кричит в коридор:

     – Эмлин, давай-ка с нами!

     – К дому госпожи Тирион верх Оуэн? – немедленно раздается в ответ чуть хрипловатый голос скрибонессы.

     – Туда, где живет эта парочка.

     – Да, сэр! Это именно там!

     – Эмлин, возьмешь с собой лук – возможно, понадобится. По дороге в оружейную забежишь к Маленькой Йоле, скажешь: пусть быстро седлают Сполоха и Ночку... И, кстати, попроси ее: пусть наведут справки об Оффе, первокурснике юридического факультета: кто такой, откуда… Безо всякой огласки – это важно! И еще: для всех мы с Этайн собрались на экскурсию в клинику, подробностей не знаешь! Правду можешь сказать только леди Хранительнице – если спросит. Запомнила? Оффа…

     – Оффа, сын Вульфа, – вмешивается Танька.

     – Значит, Оффа, сын Вульфа, Эмлин! Волчье племя… Нет, этому даже в родстве с волками слишком много чести – те куда благороднее! Эмлин, действуй!

     – Да, сэр!

     Папа, я шашку все-таки возьму, можно? – сида пытается умильно свесить ушки, но из-под «римской» прически, хоть и изрядно растрепавшейся, их видно не особенно, только самые кончики.

     Отец недовольно морщится, некоторое время молчит, потом решается:

     – Не дело это... Ладно, так и быть. Только возьми еще и походную аптечку: твоим друзьям может понадобиться врачебная помощь. И освободи уши! Помни: если ты не можешь увидеть опасность – услышь ее!

     – Да, сэр! – сияющая Танька одним махом срывает ленту с головы, перехватывает ею разлетающиеся волосы на затылке, пару раз взмахивает ушами, повертев их под разными углами. – Боец Этайн Плант-Монтови к марш-броску готова!

     Вниз Танька несется по лестнице. Отец остается ждать лифта: все-таки тяжеловато ему бегать по лестницам на протезе, даже если конструкцию его разработала лично мама. На одном из этажей к Таньке присоединяется Эмлин, вооруженная луком и коротким мечом. А внизу их встречает сама Йола – словно в насмешку прозванная Маленькой высоченная белокурая девица, отвечающая в Жилой башне за все хозяйственные дела.

     Не беспокойтесь, леди, сейчас вам лошадей приведут, они уже почти совсем готовы... – принимается успокаивать взволнованную сиду Йола, неспешно произнося слова со своим неистребимым гвинедским акцентом.

     – И мою Рыжуху тоже? – радуется Танька.

     – Нет, леди, только Сполоха сэра Тристана и вороную кобылу госпожи из охраны... Да зачем вам Рыжуха-то? Сполох – он сильный, вас с сэром Тристаном обоих разом свезет.

     Юной сиде только и остается, что печально вздохнуть. Так хотелось мчаться на выручку друзьям с отцом наравне – да не тут-то было! А сэр Тристан, несмотря на свое увечье, легко взлетает в седло серого жеребца, наклоняется за Танькой... Этайн и опомниться не успевает, как оказывается позади отца у Сполоха на спине. Ну а рядом с ними уже скачет леди Эмлин на высокой вороной кобыле.

     Втроем они пролетают мимо удивленной Орли – та пытается поспеть за ними бегом, но путается в подоле платья и быстро отстает.

     Спешиваются перед знакомым сиде домом с мансардой. Сэр Тристан делает знак рукой. Эмлин быстро вручает Таньке лук и колчан.

     – Следи за выходом и окнами!

     – Вы что, я же его не пристреливала! – пытается возразить сида, но где там! Решительно отодвинув Таньку, сэр Тристан и Эмлин устремляются внутрь. Сида честно пытается изображать контроль над лестницей, прислонясь к стене на противоположной стороне улицы, приготовив стрелу и при этом понимая: попасть ей удастся разве что если в упор. Спустя короткое время окно мансарды приоткрывается и в нем появляется хорошо знакомое Этайн усатое лицо.

     – Таня, поднимайся наверх! – кричит отец.

     Дверь на последнем этаже распахнута. Внутри – сэр Тристан, Эмлин и больше никого. В комнате – полный разгром. На полу валяются разбросанные тут и там вещи: осколки посуды, книги, предметы одежды и среди всего этого надорванный лист бумаги – двойной портрет Танькиной работы.

     – Опоздали!.. – сида, вертя головой во все стороны, растерянно рассматривает комнату.

     – Похоже на то, – соглашается отец. – Эмлин, следы посмотришь?

     – Сперва подумаю, где искать. Потом – посмотрю, – короткими, рублеными фразами откликается охранница.

     – Папа, опять ты за меня всё сам сделал! – улучив момент, влезает в разговор устроившаяся на подоконнике Танька.

     – Таня, тебя не учили, как действовать там, где может быть засада. И поверь, на улице от тебя могла быть польза куда больше, чем на лестнице или в комнате.

     – Пугалом огородным быть, да? Я все равно ни в кого не попала бы из неопробованного лука.

     – А от тебя и не требовалось попадать. Главное – посеять хотя бы опасение в тех, кто творил здесь непотребство. Им-то откуда знать, что ты этот лук впервые в жизни видишь? А в дом врываться – поверь, в таких боях я и сам не силен. Тут на Эмлин вся надежда была!

     Суровая охранница вдруг белозубо улыбается, а щеки ее слегка краснеют. Танька наконец рассматривает внешность скрибонессы. Она вовсе не так молода, как показалась сиде сначала. Возраст – явно за тридцать. Седина, слегка пробивающаяся в коротко остриженных черных волосах, совсем не прикрывающих островатые – но при этом вполне человеческие – уши. Лицо вроде бы не назовешь красивым: небольшие карие глаза, выдающиеся скулы, острый подбородок, маленький рот с тонкими губами. А она еще и постоянно держит его выражение каменно-суровым. Но вот улыбнулась только что – и ведь прямо расцвела! Жаль, тут же эту улыбку и спрятала...

     – Сэр Тристан, смотрите! – Эмлин поднимает портрет с пола. – Картинка. Леди Этайн, это вы рисовали? Похожи!

     Танька молча кивает. Настроение у нее опять стремительно портится. Сида стыдится себе признаться, что больше всего ее задел нелепый, по ее мнению, спектакль с луком, и она накручивает себе обиду уже другую – как ей кажется, куда более обоснованную: если бы не препирательства с Эмлин вокруг шашки и не долгий разговор с отцом, то, может быть, они успели бы вовремя. Когда Танька, наконец, сама начинает в это верить и уже собирается высказать все отцу, снизу на лестнице раздаются шаги. Сидовские уши четко различают: поднимаются три человека: двое из них – обладатели тяжелых кавалерийских сапог… А третий знаком Таньке с самого раннего детства: уж этих-то шагов, легких и стремительных, она не перепутает ни с чьими!

     – Мама?!

     – Вот это да! – Немайн прямо-таки с неподдельным восторгом рассматривает живописную троицу: у окна стоит, опершись на длинный прямой меч, высокий жилистый воин в белом плаще с красным мальтийским крестом, слева от него замерла слегка похожая чертами лица на азиатку женщина в черном облегающем комбинезоне, тоже вооруженная мечом. Ну и в придачу к ним, – на подоконнике восседает типичная эльфийка-лучница, словно бы сошедшая со страниц какого-то фэнтезийного комикса: вся в зеленом, с распущенными рыжими волосами (лента у Таньки благополучно с них сползла и давно валяется на лестнице), левое ухо вздернуто, правое – чуть приопущено, подросшая грудь заметно выпирает сквозь рубаху, в левой руке зажата стрела, в правой – боевой лук, но не длинный вязовый, всего лишь с полвека назад завезенный в Камбрию и успевший уже распространиться среди пехоты, а короткий клееный аварского образца, какими пользуются скрибоны Хранительницы. Ну и шашка на правом боку – для пущего эффекта, не иначе. Лицо эльфийки, правда, портит всю картину: выражение его кислое-кислое, из глаз готовы закапать слезы.

     – А теперь объясняйте, что это за маскарад такой. Станни, тебе очень не хватает доспехов, леди Эмлин, пожалуй, следовало бы упрятать в черную ткань лицо до глаз: вылитая ниндзя получилась бы… Ну, за катану шашка бы сошла, а то Таньке она не идет совсем… Я же правильно поняла, что здесь вы развлекаетесь так, а не что-то серьезное затеяли, правда же?

     – Шашка – моя! – Танька совершенно не настроена поддерживать мамин тон. – И никакое это не развлечение, ты сама это прекрасно понимаешь! И вообще, как ты здесь оказалась?

     – Так мне Ёлка доложила – прислала гонца, – пожимает плечами Немайн. – Я сюда и примчалась прямо с верфи, пришлось неотложное дело бросать. Между прочим, в доке вся работа чуть не встала из-за того, что у сэра Эгиля сын в больницу угодил. Так что теперь это уже не только ваше личное дело, вот! Прибегаю – и что вижу? Моя замечательная дочь стоит с луком напротив дома, распласталась по стене, как мишень, из любого окна в нее стреляй – не промахнешься! А сама ничего и не видит, и не слышит. Я тихонько к тебе пару раз почти вплотную подбиралась и уходила – никакой реакции. Позицию ты, кстати говоря, сама такую выбрала, или подсказал кто-то не очень умный?

     – Сама… С учетом прежних замечаний, – бурчит в ответ Танька.

     – Ох… Станни, а ты-то чем думал? – ага, сейчас, кажется, и отцу достанется...

     – А я, Учитель, тебе твоими словами и отвечу… «Если ты не можешь предотвратить безобразие, нужно его возглавить!» Так все-таки спокойнее. Или ты считаешь, что задумавшую что-то сиду можно вот так просто взять и остановить? Так ты себя саму вспомни! К тому же ребят этих и вправду жалко. Кто еще им поможет-то? Сенат Глентуи? Эх… – сэр Тристан машет рукой.

     – Договаривай уж: Хранительница Правды? Да прав ты, Станни, ох, прав… От большой политики вот так маленькие люди и страдают. И раз правитель связан по рукам и ногам, на одних лишь… дон-кихотов и остается надежда. Вот только Этайн нашей ты все-таки сильно рисковал, как хочешь! А если бы кто и вправду в окне засел?

     – Не засел бы! – заявляет вдруг Эмлин. – Разве что если хозяйка дома с этими заодно – но не похоже. Чтобы камбрийка да саксам в таком деле помогала! К тому же она в доме была, в окно выглядывала с любопытством, не пряталась и о помощи не просила тоже, – и охранница вновь замолкает.

     – Мама, хоть поиски-то разреши продолжить! Мы же время сейчас теряем на пустые разговоры – а их, может, уже из Глентуи увезли, – подает голос Танька.

     – Уже и без вас ищут, – отрезает Немайн.

     Вновь гулкие шаги на лестнице. Входит стражник-скрибон – высокий, вислоусый, в кольчуге.

     – Там какая-то девица пришла, сюда просится. Привести?

     Немайн кивает головой.

     «Какой-то девицей» оказывается Орли. Прорванное на коленках верхнее платье, ободранные ладони, царапина на лбу…

     – Ты упала, что ли? – недоуменно спрашивает Танька.

     – Угу, – мрачно кивает головой ирландка. – Еще около башни. Так вас и не догнала потом. Платье жалко. Зря у вас улицы камнем вымостили: уж лучше б я в грязь упала. Тогда бы платье целым осталось, а отстирать-то его недолго. Вот всё у вас как-то не по-людски… Ой!

     Орли осекается, кажется, только сейчас осознав, что оказалась в обществе не одной лишь Этайн. Особенно настораживает девушку присутствие в комнате еще одной сиды – она чуть постарше ее новой подруги, маленького роста, и глаза у нее не зеленые, а серые. Страх перед мистическим народом Дану, только-только пропавший благодаря общению с Танькой, вновь просыпается в душе Орли. Очень уж странно смотрит на нее незнакомая ши: вроде и не с гневом, и не с насмешкой, а… Ну, вот так, пожалуй, смотрят на какое-нибудь непонятное явление природы: с исследовательским любопытством. Слов таких, правда, Орли не ведает, и от этого ей никак не удается найти для этого взгляда название и объяснение. Правда, легче от этого все равно не становится – скорее, наоборот. Не по себе, в общем, как-то.

     – Совсем у нас не понравилось? – спрашивает вдруг «новая» сида на чистейшем ирландском, да еще и с мунстерским, родным для Орли выговором. Прямо как будто где-нибудь в Корки! И этот привет с родины вдруг придает ирландке странную смелость.

     А что тут нравиться-то должно? То, что моего двоюродного брата украли и его жену тоже? Хорошенькие же в этом Кер-Сиди порядки! И куда ваша ши-правительница только смотрит! Тоже мне богиня: на каких-то разбойников управы найти не может! Видать, только в войнах одних и смыслит, а мирную жизнь наладить совсем не м

     ожет. Да я б на ее месте…

     Тут Орли замечает, что все окружающие ее люди как-то переменились в лице. Сероглазая сида стоит с лиловыми щеками, а остальные, наоборот, побледнели – и хромой рыцарь с мечом, и грозная женщина в черном, и даже, пожалуй, подружка-Этайн – у той, правда, в зеленых глазищах озорные чертики так и прыгают. И все почему-то молчат, переглядываются. Почувствовав неладное, настороженно замолкает и сама Орли.

     – И что же ты предлагаешь, уважаемая леди Орли Ни-Кашин? – оказывается, эта сероглазая откуда-то знает ее имя!

     – А гнать всех этих англов и саксов с вашего острова! – выпаливает ирландка. – Тогда и разбои быстро прекратятся!

     – И леди Санниву тоже – она же урожденная саксонка, не так ли?

     – Не, ее-то, пожалуй, и оставить можно… Даже нужно!.. Какая из нее саксонка-то? Она уже совсем ирландка стала, впору ее в наш клан принимать. Да так оно потом и будет непременно – как только Падди родителям своим о женитьбе объявит. Так что ни при чем тут наша Санни!

     – А знаешь, Орли, была тут поблизости лет тридцать назад одна история. Завелась неподалеку от нынешнего Кер-Сиди разбойничья шайка – ни прохода, ни проезда спокойного не стало. Устроились они на старой римской дороге – да и принялись путников грабить и на окрестные фермы набеги делать. А чтобы людей напугать, еще и поналепили себе длинных ушей из воска – вроде как фэйри. И вышло так, что переловили мы этих разбойников. Хочешь верь, хочешь нет – а только оказались почти все эти фэйри самозваные самыми настоящими ирландцами. Главарь и вовсе мунстерцем назвался, хоть выговор-то у него был и ленстерский. Ну, и что ж получается: если твоему совету следовать, мне теперь и ирландцев выгонять надо? С кого начать посоветуешь – не с мунстерских ли Дал Каш?

     – Ты? Разбойников ловила? Да еще тридцать лет назад? Вот уж не выдумывай! – фыркает в ответ Орли. – Тебе и лет-то стольких еще нет! Да и не разбойничали ирландцы сроду!

     – Чудны́е дела у нас творятся: сиды теперь лгут запросто, а ирландцы кроткими, как овечки, стали, – не выдерживает рыцарь. – Кстати, а с чего ты решила, что твоих знакомых похитили?

     – А не видно, что ли? Всё вверх дном, и ни Падди, ни Санни нет! Не сами же они беспорядок устроили и сбежали? Хорошо хоть крови не видно: значит, не убили их!

     – Хорошо, если так… – задумчиво говорит «новая» сида. – Леди Эмлин, а ты что скажешь?

     – Следов борьбы много осталось. Волосы, клочья ткани, мебель поломанная. Кровь, кстати, на самом деле есть – на подушке, но ее немного. Я думаю, разбойники кого-то слегка поранили – или их самих зацепили. Больше пока добавить нечего, – похоже, это манера разговора такая у охранницы: выдавать в ответ на вопрос короткий содержательный монолог и тут же замолкать.

     – Мама, а что толку-то от того, что крови мало? Будто придушить, например, их не могли? Или кости переломать? Вы тут так спокойно всё обсуждаете, а время-то идет! – опять не выдерживает Танька.

     И тут у Орли, услышавшей обращение Этайн к сероглазой сиде, в голове наконец всё складывается, и она не придумывает ничего лучше, как грохнуться перед Немайн на колени.

     – Простите меня, дуру, за дерзость мою, леди Хранительница! – принимается она причитать столь же энергично, сколь только что обличала никчемное правление неумелой богини. – А если не заслуживаю прощения – так покарайте меня, только клан наш пощадите, Христом-богом молю!

     Потом у ирландки, видимо, возникают некие сомнения относительно уместности упоминания Спасителя при общении с языческой богиней, потому как она зажимает себе рот обеими руками, делает глаза огромными, почти как у Немайн и у Таньки, и окончательно укладывается на пол, свернувшись в оранжевый, в грязных пятнах, комок.

     – Ну вот что с этим чудом в перьях делать? И надо бы покарать, да рука не поднимается! Такая верность клану – она дорогого сто́ит! – голос Немайн, сначала вполне домашний и даже веселый, становится вдруг властным и торжественным. – В общем, пришла ты, Орли Ни-Кашин, родню выручать – так этим и займешься! Явишься к родителям Маэл-Патрика – и расскажешь им всё как есть. Да еще передашь просьбу Хранительницы: чтобы сына простили, а невестку – признали! Жаль, того, чтобы еще и полюбили ее, требовать не могу: такое ни по просьбе, ни по приказу не делается. Вот прямо сейчас и иди – только не забудь себя в порядок привести! А мы тут пока своей частью дела займемся.

     Орли с трудом поднимается – сначала на четвереньки, а потом и в полный рост. Некоторое время смотрит на Немайн, хлопает глазами. На лице ее несколько раз сменяют друг друга радость, решимость, опасение. Наконец ирландка гордо выпрямляется.

     – Пойду я, леди Хранительница! Так всё дядюшке Фэлиму и скажу! А если он меня поколотить попробует – та́к ему отвечу, что он надолго запомнит! У меня у самой рука крепкая!

     И быстро убегает.

     – Ох, чую, не поздоровится этому Фэлиму! – улыбается Немайн.

     – Мама, так займись же, как обещала, своей частью дела! Их же искать надо!

     – Я думаю, что если Санни вашу эти «юристы» похитили, то везут ее в Мерсию, к отцу. Вот приказ на пограничные с Диведом посты и пошел – досматривать выезжающих. Кстати, гелиограф сегодня должен работать отлично. Думаю, все заставы уже оповещены.

     – Мама, до Диведа же рукой подать! Они наверняка давно уже границу переехали! Нужно их и в самом Диведе искать! И куда делся Падди – тоже еще вопрос. Зачем он им в Мерсии? Может, они и правда его убили!

     – Танюша, кто Диведом правит? Сенат Глентуи с Хранительницей Правды или все-таки король Гулидиен? Я могу только просить его о помощи – и всё. Да и просить опасаюсь – чтоб беды не случилось. Ты помнишь, что он сам по рождению из клана Дал Каш? Вот решит показать себя защитником своей родни – особенно если королева Кейндрих подначит, а с нее это станется… В общем, пока ждем ответа с границы! А насчет Маэл-Патрика…

     – Знаешь что, мама! Так можно ничего и не дождаться! Я сама поеду в Мерсию! А что? Я же не Хранительница и не сенатор, просто однокурсница! Если что – ну, выгонят. Всё! И не вздумай меня удерживать! – Танька соскакивает с подоконника, подбегает к двери...

     – Таня, остановись! Выслушай сначала. Если уж для Камбрии, помнящей римские времена, наша Республика – диковинная страна, то для англов и саксов, даже для таких образованных, как Пеада Мерсийский, никакая форма правления, кроме монархии, просто невообразима. Поэтому хоть я и не королева, но тебя все равно воспримут и в Тамуэрте, и в Бате кем-то вроде принцессы. И все твои действия будут расценены как действия Республики Глентуи. А под чужим именем тебе там появиться не получится: все равно по ушам узна́ют, как их ни прячь. А то и вообще за какую-нибудь нечисть примут – и вот тогда берегись!

     – Хорошо, я это учту. И поводов выгнать себя не дам, и в... официальный визит свою поездку превратить не позволю, и на нечисть похожа не буду. Обещаю! А теперь отпусти меня!

     – А с учебой что будет с твоей, Таня?

     – Мама, ты правда разучилась различать главное и второстепенное? И считаешь, что я смогу учиться как ни в чем не бывало, если сейчас останусь в Кер-Сиди? Смогу появиться в группе, в которой недостает трех человек, троих моих друзей, и сделать вид, что всё в порядке? А может, мне еще и порадоваться тому, что теперь, без них, будет проще стать лучшей студенткой на курсе? – Танька возмущенно фыркает. – Мама! Пойми: я просто не могу остаться от всего этого в стороне. Мне надо в Мерсию!

     Немайн задумывается. Стоит некоторое время неподвижно, опустив голову. Потом вновь внимательно рассматривает дочь, наконец переводит огромные грустные глаза на мужа.

     – Станни… Ты что скажешь?

     – Мне все это очень не нравится, Учительница. Ни то, что произошло с детьми, ни то, что мы связаны по рукам и ногам. И скажу тебе честно: будь я на месте нашей Этайн – я бы сбежал от родителей и все равно пустился бы в путь.

     – Вот! Слышишь, мама! – Танька тут же хватается за слова отца как за последний аргумент.

     Немайн вздрагивает, и без того бледное лицо ее становится синевато-белым. Некоторое время Хранительница что-то шепчет про себя, беззвучно шевеля губами, – молитву вспоминает какую-то, что ли? Но вот она выпрямляется, поворачивается к дочери. Тихим ровным голосом старшая сида произносит:

     – Идя с толпой, умей не слиться с нею,

     Останься прям, служа при королях.

     Ничьим речам не дай звучать слышнее,

     Чем голос истины в твоих ушах12.

     Что ж, Таня! Выходит, ты пока еще лучше нас. Пытаешься жить прямо по этой заповеди – жаль, что у нас самих это уже не получается. Я не стану тебе препятствовать. Раз ты твердо решила – поезжай. Только разреши леди Эмлин сопровождать и оберегать тебя – а то мало ли что! И помни: даже Дивед – это уже не Глентуи, а уж Мерсия – и подавно.

     – Леди Хранительница, разрешите мне тоже с Этайн поехать… – сэр Тристан сейчас обращается к Немайн официально, как простой подданный Республики Глентуи, а не как супруг ее Хранительницы… Ох, и нелегкая же доля у принцев-консортов во все времена – даже если и сло́ва-то такого еще нет!

     – Да, Станни… Но только до границы Глентуи с Диведом, не дальше. Иначе это уже получится именно что официальный визит. К тому же от руководства факультетом мэтресса Эйра тебя, как я понимаю, не освобождала! И вот еще что… Обдумайте с Эмлин, как устроить, чтобы Танина поездка не особенно привлекала внимание посторонних.

     А Таньку в это время прямо-таки захлестывает самая что ни на есть настоящая радость – оттого, что родители ее все-таки оказались нормальными. Она уже простила им и назидательные посиделки с просмотром картинок, и приставленную охранницу – а интересный, кажется, она человек, между прочим! – и тягомотную нерешительность, и все остальные обиды двух последних дней. Даже неприятные ощущения в груди вроде бы стали утихать!

     – Леди Этайн, идемте вещи собирать! И я еще должна вам объяснить, как вести себя в дороге. Там ведь и простой народ повстречаться может, и знатный. А может, вам и у короля Мерсии побывать придется – так нужно, чтобы никаких конфузов не случилось. И на случай встречи с разбойниками мы всё обговорить тоже должны, – начинает распоряжаться Эмлин. Оказывается, скрибонесса-то, похоже, умеет не только мечом махать да из лука стрелять!

     Вниз по лестнице они спускаются вшестером: две сиды, сэр Тристан, Эмлин и с ними вместе два скрибона, ждавшие их у двери: один – тот долговязый усач, что докладывал об Орли, и второй, ниже ростом, но зато невероятно широкоплечий. Танька выскакивает из подъезда первой – и тут же с разбегу влетает во что-то оранжевое и мягкое.

     – Ой!

     Перед сидой вновь стоит Орли – в том же рваном замызганном платье, с той же царапиной на лбу. Вот только на мир она теперь взирает одним лишь левым глазом – так как правый заплыл и превратился в узкую щелку.

     – Что с тобой? Неужели пчела ужалила? – Танька искренне сочувствует подруге.

     – Ага… Пчела… Целый шершень! По имени Нэса Ни-Кашин – матушка Падди то есть! Хорошо хоть не покусала, а только стукнула!

     – Ой!

     – Да я сама виновата! Увидела ее на улице – взяла, подошла, да всё ей и выложила – и что Падди украли, и что леди Немайн велела ей Санни полюбить! А надо было подготовиться, домой к ним прийти…

     – Это когда ж я им велела Санниву полюбить? – любопытствует спустившаяся вниз вслед за дочерью Хранительница.

     – Хорошо, что не до крови! – комментирует произошедшее Танька. – Нам сейчас только смертельных поединков еще не хватало!

     Сэр Тристан от души хохочет, рассматривая встрепанную ирландку. С трудом сдерживает улыбку Эмлин: лицо ее вроде бы серьезно и даже мрачно, а глаза смеются. А вот Немайн, похоже, наоборот, через силу пытается выглядеть веселой, да получается это у нее не особо.

     – Вот тебе, Таня, живой пример: что́ бывает, если не умеешь правильно говорить с людьми. А если бы на месте этой Нэсы оказалась бы, например, королева Кейндрих или, того хуже, Альхфлед Мерсийская? Пожалуй, глазом подбитым наше чудо в перьях не отделалось бы! – несмотря на вымученную улыбку, в глазах Хранительницы прячутся грусть и тревога. – В общем, постарайся вернуться как можно скорее. И не делай никаких глупостей!

     – Леди Хранительница! Леди Хранительница! Дозвольте и мне с вашей дочкой поехать! – Орли опять пытается броситься Немайн в ноги. – Я же теперь, пока вины своей не искуплю, жить не смогу спокойно!

     – Ну уж нет! Хватит с тебя и синяка под глазом! – Немайн решительно мотает головой.

     – Мама! Ну разреши ты ей! Она верная! И добрая! – вступается Танька, которую не особо-то радует перспектива ехать вдвоем с суровой скрибонессой. Спасение друзей спасением, но ведь и поболтать в дороге тоже с кем-то надо!

     Немайн вопросительно смотрит на Эмлин.

     – Леди Эмлин, как вы смотрите на эту просьбу?

     – До границы с Диведом – пусть едет, если вы ей дозволите. Дальше – в зависимости от того, как она себя покажет, – пожимает плечами охранница – и, на этот раз все-таки не справившись с собой, вдруг прыскает в кулак, как девчонка-подросток, тут же густо покраснев.

     – Если что – вернется вместе со мной, – добавляет сэр Тристан.

     Глава 9. Начало пути

     Восточный тракт, тянущийся из Кер-Сиди через Дивед, Ронду и Гвент, – не самый короткий путь в Бат. Гораздо ближе вышло бы морем. Но особого выбора нет: не на лодке же плыть вчетвером! Местные челны-кораклы вовсе на одного человека рассчитаны и требуют большой сноровки. Ирландский куррах куда вместительнее – но с ним тоже еще управиться надо. Танька попробовала было заикнуться о таком варианте, но и отец, и Эмлин, как сговорившись, решительно воспротивились. Ну а нанять какое-нибудь судно посолиднее – так ведь и времени на поиски нет, и «засветишься» так, что весь остров узнает. Вот и мчит по дороге – где вымощенной камнем еще в римские времена, а где и бетонированной по холмовой науке – запряженная двумя лошадьми крытая рессорная повозка, из тех, что Хранительница называет «бричками». В бричке устроились две приметные рыжие девицы – одна плотно сбитая, веснушчатая и с повязкой на правом глазу, другая худющая, с огромными зелеными глазами и с пышной прической, закрывающей уши. И повозка, и платья девиц разукрашены в красное, желтое и белое – цвета Дал Каш. Болтают между собой подружки на ирландском: первая – с чистейшим мунстерским выговором, вторая – с легким камбрийским акцентом, который заметит, впрочем, разве что исконный житель Эрина. Та, что глазастая, умудряется, не переставая разговаривать, еще и править лошадьми. А в небольшом отдалении от брички легкой рысью движутся два окольчуженных всадника, судя по золотым шпорам – рыцарского звания: тот, что слева, – высокий, с изрядно поседевшими головой и усами, справа же – изящный и гибкий, с безусым лицом, подходящим скорее мальчику-подростку, чем взрослому мужчине, но при этом уже с сединой, пробивающейся в угольно-черных волосах. У обоих бело-зеленые щиты, только изображения на них разные. У первого это восьмиконечный красный крест, который уже немало лет служит отличительным знаком гленских, диведских и мерсийских рыцарей-спасателей и который леди Немайн иногда, забывшись, почему-то называет мальтийским – и никому не объясняет, причем тут далекий южный остров, лишь загадочно улыбается. Ну что ж тут поделаешь: мало ли что могло происходить на Мальте за ту тысячу лет, которую прожила бывшая богиня, прежде чем обосновалась в волшебном городе на берегу Туи, мало ли что она помнит и мало ли какие гейсы запрещают ей об этом рассказывать? Зато алый бриттский дракон на щите второго всадника понятен всякому камбрийцу – да, пожалуй, и всякому чужестранцу тоже. Мечи на поясах у рыцарей тоже разные: у безусого – традиционная короткая кельтская спата, у того, что выглядит старше, – более тяжелый и длинный «бастард» – такие пока еще в новинку в Камбрии, а странное название свое, говорят, получили от самой Хранительницы.

     – Как эта Эмлин лихо по-мужски скачет! – удивляется Орли. – Нарядилась рыцарем – и не догадаешься, что женщина!

     – Она не нарядилась, она полноправный рыцарь и есть, – поправляет ирландку Таня. – Все скрибоны – ученики Эмилия – проходят в конце обучения рыцарское испытание и посвящение, и неважно, мужчины они или женщины. Так в Глентуи уже четверть века как заведено. Правда, женщины среди скрибонов – большая редкость. Я раньше думала, что это вообще выдумки размечтавшихся о подвигах девчонок, – пока с Эмлин не познакомилась. Вот ведь как бывает: она меня с десяти лет оберегает, а я ее только вчера впервые увидела! Представляешь: оказывается, кроме основной дружины у Хранительницы есть еще и тайная охрана! Я сначала, когда узнала, что меня стерегут, как ларец с сокровищами какой-то, – от позора чуть сквозь землю не провалилась!

     – Так ты ж крещеная, тебя в Сид13 уже, наверное, и не пустят… – хихикает Орли. – А насчет стыда – не выдумывай! Ну это же правильно, что тебя охраняют: от того, всё ли с тобой в порядке, судьба всего вашего королевства зависит! Вот только зачем охранять тебя женщине поручили? Мужчины-то и посильнее, и посмелее будут!

     – Ну, это-то просто. Во-первых, Эмлин – выпускница школы сэра Эмилия. Так что с мужчинами-воинами она не просто потягаться сможет, а, пожалуй, их еще и превзойдет. А во-вторых… Понимаешь, ей же приходилось постоянно за мной следить – даже когда я купалась или вообще в кустики бегала. Сама посуди: ну разве можно такое мужчине поручить?

     Орли тихо хихикает, а Танька вновь начинает бурно возмущаться:

     – Все равно это неправильно! Не должно быть такой охраны, которая только об одном человеке заботится, а на остальных плюет! И сколько я должна объяснять тебе, что у нас не королевство, а я не принцесса!

     – Так ши ведь ваша… то есть мама твоя… то есть леди Немайн… – она же еще и императрица римская… Я, правда, так никак понять и не могу: как древняя сида умудрилась затесаться в дочери к римскому императору?

     – Долго рассказывать! Я как-нибудь в другой раз попытаюсь… А сейчас я тебе лучше другое объясню. Император – он же не король! Это сейчас мы привыкли, что императоры правят и в военное время, и в мирное – а ведь так было не всегда. Раньше императорами у римлян звались военные вожди, великие полководцы, а вовсе не самовластные правители. Мама и пытается потихоньку вернуть императорскому титулу исконный смысл – только пока получается не очень. Кому все время ошибки сенаторов исправлять приходится? Конечно, ей! Только я-то от этого ни наследницей престола не становлюсь, ни титула принцессы не получаю. К тому же королей среди Монтови отродясь не бывало, а мама – она же вообще до замужества в клан Вилис-Кэдманов входила. А Кэдманам королями быть и вовсе не положено, у них обязанности совсем другие.

     – Как знать, как знать, холмовая! – Орли хитро прищуривает здоровый глаз. – Не знаю уж, почему Вилис-Кэдманам королями быть не положено, но наш-то Дал Каш – клан самый что ни на есть королевский! Вот выйдешь ты замуж, допустим, за Кайла, войдешь в наш клан, станешь, как теперь у вас принято, Этайн Ни-Десси – а там, глядишь, и королевой!

     – Да не хочу я в королевы! Ну сама посуди, что́ это за жизнь: за целую страну быть в ответе! И ладно, если тебя за ошибки просто выгонят, а если из-за них в твоем королевстве какая-нибудь беда случится? К тому же королям все время хитрить и врать приходится, а я врать не могу, а хитрить не люблю.

     Орли смотрит на подружку с удивлением: ну вот как это можно, не мечтать стать королевой? А ведь и не возразишь, пожалуй! Ирландка некоторое время пытается уложить в своей голове новый, непривычный для нее взгляд на королевскую долю, потом принимается сосредоточенно смотреть на дорогу.

     Тракт, по которому бежит бричка, хоть и называется восточным, но на участке от Кер-Сиди до Кер-Мирддина тянется почти точно на север, отклоняясь влево от берега Туи. Вокруг всё зеленое: осень хоть и настала по календарю, но в права свои еще не вступила. Дорога почти пустая: в Африку войска из Диведа добираются через Кер-Таф, так что Глентуи им не по пути. А мирные фермеры уже сидят по домам: солнце потихоньку клонится к горизонту. Повозка только что миновала деревеньку Лланибри – несколько круглых домиков под зелеными крышами, что уютно расположились на одном из пологих холмов, разбросанных между двумя реками – Туи справа и Тафом слева. Танька здесь уже бывала – в июне, когда на студенческой экскурсии группа лазала по берегам рек, собирая местные травы. Ну, раз Лланибри позади – значит, скоро надо будет свернуть на восток. Таньке хочется заночевать у своей родни в «Голове Грифона» – заезжем доме Кер-Мирддина, до него от этого поворота будет еще километров семь – то есть пять римских миль, в которых обычно мерят расстояния за пределами Глентуи. Вроде и недалеко – да вот только запросто можно застрять на границе. А не успеешь до заката добраться до города – чего доброго, дядя Кейр и тетя Тулла уже спать улягутся и двери закроют.

     Танька за болтовней и размышлениями о ночлеге старательно гонит от себя прочь мрачные мысли о неизвестной судьбе Санни и Падди. Орли тоже неспокойна – но ее сейчас больше занимает, по правде говоря, совсем другой вопрос: разрешит ли суровая леди Эмлин ей ехать дальше или развернет назад перед диведской границей. С одной стороны, ни в чем Орли вроде бы за всю дорогу не провинилась. С другой – пользы-то тоже особой не принесла. Да и как тут себя проявишь-то, сидя в этой самой повозке, которая от самого Кер-Сиди и не останавливалась!

     Один раз на пути попадается всадник: навстречу бричке куда-то спешит молодой парень в разноцветной одежде, явно знатный бездельник-гуляка, возвращающийся с какой-нибудь пирушки. Парень насмешливо рассматривает экипаж: судя по всему, те, кто предпочитает повозку седлу, в его глазах никакого уважения не заслуживают. Впрочем, углядев двух молоденьких девушек, он быстро меняет выражение своего лица на приветливое до приторности и даже машет им рукой. Орли успевает состроить в ответ глазки – вернее, один глазик: второй-то под повязкой. Танька же и вовсе наклоняет голову, пряча оба глаза: во-первых, из-за чересчур уж приметных огромных радужек, а во-вторых… А вот не хочется ей играть в гляделки с праздным гулякой, когда дорогие ей люди – старший брат и не то друг, не то жених – отправились на войну! Озвучивать пришедшее в голову юная сида все-таки не решается: кто знает, что на самом деле делается и в жизни, и в душе незнакомца – может, там вовсе не всё так замечательно и беззаботно, как кажется непосвященному. Но отделаться от неприятных мыслей тоже не получается.

     – Орли, а твой жених давно на войне?

     – Слэвин-то?

     Ирландка задумывается, начинает загибать пальцы.

     – Да месяца два как. И ничего о нем всё это время не знаю. Вот умеешь ты иногда настроение испортить! Только-только отвлеклась… А еще раньше ты мне надежду подарила, что Савин найдется – и теперь душа у меня так в Мунстер рвется, как ни разу со времен отъезда не бывало… Ох…

     – Тоскуешь по дому?

     – Еще бы! Только нету его больше, до́ма-то. Хорошо хоть сами живы остались.

     Сида молчит, только кивает в ответ. Как много нового узнала она об ирландцах за последнее время! Раньше они воспринимались как-то обыденно, привычно: ну, народ и народ, чем-то на камбрийцев похожи, даже словечки почти одинаковые изредка в двух языках находятся. Кто-то из них на время приплывает со своего Эрина, кто-то насовсем оседает – из таких как бы особый клан собрался, «десси». А как стала общаться с ними – сперва с Кайлом, потом с Падди, теперь вот с Орли – так многие представления вдруг оказались ложными. Клан «десси»? – а вот нет такого! Есть большое племя Деши, а в нем – кланы с совсем другими названиями, и о принадлежности к ним переселенцы и в Диведе, и в Глентуи забывать и не думают. А кланы ирландские у себя на Эрине нередко воюют друг с другом не на жизнь, а на смерть, и уплывают побежденные в Британию часто не просто в поисках лучшей доли, а, случается, и спасаясь от расправы. Не из трусости – просто трезво оценивая свои силы. Вот и клану Дал Каш последнее время на родине не везет, и тянутся куррахи с беженцами на восток, к Диведу, и просят достигшие британского берега счастливцы прибежища у короля-родственника, да не все получают.

     – Эоганахта14? – сида произносит одно лишь слово, но его хватает. Орли кивает, потом окончательно хмурится. Некоторое время ирландка молчит, потом робко спрашивает.

     – Холмовая, ты можешь ответить мне на один вопрос – честно, без утайки?

     – Пока не знаю: я ведь даже не представляю, что тебя интересует, – улыбается Танька. – Обещаю одно: лгать не стану в любом случае. Но не на всякий вопрос смогу ответить.

     – Гейс такой? – спрашивает Орли и, не дожидаясь ответа, продолжает:

     – Скажи честно: ты колдовать хорошо умеешь?

     – Я в травах лекарственных немножко разбираюсь, некоторые зелья варить умею – но до Анны Ивановны нашей мне далеко-далеко…

     – И всё?

     – Да, наверное. Я же еще только учусь. А ты от меня какого-то зелья попросить хочешь?

     – Если бы… Не помогут тут зелья, тут большое волшебство нужно… А фэйри-колдунью из-под холма ты не знаешь случайно? Ту, у которой в тулмене маленькое солнце спрятано?

     – И у которой в доме летучие мыши живут?

     – Да-да! Мои отец с матерью ее один раз повстречали, она им дорогу указала правильную, не обманула!

     – Так фэйри же не лгут никогда! Еще и как ее знаю! Только больше, чем я, эта колдунья все равно тебе помочь не сможет.

     – Ну почему?

     – Да потому что это я и есть. И никакое там не солнце – просто мама моя знает, как заставить светить в фонаре ту же силу, что зажигает молнии, – вот и всё. Мама мне такой фонарь и подарила, в нем нет никакого волшебства, одни только научные знания. А я в холме том такое специальное место обустроила, где мы с Кайлом всякие научные опыты ставили – пока он на войну не уехал.

     – Ничего себе! Молнию в фонарь запереть!.. Холмовая, я очень домой вернуться хочу – ты даже не представляешь как! Чтобы всё как прежде было – отец в поле, мама у очага, братья, Савин… Чтобы Слэвин с соседней фермы бегал ко мне на сеновал, а не воевал где-то в неведомых краях в войске этой самой Глентуи! Какое для этого волшебство нужно, скажи!

     – Я не знаю, есть ли такое волшебство, Орли! Честно, не знаю. Умела бы – давно бы все войны остановила. А это даже у мамы не получается! Ты думаешь, она воевать любит? Нет, она любит жить в мирной стране, строить мосты и плотины, превращать болота в цветущие луга и зеленые поля… А вместо этого то с хвикке воюет, то в Александрию войска отправляет и сына туда же провожает. Теперь ты понимаешь, почему еще я не хочу быть королевой?

     – Но ты же сида! Ты же еще можешь стать великой волшебницей – может быть, даже еще более могучей, чем леди Хранительница! А я… я подожду этого – и буду помогать тебе, как могу!

     – Только осторожнее помогай, ладно, – чтобы без фонарей под глазом обходилось! Правда, зря это все будет, боюсь. Я же бестолочь! Только и умею, что маму разочаровывать. Она меня рисовать учила, на круте играть, песни сочинять – а что из меня получилось? Пошла учиться на естественный факультет – один из самых непонятно зачем открытых в Университете. Ни на лекаря хорошего там не выучишься, ни на колдунью, только на знатока природы – а кому они, такие знатоки, нужны-то? А сейчас вот несусь в Бат этот – и если со мной что случится, то сколько маминых сил, в меня вложенных, вообще пропадет без пользы!

     – Ты что, прямо сейчас вернуться хочешь? – Орли понимает самоуничижительный монолог сиды по-своему.

     – Нет конечно! Там же друзья в беде! А я… ну, буду у мамы чем-то вроде чучела соломенного: воины на таких рубке учатся, а мама на мне – детей воспитывать. Будет меня вспоминать, когда следующего ребен… – Танька замолкает на полуслове, сообразив, что сказанула очередную двусмысленность: не то себя в недоумки записала, не то мать в никудышные воспитатели. Потом ей в голову приходит еще более неприятная мысль: кажется, ее «проблемы с головой», вызванные не то переутомлением, не то взрослением, никуда не делись, только притихли на какое-то время – и вот опять возвращаются. Орли наверняка ничего не замечает – но вообще-то нужно срочно принимать какие-нибудь меры! Что там у нее в запасах есть успокоительного? – сида лихорадочно вспоминает содержимое своих аптечных запасов. Мята? Пожалуй, слабовата. Валериана? Уже лучше, можно попробовать. Зверобой? Пожалуй, не сто́ит рисковать: во-первых, он улучшает настроение, но не снимает возбуждения, а во-вторых, очень уж по-разному действует даже на людей – а она все-таки сида! Неспроста же Анна Ивановна до сих пор верит, что по реакции на зверобой можно надежно отличить фэйри, по крайней мере некрещеного, от потомка Адама и Евы. У мамы, правда, зверобой в свое время никаких неприятностей не вызвал – но кто сказал, что организм Таньки отреагирует так же? Впрочем, вот Орли им напоить можно и попытаться – как раз то, что ей сейчас надо! Еще есть, пожалуй, у нее для Орли запас сушеных можжевеловых ягод – не совсем это ягоды на самом деле, конечно, скорее уж шишечки такие хитрые, однако же от тоски при правильной дозировке лечат неплохо. Правда, осторожность с ними тоже нужна...

     – Орли!

     – А?

     – Хочешь сидова зелья отведать?

     – Я? Зелья? Нет-нет… А что за зелье-то?

     – Да нестрашное – но и не особо сильное. Как было всё раньше – не вернет, но тоску ослабит.

     – Ослабит, говоришь? А точно больше ничего со мною не сделает?

     – Вообще-то не должно – уж ночью точно. Вот в солнечные дни – да, изредка бывают неприятности: кожа обгорает сильнее обычного, особенно если она нежная и светлая, как у тебя...

     – Знаешь, холмовая, можно я еще подумаю! А то и тосковать у меня сил больше нет, и на солнце сгорать неохота.

     – Ну подумай, Орли, дело твое. А я вот сама сейчас другого зелья выпью – чтобы поспокойнее стать. Просто мне сейчас все равно за пузырьками лезть в корзину придется – так я бы заодно и для тебя достала. Кстати, в одном очень важном ты права: таких зелий, чтобы они одну лишь пользу приносили и никакого вреда, вообще не бывает! Так что если кто посулит тебе снадобье ото всех болезней или скажет, что у лекарства нет никаких противопоказаний – гони такого человека прочь, потому что это или мошенник, или невежда! – Этайн повторяет сейчас слова Анны Ивановны, говорившиеся студентам не раз.

     – Вот как… А как же травяные зелья великой Айрмед?

     – Ну… не знаю, я ж с нею не встречалась, – Танька немного мнется, но потом все-таки продолжает говорить – чистую правду! – Я училась травному ведовству у леди Анны Ивановны, а она говорит, что ее знания восходят к народу Дон. Правда, я никогда ее не спрашивала, к кому именно – к Айрмед ли, к самому ли Диан Кехту или к кому еще из великих сидов. Но уж если она, унаследовав эти знания, делает такие предостережения – сто́ит прислушаться, правда же?

     – Так выходит, я зря деньги потратила?

     – Какие еще деньги?

     – Да нет, не те, что нам на мерсийские дела выдали… Мои собственные. Я же на ярмарке прошлой рог единорога купила, толченый. Грек, что продавал, сказал: от всех болезней помогает, да еще и яды обезвреживает.

     – Ты его уже пробовала?

     – Да я же не себе… Я его Слэвину отдала, когда он на войну уходил. Вдруг его отравленной стрелой ранят, да и вообще… Выходит, он надеяться на этот порошок будет напрасно?

     – Да не расстраивайся ты так! Если будет твой Слэвин сильно верить в целебность снадобья – иногда оно даже и помочь ему сможет. Главное, чтоб это не отрава какая-нибудь оказалась: кто ж его знает, что́ тебе грек этот на самом деле подсунул! Только вряд ли он себе неприятностей хочет, так что скорее всего он тебе что-нибудь безобидное всучил.

     – А ты можешь научить, как настоящий рог единорога от поддельного отличить? – печально спрашивает Орли.

     – Да это проще простого! – смеется сида, мысленно благодаря сидящее рядом теплое и уютное «чудо в перьях» за свое улучшающееся на глазах настроение. – Если будут клясться и божиться, что рог единорога самый что ни на есть настоящий – не верь и торговца гони в шею! Ну, а если он честно скажет, что рог поддельный, – значит, и правда поддельный.

     Орли хлопает глазом, некоторое время мучительно раздумывая над ответом Таньки. Наконец ирландка тяжко вздыхает:

     – Сразу видно, что ты сида: так только фэйри на вопрос ответить и может… Выходит, к нам настоящий рог вообще не возят? Слушай, холмовая, а ты когда-нибудь на единороге каталась? Или хотя бы его видела?

     – Нет, конечно! Потому что единорогов в природе вообще нет и никогда не бывало. А то, что на ярмарки привозят, – это в самых честных случаях либо рога носорогов – есть такие звери в Африке и Индии, большие, злобные, на вид страшные, на лошадь совсем не похожие, – либо бивни нарвалов – а это вообще существа вроде дельфинов, они в северных морях живут, но изредка и до Британии доплывают. У носорогов рога из волос состоят, у нарвалов – из кости, как и все зубы, и ни в тех, ни в других ничего целебного нет. При этом сто́ят они столько, что и сказать страшно! А уж что тебе какой-нибудь Робин Добрый Малый вместо этого рога подсунет – я о таком даже подумать боюсь! Между прочим, и драконов тоже нет! Были в далеком прошлом похожие на них существа – да все повывелись давным-давно, одни кости почти что от них и остались, да и то со временем в камень превратились.

     – Так вот, оказывается, откуда у вас в Камбрии волшебные камни взялись – бродячие всякие, говорящие! – выдает вдруг Орли. – Раз это драконьи кости – что же тут удивительного!

     И тут сида начинает хохотать – громко, звонко, долго. Так, что в итоге роняет вожжи. Хорошо, что лошадки у нее умные – тут же останавливаются. Два сопровождающих бричку всадника – сэр Тристан и Эмлин – тоже останавливают коней, спешиваются, стоят поодаль, что-то тихо обсуждают между собой.

     – Всё! – решительно заявляет Танька. – Пошла я себе лекарство делать. Так ка́к, мунстерская? Твою-то долю доставать? Я ведь не грек-торговец, у меня всё настоящее: сама собирала, сама сушила, сама настаивала! – и ныряет вглубь брички, где у нее среди прочих вещей, между баулом с одеждой и футляром с крутом, пристроена корзина-аптечка.

     – А давай! – решается вдруг Орли.

     – Что предпочитаете, леди? Есть замечательный настой зверобоя. Но если вы боитесь на солнце обгореть – могу предложить зелье из можжевельника. У тебя, кстати, почки не болят?.. Если побаливают, то лучше выбирай зверобой. Да, и еще: я надеюсь, вы со Слэвином при прощании ребеночка себе не зачали? А то все эти травки не для такого случая!.. Ты не обижайся, Орли, если что: это я тебя уже как знахарка спрашиваю.

     По счастью, Орли и не думает обижаться:

     – Да нет, что ты! Слэвин – он же осторожный! Да и времени с разлуки много прошло – всё обошлось, я уже точно знаю. В общем, давай свой зверобой – пить его буду!

     – Тогда открывай рот! – Танька аккуратно, как ребенка, поит ирландку с ложечки травяным настоем. – А теперь давай-ка снимем с глаза повязку: я тебе своим бальзамом синяк намажу, чтобы быстрее прошел. А то в таком виде являться к королю Мерсии – дурной тон! И заодно царапину на лбу обработаю – она тебе тоже ни к чему надолго.

     Обиходив Орли, сида решительно берется за свое собственное лечение. Смешивает в стаканчике маленькие, точно отмеренные пипеткой порции настоев валерианы, мяты, иван-чая, разбавляет водой. Залпом выпивает получившуюся резко пахнущую горькую смесь.

     – Ну что, поехали дальше?

     И снова дорога, вьющаяся между пологих холмов, покрытых желтой стерней и темно-зелеными дубовыми рощами. Снова Орли теребит Таньку – кажется, чего-то допытывается от нее. Только вот добиться от сиды какого-нибудь вразумительного ответа ей напрочь не удается. Потому что не отъехали они и полутора километров от места остановки, как на Этайн тихо, но неодолимо навалилась дремота. И теперь, несмотря на предзакатные сумерки, самое что ни на есть время бодрствования для Таньки в ее обычном состоянии, сида только и делает, что клюет носом, с трудом удерживая вожжи в руках. Какое-то время ее спасает ото сна тряская мостовая, но потом булыжник сменяется бетоном… И тогда вожжи в Танькиных руках превращаются в поводья, а сама она оказывается на спине белого единорога… Вот, думает юная сида, как ей повезло невероятно: Орли кататься на единорогах уже нельзя, а ей-то еще можно: ведь поцелуи Кайла невинности не помеха… Стоп, а когда это Кайл вообще ее целовал?.. Танька усилием воли решительно открывает глаза, фыркает: приснится же такое!

     – Проснулась, холмовая! – смеется Орли. – А правда, полегчало мне чуток от твоего зелья, а сон так вообще как рукой сняло, ни в одном глазу!

     Оказывается, вожжи-то в руках у ирландки, а сида уютно привалилась к ней и, судя по затекшей руке, проспала так уже немало времени. Солнце окончательно село, над бричкой носится в воздухе летучая мышь – Танька видит ее отчетливо: небольшая, бурая и с длиннющими ушами, по форме похожими на ее собственные, только чуточку пошире и покруглее. Зверек кружит совсем близко, сиде хорошо слышны испускаемые им звуки, похожие на частый треск. Внезапно мышь делает резкий бросок в сторону – и треск сменяется хрустом и чавканьем, а рядом с Танькой печально пролетает одинокое крыло крупной ночной бабочки. Для одного – удачная охота, для другого – трагическая гибель, приходит в голову сиде. Странно, а почему Орли-то никак не реагирует на такое интересное зрелище? Ой, так у нее же и уши, и глаза другие, ей просто ничего не слышно и не видно. Вот и не покажешь-то ей ничего, ну как же обидно!

     Подумав об ушах ирландки, сида невольно задерживает на них взгляд. Уши как уши, аккуратные, маленькие, не то что Танькины украшения – сида невольно вспоминает уже улетевшую прочь летучую мышь. Пожалуй, у тех мышек, которых она запускала в тулмене, уши были намного меньше, чем у этой. Кстати, и щелкали ее подопытные, кажется, иначе. Наверняка разные виды – придется потом поспрашивать преподавателей… Не иначе, бывают среди летучих мышей «люди» и «сиды», приходит вдруг в голову Таньке, и она едва сдерживает смех.

     Справа девушек обгоняет всадник. В сгустившихся сумерках, уже больше похожих на ночную тьму, Орли не может понять, кто это – сэр Тристан, леди Эмлин или вообще кто-то посторонний. Но сидящая рядом сида улыбается – в ярком лунном свете сверкают ее белые зубы. Значит, всё в порядке! Уж в чём в чём, а в отменном ночном зрении своей подруги Орли не сомневается. И все-таки ирландке тревожно.

     – Кто это был? – шепотом спрашивает она у сиды.

     – Эмлин. Посмотрела на тебя, ухмыльнулась ехидно и вперед унеслась, – также шепотом отвечает Танька. И не поймешь: то ли правду говорит, то ли насмешничает. Да нет, не врет она, конечно: Орли об удивительной правдивости холмового народа наслышана с детства, а знакомство с Этайн эти рассказы подтвердило замечательно.

     – Как думаешь, разрешит она мне дальше ехать? – робко спрашивает Орли.

     – Я-то откуда знаю? – Танька опять предельно честна, утешать даже не пытается.

     – А почему она меня рассмотреть может, а я ее нет? Она что, тоже из фэйри каких-то?

     – А ты посмотри, с какой стороны луна светит! Ну… это я так предполагаю, мне-то всё и без луны видно. А леди Эмлин – нет, вроде бы не фэйри. Хотя необычная она, конечно, это точно!

     – Ох, холмовая, тебе ли судить, что обычно, а что нет?

     – Орли, я ж среди людей выросла, в Кер-Сиди!

     – Так разве ж Кер-Сиди – место обычное? Одни эти ваши башни с крыльями чего сто́ят! И люди ваши такие же!

     – Как это? Тоже с крыльями? Вот уж не замечала ни у кого! – сида озорно улыбается, потом ощупывает Орли лопатки. – Видишь, и у тебя нет! А ты у нас в городе уже сколько живешь! С полгода, не меньше!

     – Да ну тебя! – смеется ирландка, не то представив себя крылатой, не то просто от щекотки. – Ты ж понимаешь, я не об этом! У вас же дурной народ не приживается, неужели не заметила до сих пор?! Вот и эти – которые Санни украли – тоже не приживутся!

     – Орли! Подожди-ка, там впереди что-то непонятное! Дай-ка рассмотреть, подвинься!

     Вытянув шею, Танька всматривается в то, что кажется ирландке непроглядной тьмой, а ей самой – чем-то вроде легких сумерек. В этих сумерках сида отчетливо видит, как скачущая впереди Эмлин осаживает своего коня, легко спрыгивает с него, выхватывает левой рукой меч из ножен… Тут же возле брички появляется сэр Тристан – тоже с мечом наготове.

     – Папа, что случилось?

     – Тсс… Кто-то впереди в кустах прячется!

     Вот это да! Сида со своими глазами и ушами ничего не заметила, а эти уже готовы к бою! Ага, вот Эмлин кого-то ведет к бричке – щуплого, невысокого, отчаянно хромающего… Падди!!! Щелкает кремень в спиртовой зажигалке: Танька поджигает факел. Орли отшатывается от ярко вспыхнувшего пламени, зажмуривает оба глаза, и нормальный левый, и украшенный черным «фонарем» правый, потом осторожно открывает их… и испускает радостный вопль:

     – Бра-а-а-тец!!!

     – Орли? Ты? Вот уж не ожидал! Господи, что с твоим лицом?.. Танни, и ты здесь? – на лице Падди появляется счастливая улыбка пополам с удивлением.

     – Ты-то откуда взялся? – искренне недоумевает ирландка. – А Санни где?

     – Да выкинули они меня тут, на границе с Диведом! До ночи связанным провалялся… Попить бы что-нибудь…

     – Вода есть… хорошая, кипяченая. Могу настойки дягиля добавить – взбодрит, – предлагает сида.

     – Лучше бы чего-нибудь покрепче… Согреться бы как мне!

     – Глотни! – сида подносит к губам Падди фляжку с тонизирующей настойкой.

     – Санни где? – вновь спрашивает Орли.

     – Подождите-ка, Орли, – вмешивается вдруг сэр Тристан. – У него с рукой что-то. Таня, посвети, пожалуйста!

     Да, конечно… – откликается Танька. – Я сейчас, папа... Падди, очень больно?

     Да ерунда это всё! – преувеличенно бодро говорит парень в ответ. – Санни вызволять надо, тут не до моих ушибов! С этих уродов что угодно станется – могут и обесчестить ее, и убить даже! Может, одного коня мне дадите, а? Я...

     А ну-ка левую руку покажи! – перебивает его сэр Тристан. – Пошевелить кистью можешь?

     Ммм… – Падди издает глухое мычание, по лбу его скатывается капля пота.

     Так, молодой человек… Ну, и куда ты с такой рукой собрался?

     – Там что-то серьезное, вывих? – встревоженно кричит Танька из брички.

     Перелом лучевой кости. Закрытый, но нехороший, – отвечает сэр Тристан. – Таня, большую аптечную сумку! Быстро!

     И, повернувшись к ошеломленно стоящей рядом Орли, вдруг принимается объяснять ей происходящее:

      Сейчас зафиксируем парню руку, а то потом неприятностей не оберется. А потом вы отвезете его в Кер-Сиди, в госпиталь.

     – Люди!.. Вы с ума посходили? Какой мне Кер-Сиди? Примотайте вы мне ее как-нибудь, и я поеду за этими… – пытается протестовать пострадавший, но сэр Тристан словно бы его и не слышит.

     Орли, разожгите костер – нужно воды вскипятить. Таня, а ты будешь мне ассистировать.

     Танька некоторое время копошится в глубине брички среди баулов. Орли, только что смотревшая на пламя факела, едва различает фигуру сиды среди разноцветных пятен, плавающих перед глазами. Более осторожная Эмлин, всё это время не отводившая взгляда от ночной дороги, сейчас отчетливо видит, как Этайн, пыхтя, вытаскивает из-под тента сперва большущую сумку, а потом – завернутый в ткань круглый предмет размером с человеческую голову. Проходит еще минута-две – и прямо на сиденье брички загорается тусклый желто-оранжевый шар электрического светильника. Орли некоторое время завороженно смотрит на невиданное чудо, не забывая при этом часто и мелко креститься. Потом ирландка вновь поворачивается к Падди, бросает взгляд на его освещенную волшебным светильником спину – и хватается за голову.

     Сэр рыцарь, можно мне сказать? У него же вся спина исполосована, ужас какой… Я сейчас быстренько хворосту натаскаю – а потом дозвольте мне тоже раненым заняться! Я умею раны обрабатывать, вы не думайте!

     Таня, готовь шину Крамера! Весь комплект! – принимается распоряжаться сэр Тристан. – Да, достань-ка еще ляпис, корпию и бинты! И противостолбнячную сыворотку тоже, быстро!

     А Падди рухнул лицом вниз в придорожную траву, едва лишь Орли отвлеклась на колдовскую лампу с молнией внутри, и теперь лежит не то в забытье, не то в глубоком сне.

     Проходит примерно четверть часа – гальванический элемент уже исчерпал свои возможности, но вместо погасшего светильника бричку и ее окрестности освещает ярко пылающий костер. Упряжные лошади временно получили свободу, пасутся неподалеку. Два верховых коня – серый жеребец сэра Тристана и вороная кобыла, принадлежащая Эмлин, – тоже щиплют траву, но не расседланы. Падди сидит, прислонившись к колесу брички, над ним склонились Этайн и Орли. Рука ирландца уже в шине – замотанной в бинт решетчатой конструкции из медной проволоки и ремней. Сэр Тристан стоит в стороне: он наложил шину, ввел сыворотку Падди в плечо, а уж дальше за дело взялись девушки. Нет, всё по-прежнему происходит под его контролем, но... В общем, пусть дочь лишний раз попробует себя в роли лекарки, да и обещанное умение ее новой подружки обрабатывать раны проверить тоже не помешает. Если что пойдет не так – вовремя вмешаться он успеет!

     Сэр Тристан удовлетворенно хмыкает. Оказывается, эта Орли и вправду неплохо умеет промывать и бинтовать раны: пожалуй, непосвященному могло бы даже показаться, что Танька – всего лишь ее ассистентка. На самом деле трудно сказать, у кого из двух девушек сейчас более трудное и ответственное дело. На долю ирландки выпало очищать глубокие рваные раны от земли, промывать их. Сида возится с мазями: смешивает их ингредиенты, тут же передает готовые порции Орли, распоряжается, какую рану чем мазать. Одновременно ей приходится следить за котелком, в котором заваривается сонное зелье: деваться некуда, миром Падди в больницу явно не отправишь, да и вообще выспаться ему как следует определенно не помешает. Но сейчас, когда Орли ковыряется в его спине, Падди не до сна. Он не двигается, молчит, но по его покрывшейся испариной спине и по непроизвольно сжимающемуся кулаку можно догадаться, как ему на самом деле больно.

     – Потерпи, миленький, сейчас я уже закончу, сейчас-сейчас… – шепчет Орли, отделяя очередной присохший к ране комок земли. А у сиды даже на то, чтобы сказать раненому ласковое слово, не остается ни времени, ни сил. Обработка закончена – теперь надо будет забинтовать Падди, одеть в чистую рубаху – сойдет и Танькина, благо мужского покроя, да и рост у Падди подходящий, – напоить его снотворным, уложить в бричку…

     – Орли, найти мою рубашку сможешь, ту, в которой я к ним домой бегала? Она в дальнем ящике, слева. А я пока ему вот здесь ляписом прижгу, а то уже воспаление начинается.

     – Так темно же! Молния твоя погасла, а с факелом я внутрь лезть боюсь: подожгу еще ненароком.

     – Эх!.. Тогда я сама, а ты вот эту царапину пока промой! – сида прямо-таки взлетает на облучок, ныряет под тент, легко находит нужную вещь, возвращается к Падди. Оказывается, рядом с ним уже Эмлин – сидит по-старинному, на пятках, по-прежнему в кольчуге, но уже без шлема. Лицо скрибонессы серьезно, даже хмуро, и свесившаяся на лоб прядь черных волос не в состоянии добавить ее облику ни легкомысленности, ни женственности.

     – Маэл-Патрик! Припомните все, что можете! Это может быть очень важно.

     – Помогите мне встать, а то нога затекла… Пожалуйста… Господи, как же они нас так…

     Оберегая сломанную руку, Таня и Эмлин помогают Падди подняться, потом сида, стараясь не тревожить сломанную руку, аккуратно надевает на него свою рубаху, подносит ему кружку.

     – Постучалась в дверь девочка маленькая, – начинает рассказывать раненый. – Поесть попросила. Говорила на ирландском, чистом, выговор коннахтский такой – так специально не скажешь, только если где-нибудь на дальнем западе Эрина вырос. Ну, я и повелся… Только за порог высунулся – на голову что-то набросили, с ног сбили и прямо по лестнице вниз и спустили. Санни я с тех пор и не видел. А меня так с этим мешком на голове куда-то отвезли в какой-то повозке и вроде как судить стали. Обвинитель, защитники – всё как положено, вещают на саксонском своем и хохочут – а я-то почти всё понимаю, зря, что ли, меня Санни языку учила… Приговорили вроде как к порке – я к этому времени уже с жизнью простился. Ну, спину мою вы видели… А потом опять мешок на голову – и повезли дальше. Едут – и между собой переговариваются. Я из их разговора и понял, что они Санни в Бат везут, а что со мной делать, так и не придумали.

     – А Санни там же была? – вмешивается Орли.

     – Я позвал ее – не откликнулась.

     – А с ними-то она говорила? – это уже голос Эмлин.

     – Вы в своем уме, леди?.. Извините за дерзость… Неужели вы думаете, что она с ними заодно? Не было ее там, один я с этими саксами ехал. А Санни либо в чем-то другом везли, либо она без памяти была – только я ни слова, ни стона, ни дыхания ее не слышал, ничего.

     Орли вдруг подскакивает как ужаленная. Таньке на мгновение кажется даже, что глаза ирландки вспыхивают зеленым огнем.

     – Да как вы смеете! – шипит Орли. – Саннива ради Падди не только от родительского благословения отказалась, она еще и от богов своих исконных отреклась! Ничего хорошего ее теперь в Бате этом не ждет!

     – Как она вообще в наш Университет попала, с такими-то родителями? – задумчиво произносит сида, ни к кому, в общем-то, не обращаясь. Но откликается Падди – несмотря на выпитое снотворное, тоже взбудораженный, как будто и про раны свои позабывший:

     – Как-как? Король их, Пеада, приказал – вот и отправили ее. Пеада – он же пытается Мерсию свою наподобие Глентуи сделать, даже камбрийский язык всех англов и саксов учить заставляет. А эти… Ропщут тихонько, а вид делают, что счастливы угодить королю. Числятся христианами – а втайне рабов в жертву Вотану своему приносят, тьфу! И королева тамошняя, Альф… Альх… Альхфлед, – та́ еще змея подколодная! На языке у нее одно, на деле другое… Мне Санни такого порассказывала – как она вообще там выжила-то, не понимаю! Она же нежная, теплая, светлая… как солнышко весеннее… и среди вот этого…

     Эмлин опустила голову – в свете костра серебром отливает седая прядь на ее затылке.

     – Знаете, что Санни дома ждет? – продолжает Падди. – Никогда не слышали, что в этих племенах, например, с неверными женами делают? Свяжут веревкой, голову обреют и в болоте утопят!

     – О чем же вы думали, когда на саксонке тайно женились? – присоединяется к разговору неслышно подошедший сэр Тристан.

     – А ты, папочка, о чем думал, когда сиду похищал? – Танька не дает Падди ответить, переходит в наступление. – Думаешь, я не наслышана, как вся Камбрия после вашего с мамой венчания несколько лет в себя приходила?! «Династический кризис» – кажется, это так называется? Помнится, там еще чуть усобица не началась!

     – Таня, ты, похоже, эту историю очень плохо знаешь. Тогда другого выхода у нас не было. Если б не это, как ты говоришь, похищение, на следующий день состоялось бы несколько казней достойных людей – претендентов на руку твоей мамы, принцев и даже королей, – а еще за одного, возможно, ей бы пришлось выйти замуж вопреки собственной воле – и никому бы это ничего хорошего не принесло.

     – Вот и здесь выхода не было, хоть судьба Камбрии при этом и не решалась. Они ведь пытались договориться с родителями – и ничего хорошего не получилось. Правда же, Падди?

     Ирландец не отвечает. Он вновь лежит, уткнувшись лицом в траву, испачкав в земле рукав чистой рубахи. Сида садится рядом с Падди, прикладывает длинное ухо к его груди. Дыхание ровное, сердце бьется сильно, ритмично, хоть и учащенно, глаза закрыты – значит, не обморок это, а просто подействовало наконец сонное зелье.

     – Папа, значит так! Тебе все равно дальше границы ехать нельзя, так что... В общем, сейчас я переоденусь, потом вы с Орли берете Падди, пока он не проснулся, укладываете в бричку – и марш в Кер-Сиди! И костер потушить не забудьте!

     Танька исчезает в недрах повозки, некоторое время возится в ней, так что бричка раскачивается на рессорах и поскрипывает. Сэр Тристан растерянно смотрит на лежащего ирландца, на так и сидящую рядом с ним Орли, на бричку, на поднявшуюся на ноги Эмлин. Пожалуй, такое случилось впервые, чтобы дочь им командовала – но ведь и не возразишь, всё разумно!

     Оказавшись в бричке, Танька некоторое время роется в корзинах и сумках. Сначала переодевается: быстро стаскивает с себя через голову платья, влезает в штаны и короткую тунику. Теперь – собрать вещи! Взять с собой можно только минимум: ехать верхом – совсем не то же самое, что в повозке. Вот и приходится выбирать, чем жертвовать. Гардероб? Не до нарядов тут! В Аннон их, лесом, болотом да торфяником! Запас еды? Обойдемся: до Кер-Мирддина рукой подать. Аптечка? Только самое необходимое! Оружие? Нужно! Шашку на пояс! Деньги? Нужно! Еще взять бумагу, карандаши, гербарную папку, баночку-морилку, запас ватных матрасиков для насекомых: натуралист всегда остается натуралистом!.. В общем, без переметных сум все равно не обойтись! Тогда уж и запас трав и зелий нужно брать: кто знает, не понадобится ли помощь – не себе, так другим! И как теперь водрузить всё это на лош... Ну почему Рыжуху заводной не взяли?

     – Отец!

     Именно так, не «папа»: кончилось детство…

     С трудом, пыхтя от натуги, Танька выволакивает набитые вьюки из брички.

     – Отец, одолжи мне Сполоха! Не бойся, он знает меня! И чужим от меня не пахнет…

     И, не дав ни возразить, ни опомниться, подтаскивает к сэру Тристану свой груз.

     – Помоги приторочить! И не бойся за коня – я на нем только до дяди Кейра! Мы с Эмлин едем в заезжий дом Кер-Мирддина! Если там спят – я песенку мамину запою, мигом проснутся!

     – Холмовая, я с тобой хочу! – Орли бросается к сиде, но та уже взлетела на отцовского жеребца. Серый Сполох фыркает, храпит, проносится по дуге вокруг брички, наконец, покоряется.

     – Орли, я верю в тебя! Выручай Падди! Эмлин! За мной!

     Глава 10. От Диведа до Лланхари

     Оказывается, быть летучей мышью так здо́рово! Туго натянутые перепонки крыльев несут Таньку – или уже Лютиэн? – высоко над землей, над голубыми лентами Туи и Тафа, над темно-зелеными комьями дубовых рощ, над сизыми полотнами овсяных полей, над россыпями крыш – малахитовой Кер-Сиди и разноцветной Кер-Мирддина… И пусть где-то там впереди в дымке облаков прячется острый шпиль черной башни, из которой надо вызволить плененную фоморским королем подругу – сейчас Этайн просто наслаждается полетом! И ничего, что тянет грудь, что бедра прямо-таки горят огнем! Танька забирается всё выше и выше, мимо проносятся облака, потом звезды… Желтый шар Луны светится тусклым электрическим светом, темные пятна на нем оказываются вблизи мальчишкой и девчонкой, вдвоем несущими на коромысле ведро с водой. Сида даже помнит имена ребятишек – она ведь однажды слышала их историю от Олафа.

     – Привет, Хьюки! Привет, Биль! – кричит Танька, зависнув над ними и быстро трепеща крыльями.

     – Ты что кричишь, Танни? – отвечает лунная девочка голосом тети Туллы.

     Танька открывает глаза – она в гостевой спальне «Головы Грифона», над ней склонилась хозяйка, высокая женщина лет сорока пяти – пятидесяти, чертами лица немного похожая на мэтрессу Эйру, со светло-русыми волосами, уложенными в сложную высокую «римскую» прическу.

     – Тетя Тулла… – улыбается сида, пытаясь приподняться на кровати, и тут же страдальчески морщится. Больно-то как! Увы, стертые до кровоподтеков бедра – не сон, а вполне реальный результат недолгой, но бешеной скачки.

     – Тебя уже эта… аннонка зовет! А ты не спеши! Надо же, как девочку замучила – на ножки смотреть страшно! – Тетя Тулла наклоняется – видимо, чтобы поцеловать племянницу.

     – Какая такая аннонка? – Танька подскакивает, позабыв про боль в ногах, возмущенно фыркает: – И никто меня не мучил, я сама себе такое устроила!

     Вот так всегда: только тете Тулле обрадуешься, как она в ответ что-нибудь такое сказанет, что хоть уезжай сразу от нее!

     – Да что я, аннонских ведьм не знаю, что ли? Что Нион, что Эмлин эта: волосы как сажа, сами тощие, бледные, как покойницы. И вечно не знаешь, что учинят! Одно слово: озерные! Не то люди, не то фэйри, не пойми кто!

     Ага, как же… Люди как люди, нормальные, хорошие. Нет у мамы подруги вернее, чем мэтресса Нион, преподаватель логики с «ведьминского» факультета! Хм… Так, выходит, и Эмлин тоже аннонская уроженка?.. «Не пойми кто», «не то люди, не то фэйри», «как покойницы»… Что же в таком случае тетя Тулла говорит за глаза о самой Таньке и о ее маме? «Нечисть ушастая», не иначе… Или, например, «демоницы ночные»? Вот взять сейчас, да ее прямо и спросить? Сида все-таки сдерживается, неплохо зная свою старшую тетку со всеми ее недостатками и со всеми несомненными достоинствами и не желая ни обижать ее, ни ссориться. Но и за Эмлин вступиться все-таки нужно непременно!

     – Тетушка, вообще-то это не она меня сюда притащила, а я ее! И не смейте говорить про нее гадости: Эмлин меня много лет от неприятностей бережет! А если она меня зовет – значит, так надо! Куда идти-то?

     Танька с трудом поднимается с кровати: оказывается, она еще и свой синяк, полученный при недавнем «посвящении в дамы сердца», изрядно разбередила. Прихрамывая, добирается до валяющейся на полу дорожной сумки, извлекает из нее сперва банку бальзама от ушибов, потом свои мятые дорожные платья, с тоской глядит на них. Помыться бы сначала, а потом уж лечиться да одеваться… Так некогда же! Нужно добыть хотя бы лошадь взамен Сполоха, а хорошо бы еще и повозку. Надо же будет еще и Санни обратно на чем-то везти… Сида ловит себя на мысли: а, собственно говоря, не слишком ли она оптимистична? Не слишком ли похожа на одного из батюшек, служащего в приделе святого Кинфарха собора Кер-Сиди? Этот достойный священник многим запомнился тем, что как-то раз, в одно невероятно сухое для Камбрии лето, отправился по просьбе прихожан-фермеров в поле служить молебен о дожде – и предусмотрительно прихватил с собой непромокаемый плащ с капюшоном. Надобно сказать, что на вопрос, пригодился ли ему плащ в тот раз, очевидцы отвечали очень по-разному… С другой стороны, быть Умной Эльзой из маминой сказки и ожидать наихудшего развития событий Таньке тоже не хочется. Так что пусть повозка все-таки будет!

     – В соседней комнате аннонка твоя, по правую руку, – вздохнув, отвечает тетя Тулла. – Поешь хоть! Редин, новая повариха наша, такие мясные шарики делает – лучше, чем у Гвен!

     – Поедим с удовольствием, спасибо! – тут же откликается Танька, – и я, и Эмлин, – и тут же продолжает:

     – Тетушка, а дядя Кейр сейчас дома? Поговорить с ним можно?

     – Дома, дома, куда ж деться-то ему? В зале, за стойкой уже давно.

     Идти сразу вниз? Нет, пожалуй, сначала – к Эмлин. Все-таки куда приятнее, когда она открыто ходит с тобой рядом, а не крадется, как вор в ночи! Да и зовет она наверняка неспроста!

     На стук в дверь скрибонесса реагирует сразу.

     – Леди Этайн? – легкие шаги за стеной, затем охранница открывает дверь, почтительно наклоняет голову.

     Опять удивила эта Эмлин! Танька ни слова не сказала, лишь постучала – и тут же была узнана – то ли по манере стучать, то ли по шагам. И добро бы охранница, скажем, с самого начала возле двери стояла и подглядеть могла – ничего подобного!

     Но, пожалуй, наибольшей неожиданностью для Этайн оказывается новый облик Эмлин. Танька готова была увидеть ее при мече, в боевых доспехах или хотя бы в черном одеянии ночного разведчика, а тут… Никакой кольчуги, никакого комбинезона – три платья, как полагается мирной камбрийской даме. Правда, одежда на Эмлин невзрачная, серая с черным, – и никаких клановых знаков. А короткие волосы делают ее похожей не то на вдову, не то на сироту в трауре. Была бы голова покрыта – пожалуй, и за монашку бы сошла.

     – Леди Эмлин, вы меня звали?

     – Я – вас? Леди Этайн! Я вам служу – не вы мне.

     – Мне тетя Тулла сказала…

     Скрибонесса с недоумением смотрит на сиду. Потом, должно быть, что-то вспомнив или сообразив, спохватывается:

     – Должно быть, госпожа Тулла верх Дэффид по-своему поняла то, о чем я ее попросила. Извините меня, леди Этайн!

     – Но вы ведь действительно хотите со мной о чем-то говорить, не так ли? – уверенно произносит Танька и тут же вновь, подобно тому, как это было при первой встрече с мэтром Рори, пугается собственного нахальства. Странно: теперь, когда она выспалась и успокоилась, уверенность в себе и решительность куда-то пропадают. «Адреналин» – в памяти всплывает странное слово, несколько раз встреченное в многотомной версии «сидовского» справочника и так и оставшееся не совсем понятным. Вроде бы это вещество появляется в крови, когда ты взволнован или испуган, оно учащает пульс, заставляет сжаться кровеносные сосуды… – но вот откуда оно берется и влияет ли на работу мозга? Может быть, именно адреналин помогал ей в последние дни быть такой бесшабашной? Что же теперь-то будет?

     – Да, леди Этайн, – скрибонесса кивает головой. – Мне действительно нужно уточнить мои теперешние обязанности и заодно сообщить вам некоторые новости. Но, право, я бы не посмела требовать у той, кому я служу, явиться ко мне для разговора.

     – Если не ошибаюсь, вы слу́жите не мне, а Хранительнице. Хотя вообще-то рыцари Глентуи должны бы служить всей Республике – согласно тексту их же клятвы! – в душе сиды опять поднимается раздражение от непрошеной опеки.

     – Во-первых, леди, у скрибонов сэра Эмилия формула клятвы несколько иная, чем у прочих рыцарей Глентуи, – она требует служить не только Республике в целом, но и некоторым ее гражданам… – с легкой усмешкой начинает объяснять Эмлин.

     – Ага! «Все животные равны, но некоторые равнее других», – возмущенная сида швыряется цитатой из Джорджа Оруэлла, не особо задумываясь над тем, что собеседница вряд ли поймет ее смысл.

     – Леди! Не сто́ит сравнивать себя со свиньями с этого самого скотного двора! Ничего общего у вас с ними нет, поверьте. Во-вторых…

     – Откуда вы знаете про свиней? – изумлению Таньки, кажется, нет предела.

     – Я не раз охраняла вас с леди Немайн во время прогулок. Поневоле слышала много интересного. Простите, что кое-что запомнила. К сожалению, над своей памятью я не властна. Но ведь эта притча не представляет собой государственной тайны, не так ли?.. Так вот, во-вторых: с того момента, как мы покинули комнату ваших друзей, я не состою в вашей тайной охране.

     – Как это? – сида и удивлена, и обрадована. Выходит, больше нет над ней никакой надсмотрщицы!

     – А так. Леди Немайн выполнила вашу просьбу. Тайной охраны у вас больше нет. Я теперь просто служу в дружине Святой и Вечной.

     – Почему же тогда вы сопровождаете меня?

     – По вашей просьбе. Вы же позвали меня с собой! – улыбается Эмлин. И, заметив, что сида окончательно растерялась, добавляет:

     – Ну, и родители ваши попросили. Именно просьба, не приказ. Сопроводить, помочь, если понадобится – защитить. Не ограничивая вашей свободы выбора. Дали на всё две недели.

     – Это… Это и есть те новости, которые вы хотели мне сообщить? – Этайн никак не может прийти в себя.

     – Нет. Вам, вероятно, будет интересно другое. Во-первых, трое молодых саксов вчера заходили в этот заезжий дом. Останавливаться на ночлег не стали, уехали на восток. Во-вторых, девушки с ними не было – по крайней мере, ее никто не видел. В-третьих, сэр Кейр ап Вэйлин запомнил, на чем они ехали: бричка с закрытым верхом, как была у вас до встречи с Пад… с господином Маэл-Патриком ап Фэлимом, но красного цвета. Впряжены две гнедые лошади, одна с белой пролысиной на лбу. Для молодых парней, согласитесь, выбор необычен: обычно такие ездят верхом.

     – Догоним, леди Эмлин?

     – Едва ли. Да и смысла нет. Что вы собираетесь сделать с тремя сильными молодыми мужчинами? Зарубить их своею шашкой? Она хотя бы наточена?

     – Леди Эмлин, а вы разве мне не поможете? – не задумываясь, брякает Танька и тут же лиловеет от стыда: ай да воительница – чужими руками сражаться!

     – Шашку наточить? Помогу. С парнями этими биться? Нет. Потому что они уже наверняка в Мерсии, у себя дома, под защитой своих законов.

     – Тогда что же делать-то?.. Посоветуйте, пожалуйста, леди Эмлин верх… Простите, не знаю имени вашего отца…

     – Я тоже его не знаю, – горько усмехается скрибонесса. – Придется вам называть меня просто по имени. А насчет «делать»… Я бы на вашем месте попыталась связаться с королем Мерсии по гелиографу – но только сначала надо бы заручиться согласием вашей матушки. Впрочем, вы ведь не хотите быть «равнее других», не так ли?

     – Я собираюсь выпросить у дяди Кейра бричку с лошадьми… или хотя бы верхового коня взамен Сполоха. И поехать дальше, – просто отвечает сида. – А гелиограф... Мама обещала предупредить по нему стражу на диведской границе – но ведь эти трое так и проехали через нее.

     – Это потому, что они проскочили границу раньше, чем пришло послание. А коней придется двух выпрашивать, – улыбается Эмлин. – Наше чудо в перьях с подбитым глазом уже здесь, внизу дожидается. Правда, не знаю, умеет ли оно ездить верхом.

     – Орли?!!!

     Эмлин кивает. Потом поясняет:

     – Явилась сюда рано утром на боевой колеснице с каким-то парнем. Тут же с ним распрощалась, сама пришла в пиршественную залу. Вас уже два раза спрашивала.

     – Странно, тетя Тулла мне ничего не сказала. Вот про вас сказала, а про нее – нет… А колесница-то у нее откуда?

     – Да нет у нее никакой колесницы. Парень на ней так дальше и поехал. А почему госпожа Тулла верх Дэффид вас будить не стала, могу предположить. Она же, ваша подружка, опять вся чумазая и оборванная – видимо, должного почтения и не вызвала. Ну а я решила дать вам выспаться, уж извините.

     – Придется мне вниз бежать скорее! – Танька поспешно покидает комнату. – И да, леди Эмлин, спускайтесь тоже вниз: нас накормить обещали.

     Оказывается, Орли в заезжем доме уже успела оказаться в центре внимания. Пиршественная зала почти пуста, однако рядом с ирландкой восседают за столом два воинственного вида молодых человека, завернутые в цветные пледы горных кланов, один – Вилис-Тармон, другой – Плант-Моркант, – и почтенный пожилой монах-бенедиктинец в черной рясе, с выбритой на римский лад тонзурой. Все четверо о чем-то бурно дискутируют, размахивают руками. К своему ужасу, Танька видит перед Орли большущую пивную кружку, уже почти опустошенную.

     – Не, вы неправы… ик…, почтенный отец Августин, – громко, на всю залу, вещает на ломаном камбрийском ирландка, – наш остров – вовсе не разбойничий и не языческий, а самый что ни на есть даже христианский! Один святой Патрик… ик… чего сто́ит! Да что этот самый Патрик – он же все-таки пришлый, хоть и славный. У нас и до него и святых хватало, и чудес разных!

     Бенедиктинец, судя по блестящим глазам и по стоящей перед ним пустой кружке, тоже вволю отведавший пенного напитка, недовольно морщится: то ли недостаточно почтительное отношение девицы к святому Патрику ему не нравится, то ли сама его святость сомнение вызывает. Однако же вслух монах не возражает – может, по существу сказать ему нечего, а может, выпитое пиво мешает.

     Зато оживляется один из камбрийских горцев, тот, что в моркантовском пледе:

     – Верно говоришь, десси! Никакой Патрик не ирландец! В Камбрии он родился, в нашем клане. И звали его поначалу вовсе не Патриком, а…

     – Эй, Хайл! Взялся правду говорить, так и дальше не ври! – возмущается второй горец, выговаривая слова с присвистом, на северный лад. – Не из Плант-Моркантов он был, а вовсе даже из Плант-Монтови. Видишь, я себе в родню его тоже не записываю! А звали его и правда в молодости иначе – Майвин…

     – Плант-Монтови, говоришь? Думаешь, Тегуин, тебе здесь за это бесплатно пива подольют? Не подольют, не надейся! Кейр – он вообще здесь ничем не распоряжается – именно потому что Монтови, а не Вилис-Кэдман. Хозяйка тут за главную, понял? А что такое Тулла эта, рассказать?

     Танька оборачивается на дядю Кейра – стерпит ли он такие слова о себе и о тете Тулле? Но тот стоит за стойкой, наливает темное ароматное пиво очередному посетителю – судя по его виду и по произношению латинских слов, заезжему купцу с материка, не то из Италии, не то с юга страны франков. Горцев он то ли не замечает, то ли просто не подает вида. Ага, как же, не видит и не слышит: подал незаметный знак двум вышибалам, те уже приближаются к месту свары – неторопливо, но вполне целенаправленно. Между тем горцы возвышаются над столом, Вилис-Тармон, тот, который Тегуин, уже ухватил за грудки Плант-Морканта, того, который Хайл… Бенедиктинец благоразумно отстранился от конфликта: перебирает четки и вовсю молится, спрятав лицо за сложенными руками. Зато Орли…

     – А ну-ка перестали, кому говорю! – вообще-то ирландка ниже обоих парней по меньшей мере на полголовы, однако так грозно смотрит на них, что те кажутся рядом с ней худосочными подростками. – Сейчас как стукну и того и другого, сразу как друг с другом сва́риться забудете!.. О, привет, холмовая! А я к тебе приехала, догнала все-таки. Знакомься: это Хайл, а это Тегуин! Мальчики, а это моя подруга, вы ее не бойтесь, она хорошая, хоть и ши настоящая… ик…

     Горцы оборачиваются туда, куда устремлен взгляд Орли, обнаруживают лестницу и рядом с ней только что спустившуюся вниз Таньку.

     – Еще одна рыжая… – задумчиво произносит белобрысый Тегуин, отпуская широкоплечего черноусого Хайла.

     – Иди к нам, тут весело! – радостно вопит Орли.

     – О! А вот и черненькая! – теперь Тегуин разглядел торопящуюся вниз встревоженную Эмлин.

     – Потом тебе будут и рыженькие, и черненькие, – злится Хайл. – Но сначала извинись-ка передо мной! Я, может, насчет Патрика что и напутал, а только в драку-то лезешь ты, а не я! А я, между прочим, одним ударом быка на землю валю – вот и думай, что бы я сейчас с тобою сделал!

     – Ну так попробуй! – Тегуин вновь вцепляется в плед Хайла.

     – Эй, господа! Здесь дракам не место! Хотите выяснять отношения – берег Туи к вашим услугам! Хоть оба там головы друг другу отрежьте – никто возражать не станет. – вмешивается наконец один из вышибал – пожилой, но явно крепкий мужчина могучего телосложения, с огромным шрамом на лице.

     – Да пошел ты в Аннон! – Вилис-Тармон переключает внимание с Плант-Морканта на вышибалу, замахивается кулаком… И тут на локте у горца повисает Танька. Тот дергает рукой, безуспешно пытаясь скинуть досадную помеху, потом оборачивается…

     – Вот это глазищи! – ошалело произносит он, рассмотрев лицо «еще одной рыжей». – Хайл, ты только посмотри!

     Тегуин вновь отпускает плед Хайла и, похоже, вообще теряет интерес к своему не то приятелю, не то противнику. Теперь все его внимание сосредоточено на сиде. Их лица совсем рядом, и Танька ощущает на себе дыхание горца – запах пива, чеснока, лука-порея, еще чего-то резкого, незнакомого… И его взгляд – уже вовсе не злобный, другой… Нет, не сальный… Этайн видывала не раз, как подвыпившие парни смотрят на привлекательных девушек – совсем не так, как этот…

     – Она воистину прекрасна, Хайл! – Тегуин не сводит с сиды восхищенных глаз, но разговор при этом по-прежнему ведет все-таки не с ней, а со своим… видимо, все-таки приятелем, а не врагом.

     – Тегуин! Спятил, что ли? Нашел красотку! Девка ж страшна, как смерть и вообще какая-то неправильная. Эй, десси! Что ты там про «ши» говорила? Это ж вы так холмовой народ зовете, да? – второй горец, похоже, совершенно не разделяет восторгов первого.

     А Танька стоит ни жива ни мертва.

     Между тем вокруг начинает собираться народ. К первому вышибале присоединяется второй, рядом с сидой встала Эмлин, из-за стойки выходит сам Кейр ап Вэйлин, сверху по лестнице спускаются его младшенькие – двенадцатилетние подростки-двойняшки Мадок и Дэлит, двоюродные брат и сестра Таньки. Откуда-то появляется дородная женщина в поварском фартуке, из-за стола поднимается только-только обустроившийся за ним италийский купец. Один только монах продолжает сидеть, как сидел, и тихо молиться, перебирая четки.

     – Танни! – радостно кричит Дэлит. – Надолго к нам?!

     – Нет, Дэл, мне нужно уехать как можно быстрее. Срочные дела, – поспешно отвечает сида.

     – А куда едешь-то, Этайн? – присоединяется к сестре Мадок.

     – Когда возвращаться буду, всё вам расскажу – обещаю!

     – Танни… – задумчиво повторяет шепотом Вилис-Тармон, – Этайн…

     Длинные уши Таньки хоть и не могут толком пошевелиться, будучи спрятаны под волосами, все равно слышат не в пример лучше человеческих. Вот и шепот этого самого Тегуина не смог от них ускользнуть. Сначала на сиду наваливается если не ужас, то по крайней мере тревога: вот только второго поклонника, да еще при этом вполне взрослого горца, ей и не хватало! Кажется, иногда даже нечистью холмовой быть приятнее! Но потом вдруг что-то как будто переключается в ее голове, и тревога отступает. А, собственно говоря, с чего бы это огорчаться девушке, если у нее один за другим начинают появляться достойные, честные воздыхатели? Тегуин-то этот вовсе не так уж дик и плох, как вначале показался, вот! И вообще, в конце концов, он вроде бы ничего ей не говорил, а она ему – тем более. Так что никакой измены Кайлу не было и нет. И не будет. А внимание – ну, это же так приятно… Юная сида слегка лиловеет и горделиво выпрямляет спину. А потом принимается за дело. Вовсе не за создание себе армии поклонников, конечно. За то дело, ради которого она приехала в Дивед, – за вызволение Санни. А для начала – за добывание транспорта. И решительно подходит к сэру Кейру.

     – Дядя Кейр, здравствуй! Я так рада тебя видеть!

     – Привет, племяшка! Совсем взрослая стала, смотрю!

     Сида слегка опускает глаза, чуточку приседает – ну должен же у нее когда-нибудь наконец нормальный реверанс получиться!

     – Это у вас внизу теперь так здороваться принято? А что, мило! – улыбается сэр Кейр в свои черные с проседью усы.

     «Внизу» – это, конечно, в низовьях Туи, где бело-зеленым лоскутным одеялом раскинулся Кер-Сиди. Вот только Хайл, который Плант-Моркант, понимает это слово по-своему. Горец тихонько пихает приятеля кулаком под ребро.

     – Не понял еще, откуда эта красавица твоя? Знаешь, если она и правда племянница Кейра, то я сюда, пожалуй, ни ногой больше…

     – Погоди-ка, Хайл… У Туллы же сестра – сида, да еще и какая! Чуть ли не сама Неметона, такое тоже говорят… Так эта девушка… – оживляется Тегуин.

     – Дошло наконец? Покойного Дэффида в свое время угораздило признать какую-то фэйри своей дочерью, и теперь вся эта нечисть сюда в заезжий дом как к себе домой таскается, честных христиан смущает. Пошли-ка отсюда прочь, от греха подальше!

     Тут уже не выдерживает Орли:

     – Ты что, совсем уже сдурел? Сидишь у себя в горах и ничего не ведаешь, что ли?

     – Ничего я не сдурел и всё ведаю. Думаешь, я в этом их Кер-Сиди не бывал ни разу? Я там аж два раза был – и больше не хочу! Потому что не город это никакой, а морок один. Вот и отец Августин так считает, а уж ему-то я поверю куда больше, чем тебе – так-то, десси!

     Всего этого, по счастью, ни Танька, ни сэр Кейр уже не слышат. Потому что они втроем – третья, разумеется, – Эмлин – тихо покинули пиршественную залу еще до того, как Хайл принялся «вразумлять» Тегуина. Теперь они идут под моросящим дождиком в сторону конюшни: впереди сида и сэр Кейр, поодаль, немного приотстав, – Эмлин.

     – Значит, говоришь, Володя в Африку все-таки отправился? – сэр Кейр – пожалуй, едва ли не единственный из известных Таньке камбрийцев, приноровившийся к «сидовским» именам детей Немайн. – А сэр Станни что?

     «Сэр Станни» – так Кейр называет Танькиного отца, ему можно – и по свойству, и по разнице в возрасте, и по старому знакомству.

     – А отца мама пока не отпускает. И хорошо. По мне так лучше бы вообще никто туда не ехал. Страшно же за наших за всех.

     – И не говори, Танечка, – вздыхает изрядно отяжелевший за прошедшую четверть века некогда отважный лучник. – А у тебя-то как дела? Учишься?

     – На третьем курсе уже! – улыбается сида и тут же сменяет тему разговора:

     – Вот только беда у нас стряслась. Подругу мою саксы украли. Мы с ней учились вместе, в одной группе.

     – Как же так… – сэр Кейр по-стариковски вздыхает. – Неужто им урок так и не впрок? Откуда саксы-то? Небось из Бринейха? Говорили же старики матери твоей: незачем их на острове оставлять…

     – Дядя Кейр… – сида укоризненно смотрит на старика… Хотя какой он еще старик-то – пожалуй, ее отца всего лет на десять постарше будет. Только вот сгорбился как-то сэр Кейр за последние годы, лицо морщинами покрылось, глаза потускнели – и правда, стал совсем дряхлым старцем выглядеть, разве что волосы еще не до конца побелели. – Дядюшка, милый! Ну зачем же всех-то гнать без разбора? Подруга-то эта моя и сама ведь саксонка по рождению, как же я без нее-то останусь? А откуда эти, которые ее украли, я и не знаю. Зато куда ее увезли, догадываюсь.

     – Неужто к нам? Подожди-ка… Трое парней, на красной колеснице, наскоро перекусили у нас и понеслись дальше по восточному тракту? Эти, что ли? То-то они мне так не понравились!.. Тогда, выходит, либо в Мерсию они отправились, либо еще дальше на восток. И ведь с собой в дорогу никакой еды не взяли – выходит, девочку даже не покормили! Ну я и растяпа, ну и простофиля – нет бы стражу кликнуть! Да мы б и сами втроем, с Мархом и Волантом, с ними бы, поди, справились: руки-то еще оружие держат… Так ты что, вслед за ними собралась, что ли? С ума сошла?

     – Дядя Кейр! Во-первых, я не одна, со мной Орли и Эмлин. Во-вторых…

     – Эмлин – одобряю! Глянешь – сразу видно военную косточку, даром что косы́ не носит. А Орли… Это которая с подбитым глазом, та ирландка, что всё утро с горцами любезничала? Знаешь, племяшка… – сэр Кейр недовольно морщится.

     – Дядя, не суди о людях по первому впечатлению! Может, она поначалу и кажется бестолковой, зато верная и добрая! К тому же она раны обрабатывать умеет! И если нам придется, например, Санни лечить, то она очень даже пригодится.

     – Лучше бы этих ран не получать, тогда и обрабатывать ничего не придется. А в Мерсии – да что греха таить, и в Гвенте тоже, а кое-где даже и у нас – в последнее время опять лихие люди пошаливают. Вам без мужчин ехать никак нельзя – да и с ними-то опасно.

     – Дядюшка, ты просто не видел, как Эмлин мечом владеет! – почти кричит Танька, чувствуя, как в ее крови опять начинает бушевать адреналин. – К тому же меня Ладди тоже кое-чему научил. Мы же не гречанки какие-нибудь изнеженные!

     – И что с того?

     – А то, что мы за себя постоять можем. К тому же всей езды-то…

     – И куда же вы собрались? В Тамуэрт, прямо к мерсийскому королю?

     – Может быть, и туда тоже. Но сначала в Бат.

     – В Бат? Ну, это хотя бы поближе. Но все равно миль полтораста выйдет. Считай, два дня дороги – это в лучшем случае. Так… Если через юг Ронды поехать, можно переночевать в Лланхари – там хоть и нет заезжего дома, но свои люди найдутся, – сэр Кейр лукаво улыбается в усы, а, потом, после некоторой паузы, с гордостью прибавляет:

     – Спросишь горную ведьму Глэдис верх Кейр, так-то вот!

     – Это… моя двоюродная сестра, которая от вас сбежала?..

     – Не от нас, а от мамочки от своей… Тсс… Сэр Кейр переходит на шепот, воровато оглядывается. – Невместно, видите ли, благородной даме по шахтам лазить! Ну, и чего Тулла моя добилась? Того, что дочка с ней уже десять лет не общается? Вот так-то! А с тобой я, пожалуй, упрошу поехать Марха. Марх ап Ивор – он и воин опытный, и человек правильный, семейный, шалить не станет. Вот вместе с ним и поедешь… и, стало быть, с Орли тоже, раз ты ее так хвалишь, – на колеснице… Не на боевой, не бойся: есть у меня эта самая бричка новомодная. А Эмлин твоя – как уж пожелает: хочет – пусть тоже в бричку залезает, а хочет – на своей кобыле едет. Я бы, по правде говоря, дал ее лошади отдохнуть: путь-то неблизкий.

     – Спасибо, дядюшка! – Танька даже не ожидала, что так легко выпросит помощь.

     – Моя Ночка выдержит, – заявляет Эмлин.

     Мощеная римская дорога обернулась горбатым каменным мостом, перепрыгнула через Туи, вновь укрылась булыжником и устремилась на юго-восток. Кер-Мирддин все дальше и дальше, а из одолженной у дяди Кейра брички его и вовсе не видно: сзади и сверху повозка закрыта наглухо. Бричкой правит Марх, это тот самый охранник со шрамом на лице, на которого едва не набросился горец в тармоновском пледе. Танька сидит рядом с Мархом, за ее спиной устроилась Орли. Сида смотрит вперед на дорогу, ей интересны новые места – прежде-то отъезжать так далеко от дома ей, кажется, еще не доводилось! Есть и еще кое-что, радующее Таньку: основательно обработанные лечебным бальзамом ноги ее совсем не болят, а то, что внутренняя сторона бедер потеряла всякую чувствительность и словно бы закаменела, – ну, к этому и притерпеться можно...

     Марх ап Ивор оказался мрачным и немногословным человеком, совершенно не расположенным к общению, и его настроение, кажется, заразило остальных. Даже неугомонная Орли притихла, сидит неподвижно, устремив взгляд куда-то вперед. Справа от брички опять пристроилась Эмлин верхом на своей вороной Ночке, она вновь в кольчуге и с мечом у бедра. И бричка, и всадница особо не торопятся: дорога предстоит дальняя, так что лошадей лучше поберечь. Пока еще вдоль обочины тянутся пастбища, но впереди виднеется темная зелень дубравы.

     Неожиданно Эмлин натягивает поводья, осаживает лошадь. Марх тут же настораживается, привстает с сиденья, выглядывает наружу.

     – Что случилось, почтенный Марх ап Ивор? – вежливо и чуточку смущенно спрашивает Танька. Сейчас на нее опять наваливается чувство стыда и неловкости: вот, потревожила родню, создала кучу проблем и дядюшке, и его работникам…

     – Догоняет нас кто-то, рукой машет, – мрачно отвечает Марх.

     – Неужто Падди? – оживляется Орли.

     – Вам виднее, сударыня, как его зовут: мне-то он не представлялся. Сдается мне, что это тот самый горец, что с утра свару затевал. Только его-то нам и не хватало!

     И правда, из-за полога брички внезапно становится виден всадник на совсем низеньком сером коньке, закутанный в тармоновский плед, с длиннющим луком за спиной.

     – Ой, да он же без штанов! – хихикает Орли, несколько часов прообщавшаяся с камбрийскими горцами за столом и только сейчас заметившая загорелое волосатое колено, виднеющееся из-под туники всадника.

     – Так горец же, – улыбается Танька, – у них так принято с древних времен. Смотри, у него еще и синяя полоса на щеке нарисована, прямо как в записках Юлия Цезаря! И верхом он на крупном пони – такие в Камбрийских горах табунами пасутся. Зато к седлу стремена приделаны – не зря мама моя старалась, научила все-таки!

     Орли многозначительно кивает головой, демонстрируя понимание. В самом деле, разве ж признаешься своей высокоумной подруге, что имеешь весьма смутное представление о том, кто такой Юлий Цезарь, и совершенно не ведаешь, какое отношение он имеет к Британии!

     – Эй, девушки! – кричит между тем Вилис-Тармон. – Я вот что решил: поеду с вами. Все равно я на корабль опоздал! Буду вас от разбойников охранять!

     – По-моему, он сам на разбойника смахивает, – бурчит себе под нос Марх.

     – Тегуин, а куда ты Хайла дел? – кричит Орли.

     – Мне с ним больше не по пути! Трус он, хоть и силач. Кузнец, называется, тьфу!.. Ну так как, берете меня с собой?

     Танька не знает, что и ответить. Ради кого этот горец решил присоединиться к их компании, у нее вопросов не возникает. Пожалуй, самое правильное – решительно отказать: всем лучше будет, и ему самому в том числе. Но от Тегуина так и веет силой и надежностью, против которых трудно устоять… Сида робко оборачивается к ирландке:

     – Орли, ты-то что думаешь?

     – Вообще-то он хороший, сильный и в дороге мог бы помочь. Но только я не хочу, чтобы он потом из-за тебя с Кайлом сцепился.

     – А уж я-то как не хочу! Может, с ним прямо поговорить?

     – А ты сможешь? Я бы вот не решилась. Хотя с ши, пожалуй, и не такое станется. Я, кстати, теперь понимаю, как вы к себе в холмы парней сверху сманиваете… Ой, только ты на свой счет это не принимай, ладно? – Орли внезапно краснеет.

     – Да я тоже, по правде говоря, не знаю, смогу ли… – начинает мяться сида.

     Между тем горец уже едет рядом с Эмлин и что-то ей бурно не то объясняет, не то доказывает. Увы, из брички его слов не слышно: и расстояние слишком велико, и колеса грохочут по мостовой чересчур уж громко.

     Зато из повозки видно, как Эмлин произносит в ответ несколько коротких фраз, как сникает сразу после них Тегуин, как машет рукой. Вот горец говорит что-то скрибонессе, и та кивает головой. Вот он разворачивает своего конька… для того, чтобы вплотную подъехать к бричке. Вот голова Тегуина оказывается совсем рядом.

     – Простите за дерзость, леди принцесса! – говорит горец со своим северным акцентом. – Теперь я знаю и кто вы такая, и то, что ваше сердце не свободно. И все-таки разрешите вас сопровождать. Я ж не на какой-нибудь корабль опоздал, а на африканский. Дозвольте мне хоть немного искупить свой позор! Мне… не надо никакой платы! – и, не дожидаясь ответа, вновь вырывается вперед.

     Танька облегченно вздыхает.

     – Ну вот, Орли, кажется, всё и решилось, – сида искренне радуется.

     – Ну и дурак же он! – отвечает ирландка. – А ты и вправду совсем неопытная! Он сейчас сам себя обманул, а ты и успокоилась. Да только надолго ли этого обмана ему хватит?

     Танька не отвечает. У нее нет уверенности в правоте подруги, но и возразить ей тоже не получается. К тому же солнце поднялось высоко на небосклон, вылезло из-за туч и теперь больно жжет несчастные сидовские глаза, совершенно неприспособленные к яркому свету. Тут уж не до раздумий и не до споров! Очки бы надеть – так убраны они куда-то далеко, безнадежно зарыты среди прочего багажа. Поэтому момент, когда бричка въезжает наконец в тень дубового леса, Этайн воспринимает как окончание мучений.

     В лесу царят полумрак и прохлада. Стройные стволы старых дубов кажутся колоннами, подпирающими далекое небо. Деревца помоложе выглядят какими-то больными, угнетенными: у них тонкие искривленные стволики и покрытые белым налетом мучнистой росы немногочисленные листья. Несмотря на явный недостаток света, здесь много травы, особенно сныти, хорошо знакомой Таньке по курсу травного ведовства: настойку из ее листьев Анна Ивановна рекомендовала использовать для лечения больных суставов и подагры. В какой-то момент на глаза сиде попадается плохо спрятавшаяся среди травы шляпка белого гриба – большая, коричневая, блестящая. Вот среди дубов мелькает кустик бересклета с несколькими ярко-красными плодиками, а вот – несколько высоких кустов остролиста, тоже украшенных красными плодами. Слух сиды начинает все отчетливее ловить противное комариное пение. Сначала в бричке появляется один непрошеный крылатый гость, затем его соло превращается в дуэт, а потом и в целый хор. Комары облепляют крупы лошадей, вьются вокруг Марха, то и дело садятся на отчаянно отбивающуюся от них Орли. А вот Таньку они совершенно игнорируют. Орли с удивлением наблюдает, как на руку сиде приземляется буроватый комар с пестрыми крылышками, усаживается на ней, задрав вверх свой тощий зад, но даже не пытается воткнуть хоботок в кожу. Некоторое время комар так и сидит на Танькиной руке, потом взлетает и присоединяется к рою, вьющемуся вокруг ирландки.

     – Как ты это делаешь, холмовая? – с неподдельной завистью спрашивает Орли, пристукнув очередного кровососа, севшего ей на щеку.

     – Что делаю? – недоумевает сида.

     – Ну… чтобы комары тебя не кусали.

     – Да ничего я не делаю. Они меня с рождения не кусают. Невкусные для них сиды, наверное. Кстати, хорошо, что последние две недели стоит холодная погода: людям комаров таких можно особо не бояться.

     – Ну да? Знаешь как чешется от них! – не соглашается ирландка, потирая свежий волдырь, вскочивший около носа, аккурат возле синяка.

     – Зато не заболеешь! Вообще-то комар этот нехороший. Видишь: когда он на что-нибудь садится, то приподнимает задний конец тела. Это самый простой способ узнать малярийного комара.

     – Какого-какого?

     – Ну, от его укуса в теплое время можно болотной лихорадкой заразиться. А если долгое время погода стоит прохладная, то комары перестают быть заразными.

     – Все равно страшно же!

     – Еще бы! Нам на медицинской практике больного с такой лихорадкой показывали: желтый весь, тощий. Это мы еще приступа не видели!

     – На Эрине под Корки часто этой лихорадкой болеют. Только у нас все думают, что это от болотного воздуха.

     – Та́к еще недавно и у нас тоже все думали – пока мама не вмешалась. А сама она о настоящей причине – о крохотных существах, передающихся с укусами комаров и поражающих кровь, – от одного очень хорошего человека узнала.

     – От Диан Кехта, наверное? Я угадала?

     – Не угадала, – Танька качает головой. – Это даже не сид был – по крайней мере, по рождению. Но колдун он был, конечно, великий. Он и чем лечить эту лихорадку знал. Вот только мама названия нужных растений лекарственных от него узнала, а признаки их – нет. Теперь Анна Ивановна со своими учениками пытается эту загадку разгадать, да пока не получается.

     – Я поняла… – говорит вдруг ирландка. – Неужели это сам Мерлин был? Вот это да!

     – Нет, не Мерлин, – сида вновь качает головой. – Да не гадай ты, все равно не угадаешь. Славянин он был, из дальних краев. Но научил он маму и правда многому – прямо как Мерлин из легенд. А потом он вернулся к себе на родину, за много лет до моего рождения.

     Много лет… Орли задумчиво смотрит на Этайн. Что такое «много лет» для народа, не ведающего старости, для народа, умеющего управлять ходом времени в своих холмах? Это может быть и дюжина лет, и век, и тысячелетие… Вот подружка ее ушастая говорит, что ей всего лишь неполных пятнадцать лет, – но если она из этих пятнадцати хоть один год, да что́ год – хоть день! – провела внутри холмов, то наверху-то за это время мог пройти не один век. Ой! Да ведь родители самой Орли в тулмене у Этайн побывали – и ничего, обошлось! А ведь могло и не обойтись? Ирландка не выдерживает и на всякий случай спрашивает:

     – Холмовая, а ты у себя под холмом время изменять умеешь?

     Сида задумывается.

     – Ну как тебе сказать… Сделать, чтобы у меня день прошел, а наверху – век, – нет, такое не могу. А вот заставить какое-нибудь растение принять осень за весну или зиму за лето – это, пожалуй, мне под силу.

     – Ну, так если меня в доме закрыть и не давать в окно глядеть, я тоже, наверное, со временем перестану понимать, лето на улице или зима, – с некоторым недоумением отвечает Орли.

     И обе девушки тяжко вздыхают – правда, каждая по своей причине: ирландка – оттого, что представила себе Санни в саксонской темнице, сида – оттого, что вновь убедилась, как трудно бывает объяснить некоторые вещи понятным для всех языком.

     – Да я не о том, – Танька все-таки берется за обещающее быть долгим и трудным объяснение. – Ты знаешь, почему осенью у деревьев листья желтеют и опадают?

     – Так холодно же становится, что тут непонятного? – моментально откликается Орли.

     – Думаешь? Тогда почему тисы и сосны всю зиму стоят зелеными? – сида лукаво улыбается.

     – Да у них же не листья, а иголки!

     – А как же остролист тогда? Он же тоже зимой остается зеленым, а ведь у него-то не иголки на ветках растут, а самые обычные листья! – парирует Танька.

     – Ну, значит, он просто не так боится холода, как какой-нибудь ясень или вяз! И вообще, нашла ты пример! Остролист – это же растение само́й солнечной Айне! Неужели же она позволит ему мерзнуть зимой, не согреет?! Ты б еще омелу вспомнила!

     – Да при чем тут древние боги? Орли, ты же христианка, в конце концов! Должна же понимать: кончилось их время! И остролист – никакой он не волшебный. Пойми, дело тут не в богах и даже не в иголках! Я сейчас всё тебе объясню.

     Ирландка смотрит на подружку с явным удивлением. Хоть и уяснила она давно, что Этайн крещеная, но вот такое явное отрицание древней веры представительницей народа холмов – это, пожалуй, уже чересчур! Хуже того – не накликала бы холмовая на себя беду!

     – Холмовая!.. – Орли смотрит на сиду одновременно со страхом и с состраданием, так, что Танька, почуявшая очередное недоразумение, не может не улыбнуться.

     – Зря смеешься, холмовая! Так можно на свою голову больших бед накликать! А я… я совсем не хочу, чтобы кончилось твое время… да и время твоей великой матери тоже – я хоть и недолго с ней разговаривала, но силу ее поняла!

     – Не выдумывай, мунстерская! И не бойся ты за нас вот так: никуда мы не денемся, просто будем как люди жить, а не как какие-то не то боги, не то демоны… Если, конечно, я каких-нибудь совсем уж глупостей в Бате или по дороге не наделаю, – заканчивает свой ответ Танька как-то уж совсем мрачно. И, спохватившись, продолжает начатый рассказ:

     – Вот скажи, Орли: ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-нибудь зимой дуб, или ясень, или ольху до́ма передержал и дерево в тепле сохранило бы живые листья до весны?

     – Да кто ж такое делать будет? Хотя… Был у нас в Иннишкаррe мальчишка один, да потом к друидам учиться ушел, – так он что только с растениями не творил! Даже сращивать разные породы деревьев пробовал! Представляешь себе: стоит боярышник, а на нем растет ветка рябины! Но такого, как ты говоришь, – нет, по-моему, не делал. Да и как делать-то? Попробуй-ка все время дом потопи – торфа не напасешься!.. Эх, хорошо тебе, холмовая, а меня уже всю эти комары искусали! – и Орли прихлопывает очередного кровопийцу.

     – Ну вот, а у нас на факультете – однажды попытались. Взяли несколько дубков, липку, ольху – да в теплом помещении на зиму и оставили. И представляешь: все равно листья у них по осени осыпались – разве что чуть попозже, чем на улице. А на следующий год мэтр Аустин и его ученица Олуэн сумели вызвать у нескольких саженцев листопад раньше, чем в лесу – знаешь как? Устроили им летом короткий день, как осенью: просто наглухо закрывали все окна по вечерам, когда на улице еще светло.

     – А может, просто этим деревцам в темноте плохо стало – вот они и осыпались раньше времени? – недовольно бурчит Орли. Видимо, комары уже вконец довели ее, и ирландка невольно начинает срывать свое раздражение на Таньке, придираясь к ее рассказу.

     – Может-то может… – сида пытается состроить хитрую физиономию, – да только ведь кое-что и проверить можно, причем разными способами. Например, вот так: светлое время не только укоротить, но и удлинить можно.

     – Твоей молнией в шаре? – догадывается Орли.

     – Ну, во-первых, не моей, а маминой. И даже не маминой: этому ее тот самый колдун научил, которого ты Мерлином посчитала. А во-вторых, так долго молния в шаре пока светить не умеет: зелье, из которого она силу берет, слишком скоро портится. Ты же видела прошлой ночью, как быстро шар погас! Вот когда мама сумеет получить эту же силу из реки или из пара – тогда можно будет долгими часами растения освещать. А пока я об этом только мечтаю. Но есть ведь и другой способ проверки: у некоторых растений укорочением дня можно не листопад вызвать, а цветение. И это будут именно те растения, которым в природе полагается цвести в конце лета или осенью, когда дни уже стали короткими. Так вот, в прошлом году мэтр Аустин и мэтресса Олуэн сумели, регулярно закрывая грядку от света, заставить самые обыкновенные огурцы зацвести на две недели раньше, чем в обычном огороде! Видишь, как можно изменять ход времени – самыми простыми способами. Вот и все чудеса!

     – А ты сама такое когда-нибудь делала?

     – Нет, только немножко помогала мэтру Аустину. Когда я в Университет поступила, эти опыты уже почти закончены были – только небольшие уточнения требовались. Вот на следующее лето мы с Олафом и Медб немножко с растениями и повозились. А вообще у меня одна задумка есть, только она не к растениям относится, а к бабочкам. Я тебе как-нибудь в другой раз ее расскажу, ладно? А то мы сейчас как раз из лесу выезжать будем. Тебе-то хорошо: комары отстанут. А у меня опять с глазами беда будет.

     – Ага, хорошо, как же… Это ж я только сейчас узна́ю, вреден зверобой для моей кожи или нет, – не соглашается Орли.

     – Зато для настроения твоего он точно полезен! – заявляет сида и тут же вздыхает:

     – А мне-то сейчас свое успокоительное зелье пить и спать ложиться…

     Мглистые горы, надвинувшиеся на Одинокие Земли с востока, куда выше камбрийских. Местность в Срединной Земле, где сейчас оказалась Этайн, расположена совсем недалеко от их отрогов и сама покрыта высокими холмами. Вокруг сиды раскинулся лес – старый, величественный, могучий. Прямо перед ней смиренно застыло странное существо, одновременно похожее и на гигантского неуклюжего человека, и на могучую старую березу. Существо это склонило большую лобастую голову, покрытую плакучими березовыми ветвями, молитвенно сложило перед испещренной трещинами и поросшей лишайником грудью белые в черную крапинку руки и смотрит на сиду умными темными глазами с мольбой и надеждой.

     Этайн и две ее соплеменницы из народа нандор готовятся к великому таинству. Западный ветер – посланец Манвэ Сулимо, верховного короля Валар – несет с дальних Синих гор теплый воздух, развевает зеленые платья девушек и их длинные по-ведьмински распущенные волосы – золотые у Митреллас, серебряные у Нимродэли, медные у Этайн. Сейчас они втроем направят дарованную им Владычицей Земли Йаванной и Владыкой Деревьев Ороме силу на это существо – пастуха берез – и оно обретет способность говорить, а вместе с нею – свое имя, Фладриф. Вот Митреллас начинает Песнь, дарующую речь, – ей петь лишь первый куплет, потом ее сменит Нимродэль, а потом настанет очередь Этайн. Язык, на котором звучит Песнь, – даниан, нандорский диалект синдарина, и Этайн вдруг начинает сомневаться, правильно ли это – направлять силу Валар искаженным вариантом искаженного квенья. Но раздумывать уже некогда, свой куплет заканчивает Нимродэль, Танька сменяет ее… Слова Песни сами рвутся из ее груди, и вот уже на берестяном лице пастуха берез прорезается извилистая линия рта, вот она растягивается в радостной улыбке, вот Фладриф благодарно кланяется сотворившим чудо нандорским девам, вот произносит свои первые слова...

     – Холмовая, холмовая, проснись! Что с тобой? Ты сейчас пела во сне на каком-то непонятном языке! – длинная ирландская фраза, выкрикнутая испуганной Орли, обрывает сон в самый интересный момент.

     – Это на даниане… – машинально поясняет сида, не отрешившаяся еще от яркого сновидения.

     – А, язык народа Дану! Понятно, – кивает головой подруга.

     Какое там понятно! Танька не помнит ни единого слова из того, что она только что пела. С трудом вспоминается, что и народ нандор, и загадочные языки квенья, синдарин, даниан – всё это из маминых сказок про сидов, так же, как и народ пастухов деревьев, и Мглистые горы, и Срединная Земля… Шутка, выкинутая дальними закоулками памяти и образным складом мышления «правополушарной» сиды-левши? А самое загадочное – это странное чувство, как будто бы Орли своим криком вырвала Этайн с ее настоящей родины и забросила обратно в Камбрию, где она родилась и выросла, но где никогда не станет своей – из-за глаз, из-за ушей, из-за обновлений, из-за неспособности стареть…

     А бричка по-прежнему катит по мощеной римской дороге, только дубрава уже давно осталась позади, вокруг тянутся сырые луга с отрастающей после сенокоса ярко-зеленой травой. Хмурый Марх правит лошадьми, что-то тихо бормоча себе под нос. Эмлин и Тегуин едут впереди, о чем-то разговаривают друг с другом. Конек горца намного ниже Ночки, и скрибонессе приходится сильно наклоняться, чтобы поддерживать беседу.

     Солнце явно перевалило самую высокую точку своего пути по небосводу, начинает потихоньку спускаться вниз, прикрывшись одиноким полупрозрачным облачком, – и это хорошо, Танька может нормально раскрыть глаза, не опасаясь жгучей боли. Звонким лязганьем ножниц, пробивающимся и через цоканье копыт, и через скрип рессор, разносится над лугами стрекотание многочисленных кузнечиков – сида хорошо знает их, крупных, разноцветных, пузатых, длинноусых, больно кусающихся, если их неудачно схватить рукой. У этого вида поют только самцы, имеющие на передних крылышках специальное приспособление для извлечения звука, а самки совершенно немые, зато вооруженные длинной шашкой-яйцекладом на конце тела. А совсем рядом с бричкой, потрескивая блестящими крыльями, проносится еще один гигант насекомьего мира – огромная синяя с черным узором стрекоза. Пролетая над впряженной в бричку с правой стороны гнедой кобылкой, она вдруг резко пикирует вниз, схватывает какое-то крупное насекомое и уносится прочь. Эти картинки живой природы словно бы специально нарисовались вокруг, чтобы настроить сиду на правильный лад, – но вытеснить грустные воспоминания об оборванном сне им никак не удается.

     – Как у тебя лицо и руки, не обгорели? – заботливо спрашивает Танька подругу, стараясь ничем не выдать навалившейся печали.

     – Да всё в порядке, – бодро отвечает Орли. – Могу этот зверобой и дальше пить. Еще бы комариные волдыри убрать… Ой, да ты никак плачешь?

     И правда, из Танькиных глаз предательски скатываются слезинки, ползут по покрывшимся дорожной пылью щекам… и, должно быть, оставляют на них грязные разводы? Вот это уже никуда не годится!

     – Да просто что-то в глаз попало… – не задумываясь, откликается сида, и тут же на нее наваливается чудовищное, мучительное, ни с чем не сравнимое чувство вины за произнесенную маленькую ложь – и не отпускает до тех пор, пока она не договаривает:

     – Это «что-то» называется печаль. Мне никогда не стать здесь своей, Орли. А во сне я видела прекрасную страну, со мной были две подружки-сиды, мы учили говорить волшебное существо – пастуха деревьев…

     – Я понимаю тебя, холмовая, – вдруг совершенно серьезно произносит ирландка. – Должно быть, я так же тоскую по покинутому Эрину, хоть здесь, в Камбрии, почти такие же леса, болота, поля, фермы… и даже король Диведа из нашего клана. И все равно… Этот горец, Хайл, – он не нашел для меня прозвища, лучшего, чем «десси», а ведь у меня имя есть! Так что у меня и в Иннишкарре дома не осталось, и здесь не найдется. Только и надеюсь: вот вернется Слэвин – может, что-нибудь вместе с ним придумаем…

     – Давай-ка я тебе опять зверобоя нацежу, – предлагает Танька.

     – А ты как? Тоже зверобой пить будешь?

     – Не знаю, как он вместе с моим успокоительным зельем на меня подействует, поэтому пока не буду, – сида и говорит правду, и лукавит одновременно: помимо всего прочего, она боится и стать еще более чувствительной к солнечному свету, и дополнительно взбудоражить себя до совсем уж «безбашенного» состояния. Но, видимо, правды в ее словах все-таки много, потому как «внутренний цензор» ее не восстает против этих слов, не требует от них отказаться или их исправить. Смутившись, Танька пытается скорее переменить тему и, не особенно задумываясь, говорит:

     – А вообще, счастливая ты, Орли: свою страну наяву видела, не то что я.

     Говорит – и тут же осознает всю бестактность и глупость только что сказанного: во-первых, каково сейчас другому, хуже или лучше, чем тебе самому, все равно никак не измеришь, а во-вторых, заявлять такое человеку, которому плохо, – это сеять в его душе незаслуженное чувство вины. К Танькиным щекам приливает кровь, уши ее начинают гореть.

     Но подружка-ирландка то ли слишком простодушна, то ли, наоборот, очень чутка и решает помочь сиде преодолеть неловкость. И, вместо того, чтобы обидеться или, например, затеять спор о том, кому сейчас хуже, Орли начинает расспрашивать Этайн совсем о другом: о том, как живут сиды у себя под ирландскими и камбрийскими холмами и в волшебной стране Тир-на-Ног, об их обычаях, одежде, жилищах. Вот только как может ответить на эти вопросы Танька, живая представительница вымышленного народа из никогда не существовавшего мира?

     – Орли, я же совсем ничего об этом обо всем не знаю – только старые легенды, мамины сказки, да еще вот теперь эти сны, которым и верить-то нельзя…

     – Зря ты так, холмовая. Сны часто бывают вещими.

     – Не уверена я. А уж этот-то точно вещим не был: просто вот так сложились в моей голове дорога через лес и рассказ об опытах над растениями.

     – А как же песня на языке народа Дану?

     – Я же ни слова из нее не помню. И даже не знаю, на каком языке я ее на самом деле пела. Настоящего-то языка Туата Де Дананн я точно не знаю. Совершенно. А то, что несведущие люди обычно принимают за язык сидов, когда слышат наши с мамой разговоры, – это на самом деле славянский язык ее учителя. Этот язык ей очень дорог, понимаешь? И мы обе владеем им, как родным. Знаешь, Орли, а давай я тебе на этом языке песню спою – а ты, может быть, сможешь разобраться, на нем я во сне пела или нет.

     – Наверное, не сейчас, холмовая… – отвечает Орли, очень удивляя своим отказом сиду. – Совсем у меня настроение не то. И вообще, нам бы, наверное, передохнуть надо, ногами прогуляться, да и перекусить. Дядюшке твоему за провизию спасибо! А песни – может быть, вечером?

     Распряженная бричка стоит на обочине возле мостика через ручей. Марх напоил лошадок, и теперь они хрупают овсом, запустив морды в торбы. Ночка Эмлин и конек Тегуина тоже отдыхают, оставленные на попечение горца.

     Танька и Орли возвращаются к повозке после недолгой отлучки. Как уже повелось за эту дорогу, их сопровождает Эмлин. Перестав быть тайной стражницей, избавившись от необходимости следовать за Этайн незаметной тенью, она как-то невзначай изменила отношения с младшей сидой и с ее подругой-ирландкой – нельзя сказать, что совсем уж сблизилась, но стала вести себя немного свободнее. Иногда у них даже стало получаться что-то вроде дружеских бесед, причем Эмлин, будучи много старше обеих подопечных, начала чувствовать себя в них кем-то вроде наставницы. Вот и сейчас, разговаривая друг с другом на разные темы, девушки нет-нет да и спросят что-нибудь у воительницы.

     – Леди Эмлин, а можно как-нибудь у вас мечному бою поучиться, – просит Танька. – А то как Ладди уехал, я совсем всё забросила.

     Лицо скрибонессы некоторое время остается бесстрастным – по крайней мере, такое впечатление остается у сиды, на мгновение отвлекшейся на рассматривание висящей на поясе Эмлин спаты. Потом воительница чуть улыбается.

     – Можно, отчего бы и нет? Только имейте в виду две вещи, леди Этайн. Во-первых, мы с вами обе левши – это не самое обычное сочетание в поединках, поэтому хорошо бы вам позаниматься еще и с кем-нибудь праворуким. Во-вторых, я мало знакома с оружием восточных кочевников и могу оказаться плохой советчицей, если речь пойдет о тонкостях фехтования вашей шашкой. А так – я всегда готова – когда у вас есть время, силы и желание, разумеется.

     – А Марх и Тегуин – праворукие? – интересуется у Эмлин Танька.

     – Судя по тому, как они носят оружие, – да, – отвечает воительница. – Только заниматься с ними вряд ли сто́ит пытаться. Марх – этот наверняка откажется, поверьте моему опыту. Тегуин – тот с радостью согласится, но пожалейте его.

     – Он такой плохой воин? – недоумевает сида.

     – Отчего же плохой? Думаю, не хуже других горцев, – говорит в ответ Эмлин. – Дело не в этом. Он же из-за вас за нами увязался, несмотря на все мои усилия его отговорить. Дурных намерений у этого Тармона нет, но он будет хвататься за любую возможность с вами общаться и тем самым себя мучить. Вам это надо?

     – Нет, – решительно заявляет Танька. – Пожалуй, вы правы, леди Эмлин. Я вообще зря согласилась взять его с нами. Что ж, хотя бы впредь постараюсь быть внимательнее к людям. А сейчас, получается, мне даже прощения у него попросить нельзя, правильно я понимаю?

     Эмлин кивает в ответ.

     – Утешьте себя двумя вещами, леди Этайн, – говорит она после недолгого молчания. – Во-первых, вам и вправду может пригодиться еще один защитник. Во-вторых, жизнь непредсказуема. Кто знает, может быть, эта поездка сможет и ему обернуться добром – не в одном, так в другом.

     За разговором девушки подходят к бричке. Оказывается, Марх уже впряг в нее лошадок и готов к отправлению в путь. Вполне снаряжен и Тегуин. Оказавшись возле повозки, скрибонесса отчего-то немного мнется, смущается и наконец просит:

     – Леди Этайн, вы не могли бы показать мне свою шашку?

     «Шашку наточить? Помогу», вспоминает Танька, и ей становится неловко за свое безответственное отношение к оружию. Как всегда, конечно же, все эмоции сиды тут же отражаются на ее лице. Видимо, это не ускользает от внимания Эмлин, та улыбается:

     – Совсем как надо поправить ваш клинок я тоже не смогу, для этого нужен мастер из народа, который привык сражаться таким оружием. Чья это шашка-то – аварская?

     – Да, аварская. Вернее, откована кузнецом из булгарского рода, сохранившего верность аварскому кагану. Это подарок мне от императрицы Анастасии, из этого же рода происходит ее муж.

     – Вот как…

     Танька легко взлетает в бричку и тут же возвращается с шашкой в руках. Искать долго не пришлось: с оружием сида обошлась более предусмотрительно, чем с неизвестно куда засунутыми очками.

     Эмлин почтительно принимает шашку, вынимает ее из ножен, с интересом рассматривает.

     – Имя-то у нее есть?

     – Есть. Я назвала ее Сувуслан. Это по-булгарски означает «шершень».

     – Хм… Из сварного железа она – хуже нашей стали по прочности, зато должна легче точиться… Да она и сейчас вполне острая, так что пока можно этим не заниматься. А вообще, очень интересный клинок! Пожалуй, при правильном ударе, если колоть, а не рубить, он и кольчугу пробьет. Особенно на коне, с разгона. Только вот эфес немножко странный… Что ж, леди Этайн, при должном навыке ваша Сувуслан обещает быть вполне достойным оружием!

     Сида смотрит на Эмлин и удивляется: глаза у воительницы сияют, щеки горят – другая дама повела бы себя так разве что при виде какого-нибудь особенно красивого платья или ювелирного украшения. Хотя, пожалуй, нет, не обязательно: женщины – они разные бывают… Мама, например, точь-в-точь так на всякие интересные технические новинки смотрит. А сама Танька? Так ведь себя-то со стороны не видно! Надо будет Кайла спросить потом – когда он из Африки вернется. Если вернется… Сиде вдруг делается не по себе. Каково-то там ему будет – оборонять, а то и отбивать Александрию от мусульман? В ее воображении как живой появляется Кайли, каким она его увидела впервые, – большеглазый мальчишка с трогательным вихром на макушке, любопытный, озорной, влюбленный в лошадей и собак и всё о них знающий… А как они сидели вдвоем на большой яблоне и объедались незрелыми «зеленка́ми», от которых потом у обоих болели животы! Как Танька взялась исправлять Кайлу произношение и в результате сама ненароком подхватила ирландский акцент, позабавив родителей и приведя в ужас нянюшку Нарин! А пахло от него всегда так уютно – лошадьми, сеном и почему-то молоком и свежеиспеченным хлебом! И вот теперь – страшно представить! – домашний, доверчивый, заботливый, так не вовремя признавшийся ей в любви Кайли находится где-то в море на большом корабле и, должно быть, учится чистить доспехи и точить меч Ладди… Может быть, их укачивает, а может, и треплет шторм… А что будет ждать их в этой самой Африке?

     – Леди Эмлин, а вы в битвах участвовали? – вопрос этот сам собой срывается с Танькиных губ.

     – Да, я была рядом с леди Хранительницей и с диведской королевой Кейндрих под Дин Гиром во время так называемого Берникийского мятежа. Правда, никаких особых подвигов за мной не числится, – Эмлин пожимает плечами, делает пренебрежительный жест рукой.

     – Как же давно это было! – восклицает сида. – Меня еще и на свете не было! Сколько же вам лет, леди Эмлин?

     – Разве ж у женщин такое спрашивают? – улыбается воительница. – Но я не делаю из своего возраста тайны. Мне тридцать с небольшим, я примерно в два раза старше вас, леди. Так что в то время я была совсем девчонкой. Считалась служанкой леди Немайн, на самом деле незаметно охраняла их обеих. В тайной страже начинают служить рано.

     – Вы ведь родом из Аннона, да? – не может перебороть любопытства сида.

     – Должно быть. Но не знаю точно. Я же ни матери, ни отца своих совсем не помню. Запомнила только, как меня совсем маленькую чужие люди несли через какие-то бесконечные болота. А потом я росла уже в Кер-Сиди, в школе скрибонов, там меня и окрестили. С именем не мудрствовали: раз крестница сэра Эмилия – значит, Эмлин. Нас там четверо с этим именем учились – правда, остальные трое были мальчишками. Имя «Эмлин» – оно такое, любому годится, – и скрибонесса грустно улыбается.

     – Вы немножко похожи на леди Нион – глазами, волосами, формой ушей. Только она хрупкая совсем, а вы сильная. Может быть, вы ее родственница?

     Эмлин вновь пожимает плечами. Потом, некоторое время помолчав, спрашивает:

     – Когда хотите начать занятия, леди Этайн?

     – Если будет возможность, то сегодня вечером по приезде в Лланхари, – предлагает Танька. Потом, сообразив, что уроки фехтования в темноте – затея, неплохая для сида с его сумеречным зрением и привычкой к ночному бодрствованию, но совершенно не годящаяся для нормального человека, поспешно добавляет:

     – Но если вам это неудобно, то давайте отложим на потом.

     – Леди Эмлин, а меня вы не могли бы чему-нибудь научить? – вмешивается вдруг Орли, до того молча стоявшая, облокотившись на переднее колесо брички.

     – Я подумаю, – отвечает воительница. Кажется, она хочет добавить что-то еще, но не успевает: к Таньке подходит Марх.

     – Леди Этайн, если вы хотите добраться до Лланхари до ночи, надо ехать, – старик выглядит еще мрачнее, чем до остановки. – Нам еще границу с Рондой переехать надо. А ехать в темноте по Ронде я не подряжался. Сказывают, там по ночам из-под земли вылезают гоблины. И будто бы они стали очень злы на людей с тех пор, как правительница Глентуи устроила в тех местах шахты.

     – С чего бы им сердиться на людей, если виновница всего – сида, а не дочь Адама и Евы? – пытается успокоить Марха Танька. – Да и вообще, про гоблинов обычно только хорошее рассказывают: что они горняков об опасностях предупреждают, что богатые жилы найти помогают, – сида вспоминает, как мама, смеясь, пересказывала за обеденным столом стремительно расползающиеся среди шахтеров Ронды новые поверья.

     – Много вы о гоблинах знаете! – ворчит в ответ Марх. – Гоблины – они не дураки, видят, что землю-то не сиды, а люди тревожат, да еще и по доброй воле, а не по принуждению. А что гоблины теперь еще и сидов не любят – так вам же от этого только хуже! Так что поспешать бы нам надо, пока солнце садиться не собралось.

     И вновь бричка в пути. Марх торопится, подгоняет лошадок. Эмлин и Тегуин по-прежнему держатся впереди повозки, Ночка и серый конек горца бегут резвой рысью. Орли, как и прежде, устроилась позади, дремлет. Танька хмурится, ей тревожно. Что-то с этими гоблинами не так! Почему почтенный Марх, человек явно не из робких, утром не побоявшийся вмешаться в свару двух горцев в заезжем доме, да и силой наверняка не обиженный – не берут других в охранники заезжих домов – так сильно опасается каких-то явно выдуманных существ? Спросить бы его, благо сейчас сидит совсем рядом! Но какое-то сомнение останавливает сиду, не дает задать вопрос. Пожалуй, сто́ило бы своей тревогой поделиться с Эмлин – так не услышит же! С Тегуином? Тоже не услышит, да и вообще… Ну́ его, от греха! К тому же жители Камбрийских гор по суеверности любого горожанина превзойдут, это всем известно. Спросить, что Орли думает? Так Орли и в подменышей верила, и в колдовство с подобиями, и в силу богини Айне! Как ведь забавно получается: самыми несуеверными во всей этой компании, похоже, оказываются холмовая фэйри и озерная дева!

     На границе бричку останавливают два молодых парня в зеленых стеганках, вооруженные новенькими стальными спатами «сидовского» образца. Вопреки опасениям Марха, парни оказываются не разбойниками, а пограничниками княжества Большая и Малая Ронда. Своей спокойной уверенностью и деловитостью стражники Ронды напоминают сиде таможенников Глентуи. Чувствуется, что выучены они одними и теми же учителями – что и неудивительно: Ронда же – вассал Республики. Судя по тому, как стражники допрашивают Тегуина и девушек, понятно: ищут Санни и ее похитителей. Танька не выдерживает и спрашивает прямо – о красной бричке, о юнцах-саксах. Нет, не проезжала, нет, не видели.

     Пока пограничники общаются с мужчинами, сида успевает перемолвиться с Эмлин, рассказать ей о странной «гоблинобоязни» Марха. Странно, но скрибонесса воспринимает этот рассказ всерьез. Мнение ее таково: надо бы поговорить со стариком, выпытать, откуда он своих страхов набрался, разобраться, не распускает ли кто слухи о гоблинах целенаправленно, не пытается ли таким способом навредить разработке месторождений угля и железной руды. Но, конечно, делать это придется позже. Когда? Да вот хотя бы когда они остановятся на ночлег в Лланхари.

     На территорию княжества путники въезжают в легких вечерних сумерках, вовсе незаметных для сидовского зрения. Местность вдоль дороги по сравнению с Диведом изменилась мало: равнина, разбросанные вдалеке холмы, темно-зеленые пятна лесов. Правда, возделанных полей попадается меньше, а овечьи пастбища так и вовсе исчезли. Зато тут и там виднеются болота, ветер доносит с них характерный, только им присущий запах белого мха и клюквы. Где-то на севере, в горах, остаются угольные шахты – Танька не видывала их прежде и, должно быть, не увидит и в этот раз. Окрестности Лланхари славны не углем, а рудой – как будто бы кто-то специально создал условия для выплавки металла именно в этих краях и зарыл в землю желто-бурую породу, богатую железом. Несколько лет назад Этайн как-то раз после урока географии даже огорошила маму вопросом: не Сущности ли тут постарались? Оказалось, нет: на родной Земле Подарившего Память в этих местах тоже соседствовали друг с другом залежи каменного угля и железной руды.

     – Приедем-то скоро, холмовая? – спрашивает проснувшаяся Орли.

     – Вон уже Лланхари виднеется, – отвечает вместо сиды Марх.

     – Ну вот, видите: никаких гоблинов на пути не попалось! – радостно восклицает Танька.

     – Ох, не спешите так говорить, леди, – качает головой старик. Смеркаться начинает, а нам еще целую милю проехать надо.

     – Ой! – испуганно вскрикивает ирландка, – огонек на болоте! И еще один! И еще! Холмовая! Не твоя ли родня тебя встречает?

     Сида ошеломленно рассматривает бледные сгустки света, мерцающие над прогалиной слева от дороги, качает головой:

     – Я крещеная, Орли, ты же знаешь.

     Марх, глянув туда, куда смотрят девушки, охает, крестится и принимается беспощадно хлестать лошадей. Раздается громкий треск, бричка наклоняется вниз передним левым углом. Лошадки проволакивают повозку вперед еще несколько метров и останавливаются. Вслед за бричкой останавливаются и ее спутники – Эмлин и Тегуин. Скрибонесса и горец одновременно соскакивают на землю.

     – М-да… Спицы – вдребезги. Уж не Пука ли так развлекается? Жечь огни на болоте – как раз его манера, – задумчиво произносит Тегуин, крестясь.

     – Он-то тут причем? – недоумевает Танька. – По-моему, почтенный Марх просто не углядел рытвины на дороге, когда гнал лошадей, – вот колесо и сломалось. А Пука – так же Робина Доброго Малого прозывают. Так Робин не стал бы ни за что ночью по трясине бродить – не фэйри же он на самом деле! И вообще, вряд ли он в этих краях сейчас. Мама рассказывала, что он в Думнонию перебрался, вместе с Мэйрион-озерной.

     – Да тут не рытвина, тут столб на обочине. Каменный, небось с римских времен остался. Угораздило же вас на него налететь! – поправляет сиду Эмлин.

     – Это Пука-то не фэйри? – переспрашивает Тегуин. – С чего бы?

     – С того, что мама моя с ним знакома, – отвечает сида. – У нее с ним сперва пара недоразумений была, а потом они общий язык все-таки нашли. Так вот, Робин самый обычный человек – ну, разве что плут невероятный, вдохновенный. А почему его люди за фэйри считают – так он же сам им раньше так представлялся. И ведь не лукавил. Робина мать одна растила и в детстве ему внушила, что его отец – какой-то сид. Ну, он в это много лет так и верил – пока стареть не начал. Жалко его, да помочь-то мы ему никак не можем.

     – Перестаньте вы его поминать – накличете же… – шипит на сиду и горца Орли.

     – Вот что! Уважаемый Тегуин, раз уж вы взялись искупать свою вину – вот вам первое задание! Могу ли я попросить вас доскакать до Лланхари и сыскать там колесника? – Эмлин то ли просит горца, то ли приказывает ему. – Скажете: на колесе брички лопнул обод и сломались четыре спицы. И еще передайте ему, что мы оплатим работу серебром.

     – Я не знаю теперь, какой такой колдун жжет огни на болоте, но беззащитных девиц рядом с ним не оставлю точно! – гордо заявляет в ответ Тегуин.

     – Давайте я сама в Лланхари съезжу – пытается вызваться Танька, чувствующая, как на нее вновь наваливается приступ «безбашенности».

     – Никуда не поедете, и не думайте, – тут же реагирует Эмлин. – Уж вам-то это делать совершенно нельзя!

     – Но почему? Чем я хуже того же Тегуина? К тому же я в темноте вижу лучше всех.

     – Не хуже, дело в другом, леди… – мнется скрибонесса. – В общем… у вас глаза неправильные для человека: слишком большие и к тому же отсвечивают в темноте, как у волка. Переполошите всех, да стрелу и полу́чите! Или камень из пращи. Здесь народ к оружию привычный! Так что ехать за помощью надо кому-то из мужчин – или почтенному Марху ап Ивору, или доблестному Тегуину…

     – Ап Тарину! – гордо продолжает горец. – Убедили! Уж лучше я, чем этот вышибала с равнины, который только и может, что в чужие споры влезать!

     – Да я тебе сейчас покажу, молокосос! – взрывается в ответ Марх.

     – Прекратите сцепляться друг с другом! Нам сейчас от вас дело нужно, а не свара! – внезапно в начинающуюся перебранку вмешивается Орли. – Тегуин, и правда, съезди, покажи свою смелость!

     – Ууууу! Ууууу! – Заунывный хриплый вой, доносящийся со стороны деревни, заставляет замолчать и Тегуина, и Марха. В пробивающемся сквозь облако тусклом свете луны люди с трудом различают на дороге большой, неопределенной формы сгусток, белеющей вдалеке на фоне темной мостовой.

     – Кто там, Этайн? – догадывается спросить сиду Орли.

     – Собака. Огромная, белая. Идет по дороге прямо к нам. Хромает. Пасть разинута, вся в пене, слюна капает.

     – Уши к-к-красные? – Марх привалился к бричке, сида отчетливо видит своим ночным зрением, как побелело его лицо.

     – Белые, – сида отвечает быстрее, чем на самом деле оказывается в состоянии разглядеть уши пса. Но что ей остается делать? Красноухие белые собаки, по здешним поверьям, – призрачное отродье Аннона, вестники скорой смерти. И что с того, что стараниями леди Нион людей, которых несколько веков считали обитателями подводной преисподней, удалось уговорить вернуться с болотных островков на твердую землю Глентуи: в представлении многих Аннон не опустел, а окончательно превратился из хотя бы отчасти вещественного уголка Британии в совершенно потустороннюю часть мира, где живут существа призрачные и опасные и откуда являются каждый Самайн Дикие охоты со сворами белых псов. Поэтому если уши этого пса окажутся хотя бы бурыми, Марх, пожалуй, кинется прочь, не разбирая дороги, – хорошо, если не в трясину. И уж точно не сумеет убежать от собаки, если та решит его преследовать. А ведь кроме Марха испугаться может и Орли – уж ее-то сида теперь знает неплохо!

     На этот раз «внутренний цензор» карает сиду за возможную ложь куда сильнее, чем за придуманную соринку в глазу. Таньку буквально скручивает какая-то безжалостная сила, наполняет руки и ноги свинцом, а душу – отчаянием и безысходностью. Мучительно преодолевая желание упасть на траву, свернуться в клубочек и разрыдаться, Этайн все-таки продолжает всматриваться в то, что всем остальным кажется далеким бесформенным светлым пятном. И – о, счастье! – уши собаки на самом деле оказываются белыми! «Цензор» отпускает сиду немедленно, но силы к ней не хотят возвращаться. Наоборот, ноги из свинцовых превращаются в ватные, и Танька, счастливо улыбаясь, медленно сползает вниз вдоль колеса.

     – Белые, белые же… – блаженно шепчет она, не задумываясь, как поймут ее странное поведение собравшиеся вокруг люди.

     – Зря радуетесь, леди, – Эмлин подходит к Таньке, присаживается рядом на корточки. – Что с того, что собака не из аннонской своры? Говорите, пасть разинута и слюна капает? Это может быть еще хуже, чем красные уши.

     – Думаете, бешенство? – догадывается сида.

     – Похоже, – подтверждает скрибонесса. – Нас учили распознавать разные опасности, и эту тоже.

     Вновь раздается вой, на сей раз заметно ближе. Вой длится недолго – и затем сменяется хриплым надрывным лаем.

     – Может быть, она все-таки не бешеная? Ну, злая, голодная, больная чем-нибудь другим? – робко спрашивает сида у Эмлин.

     – Леди Этайн, то, как вы ее описали, говорит об одном: бешеная. И вообще, как бы то ни было, ее нельзя подпускать близко. Если бешеная собака кого-то укусит, жертва обречена.

     – Но ведь отпугнуть бешеное животное тоже не получится – оно не станет реагировать на угрозы иначе как нападением… – задумчиво говорит Танька.

     – Да что тут спорить! – Тегуин выхватывает из ножен кинжал, делает шаг в темноту.

     – Стоять!

     Танька с недоумением смотрит на Эмлин – вот уж не ожидала, что скрибонесса может так рявкнуть на горца.

     – Бешеного пса – не касаться! Близко – не подходить! Бить – только стрелой и наповал! Стрелу – из туши не вынимать!

     – Я не попаду из лука – слишком темно, – мрачно говорит Тегуин. И, будто бы в насмешку над ним, вновь раздается хриплый вой – совсем уже близко.

     И тогда слабый девичий голос чуть слышно произносит:

     – Леди Эмлин, дайте мне свой лук. Я хорошо вижу в темноте.

     Этайн и Эмлин выходят вперед, Тегуин – и, как ни странно, Марх – порываются пойти вместе с ними, скрибонесса останавливает их жестом.

     – Позаботьтесь лучше о лошадях, – громким шепотом говорит Эмлин. – Если собака их укусит – беда будет. Леди Этайн, держите стрелу!

     Лук Эмлин – тот самый, с которым Танька бегала к дому Санни. Сида так и не успела опробовать его – и теперь вот придется сразу и пристреливать его, и использовать по делу. Хорошо хоть, что Эмлин стоит рядом, со стрелами наготове. Прижав пальцы левой руки к щеке, Этайн тщательно целится. Хлопок тетивы – и стрела устремляется к цели. Мимо! Сида не глядя протягивает руку за следующей стрелой, ничего не дожидается, оборачивается. Оказывается, Эмлин все-таки протягивает ей стрелу, но чуть в сторону от руки – видимо, делает это вслепую. Неужели люди так плохо видят даже в звездную ночь, если луна скрывается за тучей?

     Вторая стрела цепляет собаку за загривок, судя по всему, даже не задев кожи. Видимо, взбесившееся животное все-таки реагирует на попадание, потому что оно ускоряет свой бег. Теперь несчастного пса хорошо видно: свалявшаяся грязная шерсть, красные гноящиеся глаза, отвисшая нижняя челюсть, комья пены, падающие из пасти… Собака больше не воет, она молча целенаправленно движется прямо на Таньку.

     Третья стрела ударяет бешеному животному в грудь, но, видимо, не задевает важных органов, потому что оно продолжает бежать. Лишь с четвертой попытки сида попадает удачно – прямо в глаз, и собака наконец тяжело падает в каких-то метрах десяти от лучницы.

     – Ох!..

     Танька сидит на земле, и ее колотит сильная дрожь. В лучах вырвавшейся наконец-то из-за тучи луны глаза сиды отсвечивают красным – как у куницы или росомахи.

     – Испугалась? Ну, всё уже позади. Вы молодец, леди! – Эмлин подносит к губам сиды фляжку с какой-то настойкой, пахнущей травами и вином. – Выпейте это, согрейтесь.

     – Ты как, холмовая? – Орли подбегает к Этайн, плюхается рядом, обхватывает ее руками.

     – В порядке. Палец только ушибла немного. Собаку очень жалко. Она же не виновата, что заболела… Скажи Тегуину… чтоб не смел ее трогать. А то он к ней уже направился. Слов не понимает… И отпусти мои плечи, пожалуйста, – а то со мной сейчас такое начнется...

     – Я его сейчас все-таки в деревню отправлю – а то так всю ночь тут и пробудем, – Орли нехотя разжимает объятия, поднимается на ноги.

     – Да, именно так, – подключается к разговору Эмлин. – И, Орли, скажите ему: пусть и в деревне собак не трогает – вообще никаких! И предупредит местных о бешенстве – а то вдруг не знают. А мы пока с почтенным Мархом поговорим! – воительница с такой многообещающей интонацией произносит слово «почтенный», что сида понимает: разговор наверняка окажется для Марха не слишком приятным.

     Старик сидит возле сломанного колеса брички, понуро опустив голову. Когда Эмлин и Танька подходят к нему, он как-то совсем съеживается, как будто бы желая раствориться в ночной темноте.

     Танька ждет, что Эмлин обрушит на голову Марха праведный гнев, ей делается даже жалко его. Но выходит иначе. Грозная скрибонесса присаживается на траву рядом с ним, достает из сумки ту же фляжку.

     – Выпейте, почтенный Марх ап Ивор!

     И когда тот делает несколько больших глотков, начинает с ним разговор. Марх включается в него с трудом, но постепенно дело идет на лад. Некоторое время они обсуждают диведские новости, погоду, урожай, потом потихоньку переключаются на воспоминания. Танька, молча слушающая эту беседу, замечает, что Марх медленно, но верно хмелеет: речь у него становится непривычно оживленной, лицо, и без того не отличающееся бледностью, превращается в совсем пунцовое, глаза начинают ярко блестеть. Вот тут-то Эмлин и задает тот самый вопрос, ради которого она затеяла всю беседу:

     – Почтенный Марх ап Ивор, что с вами произошло? На зеленых полях под Дин Гиром вы ведь не боялись вести свой десяток пеших воинов в бой против конницы Освиу. Отчего же здесь вы пугаетесь каких-то гоблинов и болотных огней!

     – Эх, леди… Сразу видно, что вы озерная: привыкли лишь о теле заботиться, а о душе – нет… Хоть вы с рыжей с этой соседки и славные, а, видать, и правда, нет у вас души человеческой – одна видимость, один пар. А я – человек из Адамова семени, у меня душа настоящая, бессмертная, мне ее беречь надо. Не так страшно телу от копья или меча умереть, как душе в плен к колдовскому народцу попасть! А за земную жизнь я не держусь. Видите: ничего от вас таить не стал, всю правду сказал, хоть у вас и меч, а у меня лишь ножик да кнут.

     Танька с ужасом наблюдает, как Эмлин бледнеет, как хватается за спату, как раздуваются ее ноздри, становится прерывистым дыхание.

     – А не боитесь, что после таких слов мы с леди Этайн сейчас у вас и жизнь отнимем, и душу пленим? – скрибонесса говорит ровным, почти бесстрастным голосом, но сида чувствует, что Эмлин едва сдерживает не просто гнев – бурю.

     – А не боюсь, леди. Вы ж крестились – стало быть, к старым богам вам дороги больше нет и силу колдовскую вы потеряли. А только и Господь истинный в таких, как вы, не нуждается! Потому что мы, Адамово племя, по образу и подобию Божьему сотворены, а вы – глумление над этим образом!

     В этот миг с истошным визгом на Марха набрасывается Орли – вцепляется в его седые волосы, царапает лицо.

     – Дурак! Дурак! Дурак! – кричит она по-ирландски, по щекам ее текут слезы.

     – Остановитесь, Орли! – Эмлин решительно хватает ирландку в охапку, оттаскивает ее от старика. – Та́к вы ничего никому не докажете! К тому же он… не совсем трезв сейчас.

     – Эмлин… За что он нас так? – шепчет Танька, забыв о вежливом обращении «леди», которое она до сих пор, кажется, неукоснительно использовала, обращаясь к скрибонессе.

     – Да ни за что! – тоже шепотом отвечает Эмлин. – Или, если хотите, за то, что не такие. Может быть, потому, что жизнь так у него сложилась – то с саксами воевал, то дебоши перебравших гостей заморских в заезжем доме утихомиривал… Вот у него и отложилось в голове: раз не такой как все – значит, нелюдь.

     – Эмлин, ну ладно я… А вы-то тут причем? Человек как человек, ни глаз особенных, ни ушей. Откуда он вообще узнал, что вы из Аннона родом?

     – Да какая разница? Или сам додумался до такого, или подсказал кто-то.

     – А есть разница! Потому что я это уже второй раз за день слышу! – громко восклицает сида. – Тетя Тулла такое же несла. Это при том, что черноволосыми-то озерные почти и не бывают – я вот только вас и леди Нион знаю. Если вы вообще озерная на самом деле!

     Марх по-прежнему сидит на земле возле брички, но уже не понурый. Голова его гордо вздернута, на лице улыбка. Старик что-то вдохновенно бормочет себе под нос; прислушавшись, Танька узнаёт слова:

     Пусть войско меня окружит –

     сердце мое не дрогнет,

     Пусть вспыхнет против меня война –

     и тогда я буду спокоен.

     – Вот! – возмущенная сида показывает на старика пальцем. – Слышите, леди Эмлин?! Псалмы распевает! Кажется, святым мучеником стать собрался! Думаете, он сам бы до такого додумался?

     – Не думаю, леди, – задумчиво говорит в ответ Эмлин. – А еще я второго горца вспоминаю, Плант-Морканта, который про вас злые слова говорил. И монаха римского тоже.

     – Ой! – сида хлопает себя по лбу, как будто ее наконец укусил комар. – Уж не монах ли этот всех в заезжем доме взбаламутил?

     – Да, рано мы, похоже, оттуда уехали… – Эмлин по-прежнему задумчива. – Надо было мне к нему получше присмотреться.

     – А как же Санни? – восклицает в ответ Танька. – Нам же спешить надо! Так что всё правильно!

     – Что ж, возможно, и так… – после некоторой паузы соглашается скрибонесса.

     А старый Марх уже блаженно спит, привалившись к исправному колесу брички. И, судя по довольному выражению его лица, никаких угрызений совести не испытывает.

     Часа через два возвращается Тегуин. С ним вместе в тележке, влекомой маленьким гнедым коньком, подъезжает местный мастер – крестьянского вида мужчина с широким лицом и большими мозолистыми руками. Мужчина наощупь вылезает из тележки, неуверенно приближается к бричке.

     – Темно-то как у вас! Огонь хоть разожгите! Не видно же ничего!

     Потом он удивляется спиртовой зажигалке, моментально запалившей факел, долго изучает это нехитрое, но полезное приспособление. Сида замечает, что в глазах мастера загорелся такой же огонек любопытства, какой она видела у Эмлин, рассматривавшей ее Сувуслан, у мамы, знакомившейся с новыми изобретениями гленских колдунов-инженеров, у мэтра Аустина, затевавшего новые опыты по влиянию продолжительности светлого времени суток на развитие растений… «Свой человек, правильный» – эта мысль сразу же успокаивает Таньку, начавшую было всерьез опасаться долгой задержки в пути.

     Мастер, однако, как вскоре выясняется, настроен не так уж оптимистично.

     – Тут не только с колесом беда. Ось треснула, – выносит он свой вердикт после недолгого лазанья под бричкой.

     – Это долго чинить? – спрашивает Эмлин.

     – Это кузнечная работа. Я за нее не возьмусь.

     – А кузнец в Лланхари есть? – включается в разговор Танька. – Или, может быть, что-нибудь временное придумать можно?

     Колесник оборачивается на голос, обнаруживает рядом с собой девушку с огромными глазами, в полумраке отсвечивающими красным, однако совсем не пугается.

     – Леди Немайн?! – восклицает он радостно. – Помните меня? Я Ллеу-колесник… то есть Ллиувеллин ап Перт ап Реннфрю, Вилис-Кэдман! Вы вместе с преосвященным Теодором много лет назад к отцу моему на ферму приходили и потом кофе варили! Тогда еще наша ведьма Анна на колдовстве попалась!

     Ну вот, опять Таньку с мамой спутали! И, разумеется, ни Ллеу этого, ни отца его она не помнит и не знает. Правда, история с кофе и с колдовством кажется сиде знакомой… Ну конечно же! Именно при таких обстоятельствах состоялось мамино знакомство с Анной Ивановной, ставшей потом первым ректором Университета и Танькиной наставницей в травном ведовстве!

     – Почтенный Ллиувеллин ап Перт, вы чуточку обознались… – начинает говорить сида и тут же замолкает. А в самом деле, что дальше-то ей говорить? Рассказывать всем подряд, что она дочь Хранительницы и едет в Бат вызволять подругу? Но это же неосторожно получится и вообще глупо! Или же выдумать себе другое имя и к нему «легенду»? Так ведь не выйдет ничего из-за этого самого «цензора в голове», всю Танькину жизнь не дающего ей лгать даже в мелочах.

     Лицо колесника меняется на глазах: радостная улыбка исчезает, глаза широко раскрываются, в них ясно читается настоящий, неподдельный ужас. Имя! – соображает сида. Этот Ллиувеллин ап Перт ни с того ни с сего назвался своим настоящим именем незнакомой фэйри! Сделать такое, согласно старинным поверьям, – верный способ отдать себя во власть волшебного народца. Хорошо, что Марх заснул: трудно представить себе, как бы он себя повел, если бы на его глазах человек совершил такую страшную глупость! И что же теперь делать? Запугать несчастного и, например, ускорить таким способом починку брички? Ну уж нет, мерзость какая! Решение приходит в голову моментально. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет Тегуина, – как же кстати он отбежал по каким-то надобностям в кусты! – сида принимается совершенно честно объяснять, кто она такая.

     – Вы обознались, но не так уж сильно. Я дочь леди Хранительницы. Говорят, я на нее похожа, так что ошибиться было немудрено. И, раз уж вы мне представились, я тоже назову свое имя. Меня зовут Этайн. Этайн верх Тристан Монтови, наши с вами кланы ведь в давней дружбе! Мы с друзьями ехали к моей двоюродной сестре, она живет у вас в деревне…

     Ни одного слова лжи – и ни одного слова про Бат и Санни.

     – Ох… – колесник даже не пытается скрыть радостное облегчение, лицо его розовеет, на кончике носа повисает капелька пота. – Леди Глэдис будет вам рада, не сомневаюсь.

     – Вы знакомы с ней? – не менее радостно спрашивает сида.

     – Так Лланхари – деревня маленькая, здесь все не просто друг друга знают – запросто расскажут, что у кого когда на обед готовилось. А мы ведь с Глэдис еще и родственники – ближе-то в этих краях никого и нет. И насчет кузнеца не беспокойтесь: уж где-где, а в Лланхари это ремесло в почете. Заказы с обеих Ронд идут, из Диведа, а случается – и из Гвента. Целых три кузницы у нас – как в Кер-Мирддине! Только…

     Эмлин вопросительно смотрит на Ллеу. Тот задумчиво продолжает:

     – Только ночью кузнеца вы не сыщете – чай не война, чтобы в любое время горн раздувать. Да сейчас небось никто даже дверь-то вам не откроет. Вот что! Давайте-ка все ко мне! Лошадей с собой возьмете, а колесницу вашу придется пока здесь оставить.

     – Там вещи, – мрачно вздыхает решившаяся наконец присоединиться к разговору Орли. Оказывается, все это время она с самым подавленным видом сидела возле брички и наблюдала за спящим Мархом.

     – Ну, пусть кто-нибудь их охранять останется, – отвечает Ллеу. – Вот у вас возница на обочину съехал, о столб колесо и ось поломал – ему бы, по справедливости…

     – Еще чего! – вскидывается совершенно бодрый, будто бы и не спавший Марх. – Это около болотных огней-то? Чтоб ко мне еще и сам этот… обманщик заявился?!

     – Тьфу ты! Пусть этот трус катится в деревню! Я тут останусь! – возвратившийся горец выходит к огню.

     – Спасибо вам, Тегуин! – искренне благодарит Танька – и, увидев радостно заблестевшие глаза парня, тут же начинает жалеть о своих словах. Решила же: не давать ему никаких поводов, и на ́тебе! Вот и будет он теперь тут в ее честь подвиг совершать, а оно надо?! Только сейчас уже, пожалуй, слова свои неосторожные назад не возьмешь…

     Глава 11. Лланхари

     От русла высохшей реки поднимается марево – не то пар, не то дым. Запах его не похож ни на гарь, ни на испарения болотной трясины, – он сладковатый и в то же время горький. А еще вокруг пахнет кровью.

     Рыжеволосая сида-лаиквенди задумчиво сидит на берегу бывшего Сириона рядом с трупом поверженного ею орка – низкорослого, сгорбленного, плосколицего. Вокруг, кажется, нет никого живого, лишь в беспорядке лежат павшие – сиды, орки, люди. На коленях Этайн узорчато блестит клинок ее шашки. Сувуслан славно потрудилась в этой битве в руке сиды, пролила немало черной крови прислужников Врага. И вот битва окончена, Моргот потерпел поражение – но только в сердце Этайн совсем нет радости. Почему-то вид мертвого орка вызывает у нее чувство сострадания и жалости. Разве виноваты орки в том, что их предки-сиды по неосторожности попали в плен к Черному Властелину, что были лишены им всего, чем по праву гордились Перворожденные, в том числе и свободы воли?

     А рядом с мертвым орком лежит зарубленный этим же палашом варг – громадный взъерошенный волчище, честно служивший орку до последнего и павший вместе с ним. Пасть волка оскалена, в широко раскрытом глазу застыла слеза. Зверя сиде тоже жаль – может быть, даже больше, чем самого орка. Вот жил бы он, как было когда-то, в своих горных лесах, честно охотился бы на всяких оленей и другую дичь, растил бы волчат – так нет, понадобился Врагу, и тот тоже лишил его разума и бросил на бессмысленные, не ради пропитания, убийства. Можно ли винить неразумного или едва разумного зверя за то, что не смог он противостоять воле Мелькора? – вроде бы нет. Так нужно ли было убивать этого варга, раз нет за ним особой вины? И никакие доводы – ни то, что не во власти сиды снять с варга Морготово заклятье, ни то, что и «нормальные»-то горные волки – существа, к двуногим недружелюбные и опасные, – не убеждают Этайн в правильности совершенного ею убийства…

     Странный запах, исходивший во сне от высохшего речного русла, в действительности оказывается запахом жаровни, расположенной посреди круглого стола. А еще пахнет свежим хлебом, пивом и почему-то навозом. Разгадка приходит тут же: к лежащей на чем-то мягком Таньке подходит белый козленок-подросток, тыкается мордочкой в ее руку, пытается пожевать рукав нижнего платья, разочарованно блеет тоненьким голоском и удаляется прочь.

     Танька обнаруживает рядом с собой спящую Орли: ирландка прижалась к ней и блаженно посапывает. Сида переводит взгляд на потолок… А потолка-то и нет: над ней просто соломенный шатер, укрепленный сходящимися наверху жердями-стропилами и водруженный на круглые глинобитные стены. Возле этой стенки-то и поставлена не то кровать, не то лежанка, на которой устроились сида с подругой. В хижине, должно быть, по человеческим меркам царит полумрак: во всяком случае, окошки здесь совсем крохотные.

     Какая-то девушка возится возле жаровни – судя по всему, готовит еду. Девушка эта кажется сиде совсем юной, но одета совершенно не так, как наряжаются молодые жительницы Кер-Сиди: на ней изрядно поношенное красно-белое верхнее платье, сквозь прорехи которого просвечивает серое нижнее. На плечах у девушки красно-черно-зеленый потертый плед в крупную клетку. Пепельные волосы ее скручены в узел и перехвачены зеленой лентой, почти выцветшей и грубо оборванной на концах. Видимо, девушка замечает Танькино шевеление, потому что она оборачивается к сиде и, кажется, собирается что-то сказать. Но не успевает: нежиданно распахивается дверь, и в дом влетает мальчонка лет шести–семи в рубахе до колен и, похоже, совсем без штанов:

     – Гвенда, Гвенда, а можно на фэйри посмотреть? – и, не дожидаясь ответа, тут же принимается канючить:

     – Ну пожалуйста, Гвенда, ну пожалуйста…

     – Тсс… Разбудишь же! – девушка прикладывает палец к губам. – Если уже не разбудил. Доброй соседке тоже поспать надо, она полно́чи в дороге была… И вообще, разве можно славных соседей так называть?!

     Но Танька и без того уже вполне проснулась. Аккуратно сняв с себя руку Орли, она садится на кровати, несколько мгновений с нежностью и восторгом смотрит на ребенка – пока не пугается самой себя, припомнив, как недавно бежала по соборной площади Кер-Сиди к молодой матери. Впрочем, нет, сейчас такое безумие на нее вроде бы не наваливается: то ли ребенок уже перерос «опасный» возраст, то ли рассудок самой сиды начал приходить в норму. Да и грудь сегодня почти не болит – хорошо-то как!

     – Гвенда, а я видел, как черная леди с мечом танцует! – продолжает весело болтать ребятенок. – И никакая она не фэйри: уши у нее самые обычные, а не лошадиные!

     – Да тише ты! Вот проснется сейчас соседка славная – как раз твои-то уши и найдет!

     – Так она уже проснулась! Доброе утро, леди фэйри! – совсем громко кричит мальчишка.

     – Привет! – полушепотом говорит в ответ Танька. – Ты только не кричи так громко, а то подружку мою разбудишь… – и, обращаясь уже к девушке у жаровни, продолжает:

     – Доброе утро, славная соседка!

     Ну а как еще должна обращаться благовоспитанная фэйри к той, что вежливо именует ее саму славной соседкой? Славные соседи – это же должно быть взаимно!

     Гвенда, однако же, сразу теряется, роняет на пол деревянный половник, почему-то ощупывает свое правое ухо. Не обнаружив, видимо, ничего необычного, она все же быстро оправляется от испуга, пытается приветливо улыбнуться и преувеличенно бодро произносит:

     – И вам доброе утречко, соседушка славная! Уж простите мальчонку неразумного за то, что он вас разбудил! Да вы еще и поспать можете: угощение-то пока не готово.

     – А можно я на улицу выгляну, соседушка? Или вам чем-нибудь помочь? – сида разрывается между необходимостью вежливо предложить свои услуги и желанием хотя бы подышать свежим воздухом, не говоря уже о прочих естественных надобностях.

     Но Гвенда решительно отказывается от какой-либо помощи, сама выводит сиду во двор, показывает, где находятся умывальник и прочие удобства («Ага, мамина борьба с антисанитарией уже дала свои плоды не только в Глентуи, но и в Ронде!»). Однако едва Танька успевает сделать свои дела и привести себя в порядок, как ее настигает тот же самый мальчуган.

     – Леди фэйри… то есть леди добрая соседка! А можно ваши уши потрогать?

     – А нельзя! Вот тебе нравится, когда кто-нибудь твои уши дергает?

     Мальчишка задумывается, некоторое время озадаченно стоит, ковыряя в носу.

     – Ну, тогда давай играть! – наконец решительно заявляет он. – Давай ты будешь драконом, а я – рыцарем!

     И решительно подбирает какую-то валяющуюся на дворе палку.

     – Вот это мой меч! Трепещи, дракон! Я, Дэффид ап Ллиувеллин ап Перт ап Реннфрю, вызываю тебя на бой!

     Не успевает сида опомниться, как пребольно получает палкой по ноге. А мальчишка замахивается уже и второй раз!

     – Так нечестно! – находится Танька. – У тебя меч, а я-то безоружная! Давай тогда и мне оружие!

     – Ты же дракон! – радостно кричит мальчишка. – А где ты видела дракона с мечом?

     – Ах так! Вот укушу тебя – узнаешь тогда, что такое биться с драконом! Ааааа! – сида наклоняется к сорванцу и широко раскрывает рот, демонстрируя Дэффиду острые клычки – по паре в каждой челюсти.

     – Ой!.. – мальчишка сразу как-то притихает, озадаченно сует палец в рот, задумчиво смотрит на Таньку. – Знаешь, я что-то не хочу больше играть в рыцаря и дракона! Давай во что-нибудь другое!

     – А давай вот в какую игру! – перехватывает инициативу сида. – Кто больше интересного вокруг разглядит – тот и победил!

     – Да ну… – морщится Дэффид. – Тут ничего интересного не бывает.

     – А это мы сейчас поглядим! – Танька быстро осматривает окрестный бурьян, припоминая прошлогодние натуралистические экскурсии… Ага! Вот как раз это-то и подойдет!

     – Смотри сюда! – сида показывает на цветущий возле изгороди покрытый бледно-голубыми цветками кустик дикого цикория. – Видишь бабочку на цветке?15

     – Угу. Ну и что? – мальчишке явно скучно.

     – Значит, невнимательно смотришь! А тут такое случилось! Видишь, кто рядом с бабочкой устроился?

     Наконец Дэффиду удается разглядеть: бабочка вовсе не сидит беззаботно на цветке, она схвачена небольшим иссиня-белым паучком, видимо, притаившимся среди лепестков и удачно подстерегшим неосторожную жертву.

     – Вот это да… А почему она не вырывается? – недоумевает мальчуган.

     – Так паук ее своим ядом убил. Сразу же, как схватил. Прямо дракон, а не паук! А рыцарь-то наш дракона этого и не заметил!

     – Неправда, заметил я! Заметил! Это такой особый паук, который на цветах живет?.. Смотри, а на желтых цветах – другие пауки, желтые! – Дэффид показывает на пижму, растущую рядом с цикорием. – Видишь, он осу поймал!

     – А вот и не угадал! – смеется Танька. – Во-первых, на желтом цветке сидит такой же паук, как на голубом, только перекрасившийся. Они умеют свой цвет менять, чтобы их добыча не замечала! Если не веришь – пересади паучка на цветок другого цвета и понаблюдай за ним несколько дней!

     – Вот это да! Хитрые какие!

     – А во-вторых… А с чего ты решил, что добыча желтого паука – оса? – Танька хитро прищуривается (на самом деле, отчасти сида делает это из-за чересчур яркого для нее дневного света, но мальчишка-то об этом не догадывается).

     – Как будто ты не знаешь, как осы выглядят! – фыркает Дэффид. – Они желтые в черную полоску, как раз вот такие.

     – Я-то знаю. А вот ты – похоже, не очень, – пожимает плечами Этайн. – Например, где ты видел ос без тонкой талии? Или чтобы у них такие короткие усы были?.. И вообще, смотри!

     Танька ловко хватает рукой такую же «осу», неподвижно зависшую в воздухе над соседним соцветием пижмы. Насекомое отчаянно жужжит, старается вырваться из пальцев, но обороняться даже не пытается.

     – Видишь! Была б это оса – она бы меня уже давно ужалила!

     – Нашла чем удивить! Ты ж фэйри! Тебя-то, поди, вообще никто ужалить не посмеет!

     – Как бы да не так! Меня и пчелы жалили, и осы, а один раз даже шершень! А это существо – оно никого ужалить не может, и тебя тоже. Возьмешь его в руку, рыцарь? Не побоишься?

     Сида протягивает Дэффиду руку, тот с опаской берет у нее насекомое кончиками пальцев, некоторое время разглядывает его, затем отпускает.

     – Здо́рово! А ты точно ее не заколдовала?

     – Не заколдовала. Совсем-совсем. А сиды, между прочим, никогда не врут.

     – Тогда кто же это такой, если не оса?

     – А просто муха. Такая вот хитрая муха – окрашенная, как оса, чтобы птицы ее боялись и не трогали.

     – Хитрая! Только паук-то оказался хитрее!

     – Ага! Он очень ловкий – и прятаться умеет, и нападать неожиданно. Вообще с его-то ядовитыми челюстями можно и с настоящей осой справиться – если она зазевается, конечно!.. Ну так что? Пока я побеждаю: ты только желтого паука нашел, а я и белого паука, и муху, подделывающуюся под осу!

     – Неправда, муху я первый нашел!

     – Вообще-то ты ее за осу принял, а то, что это муха, уже я тебе объяснила… Ну, да ладно. Я, пожалуй, согласна на ничью! Идет?

     – Не-а! – мотает головой сорванец. – Сейчас я тебя все-таки уделаю! Такое найду, что тебе и не снилось!

     И деловито устремляется вперед по песчаной дорожке, тянущейся вдоль живой изгороди. Некоторое время он бодро шагает, не переставая смотреть себе под ноги, затем вдруг останавливается и приседает на корточки.

     – Эй, фэйри! Ну всё, ты проиграла! Хочешь посмотреть, как алый рыцарь с зеленым драконом сражается? Только подкрадывайся тихо, а то еще всех распугаешь!

     Делать нечего: раз Таньку так настойчиво зовут, приходится тихонько подбираться к Дэффиду. А там оказывается такое… Ей и присаживаться-то не приходится: у сидовских глаз есть не только недостатки, но и несомненные достоинства. Сейчас эти глаза работают как бинокль, позволяя рассмотреть во всех подробностях развернувшуюся на тропинке маленькую драму.

     Большая зеленая гусеница отчаянно извивается, пытаясь сбросить с себя стройное черно-красное насекомое. По печальному своему опыту Танька давно знает: насекомое это – самая настоящая оса: хоть и не желтая и не полосатая, но вполне способная ужалить. Правда, гнезд, судя по всему, такие осы не строят, во всяком случае ночуют они безо всяких укрытий. Иногда по вечерам сида встречала их висящими на травинках: оса вцеплялась в растение челюстями и оставалась в оцепеневшем состоянии до утра. Но вот за таким странным занятием – за схваткой с гусеницей – Танька застает ее впервые. Интересно, что́ этой осе надо от гусеницы? А оса то мнет гусенице голову, то колет ее жалом – в каждый членик тела. Постепенно движения гусеницы становятся все более вялыми, а уколотые членики вообще перестают шевелиться. Наконец, обколов всю гусеницу, оса хватает ее, совсем уже неподвижную, челюстями и, взгромоздившись сверху, начинает куда-то волочить прямо по дорожке. Дэффид, а вместе с ним и удивленная Танька завороженно шагают вслед за удачливой охотницей. Протащив добычу с десяток метров, оса останавливается. Выпустив гусеницу из челюстей, она уверенно направляется к неприметному углублению в песчаной почве. Несколько движений ногами и челюстями – и открывается хитро замаскированная норка, прямо как вход в Танькин тулмен возле Кер-Сиди. Теперь оса вновь вцепляется в гусеницу – и принимается затаскивать ее в эту самую норку. На какое-то время охотница вместе с добычей скрывается под землей, затем выбирается наружу – уже одна – и начинает закапывать входное отверстие. Наконец оса подскакивает, взлетает – и уносится прочь.

     – Вот это да, леди фэйри! Рыцарь дракона убил, да сам его и похоронил! – Дэффид по-настоящему изумлен.

     А Танька и сама в растерянности, лихорадочно соображает, что бы это такое могло быть. Ясно, что оса делает из гусениц какие-то запасы. А еще ясно, что оса эта – самка. Потому что жало бывает только у самок. Пчелиные трутни, например, ужалить не могут – это на естественном факультете известно всем. Должно быть, и у ос всё точно так же. Тогда, пожалуй, можно и догадаться, для кого предназначена эта гусеница. По крайней мере, предположить.

     – Знаешь, Дэффид, что я думаю? То, что этот «рыцарь» – не рыцарь никакой, а заботливая мама-охотница, которая кормит своих детишек гусеницами.

     – Мама? А почему не рыцарь? Разве мамы могут так сражаться? – мальчишка, похоже, и разочарован, и не особо верит словам «леди фэйри»

     – Еще и как могут – уж когда дело касается жизни их детей, то точно! Слышал когда-нибудь, как мама-олениха может защищать своего олененка от волков?

     – Слышал… – мрачно соглашается Дэффид. – Я один раз к курице полез, когда она с цыплятами гуляла. Вот! – и мальчишка гордо показывает небольшой шрам на брови. – Но я ее все равно победил!

     – Курицу? – смеется сида.

     – Ну и что, что курицу! Надо же на чем-то учиться! Только курица-то со мной билась, когда я к цыплятам подошел, а муха эта красная на гусеницу первая набросилась. Так что напутала ты всё, леди фэйри!

     – Ничего я не напутала! О детях заботиться – это не только от врагов их защищать, а еще и кормить! И, кстати, никакая это не муха, а вот как раз-таки оса, хоть и без желтых полосок! И вообще, осы от мух не цветом отличаются, а тем, как они устроены. У мух, например, два крыла, а у ос – целых четыре. А жало, между прочим, только у осиных женщин бывает, осы-мужчины совершенно безоружны. Их птицы только потому и не трогают, что от ос женского пола отличить не могут!

     – Да не может такого быть! – Дэффид хмурится, личико его краснеет. Не расплакался бы! Но Танька уже завелась, она бы и рада остановиться, да только уже не получается.

     – И мамы-охотницы – совсем даже не редкость. Кто, думаешь, у птиц птенцов выкармливает, всяких жучков и гусениц им собирает? Даже у тех видов, у которых этим занимаются и отец, и мать, мамы обычно приносят детям гораздо больше корма, чем папы. Потому что отцы еще и другим делом заняты – песни поют!

     – Врешь ты всё! Чтоб у меня отец песни распевал, а мама в это время колеса чинила… да хоть бы и охотилась? Не может такого быть! – и Дэффид топает ногой.

     – А если бы твой отец не просто песни пел, а заодно вашу землю охранял ото всяких незваных гостей, желающих ее захватить? Тогда бы ты что сказал?

     – Что это правильно, по-рыцарски, – отвечает Дэффид, даже не задумываясь.

     – Вот и у птиц у многих так: парочка поселяется на каком-то участке леса, птица-мама занимается детьми, а отец сидит неподалеку на какой-нибудь ветке и поет. Поет и песней своей сообщает всем соплеменникам, что этот участок леса уже занят. А если у него находится соперник, который все-таки решается туда вторгнуться, то дело кончается…

     – Поединком до смерти? – радостно восклицает Дэффид. Глаза его сияют восторгом, улыбка растянулась от уха до уха.

     Сида качает головой.

     – Нет, всего лишь дракой – и хорошей трепкой проигравшему!

     Дэффид задумывается. Судя по всему, он немножко разочарован.

     – А ты, леди фэйри, тоже мне проиграла! Только я тебе трепку, пожалуй, задавать не буду!

     – Ну и на том спасибо… – разводит руками сида.

     Мальчишка некоторое время задумчиво смотрит на Этайн, потом у него в глазах загораются лукавые огоньки.

     – Я лучше придумал! Я от тебя желание выполнить потребую, вот! Ну, например…

     Однако что именно желает получить от Таньки этот Дэффид, так и остается неизвестным – потому что позади сиды раздается стук деревянных башмачков, а затем и голос Гвенды:

     – Добрая соседка, вот вы где! А вас все ищут уже: и я, и отец, и матушка, и госпожа Глэдис, и старый Пейлин – это кузнец наш…

     Заметив мальчишку, Гвенда тут же переключает внимание на него:

     – А ты, Дай, негодник, что здесь делаешь?!

     Дэффид тут же скрывается у Таньки за спиной, прижимается к ней. Сида вновь ощущает прилив нежности к маленькому человечку, доверчиво ищущему у нее защиты. Ну, так она же и вправду готова защищать его от… А от кого? Собственно говоря, ведь Гвенда эта – явно мальчишке не чужая: скорее всего, старшая сестра. Да и ничего, похожего на какую-либо угрозу для этого Дая, нет – он и сам весело хихикает из-за Танькиной спины. Вот ведь наваждение! Да когда же голова в норму придет-то?

     Гвенда тем временем решительно направляется в сторону мальчишки, заходя с левой стороны. Тот, не выпуская Танькиного платья, делает шаг вправо, потом еще... Еще миг – и Гвенда и Дэффид начинают носиться друг за другом вокруг сиды. Поначалу серьезная и строгая Гвенда быстро преображается: лицо ее румянится, на нем вспыхивает задорная улыбка.

     – Ой!

     Гвенда зацепляется за что-то ногой, падает, ненароком сбив с ног Дая, тот увлекает за собой Таньку. От неожиданности сида валится в эту кучу-малу, потом они втроем сидят на земле и весело хохочут. Так их и застают Ллеу и Эмлин.

     – Доброе утро, леди! – воительница с трудом сдерживает улыбку при виде перемазанной землей сиды, сидящей между чумазым мальчуганом и одетой по-крестьянски девушкой с взлохмаченными волосами и с пятном сажи на щеке.

     Гвенда перестает смеяться, испуганно смотрит на отца и гостью, потом переводит взгляд на сиду, краснеет, вскакивает на ноги. Краснеет – вернее, лиловеет – и Танька: она вспоминает и про забытый урок фехтования с Эмлин, и про сломанную бричку, и про двоюродную сестру, с которой она до сих пор так и не увиделась, и про ждущую где-то помощи Санни… Быстро поднявшись, она подходит к скрибонессе. Маленький Дай пытается побежать за сидой следом, но Гвенда наконец ловит его. К своим детям подходит Ллеу, принимается что-то втолковывать неугомонному Дэффиду. Танька и Эмлин остаются на какое-то время предоставлены сами себе.

     – Простите меня, леди Эмлин… – полушепотом произносит сида, стесняясь и своей безответственной забывчивости, и неуместной, как ей кажется, веселости.

     – Да полноте, – Эмлин слегка улыбается, и Танька понимает, что воительница вовсе не держит на нее обиды. – Какие уж тут сегодня занятия, леди? Я и сама-то только пару упражнений сделать успела – потому что встала поздно.

     – А остальные чем занимаются? – интересуется Танька.

     – А кто чем. Хозяин здешний, почтенный Ллеу ап Перт, колесо по образцу сломанного в своих запасах уже подобрал, – Эмлин поворачивает голову к Ллеу, который, видимо, услышав обрывок разговора, оборачивается к ней и довольно улыбается, покручивая ус. – Жена его и дочь, – скрибонесса поворачивается к Гвенде, чуть кланяется ей, – угощение приготовили, за стол зовут. Леди Глэдис вас возле дома дожидается, Марх лошадей обихаживает, ирландка спит до сих пор. А горец ваш этот, – скрибонесса ненароком вгоняет щеки сиды в густо-лиловый цвет, – должно быть, так колесницу и стережет – пока кузнец треснувшую ось не сварит и на место не вернет. Стоит, наверное, на дороге со своим луком наготове…

     – Странный лук у него, длинный необычно, – вспоминает сида. – По-моему, даже выше человеческого роста. Это какое-то горское изобретение?

     – Нет, Тегуин раздобыл его себе где-то в Гвенте, – сразу же отвечает Эмлин. – Я никогда с длинными вязовыми луками прежде дела не имела, только слышала о них. Да мне он и не подошел бы. Такой лук очень сильный и в руках у умелого пехотинца должен быть грозным оружием – но вот ни для всадника, ни для разведчика, ни для тайного охранника он вообще не годится. Конному он только помеха. В засаде с ним тоже не во всякой удобно, и скрытно никуда не пронесешь: слишком большой.

     – Значит, Тегуин – не рыцарь, а пеший воин? – сида почему-то огорчается.

     – Он доброволец. А в мирной жизни – свободный горец из Гвинеда. В общем, пастух. Правда, уже повоевавший – в ополчении, в пехоте – как раз лучником, – скрибонесса хитро смотрит на лиловеющую на глазах Таньку.

     – Вы только ничего не подумайте, это просто любопытство, – пытается оправдаться сида, с ужасом ожидая, что на нее вот-вот навалится волна душевных мук и страданий – знакомая уже кара за сознательную ложь. Но «внутренний цензор» на сей раз все-таки остается милостив к ней. «Значит, и вправду это всего лишь любопытство!» – приходит в голову Таньке, и она облегченно вздыхает.

     Эмлин молча кивает в ответ, лицо ее опять, как в начале их знакомства, становится бесстрастным – и не поймешь, поверила или нет.

     В доме Ллеу-колесника не так уж много народа. Сам хозяин, его взрослая дочь, да еще два новых для сиды лица: Торет – жена Ллеу, немолодая, но все еще по-девически стройная женщина с такими же пепельными, как у Гвенды волосами – и леди Глэдис верх Кейр, беглая дочь тети Туллы, никогда прежде не виданная Танькина двоюродная сестра. У Глэдис оказываются «по-ведьмински» распущенные белокурые волосы, правильное удлиненное лицо, чуть вздернутый нос – пожалуй, она больше похожа на тетю Эйру, чем на свою мать. Наверное, ее можно было бы назвать красивой – если бы не какая-то болезненная худоба и бледность. А еще – черные тени под глазами, покашливание… Вид родственницы тревожит сиду. Надо бы с ней поговорить, может быть отправить к врачу… А если это туберкулез какой-нибудь, не приведи Господь?

     Но такие темы можно поднимать только в разговоре с глазу на глаз, а сейчас это невозможно никак. К тому же вскоре в дом заходит какой-то мужчина в рабочей одежде, о чем-то шепчется с Глэдис, и та, извинившись, уходит вместе с ним. «Ведьму зачем-то срочно вызвали на шахту», – догадывается сида. – «Что ж, придется отложить разговор с сестрой на потом».

     А пока почтенный Ллиувеллин ап Перт рассказывает о том, какой он нужный человек в Лланхари, как до его приезда здесь даже нормальных колес не знали, не говоря уж о рессорах – здесь сида поволяет себе усомниться, но не рискует высказаться вслух. Оказывается, живет колесник в этой деревне всего несколько лет – переехал с семьей из Диведа по приглашению старого приятеля – кузнеца Пейлина. Так что не надо придавать значения тому, что дом Ллеу мал и скромен: всё еще впереди. Зато уже сейчас сам князь обеих Ронд на его колесах ездит… когда не верхом, а на колеснице, конечно.

     Потом разговор естественным образом превращается в обсуждение нежданного приезда родственницы со товарищи. Похоже, история их появления в Лланхари произвела на Ллеу неизгладимое впечатление. Крутя ус, колесник пересказывает подробности ночного визита Тегуина:

     – Ночь глухая, все спим – и вдруг в дверь кто-то колотится, да так сильно! Дай, малый наш, проснулся, ну и давай Тори трясти: мамка, просыпайся, гости к нам. А я так соображаю: ну какие гости у нас могут быть в такое время, разве что гоблин какой приблудился – ну, или сакс. Так про гоблинов больше россказней, чем всамделишних встреч – а к саксам у нас отношение особое. Ну, я и спрашиваю: кто там? – сперва по-нашему. А тот, на улице, все в дверь колотит да молчит. Спрашиваю то же по-саксонски – опять в ответ ни слова, а стук все пуще. Вот так горец ваш к нам и ломился – бог весть сколько. Было бы с собакой всё в порядке – я б точно ее спустил! Так что повезло ему, что у нас собака дней десять назад пропала – и до сих пор ни слуху ни духу. Потом он, наконец, про колесника спросил – слышу, вроде не сакс, а самый что ни на есть гвинедец – я их по выговору всегда узна́ю! Да и то как открывали-то: я впереди, а за мной сбоку Тори с самострелом наготове.

     – С самострелом? – Танька впервые слышит незнакомое слово.

     – Ну, с аркбаллистой, – поясняет Ллеу. – Слово больно уж заковыристое – так у нас их самострелами и называют. Мы с Пейлином их тут делать наловчились.

     Эмлин с интересом смотрит на колесника.

     – Вы настоящие-то аркбаллисты видели? Такую не то что в руках не удержишь – в дом не затащишь.

     – Еще б не видеть, леди! Кто ж им колеса-то чинил во время заварухи у Дин Гира? Да и не только колеса, – Ллеу вновь гордо крутит ус. – Ллеу-колесник да Пейлин-кузнец! А домой вернулись – ручной самострел и придумали. Зря, что ли, в Лланхари такую сталь выделывают? Теперь никто лихой к нам и не суется – разве что совсем издалека приблудившийся или на голову больной.

     Эмлин приподнимает бровь, хмыкает не то с сомнением, не то с интересом – а может, и с тем и с другим сразу.

     – Уж если о на голову больных речь пошла – твоя собака не взбесилась ли часом? А то какая-то на дороге уже лежит – пристрелили, – спрашивает по-прежнему недовольный всем на свете Марх.

     – Моя не белая, а рыжая была, – отзывается Ллеу. – А это, похоже, Клык Хэта-пастуха. То-то он пропал уже дней пять как, а до этого всё лежал, как будто на солнце перегрелся… Прямо как будто проклятье какое-то на деревню наложено: три собаки уже взбесились за две недели!

     – Людей не покусали? – встревоженно спрашивает Танька.

     – У нас – нет. А вот на ферме старого Инира ап Дэуи, что в миле от нас на юге, – там девчонку малую какой-то пес прихватил. Да вроде обошлось всё: отбили ее живой.

     Эмлин мрачно качает головой.

     – Нехорошая это штука, бешенство. Не то что малой царапины, просто слюны больного животного может хватить, чтобы заразиться. Так что за укушенной теперь присматривать надо.

     – Так и присматривают, и другие меры принимают. Как эта беда с собаками началась – сразу молебен в нашей церкви устроили, да не один, – гордо отвечает Ллеу.

     – Так этого же мало! – вмешивается Этайн. – Знаете, что в таких случаях у меня мама говорит? Что вера деятельной должна быть, вот! Что Господь не просто так людям руки даровал и разум, а чтобы, пользуясь ими, люди сами творцами становились! Вот так и с болезнями бороться надо – не полагаясь на одну лишь милость Божью, а прилагая знания свои и умения! Вот мы знаем, что напасть эта, бешенство, передается с укусами больных животных, – а кто что делает, чтобы новых жертв не было не только среди людей, но и среди тех же собак?

     – Так ведь разве за всеми собаками уследишь? – грустно отвечает Ллеу. – Я, конечно, передам ваш совет старосте – только ведь против Божьей воли не пойдешь! Раз мы в чем-то провинились – он нас и карает: кого саксами, кого чумой, а нас вот – собаками бешеными…

     – Да не станет Господь те законы нарушать, которые он сам и установил! Тогда же мир для людей совсем непредсказуемым станет и люди своего назначения в нем выполнять не смогут! – и вот ведь какая странная вещь: «цензор» совсем не противостоит речи юной сиды, хоть она и понимает, что сильно адаптирует для неподготовленного слушателя идею незыблемости законов природы, пользуясь идеями, почерпнутыми от мэтрессы Изангильды. – И есть в нашем мире такой закон: со времен Творения живое на Земле только от живого зарождается. А крошечные существа, которые в нас поселяются и вызывают заразные болезни, – они ведь тоже живые! Ну… хотя бы отчасти, – Танька вовремя вспоминает полупонятные ей упоминания о вирусах в «сидовском» справочнике. – Поэтому и бешенство само по себе нигде никогда не появится, его непременно кто-то зараженный принести должен. Не собака – так лисица. Или еж, или даже летучая мышь!

     – Да, лисы в этом году к нам что-то зачастили, – соглашается Ллеу. – Я сам двух убил. Мех летний, конечно, никуда не годный – но хоть в курятник лазать больше не будут.

     Эмлин вдруг напрягается, с опасением смотрит на колесника. Затем задает ему вопрос:

     – Почтенный Ллиувеллин ап Перт, а при каких обстоятельствах вы этих лис убили?

     – Так в капканы – обеих. Прямо у курятника. Лис и лисица. Видать, логово где-то поблизости у них было. А что такого-то?

     – Да просто бешеные лисы часто на людей не бросаются, а, наоборот, как будто бы ручными становятся. Убить такую легко, но и заразиться тоже просто.

     – Давно это случилось-то? – вмешивается в разговор Танька. – Больше двух недель прошло?

     – Да уж больше двух месяцев как, – отвечает Ллеу, и сида облегченно вздыхает. А вот Эмлин по-прежнему встревожена.

     – Вспомните: в домах у тех, у кого собаки взбесились, покусанных не осталось? Ни среди людей, ни среди живности? – спрашивает она спокойно, но настойчиво.

     – Я ни о ком не слышал, чтобы его покусали. Но если вы хотите, можем пройти по деревне, поспрашивать. Правда, боюсь, не все будут вам рады и не все захотят разговаривать.

     – Мы не пойдем! – решительно говорит Эмлин сразу за всех. – И, почтенный Ллиувеллин ап Перт, большая к вам просьба: хотя бы несколько дней не рассказывайте в деревне о нашем приезде. По крайней мере о том, что у вас гостила дочь Хранительницы Глентуи, – и, уловив недоумение в глазах Ллеу, продолжает:

     – Дело в том, что леди Этайн уехала из Кер-Сиди втайне от своей матери.

     Танька еле сдерживается от того, чтобы сморщить недовольную гримасу: хоть и не сама лжет, но все равно неприятно. С другой стороны, будет ли леди Эмлин говорить неправду просто так, для удовольствия? Зато как мастерски скрибонесса это делает! Чуточку опущенные глаза, вовремя сделанная пауза – и не поверить, пожалуй, невозможно. И это при том, что уж что-что, а искренность сиды улавливают куда лучше людей!

     Перед отъездом Таньке все-таки удается пообщаться с Глэдис: двоюродная сестра приглашает ее к себе домой на чашечку кофе. Оказывается, живет она совсем одна в небольшом, но добротном, куда более основательном, чем у Ллеу-колесника, домике, расположенном почти в самом центре деревни. Внутри обстановка оказывается почти городской: две комнаты, нормальная мебель и даже камин. Кофе, впрочем, Глэдис варит на обычной «деревенской» жаровне.

     Разговаривать с двоюродной сестрой оказывается на удивление легко. Очень быстро они переходят на ты, начинают называть друг друга просто по именам, безо всяких «леди». Тут же выясняется, что Глэдис верх Кейр прекрасно помнит не только Хранительницу, но и Ладди, и саму Таньку – конечно, совсем маленькой.

     – Глаза у тебя такие же остались – громадные и зеленющие, – улыбается горная ведьма, рассматривая сиду. – А ростом ты, пожалуй, уже выше мамы – в отца пошла. В школе учишься?

     – Нет, я раньше времени испытания прошла. Теперь уже в Университете, на естественном, – бодро отвечает Танька. Как же не похвастать-то своими успехами?

     Глаза горной ведьмы прямо-таки загораются.

     – На науках о Земле, в «единичке»? – радостно спрашивает она.

     – Нет, в «двоечке», на науках о жизни, – честно отвечает сида – и, увидев разочарование на лице Глэдис, тут же добавляет:

     – У нас с «единичкой» много курсов общих, да и вообще мы дружим.

     Глэдис вновь оживляется:

     – А у нас, когда я в «единичке» училась, биологи как-то особняком держались. Вы молодцы, выходит.

     – Так ты тоже наша, с естественного? – радуется сида.

     – Я по программе горных инженеров училась – часть курсов с «естественниками», часть – на инженерном факультете. – прикрыв странно обведенные черным глаза, вспоминает горная ведьма. – А получив диплом, сразу же уехала в Ронду – угольные шахты налаживать.

     Потом Глэдис буквально забрасывает Этайн вопросами – о жизни на факультете, о преподавателях, о нынешних студентах. Ну и отвечает на вопросы сиды – в основном рассказывает о себе. Оказывается, она не была в Кер-Сиди уже восемь лет, с самого выпуска. Отработала шесть лет инженером на угольных шахтах, пока не начались проблемы со здоровьем. Нет, не туберкулез – проверялась, делала «манту́». А черные «тени» и ободки вокруг глаз – это просто въевшаяся за годы работы угольная пыль.

     Танька радостно кивает. Странное слово «манту» уже лет десять как вошло в быт не только Глентуи, но и Ронды, а теперь уже обживает Дивед и, по слухам, дошло до Мерсии. Способ проверки на чахотку с помощью убитой культуры туберкулезных палочек – гордость изобретшей его мэтрессы Брианы. А вот диковинное название подарила ему Хранительница. В тот день, когда мама узнала об этом изобретении, она так обрадовалась, что даже танцевала – с леди Брианой, с Ладди, с отцом, с маленькой Этайн. И рассказывала, как это здо́рово – научиться распознавать опасное заболевание вовремя, когда его еще можно вылечить. Правда, младшей сиде тогда больше всего запомнился рассказ о том, что еще долго будет не осуществить, – о просвечивании какими-то особыми лучами, под которыми можно осмотреть человека как бы изнутри.

     Радость Таньки, однако, длится недолго – потому что выясняется: Глэдис все-таки сильно подорвала свое здоровье на шахтах Большой Ронды. И кашляет она хоть и не от чахотки, но и не от простуды, и не от сенной лихорадки. Оказывается, в легких у нее засела мельчайшая песчаная пыль – и это немногим лучше, чем туберкулез. А когда выясняется, что болезнь эта – обычное дело у шахтеров, так же как и больные суставы, Этайн делается совсем не по себе. Надо рассказать про шахтерские проблемы маме, решает она. Странно: неужели до сих пор этого никто не сделал?

     – А сейчас-то ты как, Глэдис? – грустно спрашивает Танька двоюродную сестру, выслушав ее историю.

     – Ну, вот так: перебралась с угольных рудников на железные, – нарочито бодро отвечает та. – Потихоньку прихожу в себя. Заработанного на домик хватило, друзьями новыми здесь обзавелась, даже родственник в деревне нашелся. А в Кер-Мирддин – ни за что не вернусь! Только ты родителям моим ничего не говори, ладно? Не хочу, чтобы отец расстраивался, а мама торжествовала!

     «Не будет тетя Тулла торжествовать», хочет сказать Танька – и вдруг понимает, что не может этого сделать: язык не повинуется ей, прилипает к нёбу, так, как будто бы она собралась солгать. Но и соглашаться с Глэдис ей тоже не по душе – так что приходится молчать.

     А горная ведьма – она просто меняет тему разговора.

     – Хочешь посмотреть, что я в шахтах насобирала? – вдруг спрашивает она. – Тебе, как «естественнице», это должно быть интересно.

     – А кто там живет? – с интересом откликается Этайн.

     – Да почти никого. Крысы здоровенные есть, это да. Ну и шахтеры вечно следы каких-то фэйри находят. Рассказывают про гоблинов, которые там поселились: будто бы ростом они с полметра, на вид страшненькие, но добрые, горнякам помогают: то на богатый пласт стуком укажут, то об обвале загодя предупредят. Шахтеры этому народцу подношения делают – а крысы с того и жиреют, – Глэдис хитро смотрит на сиду, а та не знает, что́ и сказать в ответ. Похоже, что двоюродная сестра ни в каких рудничных фэйри особо и не верит, – а ни поддержать ее, ни возразить ей никак невозможно! Возразишь – солжешь, поддержишь – а кто же ты тогда сама, с такими-то ушищами?

     – Ну я же поняла, что там есть кое-что поинтереснее крыс, правда же? Какие-то другие зверюшки? – сиде только и остается, что развивать тему четвероногой живности в шахтах, уводя разговор в сторону от славных соседей горняков.

     – Не совсем, – охотно откликается Глэдис. – Там живого-то мало, а вот отпечатки древних растений и животных в горной породе иногда попадаются. Кое-что мне рабочие принесли, а кое-что я и сама отыскала. – и горная ведьма гордо отодвигает занавеску, скрывающую стеллаж, весь уставленный деревянными ящичками разных размеров. На каждом ящичке наклеена белая этикетка с надписью, сделанной четким разборчивым почерком: где и когда найден образец, как называется.

     – Смотри, вот это кусок ветки какого-то древнего папоротника, – Глэдис переносит один из ящиков на стол, открывает его. И правда, на сколе сероватой «пустой» породы как будто кто-то нарисовал слегка изогнутую веточку, похожую на папоротниковую. – Я даже боюсь представить себе, сколько ему лет! Должно быть, по сравнению с ее возрастом вся человеческая жизнь – мгновение. А ведь когда-то это было живое, зеленое дерево…

     – Разве папоротники бывают деревьями? – сомневается сида.

     – Так рядом с такими веточками в породе и окаменевшие куски стволов попадаются… Сейчас я тебе еще один образец покажу – отпечаток древесной коры. Правда, он уже не от папоротника, а от какого-то другого растения – но неважно. – Глэдис ставит рядом с уже открытым ящичком еще один. – Видишь: вся кора в ромбиках – это следы отпавших черешков листьев. Представляешь: в те времена не было ни трав, ни цветов, ни привычных нам деревьев – ни ясеней, ни дубов, ни даже самого обычного терновника. Росли всякие папоротники да хвощи – иногда почти как нынешние, а иногда вот такие громадины. А между ними летали…

     – Неужели драконы? – перебивает Танька и сама пугается выболваненной ею глупости.

     – Нет, конечно! Похожие чем-то на драконов бегающие и летающие ящеры появились гораздо позднее.

     Танька согласно кивает – в основном чтобы показать: не невежда она, уж такие-то вещи знает прекрасно. Между тем горная ведьма продолжает:

     – А тогда не было еще ни птиц, ни зверей, ни даже змей и ящериц. Зато летали громадные стрекозы – вот такие в размахе крыльев! – Глэдис разводит в стороны руки почти на метр. – У меня, между прочим, отпечаток куска крыла такой стрекозы тоже есть!

     Глэдис приставляет к стеллажу лесенку, пытается по ней подняться, хватается за грудь, кашляет, смущенно улыбается.

     – Помоги-ка, сестренка! Высоковато его засунула – доставать неудобно. Вот тот ящичек, черный.

     Достав образец, Танька с неподдельным восторгом, вздернув уши, рассматривает отпечаток, на котором отчетливо видны жилки, служившие когда-то каркасом громадному стрекозиному крылу. Потом вдруг задумывается, кусает ноготь.

     – Слушай, Глэдис… А как ты думаешь: чем эти стрекозы могли питаться? Нынешние-то охотятся на разных комаров и мух, но ведь такой громадине комар – на один укус. А птиц-то, ты говоришь, тогда тоже не было…

     – О! Узнаю́ наш естественный факультет! – Глаза горной ведьмы лукаво прищуриваются, на бледных щеках появляется подобие румянца. – Правильный вопрос, сестренка! На самом деле в те времена жили насекомые самых разных размеров – и совсем мелкие, и покрупнее, и гиганты вроде этой стрекозы. Так что выбор, на кого охотиться, у нее был, не сомневайся! К тому же, судя по всему, не все великанские насекомые на самом деле были во всем похожи на стрекоз. Я видывала остатки вроде бы стрекоз, но с хоботками вместо грызущих челюстей. Такие существа запросто могли вообще не быть хищниками – а, например, сосать соки растений. Впрочем, я ведь не биолог, а всего лишь горный инженер, могу и заблуждаться, – и Глэдис виновато разводит руки. – Хочешь – берись за эту тему, пока молодая. Подскажу даже, к кому на факультете обратиться, – если, конечно, он там еще работает… Ой, насчет «пока молодая» – извини, я забылась как-то…

     – У меня, должно быть, терпения не хватит с окаменелостями работать, – разводит руками сида. – Но все равно спасибо. А ты к нам в Кер-Сиди приезжай – мы тете Тулле ничего не скажем! – и Танька пытается бодро улыбнуться.

     – Как она, кстати? И как отец? – Глэдис решается все-таки спросить о родителях.

     – Тетя Тулла – с виду бодра, хлопотлива – в общем, как всегда. А по-настоящему мы с ней так и не поговорили – и некогда было, и настроение не то оказалось, – Танька чуть язык себе не прикусывает, боясь невзначай проговориться о своих обидах. – А дядя Кейр – он постарел, конечно. Но молодец. Тоже как всегда – за стойкой, без него заезжий дом и не представить! О тебе вспоминает… – сида в последний момент удерживает себя от того, чтобы добавить «и гордится»: отчего-то ей кажется, что подорвавшей свое здоровье сестре от этого будет больно.

     – Ну а теперь признавайся: куда ты дальше ехать собралась? – улыбается Глэдис. – Неужели себе жениха в Гвенте нашла, а то и в Мерсии? Только не вздумай рассказывать, что приехала ко мне в гости специально: вижу же, что проездом!

     – Жених… то есть… в общем… друг самый близкий… – Танька никак не может подобрать правильного слова. – Нет, он из Кер-Сиди… то есть родом-то он с Эрина, из Мунстера… А сейчас вообще на корабле, в Александрию плывет…

     – ...воевать, – Глэдис даже не спрашивает, просто продолжает Танькину фразу. – Понятно… Мобилизовали? Или добровольцем?

     – Дурак он, – вздыхает сида. – Решил рыцарем стать, сам напросился к Ладди в оруженосцы. И я такая же дура – остановить его не смогла. Просто прозевала, когда он все это затеял. Вот теперь за них за обоих и боюсь.

     – В оруженосцы… Выходит, молоденький он совсем… Сверстник твой, да? – Глэдис смотрит на Таньку как-то совсем… по-матерински, что ли? – Значит, не к жениху?.. Может, расскажешь, что у тебя стряслось? А то Лланхари деревня маленькая, слухи быстро разносятся. Уже говорят, что у Ллеу в доме прячется какая-то дева из народа тилвит тег, сбежавшая от своей матери. Правда, что ли?

     – Неправда. Волосы у меня не золотые, – с усилием улыбается Танька, пытаясь свести разговор к шутке. Но Глэдис почему-то оказывается настойчивой:

     – А то, что сбежала, – тоже неправда?

     Ну вот что тут скажешь в ответ? «Нет, я еду с ведома мамы»? А если Глэдис кому-нибудь нечаянно проговорится? Вот как потом в Мерсии появляться, никого не подставляя? Тут же вспоминаются слова отца: «Знают двое – знают все»! «Да, сбежала»? Но как задавить в себе «цензора», солгать, не дрогнув? До сих пор у сиды ничего хорошего из таких попыток не получалось – а ведь одна ложь неминуемо потянет за собой и другую, и третью… Зачем, например, она едет куда-то на восток, к кому?..

     – Глэдис, можно я не буду отвечать на этот вопрос? – Танька жалобно смотрит на двоюродную сестру своими зелеными глазищами, умильно свешивает ушки. Увы, всё оказывается тщетно: Глэдис непоколебимо, терпеливо смотрит на сиду, ожидая ответа.

     – Значит, сбежала… – выждав долгую паузу, заключает горная ведьма. – Вот и я так же когда-то. Мама хотела очень, чтобы я при «Голове Грифона» осталась, искала мне жениха из Вилис-Кэдманов. Сейчас ведь родители там управляют вопреки всем обычаям: отцовский клан такой привилегии отродясь не имел, а мама хоть и из Кэдманов по рождению, а числится-то давным-давно тоже в Монтови. К тому же все равно такого, чтобы заезжим домом владела женщина, сроду не бывало, – Глэдис делает паузу, кашляет, затем продолжает:

     – Говорят, Сенат из уважения к памяти деда на это глаза закрывает, и король тоже. Но не всегда же так будет продолжаться, верно ведь? А я – вот такая нехорошая оказалась, неблагодарная, – Глэдис горько усмехается, снова кашляет, машет рукой. – Теперь за это и расплачиваюсь.

     – Перестань, Глэдис! В том, что ты заболела, виноваты прежде всего те, кто шахтами ведает. Я маме за это очень веселую жизнь устрою – сразу же, как домой вернусь! Пусть наводит на рудниках порядок, чтобы люди не болели, вот! И от тебя тоже не отстану – пока ты тете Бриане не покажешься и Анне Ивановне. А они тебя вылечат, даже не сомневайся. Я еще на твоей свадьбе пировать буду, так и знай!

     Глэдис грустно улыбается, но все-таки кивает головой.

     – Спасибо, сестренка. Я постараюсь поправиться. Но если все-таки что-то со мной случится… совсем нехорошее… – обещай, что вывезешь мою коллекцию в Университет!

     – Даже думать о таком не хочу! – решительно отвечает Танька. – И вообще… Дай-ка я тебе какое-никакое, а все-таки лечение назначу. Я же все-таки у Анны Ивановны училась!

     И тут же пугается своей смелости: не переоценила ли свои силы? Помочь больным легким – это ведь не синяк обработать и даже не подправить настроение настойкой зверобоя. Но потом в голову все-таки приходит решение, которое кажется сиде правильным: сейчас нужно прежде всего поддержать сестре силы – а потом непременно увезти ее навсегда как можно дальше от всех этих шахт и рудников, пока в ослабленных легких не начался туберкулезный процесс. А как эти силы поддержать-то? Чем вообще питаются местные жители? Вот Ллеу сегодня от души накормил гостей тушеной козлятиной с овощами – но ведь это же наверняка праздничное кушанье, а не повседневная еда…

     – Глэдис! Скажи, пожалуйста… Ты часто мясо ешь? – смущаясь, спрашивает Танька двоюродную сестру.

     – Да как все… – недоумевает та. – Ну, может быть, чуть почаще, чем большинство деревенских – мне же жалование платят все-таки инженерское, как-никак. Раз в неделю, наверное, получается, а то и два – когда не пост, конечно.

     – Так ты посты соблюдаешь? – удивляется Танька. – Болеешь, кашляешь – и то и дело сидишь неделями без нормальной еды – не говоря обо всех средах, пятницах, субботах? Кошмар какой! Поговорила бы с батюшкой – он должен тебе послабление сделать…

     – Да ты что! С какой стати? Я же не из холмового народа, да и вообще… У нас наверху половина горняков – такие же больные, как я – и все постятся, когда положено!

     И Таньке вдруг становится невыносимо стыдно за свою до последнего времени беззаботную и сытую жизнь, в которой можно было не только каждый день рассчитывать на мясной обед, но еще и привередничать. А ведь многие из ее сокурсников питаются еще скромнее, чем Глэдис!

     – Глэдис, я тебя все же отсюда заберу! – решительно заявляет юная сида. – Может быть, даже скоро, на обратном пути из Мерсии…

     И понимает, что все-таки проговорилась!

     – А шахту я на кого оставлю? – горная ведьма решительно мотает головой. – И потом, знаешь какая тут красота под землей попадается? Вот, посмотри!

     В еще одном ящичке, извлеченном из стеллажа, оказывается вовсе не окаменелость, а группа сросшихся кристаллов – янтарного цвета, продолговатых, расставленных подобно пальцам руки.

     – Ну вот как мне всё это бросить? Знаешь, что это такое? А это здешняя железная руда. Иногда в ней вот такие штуки попадаются – даже на переработку отправлять жалко. Называется минерал «гётит» – в честь великого алеманнского скальда, так нам леди Хранительница объясняла.

     – Мама?

     – Ну да, она же на инженерном в те годы преподавать успевала – практику вела… Знаешь, я понимаю, почему его так красиво назвали!

     А в голове у Таньки вертится только одна мысль: кажется, Глэдис не придала значения ее словам о Мерсии!

     – Я об этом Гёте непременно у мэтрессы Изангильды спрошу! – говорит сида вслух – в основном чтобы окончательно увести разговор от мерсийской темы.

     – Изангильда? – задумчиво переспрашивает Глэдис. – Преподавательница на естественном?

     – Ну да, она у нас лекции про наследственность читает, а сама родом алеманнка. Да ты вряд ли знаешь ее: она же молодая совсем – и вообще, за моим однокурсником замужем!

     – Может быть, это принцесса Гилди? Этот твой однокурсник – он случайно не ирландец, не моряк такой черноволосый? – и, увидев кивок Таньки, уверенно продолжает:

     – Выходит, точно она! Ну, Гилди всегда умницей была – я ничуть не удивляюсь.

     – А почему принцесса? – недоумевает сида.

     – Так она же из каких-то алеманнских князьков происходит!

     – Из князей? Она об этом ничего не рассказывала!

     – Там грустная история, Этайн. Какая-то междоусобица, всю семью перебили, Гилди подростком в рабстве побывала… Вряд ли она захотела бы такое вспоминать!.. А я, выходит, тебе совсем старой показалась?

     – Ты что, Глэдис?! – сида сейчас совершенно искренна. – Просто мэтресса Изангильда, должно быть, выглядит намного моложе своих лет. Она мне вообще сначала студенткой показалась переодетой. А оказалось, у нее уже две дочки!

     – Две дочки… – задумчиво повторяет Глэдис. – Быстро же время летит! Знаешь, Этайн… Я, наверное, воспользуюсь твоим приглашением – если, конечно, леди Хранительница будет не против. Хочется побывать в альма-матер, пройтись по Большому коридору, повидаться со знакомыми… Ты в Мерсию-то надолго?

     Выходит, все-таки помнит Глэдис о Мерсии, ох, помнит!..

     – Как уж получится, сестра. Только ни о чем больше не спрашивай! – и, поймав удивленный взгляд Глэдис, сида добавляет:

     – Ну не могу я тебе всего рассказать. Прости. Вот когда мы вернемся – непременно всё узнаешь. А пока – пожелай нам удачи!

     – Удачи!.. – честно повторяет встревоженная и недоумевающая Глэдис.

     Глава 12. У моста через Таф

     Едва Танька, распрощавшись с Глэдис, скрывается за домом, к ней подходит Эмлин. Скрибонесса уже в полном дорожном облачении для верховой езды: на ней ирландского покроя темно-серая мужская туника до колен, такого же цвета штаны и кожаные кавалерийские сапоги.

     – Леди, вы еще не раздумали ехать дальше? – сразу же спрашивает Эмлин сиду.

     – Конечно нет, с чего бы? – Таньке даже делается обидно: за кого ее принимают?

     – Если не раздумали – тогда самое время выезжать! Повозка в порядке, за ремонт я расплатилась из дорожных денег. Между прочим, этот кузнец, Пейлин, своего не упустил! А вот Ллеу взял честную цену, да еще и еды на дорогу нам собрал. Есть и еще новости – не знаю, понравятся ли они вам, но все равно ведь узна́ете…

     Сида вопросительно смотрит на Эмлин, та выдерживает паузу и вдруг огорошивает:

     – В общем, Марх этот сбежал.

     – Марх? Как это? Его же дядя Кейр просил…

     – Я думаю, кто-то сильно запугал его, леди. Конечно, это никак его не оправдывает, но… Когда вы ушли к своей родственнице, он то молился, то расспрашивал господина Ллиувеллина про здешних фэйри. Похоже, старику втемяшилось в голову, что болотные огни и встреча с бешеной собакой – не случайное совпадение, что всё это как-то связано с вами и со мной. А потом Марх раз – и исчез. Правда, следы его на дороге остались, идут на запад, к Диведу.

     – Раз так – и хорошо, что он сбежал! По крайней мере, не подведет нас в Мерсии! – решительно отрезает Танька.

     – Я попросила Тегуина его догнать, – улыбается Эмлин. – Разумеется, когда уверилась, что старик уже далеко. Но Марх идет пешком, а Тегуин поскакал за ним на своем пони. Так что если хотите оторваться от своего поклонника – поспешайте, а то он, пожалуй, скоро вернется.

     Танька слегка лиловеет, но решительно кивает головой.

     – Орли уже собрала все вещи – и свои, и ваши… А, вот еще! – скрибонесса вновь улыбается. – Мальчик этот, ваш приятель маленький, вам что-то на прощание сказать хотел.

     – Мне нужно Тегуину письмо написать – а то как-то очень нехорошо получается, – спохватывается сида. – Просто поблагодарю за помощь.

     – Он вряд ли грамотен, леди. Не забывайте, откуда он родом. Гвинед – не Глентуи и не Дивед, – и Эмлин пожимает плечами.

     – Все равно надо написать, – твердо отвечает Танька. – В конце концов, найдется же кто-нибудь, кто поможет ему прочесть письмо. Должно быть, мы с этим Тегуином больше никогда не увидимся. Он ведь соглашался просто меня защищать, и так ли важно, что им руководило? Ну, и поэтому… В общем, я должна быть ему благодарна – хотя бы за охрану брички. Так пусть же он не держит на меня обиды.

     Скрибонесса некоторое время задумчиво смотрит на сиду, затем прерывает молчание:

     – Леди Этайн, можно задать вам вопрос? Это относится к нашим будущим занятиям.

     И, увидев кивок Таньки, продолжает:

     – Что вы хотите получить от них, леди? Стать бойцом, способным выйти один на один против рыцаря-мужчины и победить его? Или просто научиться самообороне, достаточной для того, чтобы не стать для противника легкой добычей? Поймите: первое потребует полной самоотдачи – избравший этот путь вряд ли сможет заниматься чем-то другим.

     – А второму меня, по-моему, уже научил Ладди… то есть сэр Владимир. Хотя может быть, что вы и правы… А что-то среднее придумать нельзя?

     Эмлин, слегка улыбаясь, молча качает головой в ответ.

     Танька с недоумением смотрит на скрибонессу.

     – Не бывает среднего? Или брат не всему меня научил? – пытается уточнить она у Эмлин.

     – Я имела в виду первое. Но вы правы. И то и другое. То, чему вас учил сэр Владимир, – это хорошо для поля боя, но и только. А жизнь – это опасности не только на войне. Тем более – та жизнь, которую вы для себя хотите, – походы, путешествия по разным странам.

     – Вы и это знаете?!

     Эмлин вновь улыбается, слегка кланяется, разводит руками.

     – Конечно. Вы же не делаете из этого тайны. К тому же вы уже начинаете жить именно так, согласно этому вашему желанию. И уже несколько раз столкнулись с самыми настоящими опасностями.

     Сида с недоумением смотрит на скрибонессу.

     – Несколько раз? – спрашивает она. – Когда?

     – А вот смотрите, – теперь Эмлин совершенно серьезна, даже строга. – Сначала – совершенно неосторожное поведение перед домом ваших друзей. Потом – в заезжем доме, когда вы вмешались в свару. Потом вы чуть не унеслись среди ночи в Лланхари в одиночку. Наконец, только что вы зачем-то рассказали своей родственнице о том, куда вы едете.

     – Но Глэдис…

     – Двоюродная сестра искренне рада вам, леди. Но она может причинить вам неприятности, вовсе того не желая. Почтенный Кейр ап Вейлин, например, отправил с нами этого Марха из самых лучших побуждений. Кстати, то, что ваш дядя знает не только то, куда мы направляемся, но и зачем…

     – Я нечаянно… – вздыхает сида. – Я же понимала, что лучше никому ничего не рассказывать, – но у меня другого выхода не было! Нам же помощь была нужна – а я ведь только правду говорить могу… – и Танька огорченно разводит руками. Уши у нее опускаются, и вообще вся она как-то поникает.

     – Так будьте же осторожнее впредь, леди! – продолжает свою суровую отповедь Эмлин. – И перед тем, как что-то предпринимать, пожалуйста, советуйтесь со мной. Я не могу вам ничего запрещать – но, может быть, хотя бы вовремя предупрежу о возможных последствиях.

     – Сейчас я тоже собираюсь сделать что-то неправильное? – догадывается сида.

     – Да. Оставить лишний след на вашем пути. Даже если вы не назоветесь в записке дочерью Святой и Вечной – кто-нибудь, прочтя ее, непременно об этом да догадается. Как, кстати, вы собираетесь передать письмо этому горцу – через мастера Ллеу, через мальчонку, через Гвенду? А если кто-нибудь из этого семейства сунет туда свой любопытный нос? Старшие ведь там родом из Глентуи – значит, наверняка грамотные. И еще! – добавляет скрибонесса, и Таньке чудится в ее голосе откровенная насмешка. – Вам мало этого самого мальчишки-ирландца с лоскутом – хотите, чтобы еще и гвинедский пастух хвастался перед своими собутыльниками вашей запиской? А…

     Кажется, леди Эмлин хочет добавить еще что-то – но вдруг замолкает на полуслове. Потому что сейчас перед ней вдруг оказывается не испуганная девочка-подросток, а разгневанная демоница с пылающими зеленым огнем глазищами.

     – Кто вы такая, чтобы судить, с кем мне до́лжно общаться, а с кем нет? – грозно вопрошает дочь Хранительницы скрибонессу. – Чтобы оскорбительно отзываться о моих друзьях и знакомых? Чтобы…

     – Приношу свои извинения, великолепная… – смиренно произносит Эмлин, опускаясь перед Танькой на колени и касаясь лбом земли. Тело скрибонессы застывает в этой неудобной позе, как будто бы не живой человек склонился перед сидой, а какой-то мудреный охранный механизм: верный, покорный, но в то же время мертвый, бездушный, не имеющий ни воли, ни чувств. И внезапная метаморфоза эта пугает Этайн, ей вдруг мерещится, что по ее вине только что произошла непоправимая беда, что сейчас она навсегда лишилась близкого ей человека, старшей подруги, наставницы, а может быть, даже сама убила ее – по дурости, по вздорности собственного характера… Танька растерянно, даже испуганно смотрит на распростертую перед ней Эмлин, и весь запал и праведный гнев ее куда-то уходят.

     – Леди Эмлин, простите и вы меня, – тихо, почти шепотом, говорит сида. – Должно быть, я опять была не в себе.

     Но скрибонесса словно бы не слышит Таньку, она остается неподвижно лежать перед ней всё в том же положении. Проходят томительные минуты – одна, другая, третья… Всё это время Этайн лихорадочно придумывает путь к примирению, мучительно ищет нужные слова, перебирает в своей голове и тут же отвергает вариант за вариантом. Кажется, вот оно! Но как же трудно заставить себя произнести только что придуманную фразу!

     – Как дочь Святой и Вечной базилиссы я прощаю вас, леди! – торжественно произносит юная сида – и тут же добавляет:

     – И прошу прощения как ваша подопечная – за свои необдуманные поступки и слова.

     Эмлин медленно поднимается с колен, ее лицо по-прежнему бесстрастно, глаза опущены.

     – Леди!.. – восклицает Танька. Уши ее огорченно поникли, выражение глаз несчастное-несчастное, по щеке скатывается крупная слезинка.

     Эмлин переводит взгляд на сиду – и вдруг улыбается, совсем слегка, всего лишь краешками губ.

     – Эмлин, милая Эмлин! Я так рада, что вы со мной рядом! – Танька бросается к скрибонессе, обхватывает ее шею, закрывает заплаканные глаза.

     И Эмлин оттаивает окончательно. На лице ее расцветает широкая улыбка, а рука ласково, по-матерински ерошит темно-рыжую шевелюру рыдающей, хлюпающей носом, но все равно счастливой сиды.

     Вот такими их и застает Орли. Ирландка появляется совершенно неожиданно из-за дома Глэдис. Она идет медленно, совсем бесшумно, осторожно переставляя ноги и аккуратно придерживая приподнятый подол своего неизменного оранжевого платья.

     – Смотрите, что я раздобыла… – начинает радостно рассказывать Орли – и тут же осекается. – Ой! Что с тобой, холмовая?

     – Всё уже хорошо, правда-правда! – смеется Этайн.

     – Тогда угощайтесь! – в подоле у Орли оказывается целая гора крупных краснобоких яблок. – Это Дилан подарил – а мне-то одной куда их столько?

     – Дилан? Какой такой Дилан? – недоумевает Эмлин. Таньке кажется, что скрибонесса не на шутку встревожилась.

     – Ой, да вы же его не знаете! – безмятежно продолжает щебетать Орли. – Я и сама-то с ним только вчера познакомилась. Оказывается, он у нас в Мунстере бывал, даже Иннишкарру знает!

     И без того обеспокоенная Эмлин напрягается еще больше, внимательно смотрит на ирландку.

     – Орли, а что этот Дилан делает здесь, в Лланхари?

     – Так живет он здесь, рядом с Ллеу! – радостно отвечает Орли. – И, кажется, собирается на Гвенде жениться. В общем, не чужой им человек!

     – Поколотит его теперь невеста за эти яблочки – если о них узнает, конечно, – нарочито сурово произносит Эмлин, но Танька замечает, что лицо скрибонессы разглаживается, а в темных глазах ее вспыхивает веселый огонек. – В общем, уезжать нам отсюда надо поскорее – пока вы всю деревню не взбаламутили!

     Но яблоко Эмлин все-таки берет.

     И снова путь, снова проносятся мимо, один за другим, столбы, отмечающие римские мили. Дорога начинает спускаться вниз, и местность окончательно превращается в унылую заболоченную равнину, покрытую темно-зелеными пятнами ивовых и ольховых зарослей. Вдоль дороги теперь тянется сплошная полоса высокого ольшаника, листва на нем серая от осевшей дорожной пыли. Странно: уже несколько километров позади, а навстречу им до сих пор никто не встретился, ни пеший, ни конный.

     Несмотря на быстро летящие по небу многочисленные облачка, вовсю светит солнце, и Танька, правящая бричкой, надевает спасительные темные очки – хорошо хоть заранее отыскала! Эмлин, держащаяся на своей вороной Ночке чуть впереди повозки, замечает это, мгновение хмурится, но потом все-таки кивает головой.

     В какой-то момент Танькины уши ловят совсем неподалеку памятный ей по летней практике пронзительный крик чибиса: «Чиив! Чиив! Чиив!». Сида радуется старому знакомцу и одновременно огорчается: видать, что-то напугало пичугу, раз она предупреждает сородичей об опасности. Из-за ольховых кустов неожиданно вылетает большая серая цапля – вот кто, должно быть, потревожил черно-белого крикливого франта! Сложив длинную шею вдвое и тяжело взмахивая крыльями, цапля некоторое время молча летит вдоль дороги, потом вновь скрывается за ольшаником. А вот и еще одна встреча: на высохшей, безлистной ольховой ветке пристроилась маленькая серенькая птичка с полосатой, как у барсука, головкой. Заметив бегущую по дороге повозку, птичка не улетает, лишь опасливо смотрит на нее, провожая взглядом. И, разумеется, не поет, лишь изредка тревожно пощелкивает: поздно уже петь, не сезон, а может, это и вовсе самка, которой петь вообще не полагается. Зато какой веселый хор точно таких же и похожих птичек звучал в июне на таких вот болотах, раскиданных по низинам между холмами Глентуи! Тогда водивший вторую группу на экскурсии мэтр Финн Мак-Килху, почтенный седой коннахтский ват, целую неделю учил своих подопечных различать похожие виды птиц: в лесу – разных пеночек и славок, а в болоте – камышевок. Оказалось, самый простой и верный способ не путать одних пеночек и камышевок с другими – выучить их голоса! Танька предается воспоминаниям, возвращаясь мысленно в блаженные времена предрассветных экскурсий с мэтром Финном, когда вся «двоечка» дружно отправлялась слушать утренний птичий хор. На таких экскурсиях бодры и веселы обычно оказывались лишь двое участников: старик-преподаватель – в силу многолетней привычки – и юная Этайн Плант-Монтови – в силу своей сумеречной природы. А все остальные, особенно по первости, только и делали, что зевали да терли себе слипающиеся глаза… Именно в такое предрассветное время и начинали свою громкую скрипучую партию в многоголосом птичьем хоре такие вот камышевки, забавно похожие своей полосатой головкой на маленьких барсучков. «Запомните, ребятишки, – говорил мэтр Финн, улыбаясь в длинную снежно-белую бороду. – Вот это поет осоковая пташка16 – маленькая, серенькая, с полосатой головой». Говорил – и тут же передразнивал певунью, до того похоже высвистывал ее трель, что, пожалуй, от настоящей и не отличишь: «цири-цири-тере-тере-чю... чип...тр-тр-тр... килили-клилили, чи-ч, чи-ч, чич-чич… пинь-пинь-цицифюи...». И, полюбовавшись на изумленные, особенно поначалу, глаза студентов, принимался объяснять услышанное: «Сначала она, как вы слышали, передразнила ласточку, потом спела свой собственный кусочек, а под конец изобразила песенку большой синицы с желтой грудкой и черной шапочкой. И не путайте, пожалуйста, эту песню с песней пташки тростниковой, у которой голова без полосок17: та поет тише, не так торопится, а трещит куда как меньше… Да вот и она, тростниковая – прислушайтесь-ка, правда же просто отличить?». Только вот на самом-то деле давалось это искусство, различать птиц по голосам, далеко не всем. Таньке, правда, было легко – недаром мама сокрушается, что ее дочь свой абсолютный слух не ценит совершенно и не пойми на что растрачивает! И Санни различать птичьи голоса тоже научилась довольно быстро. А вот Олаф, Падди, Медб и особенно Эйрин и Серен – те страдали…

     Бричка бежит резво, поэтому вскоре и кричащий чибис, и щелкающая осоковая пташка остаются далеко позади. Танька так и сяк вертит ушами, крутит во все стороны головой – но ничего интересного ей, увы, больше не попадается. И как-то совсем непроизвольно сида погружается в себя, начинает прислушиваться к своим внутренним ощущениям. Спать ей сейчас совсем не хочется – да вроде бы и рано еще спать-то: еще и полдень-то не настал. Только вот и прежней бодрости отчего-то нет: то ли продолжает дурить перестраивающаяся на взрослый лад голова, то ли Танька просто устала – от дороги, от новых и новых знакомств, от уймы успевших приключиться с ней историй… И, ко всему в придачу, как-то неприятно ощущаются потертые во время ночной скачки ноги: нет, они совсем не болят, но… Сдвинешь их вместе – и кожа не ощущает прикосновения одного бедра к другому, словно оба они покрылись со внутренней стороны какой-то толстой, совершенно нечувствительной коркой. Нет, лучше об этом не думать: Санни-то, поди, сейчас куда как хуже! Отвлечься бы как… С Орли поболтать, что ли? Так ведь спит она, не будить же! Подружка еще в самом начале дороги как-то незаметно привалилась к сиде – да вскоре и заснула. То ли ирландка плохо выспалась ночью в Лланхари, то ли ее просто укачало на ровной новой дороге – кто ж это знает, только вот теперь она блаженно посапывает, положив голову Таньке на плечо. Подумав, опечалившаяся было сида быстро утешает себя и даже радуется: к середине дня ее саму наверняка начнет клонить в сон – а тут, глядишь, и сменщица проснется, будет кому вожжи передать.

     Не проходит и часа, как путники выехали из Лланхари, – и впереди появляется просвечивающая сквозь густые ивовые кусты узкая зеленовато-голубая лента реки.

     Неужели уже добрались до Тафа?

     Река с этим именем Таньке хорошо знакома – она впадает в море совсем неподалеку от Кер-Сиди, и берега́ ее студентка-«естественница» Этайн Плант-Монтови облазила весьма основательно – то с сачком и морилкой, то с гербарной папкой и ботанической копалкой, то на экскурсиях вместе с преподавателями и одногруппниками, а то и одна… вернее, это она раньше думала, что одна, – ох, и умеет же Эмлин прятаться! И хоть сида и понимает прекрасно, что здешний Таф – совсем другая река с тем же самым названием, сейчас ей почему-то кажется, что она ненадолго вернулась домой, что здесь ее непременно встретит что-нибудь родное, привычное. Танька даже немножко разочаровывается, так и не дождавшись ни высоких холмов, ни близкого морского побережья с силуэтами стоящих на рейде кораблей, ни шума городского порта. Да и сама река оказывается совсем не такой, как ее родной Таф: она гораздо у́же и вообще имеет какой-то сонный вид, на ней не видно ни лодок, ни плотов. А ведь где-то совсем недалеко в устье именно этого Тафа за последние десятилетия вырос целый новый город, портовый и шахтерский Кер-Таф! Но от места, где сейчас едет бричка, до города этого слишком большое расстояние, и он почти никак не напоминает о себе: не слышно ни гулких ударов кузнечных молотов, ни старательного пыхтения качающих воду паровых машин. Вокруг раскинулся обычный для юга Камбрии сельский пейзаж: желто-бурые убранные поля, чернеющие пары́, серые пятна разбросанных тут и там ферм и деревенек, блестящие серебром ниточки мелиорационных каналов – и болота, болота, болота… Где-то неподалеку вдруг принимается кричать чайка, к ней присоединяется другая, третья: видимо, речные птицы заметили приближающуюся повозку и забеспокоились.

     Между тем дорога вбегает в одну из разбросанных среди полей маленьких деревушек, ныряет в раскрытые настежь ворота и, разделив деревню точно на две половины, устремляется дальше. С трудом протискиваясь между скругленными каменными стенами крошечных домиков, она спускается все ниже, направляясь прямо к виднеющемуся за рекой одинокому темному массиву дубравы. Этайн уже предвкушает, как она окажется в вожделенном лесном полумраке и снимет наконец эти неудобные, стесняющие и уши, и глаза темные очки… Но, уже совсем было доведя путников до горбатого бетонного моста, дорога вдруг упирается в толстую красно-белую полосатую жердь, перекрывающую путь через реку. Тут же из неприметной деревянной будки выбирается толстый рыжеусый стражник в пестрой черно-зелено-красно-серой куртке, с длинной спатой на поясе. Вразвалку, не торопясь, стражник направляется к бричке. Эмлин быстро спешивается, устремляется ему наперерез, не пропуская к повозке, салютует по-военному, показывает какую-то блестящую штучку, принимается что-то объяснять. В ответ стражник быстро вскидывает руку, прижимает кулак к виску, тут же опускает его, начинает что-то говорить в ответ, бурно жестикулируя и время от времени срываясь на крик. Разговор происходит в изрядном отдалении от брички, но острый слух сиды различает в нем отдельные слова и даже целые фразы: «поймите, леди», «Кер-Таф», «войска», «никак невозможно», «вот когда приказ от его светлости будет»… Наконец скрибонесса поворачивается к стражнику спиной и быстрыми шагами направляется к бричке, ведя за собой Ночку под уздцы.

     – Что там такое случилось? – недоуменно спрашивает Таньку только что проснувшаяся Орли. – Может быть, надо заплатить за проезд? Так у меня немножко денег еще осталось…

     – Да нет, тут что-то другое, – отвечает сида, озадаченная, пожалуй, не меньше ирландки. – Ронда же живет по законам Глентуи, а у нас за проезд по мостам плату не берут. Должно быть, что-то случилось.

     Про войска и про приказ Этайн решает промолчать: мало ли о чем могла идти речь в подслушанном ненароком разговоре – может, и не о дороге вовсе.

     Тем временем к бричке подходит Эмлин – мрачная, недовольная. И без того обычно бледное лицо ее сейчас совсем иссиня-бело, и скрибонесса, несмотря на ее человеческие глаза и уши, кажется теперь Таньке на удивление похожей на представительницу холмового народа. Тонкие губы Эмлин поджаты, темные глаза зло прищурены.

     – Что произошло, леди? – спрашивает сида, предчувствуя какую-то неприятность.

     Эмлин недовольно морщится, фыркает, на этот раз даже не пытаясь изобразить на лице свою обычную маску бесстрастности.

     – Нам очень не повезло, великолепная, – после недолгой паузы отвечает скрибонесса. – Король Пеада внезапно выступил в африканский поход. Сейчас мерсийское войско идет нам навстречу, а потом повернет на юг к Кер-Тафу, где его ждут паровые корабли Святой и Вечной.

     – Значит, эта дорога для нас закрыта? – печально протягивает сида.

     – Значит, Мерсия надолго остается без присмотра короля, – отрезает скрибонесса. – А еще это значит, что в Африке произошло что-то очень серьезное, раз Святая и Вечная предоставила королю Пеаде новые секретные суда. И всё это очень плохо – гораздо хуже, чем просто закрытая дорога. Может быть, вы все-таки вернетесь домой, леди?

     – А как же Сан… – встревает Орли – и, поймав гневный взгляд Эмлин, в испуге зажимает себе рот рукой.

     – А как же Саннива? – твердо повторяет вопрос своей подруги Танька.

     На самом деле сиде сейчас очень страшно – и за себя, и за всю свою маленькую команду, отправляющуюся навстречу каким-то новым, пока еще не совсем понятным, но явно очень нешуточным опасностям, и за томящуюся, должно быть, в мерсийской темнице Санни, и за брата и друга, все еще плывущих на войну, становящуюся какой-то совсем непонятной и оттого еще сильнее пугающей. Поэтому голос ее предательски дрожит, и больше всего на свете в это мгновение Танька боится, что леди Эмлин почувствует ее испуг и неуверенность, что надавит на нее, и что она даст слабину, отступится… И, пряча свой страх за напускной решительностью, Этайн гордо произносит:

     – Леди Эмлин, я не стану менять своего решения. Народ богини Дон не предает своих друзей! И давайте не будем больше к этому возвращаться. Дикси!

     И в этот же самый миг над рекой раздается громкое карканье – не протяжное и мрачное воро́нье, а звонкое, радостное «Кру! Кру!», как умеет кричать лишь большой черный ворон, из тех, что селятся в дубовых лесах и избегают соседства с человеческим жильем. Сида задирает голову, смотрит в ту сторону, откуда доносится крик ворона, – и правда, целых три громадных черных птицы реют над прибрежным ольшаником: должно быть, это пара родителей и подросший птенец, оставшийся с ними до конца зимы, как об этом рассказывал второкурсникам на одной из своих экскурсий старый мэтр Финн Мак-Килху…

     – Я знала! – радостно вопит Орли, так, что стражник, направившийся было обратно в свою будку, останавливается и оборачивается. Глаза ирландки восторженно сияют. – Сама Великая королева Морриган пришла поддержать тебя, холмовая! Смотри, их три – значит, здесь еще и Бадб, и… – и девушка запинается, должно быть, сообразив, что это никак не может быть Немайн, признавшая власть Христа и с тех пор вроде бы ни в кого не превращающаяся… Впрочем, Орли тут же исправляется:

     – И с ними еще Маха! Теперь мы непременно победим!

     Эмлин печально смотрит на выглядывающую из брички счастливую Орли, вздыхает, машет рукой.

     – Что ж, да будет так! – произносит скрибонесса, обращаясь главным образом к сиде. – Только давайте все-таки сперва определимся с дорогой. Подобие-то вы с собой взяли?

     И, предсказуемо увидев Танькино мрачное мотание головой, извлекает из висящей на поясе сумки скрученный в трубку лист пергамента, протягивает его сиде.

     – Вот. Здесь весь юг Придайна. Смотрите, думайте. Я вам, разумеется, помогу.

     В общем, пока Орли в приподнятом настроении бродит по берегу Тафа в окрестностях злополучного моста и высматривает новые и новые знамения грядущей победы, Танька вместе с Эмлин устраивается в бричке, раскладывает карту на дорожном бауле и, вооружившись чернильницей, пером и блокнотом, с головой погружается в ее изучение. Вариантов пути оказывается не так уж много, а привлекательных и вовсе не находится. На севере путников ждет Брихейниог – крохотное даже по меркам Камбрии горное королевство, еще до Танькиного рождения утратившее самостоятельность и считающееся теперь частью Диведа. Танька находит на карте тонкую извилистую линию дороги, проходящей через древнюю столицу Брихейниога, Талгарт, и ведущую прямиком в мерсийский Тамуэрт – резиденцию короля Пеады. Гордая найденным путем, сида радостно показывает его скрибонессе. Но в ответ Эмлин лишь качает головой: не годится. Во-первых, в Тамуэрте они сейчас уже не застанут короля, а во-вторых, если, не дожидаясь помощи правителя Мерсии, сразу же приступать к поискам Санни, то делать это нужно, как и планировали сначала, начиная с ее родного Бата. Нет, конечно, можно сначала добраться до Тамуэрта, а уж потом спуститься из него в Бат – но тогда выйдет огромная потеря времени и сил и все равно останется риск упереться в занятые дороги и перекрытые мосты.

     – А если отправиться не на север, а наоборот, на юг, к Кер-Тафу? – немного подумав, решительно предлагает Танька.

     – А на юг вдоль Тафа идет как раз та дорога, по которой движется войско, – так что то же самое и выйдет, – сразу же отвечает Эмлин. И, подумав, добавляет:

     – Можно было бы, конечно, попробовать нанять парусник где-нибудь в Пенарте и доплыть морем до реки Хабрен – но ведь ни лошадей, ни бричку в куррах с собой не возьмешь. Так что выход один: ждать, пока это войско пройдет, а уж потом и отправляться в путь дальше.

     – А когда оно пройдет-то? Этот стражник вам ничего не сказал, леди? – нетерпеливо спрашивает сида.

     – Не сказал – даже несмотря на мой жетон службы безопасности Республики, – качает головой скрибонесса. – Скорее всего, он и сам этого не знает.

     Танька задумывается, машинально макает в чернильницу перо, так же машинально засовывает его в рот и некоторое время сидит неподвижно, шевеля губами. Потом вдруг спохватывается, морщится, с отвращением выплевывает изжеванную письменную принадлежность, проводит по губам ладонью, с ужасом рассматривает испачканную руку. Эмлин смотрит на сиду и не может удержаться от смеха: левая сторона рта, весь подбородок и даже кончик носа у Таньки теперь вымазаны чернилами. Сида судорожно тянется чистой рукой к карману, достает зеркальце, заглядывает в него – и вдруг сама принимается весело, безудержно хохотать.

     – Дойдите до речки, умойтесь! – предлагает Эмлин. – Я рядом буду, если что.

     Все еще хихикающая сида добредает до берега Тафа и спускается к воде. Усевшись на корточки, она принимается приводить себя в порядок, усердно намыливая лицо и яростно оттирая его мочалкой. Через некоторое время чернильные пятна если и не исчезают совсем, то хотя бы становятся бледными и не особо заметными, по крайней мере с некоторого разумного расстояния. Посмотревшись в очередной раз на свое отражение в воде, Танька обреченно машет рукой: хоть так отмылось – и то ладно. Потом сида о чем-то задумывается, тщательно оглядывается по сторонам, всматривается в противоположный берег.

     – Леди Эмлин! – кричит она стоящей неподалеку скрибонессе. – А что если нам просто переплыть через Таф и выйти на дорогу? Она же тут совсем рядом – видите?

     И все время, пока они идут обратно к бричке, сида пытается убедить Эмлин в правильности своей идеи.

     – Смотрите, леди Эмлин: Таф – здесь он совсем узкий. Плаваем мы с вами хорошо, для лошадей можно поискать брод или хотя бы удобный пологий берег. Переметные сумы можно, чтобы их не намочить, переправить на каком-нибудь плоту – где-нибудь его да раздобудем, да хоть бы и сами сделаем, в конце концов! Зато потом всего сорок километров – и мы у реки Хабрен!

     Скрибонесса ненадолго задумывается, молча доходит до повозки, снимает торбу с Ночки, легонько стучит пальцами по задку брички.

     – Вы хорошо придумали, леди Этайн, – кивает она головой. – Но есть две мелочи. Первая – вот эта повозка со всеми вашими вещами. Вплавь через Таф мы ее не переправим, а брода здесь, к сожалению, нет – уж поверьте!

     – А если ее здесь оставить? Ну, попросить кого-нибудь из местных жителей последить за ней, заплатить? – не сдается Танька.

     – Почему не сто́ит налево и направо разбрасываться деньгами, я вам объясню чуть попозже, – усмехается скрибонесса. – Но есть и еще одна проблема – вон она, возле моста на бревно уселась, воро́н рассматривает. Скажите, леди, вы знаете, умеет ли Орли плавать? И еще: умеет ли она ездить верхом? Кстати, я ведь не имею представления, приучены ли наши упряжные лошадки к седлу. Да и нет у нас с собой седел, кроме моего, того, что на Ночке.

     Сида задумывается, мрачнеет.

     – Насчет Орли – выходит, не знаю я этого, совсем не знаю. Но я же могу сбегать к ней, узнать всё от нее самой!

     Танька уже перекидывает ногу через облучок брички, чтобы соскочить на землю, когда Эмлин останавливает ее:

     – Подождите, леди! Хотите, угадаю, что она вам скажет?

     – Лучше просто объясните мне, леди Эмлин!

     – Разве вы не видите, что эта Орли настолько преданна вам, что готова идти за вами хоть в воду, хоть в огонь? Что она куда больше руководствуется в своих поступках чувствами, чем рассудком? Ну и как вы думаете, что́ она вам скажет, даже если сама не бывала ни в чем глубже лужи и не знает, с какой стороны подойти к лошади?

     – Но как же быть, леди? – юная сида совсем в растерянности. – Я же не могу отправить ее обратно! Она же и дороги-то не отыщет, и в неприятность какую-нибудь непременно попадет. Да и вообще это было бы… предательством каким-то, что ли…

     – Как быть? – повторяет вопрос Таньки скрибонесса и сама же на него отвечает: – Да просто спокойно подождать. Дождаться, пока пройдет войско, – и ехать дальше, через этот вот мост. Научитесь же наконец терпению! К тому же, помнится, мы собирались заниматься с вами фехтованием – вот самое время для этого и есть! Готовьтесь!

     – Я сейчас! Только переоденусь, Сувуслан достану – и начнем! – с жаром восклицает сида, ныряя в недра брички. Не хватало еще, чтобы леди Эмлин решила, что Этайн струсила!

     – Сувуслан пока подождет! – улыбается скрибонесса. – Сперва будут деревяшки, как полагается.

     – Да я же на деревяшках еще с Ладди давным-давно… – бурчит Танька из брички, возясь со штанами. Похоже, она даже обижается на Эмлин.

     – С сэром Владимиром – это другое! Мне нужно, чтобы вы могли постоять за себя без доспехов, не на поле боя и не в честном поединке, а на городской улице или в доме, в схватке с наемным убийцей, с грабителем, с насильником, с одним или с целой шайкой! Я ведь не всегда смогу быть при вас, леди.

     И, дождавшись, когда сида выберется наружу, скрибонесса сама ныряет под полог брички. В повозке она копошится очень недолго и вскоре с улыбкой выпрыгивает обратно, держа в руках большой холщовый мешок, явно чем-то набитый.

     – Вам подарок от Ллеу – сделал в точности как я попросила! – Эмлин извлекает из мешка и протягивает сиде деревянное подобие римской спаты. – Да, поначалу будем работать с прямым клинком – просто потому, что мне так привычнее. А за щит сойдет вот такая плетенка, – скрибонесса выдает сиде сделанный из ивовых прутьев продолговатый предмет чуть больше полуметра длиной. – Вам она тоже пока понадобится. Ну а я без нее, пожалуй, обойдусь – пусть у вас будет маленькое преимущество.

     И Эмлин слегка улыбается, потом салютует сиде таким же деревянным мечом, потом принимает боевую стойку...

     А потом для Таньки начинается настоящий ад. Какая-то пара прыжков – и во всю силу напоминают о себе стертые позавчерашней бешеной ночной скачкой бёдра – несмотря на то, что она извела на них в заезжем доме Кер-Мирддина чуть ли не все запасы своего бальзама. Но разве можно в этом признаться, разве можно попросить о пощаде? Вспоминая всё, чему ее успел научить брат, Танька раз за разом пытается атаковать, изо всех сил стараясь провести разные удары – сверху, снизу, слева, справа. Кажется, ей даже удается выполнить пару сложных финтов, за которые ее совсем недавно так хвалил Ладди, но… Всё тщетно: Эмлин то легко отбивает Танькины удары, то просто уворачивается, атакует в ответ, да еще и весело смеется. Вскоре Этайн, несмотря на то, что скрибонесса умудряется каким-то непостижимым образом ни разу не зацепить ее деревянным клинком даже слегка, готова рухнуть от боли и усталости на вытоптанную траву дорожной обочины. Кажется, и Эмлин замечает неладное, потому что она вдруг отскакивает в сторону и решительно опускает свой деревянный меч.

     – Достаточно на сегодня, великолепная!

     Пошатываясь, Танька едва добредает до брички и с ужасом понимает, что забраться внутрь она уже не в состоянии: одна только мысль, что придется дотронуться до облучка пылающим огнем бедром, приводит сиду в состояние тихой паники. Облокотясь на повозку, Этайн стоит неподвижно, лицо ее иссиня-бледное, нижняя губа прикушена.

     – Холмовая?! – к сиде подлетает встревоженная Орли. – Она что, тебя ранила?

     Танька отрицательно мотает головой, через силу пытается улыбнуться.

     – Просто ноги подвели... Нежные слишком! – сида не выдерживает и все-таки морщится – не то от боли, не то от недовольства собой, своим чересчур хрупким телом, своей такой неуместной беспомощностью.

     – Просто отцовское седло вам не подошло, – поправляет Таньку Эмлин и тут же чуть ли не хватается за голову:

     – У вас же обе штанины в крови! Но зачем вы молчали-то, леди? Зачем терпели всё это время? Если б я знала про ваши ноги…

     – Они не болели – я же бальзам втерла, еще у дяди Кейра в гостях, – грустно поясняет сида. – Думала, всё уже в порядке...

     – Так не бывает, великолепная, – отвечает скрибонесса, сочувственно качая головой. – Ссадины и кровоподтеки за один день не проходят, какими бы хорошими ни были лекарства.

     – Да, конечно, нам на лекциях именно это и говорили... – печально соглашается сида. – Но так хотелось поверить в маленькое чудо! У меня ведь много что не так, как у нормальных людей, – ну, я и подумала: вдруг я и в этом тоже отличаюсь? А на ноги на свои я, по правде говоря, с того времени, как вышла из спальни, и не смотрела: и не до того было, и боялась.

     – Значит, придется где-то останавливаться, лечиться, – самым мрачным тоном говорит Эмлин, задумчиво глядя на Этайн. – Одно хорошо: вы не настояли на продолжении дороги верхом – и это спасло вас, леди, от еще бо́льших неприятностей. А пока мне бы надо вас осмотреть. Такие истории, как с вами, – не редкость у неопытных наездников, так что...

     – Вы хотите, чтобы холмовая раздевалась прямо на улице? – немедленно налетает на скрибонессу возмущенная Орли.

     – Не вижу другого выхода, – спокойно отвечает Эмлин. – Леди Этайн сейчас, кажется, даже в повозку забраться не в состоянии. А откладывать нельзя: если одежда присохнет к ранам, будет совсем плохо. Просто прикроете ее чем-нибудь от нескромных глаз, если такие вдруг окажутся…

     – Да я сейчас по домам пробегусь! Неужели же во всей деревне доброй женщины не найдется? – решительно возражает ирландка.

     – Пустить к себе в дом фэйри? Кто на это отважится? – Эмлин с досадой пожимает плечами: неужели же надо объяснять такую очевидную вещь?

     – Да она же... – начинает бурно возмущаться Орли – и тут же осекается, то ли под странным, сочувственным и насмешливым одновременно, взглядом Эмлин, то ли что-то сообразив самостоятельно. Однако молчит ирландка недолго: чуточку подумав, она вдруг развивает свою идею дальше:

     – А зачем говорить, что холмовая – холмовая? То есть... что леди Эт.., то есть что Танни… – кажется, Орли чуть ли не впервые за все время их знакомства пытается назвать Таньку так, как принято среди остальных ее друзей. – Уши ей в волосах получше спрячем – никто и не догадается!

     – Все равно глаза выдадут, – решительно прекращает спор сама Танька. – Всё, я полезла!

     И, ойкнув, вскакивает на облучок. Потом осторожно, согнувшись, стараясь не тревожить стертые места штанинами и все равно едва сдерживая стон, скрывается под пологом.

     – Орли, заслони меня, пожалуйста!

     И через некоторое время:

     – Да не так уж всё у меня и страшно – я посмотрела! Просто подсохшие раны полопались – сейчас обработаю их, забинтуюсь, и порядок! Орли, достань-ка из корзинки горшочек, на котором написано «А. И. заживляющее», – он где-то в самой середине стоять должен!

     – Я же читать не умею, – покраснев, отвечает ирландка. – Уж сколько раз меня Пэдин в эту самую школу затащить пытался – а я все упиралась, дура!

     – Давайте-ка я помогу, – берется за дело Эмлин. Скрибонесса немедленно вытаскивает корзинку на свет, принимается рыться в ее содержимом.

     – Вот что-то заживляющее, только не «А. И.», а «Э. М.» Подойдет? – спрашивает она через некоторое время.

     – Нет, тут от открытых ран надо, а это мой бальзам от ушибов и легких ссадин, – мотает головой сида. – Да там в горшочке уже и пусто почти.

     – Бальзам? – переспрашивает скрибонесса. – Это который вы сами делали? Так он же по составу почти такой же, что и мазь леди Анны!

     – Вы и рецепт моего бальзама знаете? – голос сиды по-прежнему печален, но теперь в нем можно уловить еще и удивление.

     – Только примерно. Вы ведь за основу взяли зелье леди Анны верх Иван и чуть-чуть изменили в нем соотношение между разными травами, не так ли? – почему-то Танька ожидала, что Эмлин сейчас улыбнется, – но нет, скрибонесса выглядит очень серьезной, даже строгой.

     – Не совсем так, – гордо отвечает сида, словно бы позабывшая про боль и усталость. – Там новый компонент есть, и он очень важный! Олаф привез с родины отца растение, которое у них называют солнечным цветком18. Норманны давно знают его целебные свойства, лечат настойкой его корней всяческие ссадины и ушибы. Вот я и придумала добавлять такую настойку в лечебную мазь Анны Ивановны – только не в ту, которая заживляет раны, а в другую, от синяков... А сама Анна Ивановна этого растения раньше не знала: оно ведь у нас не растет.

     Эмлин продолжает сосредоточенно перебирать содержимое «аптечной» корзины, но, кажется, все-таки слушает Таньку, кивает головой.

     – По-моему, этот солнечный цветок – на самом деле та самая птармика, которую знал еще Диоскорид, – продолжает сида. – Очень уж он под ее описание подходит – и по облику похож, и от запаха его так же чихать хочется, и от ушибов помогает. Только вот в горах Скандинавии Диоскорид ведь не бывал...

     – Вот, нашла! «А. И., заживляющее»! – перебивает Таньку Эмлин. – Давайте я вам раны намажу!

     – Лучше я сама, можно? – смущенно отвечает Этайн. – Когда сама себе раны тревожишь – не так больно получается!

     А вот бинтовать Таньке ноги берется все-таки Орли: очень уж ловко у нее это выходит. Но какой бы умелой в деле заботы о раненых ни была эта замечательная рыжая ирландка, все-таки иногда Этайн тяжко вздыхает и даже чуть вскрикивает: больно! Вот так, порванным на бинты, сначала для Падди, а потом и для самой Таньки, и заканчивает свою жизнь еще недавно самое любимое платье сиды…

     – Полежать бы тебе теперь, холмовая, – да разве в этой колеснице место найдется? – вздыхает Орли, и на лице ее написано такое страдание, как будто не с Танькой приключилась неприятность, а с ней самой. – Нет, что бы леди Эмлин ни говорила, а надо в деревне добрую женщину искать, чтобы в доме своем хоть на денек приютила!

     Услышав от ирландки уже во второй раз про «добрую женщину», Танька в ответ яростно мотает головой.

     – Пойми, Орли: я не могу здесь говорить, кто я такая на самом деле. А если не представиться, то меня примут за фэйри из-под холма, за какую-нибудь «мамочку» из тилвит тег – это как раз те, о которых в Камбрии рассказывают, что они детишек маленьких крадут.

     – Так ведь наверное леди Эмлин этому воину всё о тебе рассказала – что уж теперь скрываться-то?… – пытается переубедить сиду ирландка, одновременно помогая ей влезть в новое верхнее платье, такое же салатно-зеленое, как и погибшее.

     – Какому воину? Ты о Тегуине говоришь, что ли? – недоумевает Танька.

     – Да причем тут Тегуин? Я об этом воине у моста говорю. Хотя ты права, холмовая: Тегуин-то тоже должен знать, кто ты такая! И как я только о нем не вспомнила?.. Ну, вот видишь!

     – Ты что, рассказала Тегуину, кто я и куда мы едем? – сида смотрит на подружку с неподдельным ужасом.

     – Да ты что, холмовая! Что ж я, не понимаю ничего? Только вот леди-то Эмлин ему что-то о тебе говорила – ну, когда еще потом он у тебя дозволения ехать вместе стал спрашивать…

     Танька задумывается, мрачнеет. Да нет, конечно: не может быть такого, чтобы Эмлин посвятила случайного знакомого в их тайну без острой на то необходимости. Но что-то же ведь она и правда говорила о сиде и горцу, и, должно быть, этому самому стражнику у моста!

     – Леди Эмлин! – сида решает спросить об этом саму скрибонессу.

     – Нету ее тут: у моста она стоит, задумалась о чем-то, – откликается вместо Эмлин Орли.

     – Можешь ее позвать?

     – Сейчас сбегаю за ней – а ты сиди в колеснице и не вздумай вылезать! – тут же откликается ирландка. – Ножки побереги, пусть подживут.

     И тут же выскакивает из брички.

     А Танька, неожиданно для себя, вдруг улыбается: в голову ей приходит неожиданная, совсем несвоевременная, но зато очень приятная мысль. Вот где бы, с кем бы еще она так подтянула разговорный ирландский язык, живой, со всеми этими милыми просторечными словечками и оборотами, которых не услышишь ни от одного ученого друида? Даже Кайл, даром что ирландец, с ней почти только на одном камбрийском и разговаривал – так он, кажется, и прожил в Кер-Сиди дольше, чем в родном Мунстере. Ничего, вот вернется Кайли домой – то-то же она его удивит!

     И опять в голову Этайн лезет это проклятое «если вернется», и опять сама собой угасает радость, сменяясь тревогой и печалью. А вскоре возвращается Орли и приводит с собой Эмлин, и, увидев несчастную физиономию Таньки, конечно же, обе, и ирландка, и скрибонесса, тут же решают, что у бедной сиды совсем разболелись ноги и надо срочно что-то делать, принимать какие-то меры…

     – Нет-нет, у меня с ногами хуже не стало, наоборот, они болеть почти перестали! – пытается убедить своих спутниц Танька. – Леди Эмлин, я вас для совсем другого разговора позвала!

     И, заметив, что Орли намеревается вылезти из брички, продолжает:

     – Орли, не уходи: здесь нет никакой тайны от тебя!.. Леди Эмлин, скажите, пожалуйста: вы ведь не говорили ни Тегуину, ни здешнему стражнику о том, что я дочь Хранительницы?

     – Разумеется, нет, – пожимает плечами скрибонесса. – Стражнику я вообще ничего объяснять не стала, только лишь жетон показала и сказала, что нам очень надо в Гвент. А с Тегуином этим… Да, там повыдумывать пришлось! Леди Этайн, хорошо, что вы об этом меня спросили: нужно, чтобы вы тоже знали, кто вы такая! – и Эмлин чуточку улыбается – той самой улыбкой, которая так неожиданно превращает ее в настоящую красавицу. – В общем, я сказала, что вы дальняя родственница Святой и Вечной, сами родом из холмов Эрина и приходитесь дочерью тамошнему королю дини ши. А сейчас вы едете к жениху в холмы Гвента, заручившись благословением леди Хранительницы. Дикому гвинедскому горцу этот рассказ вполне сойдет.

     – Я же не смогу такое повторить! – ужасается сида. – Меня просто язык слушаться не станет!

     – Но молчать-то и, когда надо, кивать головой вы, надеюсь, сможете? – скрибонесса вопросительно смотрит на Этайн.

     – Кивать – нет, не получится… Ну, может быть, мне удастся себя заставить, только потом мне плохо будет и придется зверобой пить. Это ведь не мелкая хитрость, это же большая ложь настоящая, а я все-таки фэйри, хоть и крещеная. Вот так… – Танька печально вздыхает. – Ни тысячелистника не боюсь, ни железа холодного, ни зверобоя – а все равно человек из меня никак не получается…

     А мысленно сида добавляет к сказанному еще кое-что, очень неласковое, – в адрес Сущностей, таким вот странным образом помогших маминому Учителю вжиться в роль фэйри. Ведь в маминых историях о перворожденных Срединной Земли нет ни слова, например, о безумной тяге к младенцам, из-за которой Танька так опозорилась перед Каринэ на площади, или об этой вот нелепой правдивости, иногда ужасно мешающей в жизни! А с другой стороны… Ведь они запросто могли бы наградить сидов наследственной чувствительностью к какой-нибудь бузине или там к железу – и живи потом с этим как хочешь! Не наградили – и на том спасибо!

     – Жаль, если так, – я о том, что вы даже кивнуть не сможете, – откликается Эмлин. – А вот насчет «человек не получается» – выбросьте это из головы!.. Ну хорошо, не можете кивать – значит, просто молчите. К тому же я надеюсь, что с горцем этим мы все-таки распрощались навсегда.

     Как бы да не так!

     Какой-то всадник приближается к бричке вскоре после разговора Таньки с Эмлин, как раз тогда, когда измученная сида, кое-как пристроившись на вещах в глубине брички, начинает клевать носом, блаженно погружаясь в полуденный сон. Цокот копыт врывается в ее сновидение и становится его частью, нелепо озвучивая поступь мерсийской армии, почему-то состоящей сплошь из пеших широкоплечих гномов с топорами, бородатых точь-в-точь как англы-рудознатцы из «единички». А потом рядом с бричкой раздается истошный визг Орли – и сон, так толком и не начавшись, бесповоротно заканчивается.

     Видимо, Танька все-таки успела немного поспать, потому что лошадки из брички, оказывается, кем-то уже выпряжены, и впереди открывается совсем теперь не загораживаемый ими знакомый вид на мост, на будку стражника, на полосатую жердь, по-прежнему перегораживающую дорогу. А вот звуки изменились. Кажется, Танькин сон оказался вещим, потому что из-за реки действительно слышен шум, который может издавать только движущееся по дороге войско: уши сиды различают в нем топот сапог и копыт, ржание коней, людские голоса, скрежет подков, хруст лошадиных суставов, лязг железа, скрип плохо смазанных колес… Наученная недавним горьким опытом, Танька аккуратно, чтобы не потревожить свои несчастные ноги, поднимается, прокрадывается к передку брички и высовывается наружу. Тут же она обнаруживает пасущихся неподалеку лошадей: вороную Ночку скрибонессы, обеих упряжных кобылок и – внезапно – приметного мохнатого конька Тегуина. Горный пони тревожно посматривает в сторону доносящихся из-за реки звуков, всхрапывает. А вот людей почему-то не видно: похоже, даже бессменная Танькина охранница Эмлин на что-то отвлеклась и покинула сиду. Но сто́ит только Таньке глянуть немного в сторону – и все тотчас находятся. Странная и даже жутковатая картина открывается перед Этайн: Орли неподвижно лежит на спине, рядом с ней присела на пятки Эмлин, а чуть поодаль с каким-то недоумевающим, обескураженным видом застыл хорошо знакомый горец в тармоновском пледе и с синей полосой на щеке. Кажется, у Тегуина что-то в руках, какой-то округлый предмет, – но из-за неудачного ракурса Таньке не удается его толком рассмотреть.

     – Леди Эмлин! Что стряслось? Что с Орли? – кричит испуганная сида.

     – Тегуин! Уйдите с глаз долой, – тихо говорит Эмлин, обращаясь вовсе не к Таньке, – да только сидовские уши все равно это слышат.

     – Да в чем я провинился-то? – недоумевающе спрашивает горец, но все-таки покорно отходит в сторону, скрываясь за пределами поля зрения сиды.

     – У нее просто обморок, – чуть громче говорит скрибонесса, явно обращаясь к Таньке, – выходит, Эмлин хорошо представляет себе, насколько сиды слышат лучше людей. Обморок? Ну, значит, надо срочно помогать подруге – а уж потом разбираться, от чего он приключился!

     – Я сейчас нюхательный раствор принесу, в чувство ее приводить буду! – кричит Танька из брички.

     – Только сами не упадите рядом… Тегуин, чтобы она вас сейчас не видела!

     – Да что такое он натворил? – как на грех, в Таньке просыпается любопытство, совсем, похоже, сейчас неуместное.

     – Лучше передайте мне свой флакончик, леди! – вместо ответа говорит Эмлин, подойдя к бричке и протягивая руку.

     Та́к Танька и доверит свои зелья постороннему – по крайней мере, без подробной инструкции! То есть не постороннему, конечно, но все-таки… Осторожно, держась за облучок руками, сида решительно съезжает вниз, потом, так же осторожно переставляя ноги, направляется к по-прежнему лежащей без чувств Орли. И не выдерживает, оборачивается, чтобы глянуть на Тегуина.

     Ой!

     Пожалуй, не получи Танька некоторый опыт в Университете на занятиях по анатомии, она плюхнулась бы сейчас на землю неподалеку от ирландки. Но все равно сиде нехорошо: она вцепилась левой рукой во флакон с раствором аммиака, а правой – в колесо брички, побледнела и, как завороженная, не может оторвать своих огромных испуганных глаз от того самого округлого предмета, который держит горец.

     В руках у Тегуина – окровавленная голова старого Марха.

     Таньку пугает вовсе не вид мертвой человеческой плоти – она действительно видывала немало анатомических препаратов на занятиях и даже один раз ассистировала мэтрессе Бриане при вскрытии трупа. Но одно дело тело неведомого бродяги, к тому же умершего своей смертью, и совсем другое – голова знакомого, пусть даже и не очень приятного, человека, которого еще вчера она видела живым, с которым разговаривала, на которого обижалась, которого надеялась когда-нибудь вразумить… Правая рука сиды словно бы сама собой отделяется от колеса и сотворяет крестное знамение. Пошатываясь и стараясь не смотреть в сторону горца, Танька все-таки направляется к Орли.

     – Леди! – восклицает Тегуин. – Это же ваш враг, леди принцесса!

     Сида даже не сразу понимает, о ком так отзывается горец, сначала даже недоумевает: неужели об Орли? Потом понимает: об убитом Мархе. Так и не дойдя до самостоятельно пришедшей в себя и уже приподнимающейся подруги, Этайн резко поворачивается к Тегуину.

     – Эй вы, герой! – гневно кричит Танька, и в голосе ее больше нет нежной мелодичности, он звенит, как закаленная сидовская сталь. – Убили старика и похваляетесь? Да даже если он и виновен – кто дал вам такое право – вершить суд над ним?

     – Выслушайте меня, леди! – на удивление спокойно, разве что чуть громче, чем обычно, отвечает горец. – Я в своем праве. Когда я догнал его – это было уже у самой диведской границы – он кинулся на меня с ножом, кричал, что я прихвостень холмовой нечисти… Простите, леди, я только передал его слова… Я вызвал его на поединок, по всем правилам, нож против ножа, и он сражался как лев, словно бы был никакой не старик, а воин в самом расцвете сил. Победа над ним была бы для меня честью – если бы он был так же храбр с фэйри, как с людьми… Простите меня, леди, за дурное слово!

     – У него семья осталась, Тегуин! – только и может сказать в ответ сида. – Будут теперь дети сиротами.

     – Он Плант-Грифид, я Вилис-Тармон! – гордо отвечает Тегуин. – Между нашими кланами исконная вражда. Двести лет мы убивали друг друга и лишь во времена нашествия хвикке примирились. Но перемирие – не дружба! Я и так сколько терпел его рядом с вами! Что мне до его детей?

     И в воображении сиды вдруг рисуются маленькие дети убитого Марха, крохотные, голодные, плачущие. К горлу Этайн подступает комок, ладошки ее сжимаются в кулачки.

     – Я… я не хочу вас больше видеть! – на одном выдохе кричит Танька. – Никогда, слышите?! Никогда, убийца! Убирайтесь!

     – Великолепная, поймите: он воин! Воин, а не убийца! – громким шепотом пытается вступиться за горца Эмлин. Вот же странно: скрибонесса – она же так мечтала от него отделаться навсегда, и вдруг…

     – Этот Марх… Его обманули, задурили голову! – взволнованно восклицает Этайн. – А он – он же был героем Дин Гира! Сражался, может быть, рядом с вами, леди!

     – Великолепная, может быть, в чем-то вы и правы, – продолжает увещевать юную сиду Эмлин. – Но поймите: на войне в рядах противника всегда полным-полно славных, хороших людей, и про них тоже можно с полным правом сказать, что их обманули. Даже когда хвикке убивали рабов-камбрийцев в осажденном Кер-Глоуи – этих саксов тоже ведь кто-то обманул, внушив им, что бритты – не люди, а рабочий скот!

     Орли стоит рядом с Эмлин, хлюпает носом и согласно кивает головой – должно быть, вспоминает эоганахтов, разрушивших ее дом и перебивших немало родни.

     А Этайн слушает скрибонессу – и вспоминает свой разговор с мамой, тот, когда они сидели на кровати и беседовали, так странно перепрыгивая с темы на тему: то о любви, то о войне, то о вере, то о варварах… Нет, сейчас бы мама была, конечно же, на Танькиной стороне! Ведь мама дала саксам шанс стать людьми – и среди них потом родилась, например, замечательная девчонка по имени Санни!

     И никто из троих не замечает, как понурый Тегуин взнуздывает своего серого конька, как вскакивает на него и как, со своим неизменным луком за спиной, устремляется к мосту – а толстый стражник поднимает перед ним полосатую жердь.

     – Леди принцесса! – кричит горец с другого берега Тафа. – Я искуплю свою вину перед вами в Африке! Помните: я люблю вас!

     И уносится направо, на юг, вслед за уходящим мерсийским войском.

     – Поехали? – оживляется Орли. – Путь-то открыли!

     – Та́к он ничего и не понял… – печально говорит Танька. – Собрался искупать вину, которой не чувствует, да еще и новыми убийствами…

     А на лицо Эмлин опять наползает привычная маска бесстрастности.

     Глава 13. Повесть о том, как Немайн замуж выходила

     Давно позади неприметная речушка Уисг, обозначившая границу Гвента. И опять никакого ощущения, что ты попала в другую страну: разве что ле́са стало побольше, да еще теперь приходится платить за проезд по мостам. Дорога ныряет в тень многовековой дубравы, и докучливые комары вновь атакуют Орли. Но на этот раз ирландка не жалуется на их укусы, она сидит, прижавшись к Таньке, и изредка всхлипывает. Волосы у Орли растрепаны, и сейчас она, огненно-рыжая и лохматая, больше всего похожа на самую настоящую ведьму, юную и наверняка очень сильную, только чем-то огорченную, растерявшуюся и оттого совершенно беспомощную. И Орли, и сида молчат, не говорят ни слова. Танька отрешенно держит в руках вожжи и то ли правит лошадьми, то ли грезит наяву. Перед глазами у сиды так и стоит искаженное мертвое лицо Марха с почерневшим шрамом на щеке и с бурыми от запекшейся крови усами. А о чем сейчас думает ее подруга – можно только догадываться.

     Первой нарушает молчание ирландка. Всхлипнув в очередной раз, она вдруг поворачивает голову к сиде и тихо шепчет:

     – Ты не подумай, холмовая, я ведь не трусиха. Знаешь, я и покойников к похоронам обряжала, когда больше некому было, и сама из пращи в эоганахтов камни метала… Веришь? Думаешь, где я так выучилась раны бинтовать? Вот… А тут что-то прямо нашло на меня: как голову эту увидела, так ноги сразу и подкосились… И знаешь, холмовая, неправа ты все-таки. Ведь если каждого, кто на войне или на поединке врага сразит, убивцем считать, то и Слэвин мой, и Кайл твой – они же тоже…

     Танька вскидывается, глаза ее успевают гневно сверкнуть, – но она тут же берет себя в руки – и смущенно опускает голову. Возразить-то нечего! Хуже того: что же тогда о Ладди сказать? И отец – он ведь тоже раненых не раз мечом от врагов оборонял! А если считать не только тех, кто сражается сам, но еще и тех, кто отдает приказы? Получается, что и мама тоже убийца? Да ведь когда-то и маме тоже приходилось с оружием… Сида совсем мрачнеет, горбится.

     – Брось, холмовая! – примирительно машет рукой Орли. – Сама же понимаешь: если не они врагов убьют, то враги – их. И за чужими спинами тоже прятаться негоже. А войну – ее как-то по другому отменить надо – чтобы вообще никто ни на кого даже руку поднять не мыслил. Я же говорю: тут колдовство надо, и колдовство великое.

     И тут же затевает разговор совсем о другом, вгоняя Таньку в самую что ни на есть густо-лиловую краску.

     – Ты, холмовая, после того, как поедим, так просто спать не пристраивайся: нужно бы тебе сперва ножки полечить да перевязать. А не то получишь себе рубцы на всю жизнь – и как ты потом, после свадьбы, Кайлу нашему с ними покажешься?

     – Они у меня после обновления все равно сойдут… – лепечет сида, лиловея все больше и больше, – хотя, казалось бы, куда уж еще-то? Ей неловко, конечно же, в том числе и оттого, что она ненароком коснулась в разговоре темы обновлений: кажется, с Орли они ни о чем, имеющем отношение к сидовской вечной юности, еще не говорили. Впрочем, вряд ли подруга вообще поняла, о чем речь: про обновления про эти в старинных легендах и поверьях не найдешь, пожалуй, и сло́ва. Но смущается-то Танька куда больше от совсем другого: пылкое воображение сиды рисует ей во всех подробностях не только их с Кайлом свадебный пир, но и то, как они уходят с него не куда-нибудь, а прямиком в спальню, как она предстает перед Кайли совершенно нагой… Танька изо всех сил встряхивает головой, прогоняя совсем уж нескромное виде́ние. Тут же прическа ее, наспех восстановленная после неудачного урока фехтования, совершенно разваливается: длинная челка сползает на лоб, темно-рыжий водопад волос обрушивается на плечи и спину, а заостренные уши высовываются на всеобщее обозрение… впрочем, сейчас-то смотреть на них кроме Орли и некому!

     – Представляешь, Орли, невесту с такими вот ушами? – через силу смеется сида, отчаянно пытаясь свести весь этот неловкий разговор к шутке.

     – А что тут такого? – пожимает плечами ирландка. – Как же свадьбы в ваших холмах играют? Да ведь и леди Хранительница замужем – значит, тоже когда-то невестой была…

     – Так мама же венчалась в самом простом наряде – в том, в котором всегда по Кер-Сиди ходила, – улыбается юная сида. – Да и обручения у нее, по сути дела, не было.

     И ужас, и смущение у Таньки куда-то деваются, тают, исчезают. Какая же все-таки Орли молодец, как умеет вовремя сказанной фразочкой исправить настроение! Да и сама ирландка ожила: больше не всхлипывает – наоборот, улыбается. А глаза-то у нее любопытные-любопытные!

     – А ты можешь рассказать про то, как сэр Тристан на леди Хранительнице женился? – спрашивает вдруг Орли – и тут же восхищенно продолжает:

     – Какой же все-таки храбрый отец-то у тебя: к самой Немайн посвататься не побоялся!

     – Отец у меня и правда очень храбрый! – гордо соглашается сида. – Спасать раненых прямо на поле боя – кто еще на такое отважится? Наверное, одни лишь рыцари Ордена Милосердия на это и способны! Только вот впервые маму папа увидел, когда намного младше меня был, – какое уж тут сватовство! Они и подружились-то поначалу как взрослая девушка и ребенок...

     Внезапно юная сида запинается, удивленно вспоминает недавние события в Лланхари. А ведь получается, что мама с папой познакомилась точь-в-точь при таких же обстоятельствах, как сама Танька с этим малышом Даем... Как странно! И как хорошо, что мысль эта осталась неозвученной: кто знает, как бы среагировала на нее подружка, давно и бесповоротно поженившая в своем воображении Таньку и Кайла...

     – Выходит, это давным-давно было: отец-то у тебя пожилой совсем, – задумчиво заключает Орли.

     – Что ты! – восклицает в ответ Танька. – Да ему же чуть больше сорока сейчас, всего ничего! А что он седой весь – так это же после Дин Гира! Он ведь такое там повидал... Ладно, давай уж лучше я теперь и правда про сватовство да про свадьбу их расскажу. Ну и немножко про то, что сначала было...

     Орли смотрит на подругу – и от предвкушения интересной истории аж рот раскрыла. Кажется, умей она шевелить ушами по-сидовски – развернула бы оба прямо на Этайн. Но не умеет, ничего уж тут не поделаешь...

     – В общем, так было дело, – принимается рассказывать Танька. – Когда папа еще мальчишкой был, он так к маме моей привязался, что бабушка Элейн даже ревновать стала. Мама – она же его на мечах по-сидовски драться учила, прямо как Скатах Кухулина в старинных сказаниях. Кстати, сказки она ему тоже рассказывала, да такие, каких прежде в Камбрии никто и не слыхивал. А потом он подрос – и они видеться стали редко. Тогда как раз первые смуты наши начались: то в Поуисе усобица, то в Гвинеде заговор... И каждый раз наш верховный король, старый Гулидиен ап Ноуи, к маме за помощью обращался. Как только она и успевала с этим со всем разбираться – это еще и с Ладди-то с маленьким на руках!.. Ладди – это Владимир, брат мой старший. Он вообще-то приемный, его маме нянюшка Нарин подарила.

     Подружка недоуменно смотрит на Таньку, но ничего не спрашивает. А та, чуточку переведя дух, принимается рассказывать дальше.

     – Тогда-то папа впервые на настоящую войну и попал. Он в то время у дедушки Эмриса хирургии учился – раньше же врачебное искусство от отца сыну передавалось, в Университете медицину не преподавали... А ведь наш род, по семейной легенде, от самого Педания Диоскорида идет – это врач был такой греческий знаменитый, он еще при императоре Нероне в римской армии лекарем служил. Дедушка – он своим предком так гордился, что даже себя на греческий лад именовал, Амвросием. Ну вот... Когда в Кередигионе власть унаследовал король Клидог ап Артлуис, он сразу себя показал соседом беспокойным – и для саксов, конечно, тоже – но и Диведу от него доставалось. Мама, правда, в самые тяжелые для Камбрии времена сумела этого Клидога на нашу сторону склонить, да только ненадолго этого союза хватило. Вот и вышло так, что едва мы с Уэссексом справились и с Нортумбрией мир заключили, как опять камбриец против камбрийца оружие поднял. А папа – ему тогда примерно столько лет было, сколько мне сейчас – возьми да на войну эту и сбеги – раненых спасать...

     – Разве ши греками бывают? – перебивает удивленная Орли – и тут же хлопает себя по лбу:

     – Ой, да отец же у тебя не из холмовых, я совсем позабыла!

     – Ну вот, – продолжает сида. – И попал он в самую бойню – да не врачом никаким, а просто воином, да еще и пешим. Прошел Кередигион от Пенкойдвойла через Кер-Перис на север до самого залива и все это время не только с врагами сражался, но еще и товарищей своих лечил, и от ран, и от болезней. А воевал папа достойно – так, что домой вернулся верхом на коне и в рыцарских золотых шпорах – только вот рассказывать об этих своих подвигах он не любит.

     – Но почему? – недоумевает ирландка. – Доблесть же мужчин украшает!

     – Доблесть разная бывает, – Танька повторяет сейчас то, что не раз слышала от отца. – Можно доблестно сразить врага, а можно доблестно спасти человеческую жизнь. И папа второй род доблестных поступков ценит куда выше первого. Знаешь, почему крест Ордена Милосердия восьмиконечный?

     Не дожидаясь ответа подруги, Танька тут же и отвечает на собственный вопрос:

     – Так во́т, восемь концов – это восемь гейсов, возлагаемых на себя каждым вступающим в Орден, – по два на каждую сторону креста. Слева – сторона идущего на помощь, сверху – сторона страждущего, справа – сторона тайны, снизу – сторона смерти.

     И принимается перечислять, загибая тонкие голубовато-белые пальцы сначала на левой руке, а потом и на правой:

     – Во-первых, рыцарь Милосердия не должен ни перед чем показывать страх – ни перед вражеским мечом, ни перед заразной болезнью. Во-вторых, он не должен делить страждущих на своих и чужих, ни по внешности, ни по вере, ни по языку, ни даже по тому, на чьей стороне они воевали. В-третьих, он не вправе отказать в помощи раненому или больному, сославшись на свою усталость или болезнь. В-четвертых, он не может принять ни подарка, ни денег от раненого или от больного. В-пятых, он не должен разглашать тайны, которые ему доверил раненый или больной, так, как если бы он был священником на исповеди. В-шестых, ему нельзя скрывать от других врачей способы лечения, которыми он пользуется сам. В-седьмых, он не может отказать во врачебной помощи даже смертельно раненому или безнадежному больному. В-восьмых, он не вправе сознательно ускорить смерть больному или раненому, даже если тот сам об этом просит... Вот, все восемь вспомнила!

     Танька гордо смотрит на Орли – а та ошарашенно молчит, пытаясь уложить в своей голове так много нового и непривычного.

     – Ну вот, – продолжает юная сида. – Пришел с той войны папа не один, а с первыми учениками – с двумя мальчишками и одной девушкой. Они-то вчетвером Орден этот потом и основали. Ну а мама их поддержала, как могла... Только тогда, конечно, ни о каком сватовстве и речи не шло... Это уж потом случилось – а в то время маме совсем не до замужества было, да и папа ни о чем таком и думать не смел, хоть в нее и влюблен был с детства.

     – Не до замужества – это из-за войны, да? – почему-то решает уточнить Орли. А Танька – она не знает, как и отвечать. Ну не рассказывать же подружке о кошмаре, который приключился с мамой за несколько лет до той войны! О том, как сразу несколько соратников и сподвижников отвернулось от мамы! И ведь что-то там было очень нехорошее, как-то связанное с гибелью доблестного сэра Кэррадока Думнонского... Кажется, бабушка Элейн знает об этой истории гораздо больше, чем говорит, – только вот попробуй у нее это выпытай! Одного только лишь и добилась: «мама твоя ни в чем не виновата». Будто бы Танька в этом сомневалась! Вздохнув, сида принимается придумывать ответ – такой, чтобы и правдив был, и без ненужных подробностей.

     – Ну, и из-за войны тоже... – Танька, кажется, находит наконец нужные слова. – Но не только. В общем, тогда у мамы много разных неприятностей было... Правда, мама мне как-то проговорилась, что в тот раз она впервые посмотрела на папу не как на ребенка, а как на взрослого. Но вот что она тогда имела в виду – я так и не поняла. То ли просто увидела, что он вырос, то ли именно тогда и влюбилась.

     – А что тут думать-то? – Орли пожимает плечами, улыбается. Танька замечает, что слезы у ирландки уже совсем высохли, остались только грязные разводы на щеках. Еще немного – пожалуй, и смеяться начнет. А и хорошо!

     – Это сейчас почти что и не бывает, чтобы женщина-ши взяла себе в мужья смертного, – принимается между тем объяснять ирландка. – А раньше такое часто случалось. Вот смотри: наш славный бард Ойсин Мак-Финн в давние времена женился на Ниам Златовласой, дочери самого Мананнана – правда, он очень быстро и жену потерял, и молодости лишился. Или вот еще: Аэд Мак-Муйредах, король Коннахта, овдовев, взял в жены Айленн, внучку Доброго Дагды, – ее еще окрестил сам святой Патрик. И даже простой уладский фермер Крунху был женат на Махе из вашего племени. А бывало, ваши женщины на наших мужчин и просто так, безо всякого замужества зарились – ты про то, как королева Морриган к Кухулину являлась, слыхала? А представляешь, сколько лет тогда было Кухулину и сколько Морриган!..

     И испуганно замолкает, съеживается, опасливо смотрит на подругу-ши. А Танька лиловеет на глазах, глаза прикрыла, того и гляди вожжи из рук выпустит. И уши у нее такие ярко-пунцовые, что чуть ли не светятся.

     – Ой, это же тетка твоя... – изо всех сил хлопает себя по лбу Орли. – Совсем я забылась, прости, холмовая! Ну хочешь, я себе язык отрежу. Или даже откушу – вот прямо сейчас!

     Сида крепко-накрепко вцепилась одной рукой в облучок брички, другой в вожжи, силится что-то сказать – и не может. С трудом выдыхает, через силу улыбнувшись:

     – Всё в порядке, мунстерская! И не вздумай ничего себе ни резать, ни откусывать! Мама же ни с Морриган, ни с Бадб, ни с Гвином ничего общего иметь не хочет. Просто... Ну не могу я себе представить, чтобы она тоже вот так... позарилась! Да не полюби она папу по-настоящему, я бы ни за что и на свет-то не появилась – так уж мы устроены. Тут совсем в другом дело. Мы же после каждого обновления, будь нам хоть сто лет, хоть тысяча, словно бы опять семнадцатилетними делаемся. Нет, мы ничего не забываем... ну, почти ничего... и вроде бы не глупеем, но миру радуемся опять, как молодые.

     И, заметив недоумение в глазах подруги, поясняет:

     – Это мама так мне объясняла, а уж она-то, что такое обновления, знает хорошо – на своем опыте! Ну вот, а папе тогда как раз тоже семнадцать исполнилось...

     – А!.. Тогда понятно! – Орли кивает головой, улыбается.

     – Да ничего ты не поняла! – с досадой фыркает в ответ сида. Вот ведь! Как ни объясняй, все равно твои слова шиворот-навыворот выворачивают! – Ты хоть знаешь, почему у мамы тогда обновление случилось? – и, предсказуемо увидев, как Орли растерянно мотает головой, тут же вываливает на нее целую историю.

     – Раз не знаешь – вот и слушай! Это же те самые времена были, когда Освиу Нортумбрийский после разгрома опять о себе напомнил, да еще как! Заключил за нашей спиной союз с королями Дал Риады и напал на Алт Клуит. Представляешь, каково им было: с юга наступают саксы и англы, а с севера – ирландцы… Ой!..

     Упомянув ирландцев, Танька вдруг переводит взгляд на подругу, вновь смущенно лиловеет…

     – Брось, холмовая! – отмахивается Орли. – Это же скотты – чем они лучше эоганахтов-то?

     А Танька – она вдруг лиловеет еще больше. Потому что явственно представляет себе, как где-нибудь в Дал Риаде похожая на Орли рыжеволосая ирландка говорит своей смущенной подруге: брось, это же Дал Каш! А потом, например, скотты перестанут считать себя ирландцами – кажется, в мире маминого Учителя именно такое и случилось… И что в этом хорошего? Попробовать объяснить это Орли? А получится ли это, если подруга с малолетства привыкла делить свой народ на своих и чужих? Сида надолго замолкает, задумывается. Ладно, когда-нибудь потом…

     – Что с тобой, холмовая?

     Подруга смотрит на Этайн с недоумением, даже с тревогой.

     – Нет, ничего. Всё в порядке, просто задумалась немножко. Что дальше с мамой и с папой было, вспоминаю…

     Легкий тычок «цензора» куда-то под ребро, так что дыхание перехватывает, – но ничего, кажется, обходится. Правда ведь полная: и что задумалась, и что про родителей вспоминает, а то, что еще и о другом размышляет… Ну не сказала и не сказала, подумаешь! Сделав глубокий вдох, Танька возвращается к своему рассказу.

     – Вот мама в первый Берникийский поход сама с армией и пошла – да в самом конце его чуть не погибла. Тогда как раз Освиу прорвал окружение и ушел с остатками своего войска в Дал Риаду. Ну и принялся оттуда посылать мелкие отряды на юг – нашим пакости разные делать. Мама на такой отряд из англов и скоттов и наткнулась. Тетя Эйра ее в Кер-Сиди всю израненную привезла – до́ма мама сразу же в обновление ушла. Представляешь: всю обратную дорогу в сознании продержалась! А из обновления мама еле выкарабкалась: настолько измучена и ослаблена была, что… В общем, говорят, дедушка Эмрис… то есть мэтр Амвросий – а он ведь лучший врач Диведа был, а может быть, и всей Британии! – так вот, он вытащить ее уже и не надеялся. А мама – она потом еще полгода полупрозрачная была – не в прямом смысле слова, конечно… Ну а насчет замужества – она бы, наверное, ни на что подобное еще долго не решилась, да ее к этому наши сенаторы подтолкнули.

     – Так это они ее за твоего отца выдали, что ли? – изумляется Орли. – А что ж не за короля какого-нибудь? Она ж сама-то вроде королевы – так ей и муж-король полагаться должен!

     – Да не королева она вовсе, сколько можно объяснять! – возмущается сида. – А что ей пришлось себя императрицей римской признавать – так иначе бы ей ни за что согласия в военных делах не добиться было, а без согласия в такой большой войне не победишь. Рим-то ей и не нужен был особо, да и Константинополь тоже – сама посуди, ну что там делать сиде?.. То есть дела́ бы у нее еще и как нашлись – на диковинки посмотреть, с людьми умными пообщаться – но вот править там она не хотела... да, в общем, и не смогла бы все равно. Кто б ее там признал – с ушами-то с нашими? Хорошо, хоть сестра у нее нашлась, Анастасия, – та и вправду не прочь была в Константинополь вернуться и на императорский трон сесть…

     Орли опять смотрит на Таньку с недоумением. Только бы не начала про мамины права на императорский титул спрашивать – а то как это объяснять-то по-нормальному?

     И, не дожидаясь, пока подружка задаст этот неудобный вопрос, сида начинает переводить свое повествование с военной темы на личную.

     – Доля императрицы – она ведь очень незавидная. Если ты императрица – значит, тебе римскому обычаю следовать положено. Раз замуж вышла – должна во всем мужа слушаться. Ну, и как уж тут маме о замужестве думать, если кого она в мужья ни выбери, он в военных делах куда хуже ее смыслить будет, а значит, и армию погубит, и Камбрию? Да и не смогла бы мама просто при ком-то тенью жить – не такая она. И еще – знаний она много от Учителя получила, хотела ими с людьми щедро делиться, жизнь им лучше делать… А тут вдруг такое! Представь себе, что эти – я даже не знаю, как их назвать-то! – из Сената Британии после маминого ранения придумали! Выдать ее скорее замуж! Чтобы, если что, после мамы наследник остался! Лучше бы маму берегли как следует – тогда никаких наследников бы и не надо было! К тому же у нее ведь и без того наследники имелись. Вообще-то в Глентуи ригдамной тетя Эйра была назначена – чтобы стать Хранительницей в случае, если мама погибнет. Ну ладно, Глентуи – не вся Британия, Хранительница – не императрица – так мама в мирное время править Британией и не собиралась, ей и Глентуи хватало, да и то она там власть со своим Малым Сенатом поделила. К тому же и прямой наследник у нее все равно был – Ладди. Так нет же: какому-то умнику понадобилось, чтобы мама власть непременно сиду передала, а остальные это подхватили – мало им сказаний про Гвина с его Анноном показалось! Ну а ни тете Эйре, ни Ладди уши же наши не пришьешь – так что готовься, леди Хранительница, рожать наследника нового, правильного! А то, что сиде от нелюбимого и родить-то почти невозможно, – говори им, не говори, кто ж в это поверит! Да и вообще... У нас же на острове и так путаница с властью получалась. Верховным ведь королем Британии уже тогда Гулидиен Диведский был избран – выходит, Кейндрих-то верховной королевой получалась, а тут еще, откуда ни возьмись, императрица Немайн! А выйди мама замуж – тут же в придачу к Гулидиену в Британии еще бы и император появился. Ведь муж императрицы да не император – такого обычая в Риме отродясь не бывало! Вот и думала она не о том, как правильно замуж выйти, а как вообще от замужества уклониться.

     – Запуталась я во всех этих королях и императорах… – жалуется Орли. – То ли дело у нас на Эрине: никаких императоров и сенатов нет и не бывало, у каждого свое место есть, а кто есть кто – даже по цвету одежды поймешь! Лучше ты про сватовство да про свадьбу расскажи – там-то уж, наверное, всё попроще будет.

     А Танька в ответ только и может, что вздохнуть. Кто ж его знает, что ее подружке покажется понятным, а что нет, что простым, а что сложным?

     – Ну вот, уклониться-то она от замужества решила – а как это сделать? Не в монастырь же идти: оттуда войну вести несподручно, да и преосвященный Теодор ее в свое время на жизнь в миру благословил. К тому же и Ладди маленького не бросишь. А отменить решение Сената она тоже не может: пра́ва у нее такого нет. В общем, должно быть, такое отчаяние на маму напало, что сделала она ошибку большую: предложила объявить состязание за ее руку. А Сенат – он возьми да и согласись!

     – Как это – за руку? – не понимает ирландка.

     – А так, – объясняет Танька. – Кто победит – тому Немайн в жены достанется вместе с императорской короной, а остальных казнят лютой смертью.

     – А-а-а… – протягивает Орли. – Теперь понятно! Это же как в старые времена, когда женихам всякие испытания устраивали, да? Только вот чтобы тех, кто не справился, казнили – такого я что-то и не припомню...

     Орли запинается, замолкает – но потом решительно машет рукой – и вдруг заявляет:

     – Вот ты говоришь, что леди Хранительница добрая, а какая уж тут доброта-то?

     И зажмуривается – видимо, испугавшись собственной смелости.

     Но ничего страшного не происходит: Этайн, даром что ши и ведьма, и за меч свой странный кривой не хватается, и ни в кого неосторожную на язык Орли не превращает, лишь печально вздыхает. А потом принимается объяснять.

     – Ка́зни такие вроде бы и прежде все-таки случалось – не то у персов, не то в каких-то других восточных странах. Но мама-то уж точно не желала ничьих смертей! Она такое состязание устроить хотела, чтобы желающих в нем участвовать не нашлось совсем: там и силу показать надо было, и ловкость, и знания в волшебстве инженерном, и умение красоту творить… Одного только не учла – это уж потом она мне сама объяснила: того, что всегда найдутся удальцы, которые никакой казни не побоятся. Они и нашлись: десятка два рыцарей, двое принцев и даже один король неженатый. И из Камбрии, и из Мерсии, и с Эрина, и из дальних стран приплыли. Фермеров тоже несколько пришло – запрета-то им на участие не было.

     – И что… м-многих каз… нили? – должно быть, Орли опять вспоминает голову Марха в руках у Тегуина, потому что вдруг бледнеет и произносит слова с трудом, заикаясь и запинаясь.

     – Нет, что ты! – восклицает сида. – Не успели никого – папа всех спас!

     И, чуточку улыбнувшись, добавляет:

     – Поступил именно так, как полагается настоящему рыцарю Милосердия. А уж мама-то как была довольна! Мало того что ей женихов этих жалко было – она же еще и больших раздоров между камбрийскими королевствами избежала. Представляешь, что было бы, если б этих принцев казнили, – ты думаешь, их отцы такое бы простили?

     – А и правда ведь!.. – только и может вымолвить Орли. И, чуть помолчав и переведя дух, добавляет:

     – Как же хорошо-то, что он успел! Значит, он всех остальных на состязание не пустил и сам на леди Хранительнице женился?

     – А вот и не угадала ты! – смеется Танька. – Совсем не так дело было.

     Танька вдруг запинается, лицо ее становится серьезным. Вздохнув, сида продолжает:

     – Он тогда только-только из Думнонии вернулся – там после войны началась эпидемия чумы... ну, мор, в общем... И кому же еще с этой бедой бороться, как не рыцарям Милосердия! Папа там нескольких друзей похоронил, сам чудом жив остался – но напасть эту они все-таки победили. И вот возвращается он радостный в Камбрию – а тут такое! Посреди города целый лагерь военный, стражники везде... Как он в башню нашу тогда прорвался – даже не знаю. И какой там разговор у них с мамой был – тоже лишь гадать и могу. Но только через три дня, как раз накануне этих самых состязаний, леди Хранительница вместе с Ладди и из башни, и вообще из Кер-Сиди исчезла неведомо куда, а по Глентуи и Диведу поползли слухи, что какой-то рыцарь ее похитил. С одной стороны – неслыханное преступление, а с другой – вроде бы дело двух кланов – маминого и того, из которого этот похититель, – и больше ничье. Ведь если девушку похитили с честными намерениями, то есть для женитьбы, старый обычай особо-то карать и не велит – если, конечно, сама девушка на замужество на это согласна. Ну договорятся о приданом два клана не до свадьбы, а уже после, ну поукоряют молодого мужа за непочтительность к старшим – вот и всё. Конечно, если кланы эти друг с другом враждовали – тогда всё куда хуже могло быть. Но Плант-Монтови и Вилис-Кэдманы – они-то, наоборот, всегда в дружбе были, испокон веков невестами обменивались.

     – Рыцарь тот – это ведь твой отец был, да? – на всякий случай спрашивает Орли.

     – Ну да, конечно, – тут же подтверждает сида. – А вот можно ли назвать то, что тогда случилось, похищением – я даже и не знаю. На самом-то деле мама с папой Ладди прихватили – да и сбежали в Брихейниог, прямо в Талгарт, а там им королева Кейндрих честь по чести венчание устроила – не поленилась сама из Кер-Мирддина прискакать, да еще и священника с собой привезти. Ну, конечно, им еще кое-кто помогал – даже леди Нион к этому побегу руку приложила. Я сама удивилась, когда такое узнала!

     – Разве королева Кейндрих – твоей маме близкая подруга? – недоумевает ирландка. – Вот уж никогда бы не подумала! Послушать, что про Кейндрих говорят и что про леди Хранительницу!

     – Ну, после битвы под Дин Гиром они и правда почти что подругами стали – почти, потому что настоящая-то дружба между правителями – редкость огромная, – объясняет юная сида. – Но Дин Гир – он ведь намного позже был. Я же там и сама побывать успела…

     И, улыбаясь, добавляет:

     – ...когда была у мамы в животе. Поэтому ничего про эту битву и не помню. Так что с венчанием диведская королева помогла вовсе не по дружбе. Дружила-то мама как раз с Гулидиеном – ну, Кейндрих и ревновала. Оттого и помогла, что очень уж хотела маму обезвредить!

     Тут Орли не выдерживает и громко хихикает. А Танька просто широко улыбается, так что острые зубки ее становятся видны во всей красе, – и продолжает рассказ.

     – Думаешь, на этом всё закончилось? Как бы да не так! Папа маме ведь что предложил? Сделать так, чтобы Хранительница считалась замужней, – авось Сенат от нее с этой затеей и отстанет! А сам папа готов был сразу же уехать куда-нибудь подальше – хоть в Алт Клуит, хоть обратно в Думнонию, – Танька говорит вроде бы печально, да только уголки губ-то у нее весело приподнимаются...

     И наконец не выдерживает, широко улыбается:

     – Только вышло-то все немножко по-другому. Мама папу в Талгартском дворце задержала – не ехать же ему в дальнюю дорогу на ночь глядя! А ночью она сама к нему в комнату тихонько прокралась – да до утра с ним и осталась. Так и стали они мужем и женой по-настоящему. И ни в какие дальние края уезжать папе не пришлось. Вот ни императором, ни даже Хранителем Глентуи он, да, не стал – как они в брачном договоре и прописали. Так он же к этому никогда и не стремился!

     – Ты-то откуда про «прокралась» знаешь? – перебивает удивленная Орли.

     А Танька просто показывает на свое торчащее из-под разлохмаченных волос длинное заостренное ухо.

     – Я знаешь сколько с самого детства слышала интересного, совсем для меня не предназначенного! – смеется сида. – Люди – они же всё по себе мерят: что должно быть не слышно, что не видно… А у нас-то с мамой и уши, и глаза не такие, как у остальных в башне! Вот все их перешептывания я и…

     – Ой! – ирландка опять густо покраснела, хихикает. – Бедные парни с девчонками, которые у вас служат! От вас же с леди Хранительницей ничего и не скроешь!

     Танька кивает головой, зловредно ухмыляется.

     – Тебе дальше-то про маму с папой рассказывать? Это же еще не вся история. Когда про мамино венчание узнали в Кер-Мирддине – такое началось! Гонцы понеслись по всей Камбрии с вестью о том, что леди Хранительница замуж вышла, да не так, как Сенат постановил, а по старому обычаю. Кто-то собрался новому императору присягнуть, кто-то, наоборот, заявил, что самозванца, похитившего Немайн, ни за что не призна́ет. Король Гулидиен сгоряча свою Кейндрих в темницу отправил, потом у нее прощение еле вымолил. Нашлись и такие горячие головы, что за мечи и луки схватились, потом даже раненые были. Тогдашний король мерсийский, Пенда, отряд рыцарей в Талгарт послал – маму освобождать. А они, мама и папа, из ворот вышли – счастливые, за руки держатся, и Ладди тоже с ними… А потом мама брачный договор их, по всем правилам заранее в Кер-Сиди составленный и печатью скрепленный, всему честному люду и зачитала. Ну, подивились ему и короли, и рыцари, и простые люди – а потом как-то и решили, что лучше-то ничего и не придумать: и мама с прежними правами остается, и муж у нее хоть и молодой чересчур, да уже герой прославленный, и надежда дождаться наследника ушастого есть. Ну а состязание – пришлось его Сенату отменять, куда ж тут денешься!

     – Так ты, выходит, наследница всего Придайна? – ахает Орли.

     – Хуже… – вздыхает Танька. – Трон верховного короля Британии наследовать-то должен кто-нибудь из детей Гулидиена и Кейндрих, а из-за меня одни лишь раздоры и будут – и не только в Британии. Да я себя ни на каком троне и видеть-то не хочу – я же тебе даже объясняла почему. Я совсем о другом для себя мечтаю: путешествовать по лесам и горам, собирать травы и букашек, узнавать о них новое, делиться тем, что узнала, с другими людьми. И семью я хочу нормальную: мужа, которого буду любить, которому смогу родить детей – а не того, которого мне найдут из государственных интересов. Я ведь правда собираюсь просить маму, чтобы она ни за что не делала меня официальной наследницей! Смог же когда-то великий Мерлин ради знаний отказаться от прав на престол, по крайней мере так у нас старые сказания говорят, – а я чем его хуже? Да и мама у меня ведь, по счастью, и так ни умирать, ни даже стареть не собирается. Так что, может, всё и обойдется как-нибудь.

     Орли задумчиво смотрит на подружку-сиду.

     – Может, и правильно ты решила. Добрая ты слишком для королевы: во всех только хорошее видеть хочешь, а зла и не замечаешь. Смотри: у тебя даже для этих… ну, которые леди Хранительницу замуж насильно выдать хотели, бранного слова не нашлось, да что для них – даже для тех, которые Санни нашу увезли. Да и мои слова дерзкие ты уже два раза простила – кто б еще так сделал? А еще ты врагов убитых жалеешь – разве ж так королеве можно? Добрую-то королеву вмиг вокруг пальца обведут – да без королевства враз и оставят, а то и без головы. Зато для ведьмы такая доброта – в самый раз. А для ши ведьмой травной быть не хуже, чем королевой: и почет будет, и уважение, и богатство. Люди тебя любить будут, за лечением все потянутся. А травница из тебя уже и сейчас сильная: я вот не пла́чу по ночам совсем с тех пор, как стала твой зверобой пить… Смотри, я даже после того, что Тегуин этот наделал, не особо печалюсь. И глаз у меня после твоего бальзама больше не болит, а скоро и чернота под ним пройдет. Да и Кайлу с тобой хорошо будет: если захворает, мало ли, или ранят – так поможешь ему, вылечишь.

     Танька лишь пожимает плечами в ответ. Ох, и не уверена она, что добрым ведьмам так уж хорошо живется! Но переубеждать подружку сиде вовсе не хочется – тем более что Танька догадывается: уж повидала-то Орли в жизни своей куда больше, чем она...

     А бричка катит и катит по гвентской запыленной дороге.

     Глава 14. Поход в Кер-Леон

     Вечер, солнце клонится к закату. Кажется, необычно солнечные для Камбрии дни закончились: на небо с запада медленно, но неотвратимо наползает сплошная пелена серых облаков. Под сенью старого дубового леса и без того сумрачно – а теперь, того и гляди, станет – разумеется, по человеческим, а не сидовским меркам – совсем темно. Три расположившиеся на траве неподалеку от брички путешественницы, две молоденькие рыжие девушки и их черноволосая спутница постарше, торопятся закончить то ли обед, то ли ужин, пока не заморосил дождь. Орли и Эмлин вместе хлебают горяченную перловую кашу из одного походного котелка. Танька, понуро приопустив уши, доедает остатки свиного окорока, подаренного им всем еще дядей Кейром. Сиде неловко оттого, что все мясо досталось ей одной, но деваться некуда: не только скрибонесса, но и подружка-ирландка решительно отказалась от окорока в ее пользу. Орли так и заявила, когда Танька заикнулась было о честной дележке:

     – Не выдумывай, холмовая: мы-то и на каше проживем, а вот что с тобой без мяса приключиться может, мне леди Эмлин не только рассказала, но и картинки показала. Бедненькая!

     Ну вот как с ними быть! А Эмлин-то, оказывается, еще и «сидовский справочник», как у тети Брианы, с собой возит: не иначе чтобы, если что с подопечной случится, правильно ей помощь оказать. Только Таньке-то ото всей от этой заботы и неловко, и даже чуточку обидно.

     Не вытерпела, сказала подруге:

     – Не надо меня жалеть. Я не больная, я просто другая. И я вполне могу обойтись день-другой той же едой, что и все.

     Не убедила. Как же, не больная: ноги-то и вправду нуждаются в лечении… И теперь – хоть провались! А Орли с леди Эмлин – они, оказывается, уже обсуждают, чем кормить ее дальше: то ли рыбу ловить, то ли пытаться какую-нибудь дичь подстрелить, то ли кому-то из них в Кер-Леон на рынок отправляться. Третье – вряд ли: Эмлин ирландку и одну за покупками отпустить боится, и Таньку ей доверить тоже, а уж о том, чтобы оставить на какое-то время дочь Хранительницы без присмотра, и речи нет. А всё – из-за той поломки колеса возле Лланхари: потеряли день, в запасы не уложились, а гостинцы от Ллеу-колесника – баловство, а не серьезная еда, мяса сиде не заменят.

     – Леди Эмлин! – не выдерживает Танька. – Поймите: я взрослая… – и тут же поправляет себя, чтобы «цензор» не возмутился: – Ну, почти взрослая!

     И взволнованно продолжает:

     – Меня действительно не нужно опекать. Ноги – ерунда. Я их сейчас обработаю – и буду бегать как ни в чем не бывало. Могу сама поохотиться, могу сходить на этот самый рынок – а могу и вообще потерпеть без мяса! Пусть лучше его наши солдаты себе купят, им сейчас оно нужнее перед дальней дорогой…

     – Леди, о снабжении солдат не беспокойтесь, – спокойно отвечает Эмлин. – Поверьте, провизии у них достаточно, и закупается она уж точно не на городском рынке Кер-Леона.

     – Холмовая… – начинает было говорить что-то подружке ирландка – и тут же замолкает, удивленно смотрит на сиду. А Танька – она свернулась в комок, обхватила руками низкорослый чахлый дубок и тихо, почти беззвучно рыдает. Орли кидается к сиде, обнимает ее, пытается утешить, хоть и не понимает причин ее слез, – но та не успокаивается. Наоборот, плач ее только усиливается, становится громким, отчаянным… и каким-то заразительным. Вот уже и у Орли начинает щипать в глазах, из них сами собой выкатываются слезинки. Не успевает она опомниться, как тоже принимается рыдать в три ручья, позабыв почти что обо всем, и только где-то в самом дальнем закоулке ее сознания удерживается последнее разумное чувство – недоумение от происходящего. А потом на Орли обрушивается, заполняет собой, подавляет всё остальное удивительное ощущение, будто бы она сама и ее волшебная остроухая подруга – одно целое, одна душа на двоих. Это чувство все нарастает и нарастает – пока не превращается наконец в то самое блаженное умиротворение, какое бывает в раннем детстве, когда светит весеннее солнышко, ты на руках у мамы, а она улыбается тебе и говорит что-то ласковое. И вот уже словно и нет за спиной ни потери любимой крохи-сестренки, ни пламени над крышей дома, в котором ты выросла и без которого еще недавно не могла и вообразить свою жизнь, ни дальней и страшной дороги в неведомую страну Глентуи, где правит грозная ши по имени Немайн, ни проводов любимого на непонятную далекую войну…

     Танька и Орли приходят в себя почти одновременно, обе размягшие, расслабленные, блаженствующие – несмотря на вовсю уже накрапывающий сентябрьский дождик, нашедший прореху в лесном пологе как раз над ними, на намокшую одежду, на стоящую рядом хмурую леди Эмлин.

     – Ты со мной поосторожнее обнимайся, – улыбается сида, – а то и вот такое может случиться!

     – Что это было, холмовая? – удивляется ирландка. – Колдовство твое какое-то?

     – Пока не знаю, – честно отвечает Танька. – Мама говорит, что «накрыть» легко может любую женщину, обнимающуюся с сидой, – ну, и саму сиду вместе с ней тоже. Мы с мамой, бывает, вот так вместе плачем, когда у меня что-нибудь неприятное случается и она меня утешить хочет. Вообще, спасибо тебе: мне очень сильно полегчало, да и дурь разную из головы повыбило… А вот из-за чего такое происходит – я думаю, этого тебе точно никто не объяснит. В книжке, которая есть у леди Эмлин, об этом нет ни слова, да и в маминой большой – тоже, по-моему, ничего. Я думаю, по правде говоря, что это какое-то летучее вещество: должно быть, оно выделяется, когда мы плачем. Но это, конечно, еще проверять надо…

     И замечает непонимающий, вопросительный взгляд подруги.

     – Я тебе сейчас иначе объясню, Орли! В общем, если я права, то это значит… Ну, представь себе: у тебя плохое настроение, а ты берешь пузырек со слезами сиды, открываешь его, нюхаешь, чуточку плачешь – и всё в порядке, настроение исправлено!

     – И никакого зверобоя не надо? – удивляется Орли.

     – Ну да. Правда, действовать эти слезы будут, похоже, только на женщин, да еще и плач у них вызывать – но зато и от света солнечного потом прятаться не придется. Как тебе моя придумка? Здо́рово же!

     – Здо́рово! – соглашается ирландка. Но тут же продолжает: – Только знаешь что, холмовая: ты особо-то об этом нигде не рассказывай!

     – Но почему? – недоумевает Танька.

     – А потому. Вдруг кто-нибудь решит, что это зелье можно не только из слез ши получить, а, например, и из крови тоже? И как примутся на вас, на холмовых, охотиться! Или поймают тебя, посадят в клетку – и будут мучить, а слезы в горшочек собирать – а то и просто лук нюхать заставят.

     Танька представляет себе описанную Орли картину, отчего-то ей делается смешно, и она принимается хохотать – чуть ли не так же заразительно, как только что плакала. Но странное дело: никто ее смеха не подхватывает. Орли лишь чуточку, как-то виновато даже, улыбается, а леди Эмлин – та и вовсе серьезна.

     – Между прочим, прислушайтесь к этим словам, леди! – говорит скрибонесса. – Вот и еще одна причина, по которой вам не следует разгуливать одной по незнакомым городам. Мало того, что какой-нибудь негодяй может решить вас ограбить или вами как женщиной заинтересоваться с не самыми достойными целями, так еще и вот такой колдун может повстречаться, который вознамерится из вас зелья получать. Я думаю, об этой опасности сто́ит и леди Хранительнице рассказать: по-моему, до сих пор никто о ней и не задумывался. Так что, Орли, спасибо вам большое!

     Ирландка пытается скромно опустить глаза – но они все равно сияют. А Танька – та уже никак не реагирует на слова скрибонессы – потому что она вроде бы здесь, а вроде бы уже где-то далеко-далеко… Устроившись под тентом брички, сида вооружилась бумагой, чернильницей и пером и, высунув от усердия кончик языка, что-то старательно чертит левой рукой.

     Орли и Эмлин переглядываются друг с другом: одна – недоумевающе, вторая – с видом знатока. Кажется, скрибонесса хочет что-то сказать – но в последний момент раздумывает и лишь загадочно улыбается самыми краешками губ.

     А Танька в это время увлеченно набрасывает на листе бумаги схему эксперимента – с ее собственными слезами и «обнимашками». Во-первых, нужно разделить одно и другое: может, слезы тут и ни при чем вовсе? Во-вторых, если дело все-таки в слезах, нужно выяснить, все ли они действуют одинаково: вдруг, например, те, которые от лука, для улучшения настроения не годятся? Ну, и конечно, нужно придумать какой-то контроль: без него же эксперименты ставить нельзя, иначе потом результаты и объяснить не сможешь! И получается такая вот таблица: четыре столбца, три строки. Слезы сиды «натуральные», слезы сиды «луковые», слезы человеческой девушки, простая вода. Объятия сиды, объятия человеческой девушки, без объятий… Ой! А если это вещество нестойкое? Тогда, выходит, нужно испытать слезы разной свежести! А еще нужны добровольцы-испытуемые – хотя бы десять девушек… Да где ж их взять-то столько, вот незадача-то!.. Может быть, однокурсниц попросить? Медб, Каринэ… Серен? Нет, эта почти наверняка откажется: и суеверная, и просто вреднючая. Санни? Вот она точно согласится! Но… Три человека – мало! Вообще-то еще Орли есть… Четыре – все равно маловато. Обратиться на другие курсы? А что, это идея! Ой… Как же слезы-то из себя без лука выдавить? Какую-нибудь неприятность вспомнить? Так ведь все равно не угадаешь, получится заплакать или нет. Ладно, авось что-нибудь потом придумается... А объятия сиды без свежих «натуральных» слез как обеспечить? Опять незадача! Хотя… Пожалуй, можно попробовать замотать себе голову чем-нибудь непромокаемым и не пропускающим никакие испарения! Только вот дышать-то как при этом?.. О! Идея: соломинку в рот – и через нее, как разведчик под водой! А можно и вовсе обойтись: минут десять сид вполне может и не подышать без особого вреда для себя, а если верить справочнику – то даже и дольше… Увлекшаяся Танька даже не замечает, как Орли заботливо подставляет ей глиняную кружку с дымящимся ароматным отваром иван-чая, но все-таки машинально берет ее в руку – и принимается отхлебывать глоток за глотком… А завершив с таблицей, хватается вдруг за голову: она же не записала в дневник свои наблюдения за осой в Лланхари! Скорее сюда полевой дневничок! Когда же это было-то – вчера?.. Так, выехали мы третьего, в ночь на четвертое были у дядюшки Кейра – значит, в Лланхари добрались в ночь на пятое сентября! Выходит, с маленьким Даем мы гуляли сегодня с утра… Ну да, я же последний раз днем спала, а не ночью, – значит, утро было не вчера, а сегодня. Так и запишем!

     5 сентября 1431, 1-я пол. дня, дер. Лланхари, кн. Б. и М. Ронда, Глиусинг, Британия. На песчаной дорожке крупная оса с тонким черно-красным брюшком напала на зеленую гусеницу еще больших размеров, чем она сама, и много раз ужалила ее в разные членики туловища, после чего та стала неподвижной. Затем оса забралась на гусеницу сверху, ухватила ее челюстями за передний конец тела и протащила по песку несколько метров. После этого оса раскопала в песчаной почве вход заранее приготовленной норки, затащила в нее гусеницу, зарыла норку и улетела.

     Подумав, Танька на всякий случай приписывает:

     Записано вечером того же дня по памяти.

     И начинает мысленно ругать себя за разные огрехи: что не определила по «цветочным часам» даже примерное время наблюдений, что не измерила хотя бы в шагах проделанный осой путь по дорожке, что не раскопала норку и не посмотрела, как она устроена изнутри, много ли там запасов, какие они, есть ли там осиные личинки или яйца… А потом воображение уносит ее в Кер-Сиди, на свой факультет. Эх, хорошо, должно быть, сейчас тем, кто не отправился ни в какие странствия, кто сидит в аудиториях и узнаёт что-то новое… Ага, например, на занудном семинаре батюшки Элиана! Танька не удерживается, с отвращением фыркает. И наконец возвращается в реальность.

     – Холмовая, кончай уже колдовать: некогда! Ножки-то твои лечить будем? – трясет сиду Орли. – Стемнеет же скоро, я ведь не увижу ничего совсем!

     – Ой… Ну я и ротозейка! – ужасается Танька. – Пока свои записи делала, должно быть, уже и ночь настала… Орли, тебе очень темно?

     – Что ты! – смеется подруга. – Еще же солнце не село!

     Ну вот! Попробуй-ка быстро разберись, светло для людей или ни зги не видно, если ты сама чуть ли ни все сутки напролет видишь почти одинаково… А примешься кому-нибудь это объяснять – так ли́бо не верят, либо завидуют. Было бы чему! Сида покорно складывает все свои бумаги обратно в походный саквояжик, достает «аптечную» корзинку, принимается в ней копаться… Орли ждет минуту, другую, третью... Наконец не выдерживает.

     – Эй, холмовая! Что там у тебя? Помочь?

     А Танька не знает, что и сказать в ответ. Очень уж не хочется ей признаваться в том, что все запасы бальзама Анны Ивановны – на донышке горшочка, что их хватит разве что на один раз, да и то с трудом. Но куда деваться-то?

     – Орли, вот это – всё, что осталось... – Танька смущенно протягивает горшочек подруге.

     – Ну, на разок хватит, – беспечно отвечает та, заглянув внутрь. – А потом, видать, придется тебе еще зелья сварить.

     Легко сказать «сварить»! Травы-то нужные – они ведь растут не везде, да и собирать их полагается в правильное время. Вот, например, сребролист19: его же листья для зелья годятся, только пока растение цветет! А в сентябре-то его цветущим, пожалуй, и не встретишь, разве что какое-нибудь запоздавшее растеньице попадется. Зверобой – тот тоже отцвел давным-давно. Из всего нужного один лишь тысячелистник белеет еще вовсю по пастбищам – да только пользы от него тоже уже особой нет: все сроки сбора давным-давно миновали. К тому же остальных трав в лечебном бальзаме он все равно не заменит. А еще, между прочим, для бальзама основа нужна, хотя бы свиной жир, – правда, лучше бы к нему еще и воск добавить, и оливковое масло. Вот где всё это здесь раздобудешь?..

     Вздохнув, Танька принимается объяснять:

     – Понимаешь, Орли... Не соберу я уже нужных трав ни в поле, ни в лесу: поздно, лето кончилось. Так что остались мы все без бальзама Анны Ивановны – из-за моих ног дурацких.

     И вдруг в голову сиде приходит решение – простое-простое!

     – Орли... Вот если бы мне в Кер-Леон попасть! Там бы я и для зелья своего все нужное раздобыла, и, заодно бы, еды купила для нас для всех.

     И, заметив сомнение в глазах подруги, тут же продолжает:

     – Зелье – оно ведь не только мне надо. А если ты, например, ушибешься или поранишься – чем я тебя лечить буду?

     А потом, улыбнувшись, приводит решающий аргумент:

     – Между прочим, синяк-то под глазом у тебя все еще виден. А будь у меня запас бальзама – я бы тебе его, может быть, и убрала.

     И на всякий случай оглядывается на стоящую возле брички Эмлин.

     – Список нужных трав подготовьте, леди, – как-то очень хмуро говорит та, должно быть, поймав Танькин взгляд.

     – Но... Леди Эмлин, а вы сможете отличить правильные травы от неправильных? – осторожно, самым почтительным и робким тоном спрашивает сида. И, боясь обидеть скрибонессу, на всякий случай поясняет: – Понимаете... Травы – их ведь очень тщательно выбирать надо. Если они пересушенные или, наоборот, чересчур влажные, или даже просто не в то время собраны – всё, лучше их сразу выбросить. Если в них есть какие-нибудь посторонние примеси – это еще хуже, там ведь и ядовитые растения попасться могут. А бывает и так, что продавцы и вовсе обманывают, выдают одни травы за другие. И... Леди Эмлин, вы не подумайте, что я вам не доверяю, просто обманщики среди них бывают очень искусные. Однажды какой-то торговец даже Олафа нашего провел, а уж Олаф-то в растениях лучше всех на курсе разбирается. Хорошо, что тогда он учебное задание выполнял, а не лечил кого-нибудь по-настоящему!

     Эмлин задумчиво смотрит на Таньку, на ее горящие надеждой зеленые глазищи, потом переводит взгляд на изо всех сил старающуюся выглядеть равнодушной Орли... Наконец, вздохнув, кивает головой.

     – Что ж... Говоря по правде, мне эта затея не особенно нравится, но делать нечего. Отправляемся в Кер-Леон – все втроем, вместе.

     И, заметив, как радостно засияли лица ее обеих рыжеволосых спутниц, тут же грозно добавляет:

     – Великолепная, очень прошу вас ограничиться только зельевыми лавками, и уж точно вам не сто́ит гулять одной по незнакомому городу. Орли, вас это тоже касается в полной мере. А я... я, пожалуй, останусь у городской стены при бричке.

     Только вот выражение глаз у Эмлин делается при этих словах таким хитрым, что Танька сразу же догадывается: ох, не будет сидеть ее верная охранница при лошадках! Наверняка отправится следом и будет, как прежде, незаметно ее оберегать от разных опасностей. Сиде, как уже не раз бывало, делается неловко от этой опеки... но почему-то еще и спокойно, и даже как-то по-домашнему уютно.

     ***

     Старинная Иска Силурум, Кер-Леон, Крепость Легиона, сердце Гвента!.. Улегшийся в излучине Уисга подобно старому, но еще могучему льву, город, несмотря на свой почтенный по камбрийским меркам возраст, по-прежнему бодр и шумен. Здесь вполне мирно уживаются друг с другом старые здания, от которых так и веет римскими временами, и новые постройки, многие из которых сооружены на гленский лад – не иначе, их проектировал кто-то из выпускников родного для Таньки университета Кер-Сиди. В Кер-Леоне, как и триста лет назад, помимо привычного сиде камбрийского языка – впрочем, все-таки чуточку иного по сравнению с наречием Диведа и Глентуи, – живет и здравствует звонкая латынь, на которой разговаривают между собой просвещенные горожане. Может быть, местное произношение и покоробит какого-нибудь пуриста, если он вдруг заявится сюда из римской Африки, трепетно хранящей классический язык, но британские потомки имперских легионеров вряд ли с ним согласятся. Да и в самом деле: разве ушел римский дух из этого города вместе с самозваным императором Константином? И что из того, что на черно-желтом флаге, развевающемся над каменными стенами форта, вместо козерога, когда-то служившего эмблемой Второму Августову легиону, ныне красуется алый дракон? Главное другое: не прервалась культурная нить, связывающая нынешнее поколение керлеонцев с их предками-римлянами.

     Впрочем, каждый четверг латынь ненадолго, но основательно сдает здесь свои позиции камбрийскому наречию простого народа: ведь именно в этот день едва ли не все окрестные фермеры и ремесленники съезжаются на рынок, с давних пор расположившийся неподалеку от главных ворот, на пересечении Верхней и Крестовой улиц. А дважды в год, летом после Троицы и осенью в Самайн, здесь открываются ярмарки, и тогда Кер-Леон становится особенно многолюдным и разноязыким. Кто-то из здешних бардов именно на осенней ярмарке как-то раз срифмовал названия двух городов, Кер-Леона и Вавилона, и шутка эта прижилась. И немудрено: каких только языков не услышишь здесь в ярмарочное время! Перебивая камбрийскую и латинскую речь, звучат разные диалекты ирландского: и напевный южный мунстерский, и жесткий северный уладский, и основательно разбавленный камбрийскими словами говор местных десси, живущих в Британии уже несколько поколений. А еще на рынке слышны и мелодичное наречие торговцев-греков, и отрывистые, кажущиеся грубыми на его фоне слова языка мерсийских англов, и гортанная речь наряженных в диковинные пестрые одежды купцов из таинственных восточных стран...

     Именно к городскому рынку сейчас и идут по утреннему предместью Кер-Леона две юные девушки. Одетые по-ирландски, с изрядно выцветшей мунстерской вышивкой на поношенных, заштопанных почти одинаковых буро-зеленых платьях, обе рыжие и веснушчатые, они выглядят как родные сестры, как дочери небогатых десси – ремесленников, рыбаков или мелких торговцев, должно быть, приехавших в Гвент по каким-то делам. На девушек никто из прохожих особо не обращает внимания – разве что идущий навстречу молодой парень скользнет по ним заинтересованным взглядом – да и переключит тут же свое внимание на кого-нибудь еще. И разве догадаешься, какие усилия приложила Эмлин, чтобы сделать Таньку и Орли такими неприметными! Пригодились и одежки из сундучка Орли, и содержимое сумки самой скрибонессы, и удачно нашедшиеся в деревне подручные материалы. Но все равно времени на маскировку ушло много. Особенно долго пришлось провозиться с сидой: очень уж бросался в глаза странный голубоватый цвет ее лица. Вот и пришлось Эмлин пустить в ход снадобья, о которых приличная благовоспитанная камбрийка и знает-то только понаслышке: пудру, румяна, грим. Зато когда она нарисовала на аккуратном, чуть вздернутом носике Таньки последнюю веснушку и предложила сиде посмотреться в зеркальце... Вот чего Эмлин даже предположить не могла – так это того, что ее подопечная так невероятно обрадуется своему новому лицу, совсем по-простонародному загорелому и обветренному, что она кинется к ней с объятьями, чуть не погубив своими слезами весь почти двухчасовой гримерский труд: «Милая, милая Эмлин! Какое же тебе спасибо! Я теперь совсем человек! Как хорошо-то! Вот бы навсегда такой и остаться!»

     А сейчас Танька быстрым шагом, почти что бегом, насколько только позволяют ее несчастные стертые ноги, несется вдоль старинной, еще римских времен, каменной стены форта. Орли едва поспевает за ней, то и дело смахивает со лба рукавом капельки пота. В какой-то момент утоптанная песчаная дорожка приводит девушек прямо к римскому амфитеатру – здесь, в отличие от Кер-Мирддина, он не был ни во что перестроен и вполне сохранил свой исконный облик. Если верить долетающим до Кер-Сиди рассказам, то в его стенах теперь ставят спектакли поклонники греческого театра, а барды исполняют свои баллады... Жаль, некогда погулять вокруг амфитеатра, рассмотреть его как следует, послушать, о чем шепчут его старинные камни, помнящие бьющихся друг с другом гладиаторов и жаждущую крови упоенную зрелищем публику... Может быть, камни тихо оплакивают жертв этих схваток? Вот и Орли, похоже, что-то почувствовала, хоть наверняка и не слыхивала никогда о гладиаторских боях.

     – Холмовая, а что это за крепость такая круглая? – робко шепчет ирландка, держа Таньку за рукав. – Страшная она какая-то...

     – Это не крепость, это место для зрелищ, – улыбается сида. – И нет в нем сейчас ничего страшного.

     И, чтобы не рассказывать и вообще не вспоминать больше о кровавых римских потехах языческих времен, тут же меняет тему:

     – Слушай, Орли, а почему ты меня все время не по имени зовешь, а всё холмовой да холмовой? Я, конечно, привыкла уже, но все-таки… А сейчас меня так и вовсе называть нельзя: вдруг кто-нибудь услышит да и присмотрится ко мне как следует! И что тогда делать будем?

     – Так боюсь же я, – честно признается ирландка. – Вдруг забудусь, назову тебя по имени – а ты и уйдешь от меня, да больше и не вернешься.

     – Да меня же все друзья Танни зовут – и ни от кого я еще не сбежала! – смеется сида.

     – Ну да! Где они сейчас и где мы? – тут же возражает Орли – и вдруг бледнеет, явно чего-то испугавшись.

     – Холмовая… Танни! А мы-то сами точно вернемся?

     Танька, конечно же, находит, что сказать в ответ: и то, что Танни – это все-таки не полное ее имя, а значит, и не совсем настоящее, и то, что зовут ее так друзья уже несколько лет, и что сама она – не шелковинка какая-нибудь, чтобы от собственного имени убегать, а, как-никак, дини ши… И «цензор» ее внутренний, кажется, вполне соглашается со всеми этими аргументами – помалкивает, никак о себе не напоминает. Только вот на сердце у сиды становится как-то неспокойно, неуютно… Кажется, мама называет такое состояние «на душе кошки скребут»… Правда, живой кошки-то Танька как раз и не видывала – только картинки да привезенные из Египта кошачьи мумии.

     – Не надеялись бы вернуться, да еще и с Санни вместе, – не поехали бы, правда же? – преувеличенно бодро отвечает сида – так, по сути дела, и не ответив на вопрос подружки. Но Орли, кажется, удовлетворяется и этим: облегченно вздыхает, улыбается…

     Между тем дорожка устремляется в узкий проход между амфитеатром и крепостной стеной, пересекает его вдоль и наконец прямо перед городскими воротами вливается в широкую мощеную дорогу. На мостовой Танька и вовсе переходит на бег – чтобы поскорее проскочить мимо стражника, а то вдруг тот все-таки углядит в худенькой большеглазой десси что-то странное!

     За воротами дорогу немедленно обступают дома́, и она, превратившись в самую настоящую улицу, быстро приводит Таньку и Орли прямо к большой площади. Запыхавшиеся девушки с разбегу вылетают на открытое пространство – и растерянно останавливаются: площадь оказывается неожиданно пустой и немноголюдной, вопреки всему, что Танька прежде слышала о здешнем рынке. Сида откровенно разочарована – и, похоже, в этом не одинока. Вот и Орли, кажется, недоумевает. Дернула опять Таньку за рукав:

     – Холмовая... ой, то есть Танни! Это, что ли, та самая площадь? А торг-то где?

     – Тс-с!.. – сида прикладывает палец к губам. – Дай послушать! Может быть, я что-нибудь важное узна́ю.

     И приподнимается на цыпочки, вытягивает шею, сосредоточенно прикрывает глаза. Проходит минута, другая... Танька стоит почти неподвижно, лишь чуточку поворачивает голову то влево, то вправо. Орли тоже замерла и, не отрывая глаз, смотрит на то, как на голове у ее подруги быстро вертятся под разными углами длинные сидовские уши, предательски шевеля темно-рыжие локоны, тщательно уложенные поверх них заботливой Эмлин. Наконец ирландка не выдерживает, тревожно восклицает:

     – Холмо... Танни! Может ты лучше, смотреть будешь, а не слушать? А то уши твои – они же сейчас целиком наружу вылезут!

     – Тс-с! – шепчет Танька в ответ. – Подожди, пожалуйста! Там, кажется, что-то про Мерсию говорят!

     И еще через минуту, облегченно вздохнув, поясняет:

     – Да я бы с удовольствием смотрела, а не слушала, – только много ли я увижу? Уж о чем разговаривают вон те два ирландца, видишь? – и показывает на две мужские фигуры, виднеющиеся на довольно большом расстоянии от девушек, – это-то я точно не рассмотрю. И вообще... У меня ведь глаза-то неправильные!

     – Как это «неправильные»? – искренне недоумевает Орли. – Они же у тебя вон какие большущие! Неужели же они хуже моих видят?

     – Просто иначе, – пытается объяснить Танька. – А хуже или лучше – даже не знаю, что и сказать. Я если вперед смотрю – по сторонам вообще ничего не вижу, если вбок гляну – всё впереди исчезает. Если вдали что-нибудь разглядываю – вблизи все расплывается, если что-то мелкое близко рассматриваю – остальное вообще пропадает. У людей ведь не так, правда же? И цвета я тоже вижу не по-человечески. Смотри: видишь, вот это сребролист, та самая травка, которая мне нужна для бальзама... – и Танька показывает на припозднившееся растеньице, решившееся зацвести в начале осени совсем рядом с дорожкой. – Нормальным людям кажется, что его цветки целиком желтые – а я вижу, что желтые у них только кончики лепестков, а вся серединка серебряная.

     Орли срывает цветок, внимательно разглядывает его, подносит к самым глазам – но никакого серебра разглядеть так и не может. Листочки у растения – те да, и вправду, поблескивают чуточку – но лепестки-то совершенно желтые, что бы там холмовая ни говорила! Однако спорить с подругой ирландка не решается: знает, что сида врать не станет. Раз видит серебро – значит, так и есть. Ну или холмовая просто ошибается, такое ведь тоже может быть. Рассказывают же люди про «золото фэйри», которое на самом деле просто зачарованные добрыми соседями прошлогодние листья. Так, может, какая-нибудь ведьма в отместку холмовым заколдовала этот цветок так, что он теперь кажется фэйри серебряным? А что, почему бы и нет?.. Ой!

     Орли вздрагивает, передергивает плечами – и решительно бросает цветок в дорожную пыль. Ох, совсем не о том она сейчас думает! Та́к сюда спешили – ну а дальше-то что? И что там про Мерсию-то эти двое говорили?

     И вновь она теребит Таньку за рукав, а когда та оборачивается – сразу вываливает на нее целую кучу вопросов.

     – Холмовая... Танни! Дальше-то что делать будем? Зелья-то твои где теперь искать? А про Мерсию ты что-нибудь расслышала? А Санни они, часом, нашу не вспоминали?

     И бедной сиде приходится собираться с силами, искать на всё на это ответы. Наконец, вздохнув, Танька принимается объяснять:

     – Ну да, на такой пустой площади мы нужные тра́вы купим вряд ли. Значит, будем искать лавку где-нибудь в другом месте!

     И со стыдом понимает, что, вопреки всем предупреждениям Эмлин, радуется нашедшейся веской причине погулять по городу. Да так радуется, что сердце у нее бешено колотится, а на лице, несмотря на все усилия справиться с собой, того и гляди появится довольная-предовольная улыбка. Позор-то какой, только бы Эмлин не увидела!

     – Может, лучше прямо здесь сребролист и соберем? Видишь, он же еще цветет! – неожиданно благоразумно предлагает в ответ Орли. – Давай я тебе помогу – если хочешь, конечно. Уж эту-то траву я знаю, ни с какой другой не спутаю!

     – Да поздно уже сребролист собирать! – откликается Танька, и получается это у нее неожиданно весело и звонко. – Все сроки же прошли! Что толку с того, что он цветет, если в нем нужных веществ уже не осталось? Только зря растения погубим! Да и не только сребролист нам нужен, а еще много что. Пошли уж дальше – лавку искать!

     И, преисполненная долгожданного чувства свободы, решительно шагает на мостовую.

     – Про Мерсию-то они что говорили? – настойчиво напоминает Орли.

     – А... – спохватывается сида. – Ну, ругались эти ирландцы, что зря туда приехали. Хотели в войско к королю наняться – а короля-то в столице и нет! Теперь вроде бы хотят в Диведе счастья попытать. Так что ничего для нас интересного.

     – Это скотты-то – и в Диведе? – неожиданно фыркает в ответ Орли. – Они что, спятили совсем? Да их наш старый Гулидиен так встретит, что они до самого своего Дунадда бежать будут, а то и в Банехар вплавь отправятся!

     – Скотты?... – переспрашивает удивленная Танька. – Почему ты так решила?

     – А ты их лейне видела? – и ирландка снова фыркает. – Рваные, серые, некрашеные. Ты когда-нибудь такое позорище у деши встречала? Да у нас так одни только рабы и ходят – а эти-то – воины, с мечами. Скотты это уладские, вот! Самые что ни на есть разбойники!

     Танька с удивлением смотрит на подругу, потом озадаченно всматривается в далекие фигуры уходящих с площади ирландцев. И правда, длинные рубахи-лейне у обоих протертые до дыр во многих местах, грязно-серые, разве что вышивка на них цветная... Ой! А узор-то на обеих рубахах вышит и правда уладский: как раз такой, как был у короля Дал Риады, когда он явился на переговоры в Кер-Сиди! Выходит, ирландцы эти – из королевского клана?.. А что, почему бы и нет? Вот и Орли, и Кайл, и Падди – они же такие же Дал Каш, как и диведский король, и это ничуть не делает их ни богатыми, ни знатными! Только вот...

     – Подожди-ка, Орли! – вдруг взволнованно восклицает сида. – Что-то в этом во всем не сходится – а понять, что именно, никак не получается. Дай-ка я еще подумаю!.. Смотри, Орли: вышивка на лейне у обоих какая?

     – Холмовая, ты смеешься надо мной, что ли? – кажется, ирландка даже обижается на Таньку. – Да разве ж я отсюда такое увижу?

     – Зато я разглядела! – радостно заявляет сида – И знаешь, какой у них на во́ротах вышит узор? Точь-в-точь как у короля Домангарта!

     – Так я ж и говорю: улады, – и Орли пожимает плечами.

     А Танька тут же продолжает:

     – А вот теперь слушай! Если это улады, то какой выговор у них должен быть? Уладский, правда же? Только вот разговаривали-то эти двое друг с другом совсем не по-уладски! А знаешь как? Ты не поверишь! По-мунстерски они говорили – точь-в-точь как ты! Понимаешь, что это значит?

     Орли сразу же кивает головой. Потом твердо говорит:

     – Значит, изменники это! Таких у нас в Мунстере не прощают. Любой О'Кашин изменника может убить – и ничего за это ему не будет, только похвалят!

     И надолго замолкает.

     Этайн смотрит на подругу – и не узнает ее. Куда делась шумная, вечно восторженная Орли? Серьезное, чуть побледневшее лицо, закушенная нижняя губа... Ну вот разве можно так огорчаться из-за того, что кто-то из совершенно незнакомых тебе людей, пусть даже земляков, оказался негодяем? Танька в последний момент сдерживает готовую сорваться с языка глупую фразу: вдруг догадывается, что не просто так опечалилась ее подруга. Может быть, кто-то из ее родни изменил своему клану? Нет, лучше о таком не спрашивать... А вот ободрить, пожалуй, можно!

     – Знаешь, мунстерская, а может, и не изменники они никакие вовсе? Может, они, наоборот, зачем-то уладами прикинулись, а сами-то верны и королю своему, и клану?

     Орли и вправду оживляется – но не успокаивается. Теребит подол своего платья, опустила голову, что-то шепчет себе под нос... Наконец поворачивается к сиде.

     – Ты вправду так думаешь, Танни?... Именем чужого клана назваться – кто ж на такое осмелится? Это же чести лишиться!

     – Орли, а как же я-то? – пытается хоть как-то обосновать свою версию сида. – Вот смотри: мы с тобой всю дорогу одни и те же цвета носим – только ты Ни-Кашин по-настоящему, а я-то на самом деле Монтови камбрийская. Это же просто такая... ну, хитрость военная, что ли?

     – Скажешь тоже – Монтови!.. – чуть запнувшись, возражает ирландка. – Ты же невеста моего родича. Ну, вот к своему будущему клану себя и приучаешь! Да и похожи они очень, цвета наши... И вообще, ты же ши, тебе много что позволено!

     Как же хорошо, что Эмлин накрасила Таньке лицо: авось не разглядит Орли, как полиловели у сиды щеки под густым слоем грима! Ой, а ирландка-то сама тоже покраснела, да еще и как! И вдруг Танька догадывается: Орли же пытается сейчас ее оправдать – да только сама этим оправданиям не особо верит, вот и смущается... Нет, надо все-таки переключать внимание подруги на что-то другое!

     И Танька решительно предлагает:

     – Знаешь что, мунстерская! А давай мы за ними последим! Ну, пойдем за этими ирландцами следом – а я послушаю, о чем они говорят. Может, и поймем, зачем они по-уладски оделись, а если повезет, то и новости из Мерсии какие-нибудь услышим.

     – А зелья покупать когда будем? Ну, травы твои... – отзывается Орли.

     – Так еще же целый день впереди! Может быть, заодно и лавку по дороге найдем. А может, потом и на площади торговцы появятся. Пошли!

     И Орли вдруг согласно кивает головой:

     – А пошли, холмовая! Была не была!

     И подружки пускаются бегом через площадь.

     А сердце-то у Таньки колотится все чаще и чаще, а щеки горят все сильнее и сильнее, и боль в ногах кажется теперь совсем пустячной, не стоящей внимания. И все труднее оставаться на месте: нужно непременно куда-то бежать, совершать какие-то отчаянные поступки! А еще ноет грудь, совсем чуточку... Что-то очень знакомое, совсем недавнее!.. Ну конечно же! «Еще не пьяная, но глаза уже блестят» – так, кажется, тогда описала это Танькино состояние Каринэ! А потом были и бег по площади к чужому младенцу, и поднятая на Эмлин шашка... Неужели опять начинается? Как же некстати!.. Орли, Орли, ну почему ты не Каринэ, почему ты так доверяешь мне, почему не можешь вовремя остановить?

     – Холмовая, что с тобой? – верная подруга как будто расслышала так и не сказанное Танькой вслух. – У тебя глаза какие-то не такие! Тебе нехорошо, да? Давай-ка остановимся, подышим! А уж потом потихоньку пойдем лавку с зельями искать.

     Ну и кто сейчас разумнее – Этайн с ее двумя курсами университета или Орли, не ходившая даже в школу и не умеющая ни читать, ни писать? Сида останавливается, грустно улыбается – и облегченно вздыхает. Уф-ф!.. Неужели отпустило?

     А вокруг незнакомый город, незнакомые дома, незнакомые люди... Танька оборачивается назад – вот же она, рыночная площадь, совсем рядом! Вернуться, пока не поздно? Или все-таки и правда попробовать отыскать этих странных ирландцев – только без глупостей всяких? Откуда еще мерсийские новости-то узнать?

     Всё решает случай: Танька поворачивает ухо чуть вправо – и вдруг слышит где-то вдалеке уже знакомый хрипловатый высокий мужской голос, тянущий камбрийские слова на мунстерский лад:

     – Э-эй! Ты Клегга будешь?

     И раздраженный бас в ответ – тоже по-камбрийски, но акцент уже другой, саксонский:

     – Я для тебя господин Плегга, понял? Господин! И Плегга, а не Клегга! Выучись сначала говорить, одрань уладская! Что надо?

     – Известия от мерсийца!.. – выдыхает хриплый. И тут же быстро добавляет, тихо, так, что даже сида едва разбирает слова «улада»:

     – Терновник за Хабрен...

     И ответ сакса, тоже тихий-тихий:

     – Во славу Божию!

     Скрип дверных петель, хлопок – и обычный городской шум...

     Еще миг — и сида срывается с места, увлекая за собой подругу.

     – Орли, нам туда! Быстро! Ты хотела про Мерсию узнать? Вот сейчас и попробуем!

     Глава 15. О коварстве «Верескового меда»

     Если войти в крепость Кер-Леона через главные ворота, пересечь рыночную площадь и, никуда не сворачивая, отправиться дальше по Верхней улице, то вскоре на пути окажется двухэтажное приземистое здание из местного темно-бурого камня. Здание это явно было построено еще римлянами и, должно быть, имело совсем другое назначение в те времена, когда внутри форта раздавались латинские военные команды и маршировали легионеры. Но ничто не стоит на месте, и из некогда брошенной на произвол судьбы римской колонии Британия медленно, но верно превращается в новое государство – конфедерацию камбрийских королевств и их союзников. А значит, меняется жизнь и у людей, и у зданий, и у целых городов.

     Гвентские города... Их судьбы порой складываются весьма причудливо. Некогда процветавшая Вента Силурум, от имени которой возникло само название королевства Гвент, после прихода саксов на восточные британские земли оказалась в стороне от новых торговых путей, постепенно захирела и скукожилась до совсем маленького селения. Соседний Порт-Эсгевин, следующая резиденция гвентских королей, с уцелевшим зданием римского храма и с причудливого вида остатками дольмена, сооруженного в незапамятные времена каким-то неведомым народом – уж не сидами ли? – ныне вовсю застраивается доками и мануфактурами, потеряв всю былую прелесть одного из самых красивых уголков Камбрии. Зато прежде суровый и воинственный Кер-Леон, наоборот, за последние десятилетия разросся, похорошел и превратился из военного укрепления в самую настоящую столицу. А где столица – там и королевский дворец, и место собраний устроенного на гленский манер Малого Сената, а с недавних пор – еще и биржа, учреждение, где собираются по своим торговым делам местные и приезжие купцы. Ну а где много приезжих – там, разумеется, всегда будет спрос и на ночлег, и на обеды... В общем, пару лет назад случилось то, что и должно было случиться: старый заезжий дом Кер-Леона, по обычаю располагавшийся за пределами городских стен, между амфитеатром и термами, перестал справляться с потоком гостей. Выяснилось это, когда в один прекрасный летний ярмарочный день в гвентский Сенат пришло сразу несколько жалоб от приезжих торговцев об одном и том же: негде переночевать. Сенаторы посовещались, поспорили – и представили королю, молодому Моргану ап Атруису, черновик указа об учреждении в столице новых заезжих домов. Король этот черновик прочитал, подумал, вздохнул, чуть подправил, да и подписал. И вскоре в старом двухэтажном здании рядом с рыночной площадью, на радость торговым гостям и на удивление горожанам, открылась каупона «Золотой Козерог» – заведение по местным меркам весьма странное. Название-то у нее вроде бы самое что ни на есть римское – вот только на этом всё сходство «Козерога» с каупонами былых времен, пожалуй, и заканчивается. Один только хозяин его чего сто́ит! Ну, то, что никакой он не Вилис-Кэдман, – это-то как раз не удивительно: чай, Гвент – не Дивед и не Глентуи: здесь и кланы свои, местные, и даже обычаи чуточку другие. Но чтобы заезжим домом или чем-то подобным в Камбрии владел не камбриец! А господин Плегга – не то англ, не то сакс, пусть родом и из союзной Мерсии, но все равно чужак, не состоящий ни в каком клане. Одно только и примиряет с ним горожан: каупона – хотя бы по названию никакой не заезжий дом, так что ни пра́ва на созыв совета гвентских кланов, ни каких-либо других привилегий этот самый мерсиец не имеет. Вот статус почтенного сэра Мархелла ап Сейссилта, хозяина старого доброго заведения возле амфитеатра, – это совсем другое дело... Ну а раз «Козерог» – не заезжий дом, то и собирается в нем народ далеко не самый почтенный: торговцы из числа тех, что победнее, небогатые чужестранцы, а порой и вовсе какие-то непонятные и сомнительные личности. Удивительно ли, что женщины, кроме, разве что, самых непутевых и самых отчаянных, обычно стараются обходить подозрительное заведение стороной?..

     Но сейчас у двери «Золотого Козерога» стоят две юные ирландки, перешептываются друг с другом.

     – Смотри-ка, Танни! Никак заезжий дом? – показывает на дверь каупоны одна из девушек, крепко сбитая и синеглазая.

     – Не знаю, Орли... Кто же заезжие дома внутри городских стен ставит? – шепчет в ответ вторая, худенькая и пышноволосая. – И вот что, придумай мне лучше другое имя! А то ты меня Этайн называть никак не хочешь, а «Танни» – как-то оно очень уж не по-ирландски...

     – А ты откликаться-то на другое сможешь, холмовая? – с сомнением откликается первая.

     Худенькая опускает голову, ненадолго задумывается, потом решительно предлагает:

     – Ну, зови меня, скажем, Этне... Это ведь все равно что Этайн, правда же?

     – Угу, – отвечает Орли и вдруг весело улыбается. – Ну что, Этне, внутрь-то заглянем?

     И решительно берется за дверную ручку.

     * * *

     Сколоченная из дубового теса входная дверь, низкая и покрытая трещинами, украшенная грубо намалеванным на темном дереве странным желтым существом с козлиной головой и рыбьим хвостом, оказывается неожиданно тяжелой и скрипучей. Орли открывает ее с видимым усилием, осторожно заглядывает внутрь.

     – Ну, что там? – машинально спрашивает Танька, хотя доносящиеся изнутри мужские голоса, треньканье расстроенного крута и вырвавшиеся наружу густые запахи кислого дешевого пива, чеснока и тушеного мяса и так не оставляют никаких сомнений.

     – Я же говорила: заезжий дом – а ты мне не верила! – бодро отвечает сиде Орли, окончательно подтверждая догадку, – и тихонько, почти шепотом, добавляет: – Пахнет-то как вкусно!

     И говорит это Орли так соблазнительно, что Танька, к своему ужасу, ощущает вдруг, как рот у нее наполняется слюной, а в животе начинает предательски урчать. Ну вот как тут устоять?

     В последний момент перед тем, как нырнуть в приоткрытую дверь, сида все-таки чуточку задерживается на улице, осторожно, как можно незаметнее, вертит ушами, ловя летящие со всех сторон звуки, – и вдруг с удивлением понимает, что пытается отыскать среди них знакомые шаги Эмлин. Увы, ничего похожего! Разочарованно вздохнув и тут же устыдившись своей слабости, Танька делает шаг внутрь – чуть-чуть отстав от устремившейся туда же подруги.

     Помещение, в которое попадают девушки, оказывается неожиданно вместительным для не такого уж и большого с виду здания. Вместительным, но не просторным: низкий потолок и закопченные стены словно бы сжимают пространство, скукоживают его. Должно быть, здесь, по людским меркам, темно – Танька не уверена в этом точно, но догадывается: ведь окошки совсем маленькие, а на стенах горят факелы – кто ж их просто так зажигать-то будет? Полумрак – это, пожалуй, плохо: вот только красного отсвета сидовских глаз сейчас и не хватало! А вдруг кто-нибудь заметит да всполошится? И Танька на всякий случай жмурится, как на ярком солнце. А потом осторожно, стараясь не особенно заметно вертеть головой, осматривается по сторонам.

     Заезжий дом внутри оказывается почти таким же, как в Кер-Мирддине. Слева от входа в заведение – стойка, рядом с ней – две большие пузатые бочки. У дальней стены – обустроенный на римский лад очаг, по правой стороне пиршественной залы расставлены маленькие столики, а еще один стол, длинный и узкий, протянулся по ее середине чуть ли не через все помещение.

     Людей в зале совсем немного. За стойкой обосновался седой сутулый бородач с маленькими светлыми глазками: должно быть, хозяин. Возле самого очага в кресле устроился мужчина с длинными темными волосами, собранными в хвост. Танька видит только его затылок, широкие плечи и часть спины, и ей даже не понять, молод он или стар: не все же с годами седеют! Еще она замечает верхнюю часть деки крута, виднеющуюся из-за левого плеча сидящего: выходит, это он только что бренчал на инструменте! А вокруг одного из дальних столиков устроилась компания мужчин странного и воинственного вида. Пятеро, все как один смуглые, со спутанными темными волосами до плеч, с синими узорами на лицах и руках, они бурно спорят о чем-то между собой на совсем непонятном Таньке языке, полном гортанных и шипящих звуков, изредка вставляя в разговор слова и целые фразы на ирландском. Непривычна сиде и их одежда: пестрые пледы, длинные клетчатые рубахи до колен...

     – Смотри-ка, круитни! – тянет Таньку за рукав Орли. – Вон там, у окна! Самые настоящие круитни, как в Уладе! И откуда только они здесь взялись!

     И тут же задумчиво добавляет:

     – Только разговаривают как-то непонятно, совсем не по-уладски...

     – И наши с тобой не то улады, не то мунстерцы тоже здесь! – Танька показывает подруге на другой столик, самый ближний к очагу. А за ним и правда устроились два уже знакомых ирландца в серых лейне, жадно поглощают из глиняных мисок что-то горячее, исходящее паром, то и дело отхлебывая пиво из больших кружек.

     Орли поворачивает голову, куда указывает сида, вздыхает. А потом жалобно говорит, почти уткнувшись подруге лицом в висок:

     – Слушай, Этне, я на это спокойно смотреть не могу! Есть же хочется – сил нет как, аж слюнки текут!

     И получается это так громко для острого сидовского слуха, что Танька непроизвольно отшатывается, да так неудачно, что едва удерживает равновесие. Волосы ее слегка растрепываются, и – о ужас! – кажется, из-под них высовывается кончик левого уха! Осторожно поправив прическу, Танька быстро оглядывает посетителей. Уф-ф!.. Вроде бы ни ужаса, ни удивления ни на чьих лицах нет. Правда, трое из пестро одетой компании с интересом посматривают на девушек – но, пожалуй, больше на Орли, чем на сиду. А еще бородач, что за стойкой, повернулся к новым посетительницам и заученно-приветливо им улыбается. Слава богу, кажется, все обошлось – каким-то чудом...

     – С ума сошла, мунстерская! – тихо фыркает сида. – Я же сейчас чуть не упала!.. Ладно, давай что-нибудь закажем!

     – Давай лучше уйдем! – отвечает Орли. – Бог уж с ней, с едой! Вдруг потом у нас на травы на твои денег не хватит?

     И, помявшись, шепотом добавляет:

     – Да, по правде говоря, я и круитни побаиваюсь немножко. Дикари же! И этих двоих тоже боюсь...

     Девушки уже совсем было решают развернуться и направиться к выходу – но тут вмешивается бородач, стоящий за стойкой.

     – Эй, девочки! – низкий чуть хрипловатый голос, произносящий ирландские слова с акцентом, похожим на саксонский, кажется вдруг сиде подозрительно знакомым... Ну да, именно так и говорил тот, кто сначала переругивался со лже-уладами, а потом все-таки пустил их в заведение! А бородач между тем продолжает: – Что стесняетесь? Раз зашли, так делайте заказ!

     И неожиданно добродушно улыбается, а Танька вдруг чувствует: делает он это сейчас не по обязанности, а вполне искренне, по-настоящему.

     – Да заходите, заходите! – продолжает бородач из-за стойки. – Вижу: издалека! Ну и славно: путешественникам и по пятницам мясное разрешено. А у нас сегодня есть каул со свининой – как раз для вас: и недорого, и вкусно. Соглашайтесь, не пожалеете!

     И Орли, а за ней и Танька, не выдерживают, кивают головами.

     – И большую кружку пива! – решительно добавляет к заказу ирландка.

     – И чашечку кофе, пожалуйста! – робко просит сида. – Если можно, со сливками.

     Бородач как-то странно-задумчиво смотрит на Таньку, потом все-таки кивает головой:

     – Сделаем и со сливками, глазастая! Сейчас свою знакомую кликну – она и не такое готовить умеет. Долго ждать не придется: она живет совсем неподалеку... Эй, Снелла, займи пока барышень, чтобы не скучали!

     И тут же, не слушая никаких возражений сиды, исчезает за перегородкой. А к стойке выходит белобрысый мальчишка, по виду примерно Танькин сверстник, а может, даже и помладше.

     – Привет! – говорит он по-камбрийски. – Это тебя, что ли, развлекать надо?

     И ведь вроде бы ничего плохого этот Снелла не сказал – а Таньке вдруг делается обидно-преобидно: должно быть, от того пренебрежительного тона, каким мальчишка с нею поздоровался.

     – Вот еще! – фыркает сида в ответ. – Мне и так не скучно!

     – Верно, девочка! – оборачивается вдруг мужчина с крутом. Оказывается, он довольно молод, но уже изрядно потрепан жизнью: порванная и кое-как зашитая рубаха, одутловатое лицо, мешки под глазами, обвисшие неровно подстриженные усы, густая щетина на щеках... Однако выражение лица у него неожиданно довольное и веселое. Подмигнув Таньке, мужчина продолжает:

     – Как можно здесь скучать? Ведь сегодня я принес в «Козерог» новые песни!

     – Вы, должно быть, бард? – спрашивает сида. Ну, надо же что-то ответить хотя бы из вежливости! А о том, что ее собеседник – бродячий бард, догадаться и так нетрудно.

     – Должно быть?.. – недовольно, с обидой в голосе, повторяет мужчина. – Да Овита ап Гервона вся Камбрия знает! Меня и король Морган не раз на пиры приглашал, и король Гулидиен, и даже сама Немайн-Хранительница!

     Увы, из всех поэтов с мало-мальски похожим именем Этайн в состоянии вспомнить разве что римского Овидия. Но как признаться в своем невежестве, да еще и не обидеть собеседника? Потом Танька вдруг соображает: это когда же, интересно, мама устраивала пиры с приглашенными бардами? Да она же вечно занята, вечно что-то изобретает, что-то инспектирует, а еще разбирает судебные дела по всей стране – до пиров ли тут? А уж если выдается свободное время, то мама не бардов слушает, а сама поет – да так здо́рово, так красиво, как, кажется, никто больше в Камбрии и не умеет! Жаль, что никто, кроме папы, Ладди да самой Таньки, ничего этого не слышал – ни «Casta Diva», ни «Хабанеры», ни арии Лауретты... Так, может, этот Овит просто соврал? Но зачем? Странные все-таки существа люди...

     А бард всё расхваливает себя и расхваливает. И баллады-то у него самые красивые, и на круте-то он играет лучше всех, если не во всей Камбрии, то уж в Гвенте точно, и на всех-то состязаниях он оказывается победителем... Доверия, правда, от этого к его словам у Таньки не прибавляется, однако же и любопытство никуда не денешь! И когда, распалив себя окончательно, Овит ап Гервон, наконец, чуточку прикрыв глаза, начинает петь, сида и вправду принимается его слушать, позабыв обо всем на свете.

     А послушать, оказывается, и на самом деле, есть что. Может, конечно, насчет самой лучшей в Гвенте игры на круте бард и прихвастнул: ухо сиды отчетливо ловит фальшивые ноты – а что удивительного-то, если инструмент изрядно расстроен? Может, и голос у этого Овита вовсе не такой уж и замечательный: пожалуй, Эйрин, тот, что летом ушел на войну, пел на студенческих посиделках куда лучше… Но вот слова исполняемой сейчас баллады оказываются неожиданно хороши. Страдальчески-недовольное выражение Танькиного лица, появившееся было при первых звуках старого крута, как-то само собой пропадает после первых же строчек торжественной и печальной баллады:

     Хвалу пою отважной королеве Сибн верх Кинвайл,

     Ценою своей жизни спасшей тех,

     Чьи потомки ныне очистили Кер-Глоуи от скверны!

     Я помню, как пал от руки сакса старый Кинвайл,

     Как его горячая кровь обагрила зеленое поле возле Дирхама,

     Как верные рыцари сложили свои головы рядом со своим королем.

     Я помню, как полчища врагов окружали осиротевший Кер-Глоуи,

     Как пылал город, захваченный саксами,

     Да будут они прокляты во веки веков!

     Я помню, как варвары убивали беременную женщину,

     Как они распинали старого монаха на стене его кельи,

     Как они волокли на растерзание юную деву...

     И хоть Этайн давно знает и о несчастной судьбе маленького королевства на левом берегу Хабрен, стертого с лица Земли дикими саксами Хвикке и Уэссекса, и о героической гибели его юной королевы, вместе со своей дружиной отвлекшей на себя врагов, пока камбрийские монахи подземным ходом выводили детей и стариков из гибнущего города, и о ее последней мести завоевателям – все равно сердце сиды сжимается от боли, как будто бы она услышала об этой трагедии впервые!

     Высунула из кухни любопытную мордашку юная повариха-камбрийка – да так и застыла, сосредоточенно слушает барда, и по щеке ее скатывается слезинка. Хмурится и прячет глаза юный то ли сакс, то ли англ Снелла, как будто он лично виноват в произошедшем без малого сто лет назад. Повернули свои лица к певцу пестро одетые «круитни»; один из них, с темной остроконечной бородкой, что-то тихо рассказывает остальным. Даже подозрительные ирландцы – и те оторвались от мисок и кружек, прислушиваются к мелодии крута и к голосу певца...

     Но вот звучит последнее слово баллады, умолкает голос струн – и барда как будто кто-то подменяет. Исчезает вся одухотворенность и сосредоточенность его лица, теперь оно становится веселым и самодовольным.

     – Ну что, девочка, поняла теперь, что такое настоящий бард? – гордо вопрошает Овит Таньку, и сида, искренне восхищенная его песней, согласно кивает.

     Должно быть, за этой балладой последовала бы другая, а может, даже и несколько баллад, и Танька узнала бы из них много нового и интересного и о героической камбрийской истории, и о приемах стихосложения, – но судьба распоряжается иначе. И орудием ее на сей раз оказывается не кто иная, как Орли.

     – Подумаешь, песню спел! – вдруг заявляет она на ломаном камбрийском, презрительно глядя на барда. – Еще и бедную Этне совсем засмущал, она теперь и рот раскрыть боится. А Этне наша – она знаешь как петь умеет! Да тебе так, как она, ни в жисть не спеть, вот!

     И Танька с ужасом замечает в руках у подруги огромную пивную кружку – вот когда только Орли успела ее заполучить?!

     Бард с усмешкой смотрит на, должно быть, изрядно уже захмелевшую ирландку, потом с любопытством переводит глаза на Таньку.

     – Это правда, девочка? – вдруг спрашивает он сиду. – Говорят, ты поёшь лучше меня? Может, покажешь свое искусство?

     – Нет-нет, что вы! Вы спели эту балладу замечательно, поверьте! – Танька отчаянно мотает головой. – Просто моя подруга... ну, она слишком высокого мнения обо мне... А петь – да я и не пою-то вовсе... Ой!..

     Как же не вовремя в голове у Таньки вдруг просыпается давно молчавший «цензор», и как же беспощадно он ее карает за совсем пустяковую ложь! Вдруг сдавливает виски, перед глазами всё начинает кружиться, стремительно тяжелеют руки и ноги... Сида едва не падает прямо на Снеллу, лишь каким-то чудом ей удается устоять на ногах, ухватившись за край стойки. И, испугавшись, что иначе ей станет еще хуже, Танька вдруг кивает головой:

     – Хорошо, я сейчас попробую... Только я на трехструнном круте никогда не играла... Я на шестиструнном умею... ну, и немножечко на арфе...

     – Никогда о таких крутах не слышал, лгунья! – немедленно заявляет в ответ возмущенный бард. – Арфа, говоришь?.. Хорошо, я, пожалуй, дам тебе арфу! И если ты меня перепоешь, то она твоя! Но не дай бог ты, десси, порвешь на ней хоть одну струну!

     И зловеще усмехается.

     А Таньке после сказанной ею правды сразу становится лучше: резко отпускает головная боль, успокаивается пульс, а тяжесть в руках и ногах сменяется удивительным чувством необычайной легкости в теле: кажется, взмахни руками – и полетишь! И, удивляясь самой себе, сида вдруг весело улыбается и кивает в ответ.

     И вот Танька восседает возле очага, в кресле, еще недавно занятом Овитом, и возится с арфой, такой же обшарпанной и старой, как и крут, но хотя бы с привычными и знакомыми струнами. Арфу приходится долго-предолго настраивать: струн-то много, и больше половины из них фальшивят просто безумно. А потом, когда инструмент вроде бы подготовлен, настает самое сложное – выбор песни...

     Да что бы такое спеть-то? Ну не студенческие же веселые куплеты: разве можно их исполнять после баллады о королеве Сибн? Тогда, может быть, историю Берена и Лютиэн? Так страшно же: бард-то, поди, не друзья-студенты, истинную цену неумелому виршеплетству определит быстро! Нет, нужно вспомнить что-то очень героическое и с очень хорошими стихами... Да вот же!

     – Почтенный господин Овит ап... – сида, к ужасу своему, вдруг понимает, что забыла отчество барда, и немедленно ощущает, как ее лицо заливает краска. – А можно, я не свою песню исполню, а чужую... Я ведь все-таки не бард, правда же?

     – Бог с тобой, пой, что хочешь! – машет рукой Овит. – А то мне уже ждать надоело!

     Танька встряхивает головой, решительно выпрямляется в кресле, руки ее пробегают по струнам раз, другой... Звучит самая простенькая мелодия, исполнявшаяся ею еще в раннем детстве, на домашних музыкальных занятиях. Короткое вступление – и наконец раздается чистый серебристый голос сиды. По пиршественной зале «Золотого Козерога» разносятся слова, когда-то давным-давно и невероятно далеко отсюда, на другой, хоть и очень похожей, планете, написанные на английском языке, а затем переведенные на русский20. И вот теперь, переведенные в свое время уже с русского Танькиной мамой, они звучат по-камбрийски – должно быть, в первый раз перед незнакомыми людьми:

     Из вереска напиток

     Забыт давным-давно.

     А был он слаще меда,

     Пьянее, чем вино.

     В котлах его варили

     И пили всей семьей

     Малютки-медовары

     В пещерах под землей.

     Пришел правитель скоттов,

     Безжалостный к врагам,

     Погнал он бедных пиктов

     К скалистым берегам.

     На вересковом поле,

     На поле боевом

     Лежал живой на мертвом

     И мертвый – на живом.

     Танька прикрыла глаза – и чтобы лучше сосредоточиться на исполнении песни, и чтобы спрятать свои огромные радужки от дружно повернувшихся к ней посетителей «Козерога». И именно потому-то она и не видит, как бледнеет лицо у совсем юного «круитни», как его рука безуспешно пытается нащупать у пояса эфес предусмотрительно отобранного на входе меча, как «круитни» постарше, с клочковатыми черными усами, силой удерживает его на скамье. Ничего не подозревая, сида продолжает увлеченно петь:

     Лето в стране настало,

     Вереск опять цветет,

     Но некому готовить

     Вересковый мед.

     В своих могилках тесных,

     В горах родной земли,

     Малютки-медовары

     Приют себе нашли.

     В этот миг усатый «круитни» ненароком чуть ослабляет хватку. Молодой воин тут же вырывается из его рук, вылетает из-за столика – и устремляется к двум «уладам» в серых лейне, размахивая кулаками.

     – Проклятые скотты! – кричит он по-ирландски на всю залу, так, что Танька сбивается и берет неверную ноту. – Клан Одор-ко-Домельх помнит вырезанные вами подчистую Стразмигло и Мигмарре!

     Миг – и оба ирландца вскакивают, опрокидывая столик, поворачиваются навстречу бегущему к ним «круитни». Вслед за звоном бьющейся глиняной посуды раздается грохот падающего тела: из кухни, сбив с ног зазевавшуюся девушку-кухарку, вылетает высоченный мужчина, вооруженный большой дубиной, – должно быть, здешний вышибала. Первое, что он делает, очутившись в зале, – устремляется туда, где изготовились к схватке два ирландца и молодой «круитни», и решительно встает между противниками.

     – Остановитесь, почтенные! – кричит он. – Каупона – не место для драк! Хотите махать кулаками – отправляйтесь на улицу!

     Тщетно! Оставшиеся четверо «круитни» устремляются к своему приятелю, встают рядом с ним...

     Опомнившаяся наконец Танька обрывает мелодию, замолкает на полуслове, с ужасом вслушивается в разноязыкую брань и в тяжелые звуки ударов. Боженьки! Круитни – это же... Так же, вроде бы, ирландцы называют пиктов! Выходит, она сейчас пела пиктским воинам про то, как мирное селение их народа вы́резали скотты Дал Риады! Да еще и в присутствии двух ирландцев, одетых по-уладски, выглядящих точь-в-точь как те скотты! Ну надо же было такое натворить!.. Ой! Кухарка – она же так и лежит, где упала, и, кажется, не может встать! Неужели ранена?.. И Танька бросается к скорчившейся на полу девушке. А дальше – действует, как ее учили отец и мэтресса Бриана: заставляет пострадавшую шевелить пальцами рук и ног, выясняет, не ударилась ли она головой... Наконец сида убеждается, что та отделалась всего лишь легкими ушибами, и облегченно вздыхает.

     Когда Танька, закончив разбираться с девушкой, оборачивается, драка уже закончена. Вышибала, уже без дубины, и еще несколько мужчин, должно быть, позванных кем-то ему на подмогу, крепко держат под руки и пиктов, и ирландцев. Один из «уладов», со спутанной рыжей бородой, яростно извивается, пытаясь высвободиться, и поливает держащего его здоровяка с черно-желто-синей клановой ленточкой на груди отборными ирландскими ругательствами – по-прежнему произнося выкрикиваемые слова по-мунстерски. Второй «улад», худой, черноволосый и смуглый, угрюмо молчит, бросая злобные взгляды то на Таньку, то на прислонившуюся к стене бледную как мел Орли. Пикт с бородкой тоже смотрит на Этайн – и ничего хорошего для себя в выражении его лица сида не находит.

     В довершение всего, и Снелла, и молоденькая кухарка – та самая, которой Танька только что пыталась оказать помощь, – оба набрасываются на нее – по счастью, все-таки не с кулаками, а всего лишь с руганью и обвинениями:

     – Ты зачем пиктов на скоттов натравила, дрянь?

     – Кто будет за поломанный стол и побитую посуду расплачиваться? Ты?

     – Как мне теперь с ушибленной рукой на кухне работать? Это тебе не песенки распевать!

     – Вот уж хозяин с тебя убытков взыщет – вовек не расплатишься!

     И только барду, кажется, всё нипочем: пристроившись за уцелевшим столиком возле стойки, он с видимым удовольствием прихлебывает пиво из большой кружки и знай себе посмеивается в усы. Должно быть, Таньке только потому и удается не расплакаться, что ее успокаивает и даже чуточку заражает эта безмятежность.

     Допив свое пиво, Овит довольно вытирает усы рукавом, поднимается из-за столика и, не торопясь, направляется к стойке. Поравнявшись со стоящей неподалеку от нее огорченной Танькой, он вдруг весело, широко улыбается.

     – Знатная драка вышла, ничего не скажешь! Давно таких не видывал, спасибо тебе! Позабавила ты меня от души, ирландка!

     – Но я... – Танька пытается сказать какие-то слова сожаления о произошедшем, однако бард не дает ей договорить.

     – Девочка! Ты пела и правда восхитительно. Арфа – твоя, так и быть! А вообще, у тебя, похоже, большое будущее – особенно на войне... Кстати, тебя случайно не Бадб зовут?

     – Я... Этне! – с усилием выговаривает в ответ Танька, а сама, изо всех сил стараясь не показать виду, трепещет от страха: только бы «цензор» сейчас не возмутился, не счел ее ответ ложью! Но нет: кажется, всё обходится. Выходит, в глубине души она и правда считает это имя своим...

     – Хм... Странно, – бард замолкает и некоторое время беззвучно шевелит губами, словно бы силится что-то вспомнить. Потом продолжает: – Нет, не припомню ни одной Этне, которая владела бы таким колдовством... Я бы решил, что ты сама Немайн-Хранительница, – вот только я видывал ее так же близко, как сейчас тебя. Нет, ты, конечно же, не она. Но в тебе ведь тоже есть сидова кровь, правда же?

     – Как вы узнали? – испуганно восклицает Танька – и тут же поправляет себя: – То есть с чего вы решили?

     – У обычных людей таких огромных глаз не бывает, – пожимает плечами бард. – А у Хранительницы Британии они как раз как у тебя, только цвет у них другой. Так что все просто. И откуда ты язык-то наш так хорошо знаешь, добрая соседка? Или ты вовсе и не с Эрина?

     Танька растерянно смотрит на барда, не знает, что и отвечать. Больше всего на свете сейчас ей хочется бежать куда глаза глядят. Или просто взять да и сказать правду, – но ведь делать этого нельзя ни в коем случае! Сида в отчаянии оглядывается по сторонам, прислушивается ко всем доносящимся с улицы звукам, в тщетной надежде услышать спасительные шаги Эмлин...

     – Друг мой Овит, да прекрати ты уже бедную девочку мучить! – раздается вдруг со стороны входа знакомый низкий хрипловатый голос хозяина заведения – и Танька облегченно вздыхает. А ведь еще недавно этот мрачного вида бородач казался ей таким подозрительным!

     А хозяин заведения и бард переглядываются друг с другом – и Овит вдруг принимается громко, заливисто хохотать.

     – Нет, право, друг мой Плегга, такого чуда я еще не видывал... – с трудом произносит он сквозь смех. – Сначала девчонка в твоей каупоне устраивает настоящее побоище, а потом мирного барда пугается – и всего-то оттого, что он узнал в ней сидову родню!.. Эй, Плегга, ты чего такой хмурый?

     – Так, друг мой Овит! – хозяин заведения смотрит на своего приятеля серьезно, даже мрачно. И говорит ему тихо-тихо – только Танька-то все равно слышит! – Вот что: ты, это, о своих догадках особо-то не трепись! И о побоище об этом тоже. Не нашего с тобой ума это дело!

     И снова у Таньки душа в пятки уходит: страшно же, и за себя, и за Орли! Сида осторожно, как можно неприметнее, вертит головой, выискивая подругу: всё ли с ней в порядке?

     Нет, ничего плохого с Орли вроде бы не случилось. Стоит всё там же, прислонившись к стенке, глаз с Таньки не сводит, мнет в руках какой-то серый лоскуток... Да нет же, не лоскуток – листок то ли пергамента, то ли гленской бумаги! Странно: откуда он у нее взялся-то? Подобрала на месте драки, что ли?.. Стоп, а ирландцы где, а пикты? Ага, пикты – вон там, в углу, за столиком, – все пятеро: сидят и, кажется, переругиваются друг с другом на своем непонятном языке. А вот оба «улада» куда-то исчезли...

     – Юная леди, кофе-то заказывать будете? – голос хозяина заезжего дома, приветливый и бодрый – пожалуй, даже чересчур приветливый и чересчур бодрый – обрывает Танькины размышления. – Зря я, что ли, нашу умелицу прямо из дома вызвал?

     И растерявшаяся Танька покорно кивает.

     – Эй, Флир! – хозяин реагирует на кивок немедленно. – К тебе юная красавица с заказом: кофе сварить просит!

     И тотчас же из кухни выходит немолодая женщина с изрядно разбавленными сединой рыжими волосами и крупной бородавкой над правым глазом. Только вот почему-то на ней нет ни чепца, ни белого фартука, как принято в университетской столовой и у дяди Кейра... Да ведь и хозяин заезжего дома тоже выглядит как-то неправильно: и одет он вовсе не в положенные четыре цвета, а в скромную темно-синюю тунику, и клановой ленточки на нем нет... Ну да, откуда ленточка-то возьмется у явного не то англа, не то сакса? А может быть, он вовсе и не хозяин? Тогда кто? Работник? Какой-нибудь сакс-хвикке, рискнувший остаться в Гвенте после отвоевания камбрийцами правого берега Хабрен? Нет, это вряд ли: кто бы ему тогда доверил такое ответственное дело?..

     А женщина подходит к Таньке вплотную и скрипучим голосом спрашивает:

     – Тебе какой кофе сварить, деточка? Уж и не знаю я, понравится ли тебе наш цикорий: больно уж песка в нем много. Глянь-ка, а! А то я могу сделать и простой кофе, ячменный.

     И пальцем манит сиду на кухню.

     Танька недоумевает, колеблется, но в зале так неуютно! Кажется, одна только Орли и смотрит на нее по-доброму. Нет, и хозяин, кажется, тоже улыбается... и настойчиво кивает ей, явно приглашая последовать за старухой. И, готовая попасть из огня да в полымя, Этайн решается и все-таки заходит в дверь.

     – Великолепная, как же вы меня напугали! – говорит «Флир» голосом леди Эмлин, едва лишь за ними закрывается дверь. – Ну вот разве можно оставлять вас одних?

     И, упреждая готовый вырваться из Танькиного рта радостный крик, прижимает палец к губам:

     – Тс-с! Не привлекайте внимания, пожалуйста! Вас и так уже в Кер-Леоне долго не забудут!

     А потом вдруг улыбается:

     – Каул-то свой будете, леди? Да и кофе вас ждет – по гленски, почти такой же, как варит сама Святая и Вечная, – ну, может быть, самую малость похуже: я же все-таки не леди Хранительница. Вообще-то в подобных заведениях обычно кофе не заказывают – не повторяйте впредь этой ошибки!

     И показывает на столик – такой же, как в пиршественной зале. А на столике-то – большая миска с аппетитно дымящейся густой похлебкой, кусок хлеба с сыром и самая настоящая кофейная чашка!

     Уже очутившись за столиком и поднеся ложку ко рту, Танька вдруг оглядывается по сторонам. Оказывается, никого, кроме нее самой и загримированной под пожилую кухарку Эмлин, на кухне-то и нет.

     – А как же Орли!.. – спохватывается совсем было успокоившаяся и размякшая Танька. – Она же там совсем одна – голодная, рядом с этими дикими пиктами, с бардом, от которого не знаешь, что и ждать... Да и хозяин заезжего дома – странный он какой-то, подозрительный... Леди Эмлин! Заберите ее оттуда, пожалуйста!

     – Ничего с Орли не случится, – улыбается скрибонесса. – Если, конечно, она там сама опять что-нибудь не учудит. И вряд ли ваша подруга так уж голодна: она же, пока вы пели, за один присест опустошила большущую миску каула. А что до диких пиктов... Сэр Талорк мекк Бруде, младший сын короля Пиктавии, – между прочим, выпускник нашего Университета. А его дружинники – истинные рыцари, достойные всяческого уважения.

     И, выдержав небольшую паузу и явно насладившись изумленным выражением Танькиного лица, продолжает:

     – И почтенный Плегга – тоже никакой вам не враг. Только вот служба у него очень непростая – вот и приходится ему быть таким... как вы говорите, подозрительным. А Овит ап Гервон – известный в здешних краях бард, старый друг Плегги. Зато два ирландца, за которыми вы зачем-то принялись следить, – с ними вам и правда лучше было бы не знакомиться... Ну да теперь их уже можно не бояться!

     – Значит, мы с Орли сумели от вас убежать? – Таньку охватывают одновременно недоумение, разочарование – но и гордость тоже! Выходит, и они с подругой не лыком шиты, так-то!

     Но Эмлин с легкой улыбкой качает головой:

     – Нет, не сумели: я вас до самой каупоны довела. Но в том, что произошло в зале, есть все-таки и моя вина, так что искренне прошу у вас прощения. Меня ведь тоже те два ирландца очень заинтересовали – и, честное слово, вовсе не из праздного любопытства. А успевать следить за всеми сразу, увы, не так просто. Мне даже пришлось немножко ввести в курс дела почтенного Плеггу – правда, сначала он сам ко мне прибежал.

     – Я ничего не понимаю, леди Эмлин... – только и может вымолвить Танька. – Вы бы не могли объяснить мне всё попроще – ну, про скоттов, которые мунстерцы, и про господина Плеггу!.. Ну, пожалуйста!

     В ответ Эмлин только тихо вздыхает. А Танька – она, посмотрев на скрибонессу, вдруг отчетливо понимает, что та почему-то очень не хочет отвечать на эти вопросы, и вовсе не из вредности и не из лени. И, переборов себя, сида решительно меняет тему разговора:

     – Леди Эмлин, я, пожалуй, выгляну в залу, Орли сюда позову, ладно? Ну... в общем, беспокойно мне за нее все-таки!

     Эмлин устало улыбается, благодарно кивает в ответ. И, должно быть, сжалившись над явно страдающей от неудовлетворенного любопытства Этайн, даже пытается ее чуточку утешить:

     – Может быть, я вам потом, в Кер-Сиди, всё объясню и обо всем расскажу – если, конечно, мне разрешат.

     А Орли – та, оказывается, уже стоит под дверью. Таньке даже не приходится звать ее: завидев подругу, ирландка немедленно сама устремляется на кухню. И первым делом, не обращая внимания на делающую ей знаки Эмлин, хватает сиду за руку, выдергивает из-за столика, тащит к большой печи.

     – Смотри, Этне, что я нашла! – громко шепчет Орли, обдавая Таньку запахом пива. – Это у мунстерца из сумы выпало, у чернявого. А я-то и подобрала! Я вот что думаю: мунстерец этот – должно быть, колдун, да только никчемный, неумеха. Нашел в какой-то книге новое заклинание – а запомнить-то его и не смог, вот лист и выдрал. Да посмотри сама – ты ж грамотная! Может, оно и тебе на что-нибудь сгодится!

     И протягивает Таньке тот самый листочек – серебристо-серый обрывок плотной гленской бумаги, кажется, половинку печатной страницы, выдранной из какой-то книги. Сида быстро пробегает глазами по листку, узнаёт ирландские слова: «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария»... И вовсе это никакие не колдовские заклинания, а просто-напросто ирландский перевод Нового Завета – кажется, Евангелие от Луки!.. Ой, а это что такое? В самом низу страницы между печатными строчками отчетливо просматривается бурый рукописный текст, написанный мельчайшим убористым почерком. Латинские буквы узнаю́тся легко – вот только Этайн не может понять ни одного слова: то ли это тайнопись, то ли незнакомый язык. Но ведь есть же замечательная Эмлин, которая наверняка справится и не с такой загадкой!

     – Леди Эмлин! – тихонько, чтобы не услышали за дверью, зовет Танька. – Посмотрите, что наша Орли нашла!

     Ну вот разве может Орли остаться безучастной к такому разговору? Ирландка с недоумением смотрит то на подругу, то на «кухарку Флир», спустя какое-то время вдруг узнаёт переодетую и загримированную скрибонессу – и тут же с радостным визгом кидается ей на шею. А потом принимается взахлеб пересказывать бедной Эмлин свои и Танькины приключения в каупоне.

     – Этне-то наша – она поистине дочь своей великой матери! – восклицает Орли с неподдельным восторгом.

     – Да всё я видела и слышала… – грустно усмехается скрибонесса. – Я же говорю: вас без присмотра оставлять просто нельзя. И, дорогая Орли, не кричите вы так, ради бога! Иначе скоро весь Гвент будет знать, кто такая на самом деле ваша подруга Этне!

     Орли испуганно замолкает, прикрывает ладошкой рот, приглушенно бормочет:

     – Ой! Леди Эмлин, я нечаянно…

     – Меня тоже лучше пока по имени не называть, – чуть улыбнувшись, отвечает скрибонесса.

     И Орли, покраснев как рак, окончательно замолкает.

     Тут-то, наконец, Таньке и удается показать Эмлин загадочный листок бумаги.

     – Леди… Флир! Посмотрите, пожалуйста, вот это!

     Эмлин с недоумением берет листок в руку, рассматривает его, пожимает плечами:

     – Листок как листок, обычная страница из ирландской Библии. По-моему, нет в ней ничего интересного. Ну, вообще-то, конечно, это может быть какой-нибудь условный знак... Хорошо, я скажу об этом почтенному Плегге.

     – И эти строчки внизу тоже совсем не интересны? – удивляется Танька.

     А Эмлин-то, оказывается, удивлена не меньше!

     – Какие такие строчки? – переспрашивает она с совершенно искренним недоумением. – Я ничего особенного ни в чем не заметила.

     – Да я же не о напечатанном, а о написанном от руки! – досадуя на странную непонятливость Эмлин, восклицает сида.

     Вот тут-то и происходит нечто странное.

     – Но я не вижу тут никаких рукописных знаков! – задумчиво отвечает скрибонесса.

     Танька озадаченно смотрит на листочек: а вдруг буквы, написанные от руки, и вправду на нем исчезли? Или леди Эмлин зачем-то ее разыгрывает? Или – это предположение пугает Таньку больше всего – у нее у самой начались галлюцинации? После странных скачков настроения, последний из которых произошел сегодняшним утром, она готова уже поверить и в это... Но вот же они, прямо перед глазами: мелкие, но четкие буроватые буквы на серебристом фоне, чуть скругленные, каллиграфически выписанные, с идеальным наклоном! Нет, все-таки невозможно себе представить, чтобы они просто мерещились – в таких-то подробностях! Только вот как доказать, что этот текст не привиделся твоему расстроенному рассудку, что он, действительно, написан на этом листе бумаги?

     – Но вы же не думаете, что я лгу? – растерянно говорит сида полушепотом. – Правда же?

     Эмлин задумчиво кивает головой, потом добавляет:

     – Не думаю. Ложь ведь дается вам слишком трудно, я знаю.

     Должно быть, скрибонесса говорит это очень не вовремя! Танька, и без того страдающая от недоверия Эмлин, из последних сил борющаяся с прямо-таки рвущейся из нее обидой, теперь все-таки не выдерживает, громко фыркает:

     – Думаете, если бы мне это было просто, я бы стала вас обманывать? Зачем мне это нужно?

     И вдруг видит, как щеки у скрибонессы становятся густо-пунцовыми.

     – Ну хотите, я прочту это вслух? – продолжает сида, сама не понимая, зачем она это предлагает: то ли чтобы смягчить неловкую ситуацию, то ли чтобы доказать собственную правоту. – Вот, пожалуйста! «Мин леоф бропор»… Ой, то есть не «бропор», там не «пэ»... Это какая-то другая буква, у нас такой нет...

     Танька запинается, поднимает глаза… И обнаруживает, что Эмлин совершенно преобразилась. С лица скрибонессы полностью исчезли и недоумение, и смущение. Больше всего она похожа сейчас на гончую собаку, взявшую след зверя, – собранную, внимательную и при этом полную охотничьего азарта.

     – Это читается чуточку иначе, леди! – тихо поправляет Эмлин Таньку. – «Мин леф брозор», что означает «мой дорогой брат» на языке саксов. Но вы ведь его не изучали... Да, все-таки это очень странно!

     – Если нужно, я могу переписать все слова другим цветом, – тут же предлагает Танька. И вдруг понимает, что уже разгадала загадку!

     – Я же знаю, отчего вы их не можете разглядеть! – восклицает она, позабыв об осторожности. – Смотрите: я различаю на желтых лепестках цветка пятна, которые не замечает Орли. Это потому что у пятен такой особый цвет, ультрафиолетовый: нам, сидам, он кажется серебристым, а люди – они вообще его не видят. И с бумагой то же самое! Здесь, возле открытого окна, листок чуть серебрится, а эти строчки остаются темными – значит, бумага отражает солнечный ультрафиолет, а буквы – нет! Видите, как всё просто!.. Ой! А для кого же тогда их писали? Может быть, для мамы?

     – Леди Хранительницу совершенно определенно не назвали бы дорогим братом, – не соглашается скрибонесса. – Да и сами эти ирландцы ей совсем не братья и даже не друзья... Вот что, пожалуй!.. Орли, можно вас попросить посторожить дверь снаружи, чтобы сюда никто не вошел?

     И, поймав взглядом быстрый кивок ирландки, тут же уточняет:

     – Вообще никто! Ни почтенный Плегга, ни повара, ни посетители!

     А когда Орли скрывается за дверью, Эмлин тут же достает из-под скамейки свою дорожную сумку и извлекает из нее письменные принадлежности.

     – Да, леди, вы были правы, – спокойно, даже бесстрастно, говорит она Таньке, но та замечает, что щеки у скрибонессы опять порозовели, хотя и совсем чуть-чуть. – Этот текст действительно надо переписать. Один в один! И никто, кроме вас, сделать это не сможет, – ну, разве что сама Святая и Вечная.

     – Я сейчас! – радостно кивает Танька, протягивая руку за чернильницей, и на лице у нее расцветает счастливая улыбка, а уши взлетают вверх, встопорщивая волосы.

     – Только поешьте сначала! – улыбается Эмлин.

     И вот Танька сидит за столиком и, пристроив чернильницу и бумагу рядом с уже пустой посудой, тщательно перерисовывает буквы на новый лист бумаги. И, беззвучно шевеля губами, пытается про себя проговаривать то, что из них складывается, – только ничего понятного все равно не выходит... Зато Эмлин очень сосредоточенно смотрит сиде через плечо – и по мере продвижения Танькиной работы все больше и больше хмурится. А когда наконец сида дописывает последнюю букву, скрибонесса решительно забирает себе оба листка. И тихо, но твердо говорит:

     – Огромное спасибо вам, леди!

     – Это Орли молодец: она же листок подобрала, – напоминает Танька. И робко смотрит на Эмлин с немым вопросом в глазах.

     – Только не спрашивайте, леди, что там написано! – сразу же предупреждает Эмлин.

     – Нет-нет, что вы! – Танька отчаянно мотает головой. – Я же сама понимаю, что совсем не могу хранить тайны... Я просто хотела узнать: а как люди читают такие письма? Ну, написанные невидимыми для них чернилами?

     Эмлин отвечает сразу же, почти не задумываясь:

     – Довольно просто, леди. Обычно получатель обрабатывает тайное послание особым зельем, и тогда буквы становятся видимыми. Правда, для разных чернил требуются разные зелья, и тут важно не ошибиться. А иногда письмо бывает достаточно всего лишь нагреть...

     И некоторое время задумчиво смотрит на сиду, словно бы что-то хочет ей сказать, но никак не может решиться. А Танька – та замечает этот взгляд, и отчего-то ей вдруг делается совсем неуютно и тревожно.

     – Леди Эмлин, вы ведь хотели сказать мне что-то еще, правда же? Я опять сделала какую-то глупость?

     – Нет, что вы, великолепная! Просто... В общем, я боюсь, что мне придется просить вас отпустить меня в Кер-Сиди – туда и сразу же обратно.

     – Да, разумеется... – сида грустно кивает головой.

     – Простите меня, великолепная, что так получается, – Эмлин виновато опускает глаза. – Я все-таки объясню вам, в чем дело. Вы сейчас прочли мне очень важное письмо. Я должна как можно скорее доставить его в Кер-Сиди и передать леди Хранительнице или сэру Эмилию. Иначе... В общем, для Британии могут настать очень плохие времена. И доверить это письмо кому-то другому я тоже не могу... Больше ни о чем меня не спрашивайте, леди!

     И, совсем смутившись, тихо добавляет:

     – Это не потому, что я вам не доверяю. В отличие от одного старого пикта, я верю в стойкость юных. Просто не хочу, чтобы вы наделали глупостей из самых лучших побуждений. И... я не прощу себе, если с вами что-нибудь случится... Извините меня за эту дерзость, леди! И спасибо, что вы меня отпустили!

     Уже возле двери Эмлин оборачивается, смотрит на Таньку.

     – Великолепная, я на всякий случай попрошу господина Плеггу позаботиться о вас с Орли на время моего отсутствия. Если почтенный Плегга согласится, – а я думаю, возражать он не станет – то, пожалуйста, слушайтесь его... и не придумывайте себе новых приключений! – и скрибонесса едва приметно улыбается.

     Глава 16. Ночное происшествие

     Сентябрьская ночь. Темная, беззвездная. Давно стих дневной шум, и Кер-Леон погружен в сонную тишину. Но если у тебя острые сидовские уши, острый сидовский слух и в придачу к ним острое сидовское ночное зрение, то всё вокруг воспринимается совсем не так. Да, чудес не бывает, и когда луна и звезды спрятались за облаками, то, по правде говоря, темновато стало даже для Таньки. Но ведь звуки — их можно слушать и в полумраке...

     Мелкий дождик тихонько постукивает по крыше каупоны. Слышно, как вдалеке по улице идет запоздавший прохожий. А может быть, это ночной стражник: очень уж четко, по-военному, вышагивает он по камням мостовой, цокая подкованными сапогами. Где-то в коридоре деловито шуршит и попискивает мышь, а за стенкой блаженно всхрапывает во сне кто-то из постояльцев. Поскрипывают старые половицы, будто бы и вправду по ним крадется по своим ночным делам брауни или шелковинка. И изредка, должно быть, попадая в резонанс, на эти скрипы тихим звоном отвечает струна старой арфы — недавнего подарка от барда. Странного подарка, равно и приятного, и кажущегося неуместным, ненужным.

     Сладко посапывает в своей кровати Орли: день выдался у нее не легче, чем у самой Таньки, да еще и днем заснуть не удалось, хоть и пыталась. Сида — та, наоборот, давно выспалась, а сейчас ложиться и не думает: все равно бесполезно. Она сидит на краю кровати, пристроив на складной походный столик тетрадку, перо и чернильницу, вслушивается в окружающие звуки — и мечтает, чтобы сквозь тучи пробился хотя бы какой-нибудь свет, хоть лунный, хоть звездный: ведь тогда можно будет взяться за дневник. А зажигать свечу Танька побаивается: не разбудить бы подругу!

     Порыв ветра, дробь мелких капель по подоконнику, и — о радость! Сквозь окошко в комнату осторожно пробирается луч лунного света. Торопливо, пока луна вновь не скрылась за тучами, Танька раскрывает тетрадку, берёт обгрызенное гусиное перо, обмакивает его в чернильницу — и принимается быстро писать. И опять, как после истории с объятиями и слезами, на бумагу ложатся не описания наблюдений и не их объяснения, а одни лишь вопросы без ответов. «Зачем растениям ультрафиолетовые узоры на лепестках? Чтобы приманивать насекомых-опылителей? Но ведь тогда насекомые должны, как сиды, видеть ультрафиолет! Вот как бы это проверить?» И следом вдруг: «Ну зачем люди лгут безо всякой выгоды для себя? В чем здесь удовольствие?»

     Луна прячется за тучей, и в комнате снова темнеет. Вздохнув, Танька откладывает перо, некоторое время задумчиво сидит на кровати, вспоминает прошедший день, совершенно бесполезный и бестолковый. Сначала они с Орли долго сидели на кухне, разговаривали друг с другом ни о чем, убивали время. Потом прибежала запыхавшаяся Эмлин, уже одетая по-дорожному, наспех объяснила Таньке, что господину Плегге можно рассказать, а о чем лучше промолчать, да и отправилась в путь. И не успела еще осесть пыль, поднятая Ночкой, как к столику, за котором устроились подруги, явился этот самый Снелла, всё кланялся да извинялся — даже противно было, вот право же! Ясно же, что набедокурил на самом деле не он, а как раз-таки Танька с Орли, — ну, так и кто должен просить прощения? А самое досадное — никаких новостей о Санни. Вот вроде и рядом она, Мерсия, вроде и до Бата рукой подать — а не узнаешь ничего!

     И поселить-то их хотели в разные комнаты: Таньку — в самую лучшую, а Орли — в ту, что потеснее да похолоднее. Пришлось фыркнуть как следует — и вроде подействовало... А еще — неожиданная проблема. Что делать с лицом? Даже не умыться ведь: ну разве можно предстать перед посетителями «Козерога» бледно-синим чудищем?! Ну хорошо, пусть даже и просто бледной девушкой: все равно тебя здесь уже помнят другой — загорелой, с веснушками. А раскрашивать-то себя Танька не умеет, да и все равно нечем. Только ведь и неумытой замарашкой ходить не хочется! А если, не дай бог, краска где-нибудь стерлась или веснушки размазались? У-у-у, вот ведь заковыка...

     Танька пытается посмотреться в бронзовое зеркальце — но в густом полумраке безлунной ночи почти не разглядеть отражения. Выйти в коридор, что ли, да раскрыть окошко ненадолго, пока никто не видит? Все-таки будет посветлее, а то стёкла крадут так много света!

     Тихонько, совсем бесшумно, Танька поднимается с кровати, аккуратно открывает дверь и выскальзывает из комнаты — в одном нижнем платье, с распущенными волосами. Так ведь люди в это время все равно спят, кого стесняться-то, от кого прятаться?!. Ага, вот и окошко! Наверняка прорублено в стене совсем недавно: широкое-преширокое и даже с цельными стеклами в раме — прямо как в Университете! Понять бы еще, как оно открывается... Танька рассматривает окно и справа, и слева, и даже снизу, но не может найти на раме ни ручек, ни петель, ни форточки. Странно... Но должны же этот коридор как-то проветривать! Может быть, попробовать открыть другое окно? И Танька пускается в путь, белым силуэтом медленно скользя мимо дверей от окна к окну.

     Ей вовсе не хочется подслушивать, что делается в комнатах постояльцев, но уши — не глаза, зажмуриваться не умеют. Впрочем, ничего такого особенного из комнат вроде бы и не доносится. Кто-то посапывает, кто-то вздыхает во сне, а кто-то громко храпит — уж тут-то, должно быть, и ушей каких-то особых не надо, чтобы расслышать... А вот кто-то с кем-то перешептывается — да не в комнате, а прямо в коридоре, за углом! И не просто перешептывается — а, кажется, в любви объясняется. Вот уйти бы скорее отсюда — но попробуй, победи свое любопытство!

     — Кати, ты... выйдешь за меня? — робко, сбивчиво.

     В ответ протяжный вздох.

     — Это из-за того, что я младше, да?

     И снова вздох. Потом вдруг:

     — Господи, ну какой же ты глупенький!

     — Но почему, Кати?

     — Да кто ж нас с тобой благословит-то, дурачок? Ты сын хозяина, а я простая кухарка. Ты сакс, я камбрийка. У меня ваши под Кер-Глоуи деда убили — мама до сих пор простить не может, что я к вам работать пошла...

     — Да не саксы мы вовсе никакие!.. — говорящий, кажется, настолько возмущен, что сбивается с шепота на нормальный голос, так, что Танька, наконец узнает его. Господи, да это же Снелла белобрысый! Вот уж никогда бы не подумала, что он уже жениться собрался! Интересно, на ком это? Да уж не на той ли девушке, которую давеча сбили с ног? То-то же они на Таньку так дружно вместе накинулись!..

     А Снелла между тем продолжает, вновь перейдя на шепот:

     — Ты только отцу моему не вздумай сказать, что он сакс! Мы самые что ни на есть англы, чтоб ты знала, — родом из Веогорны. А прабабка моя — она и вовсе бриттка... то есть камбрийка. Из Диведа она, клан Плант-Монтови, вот! Может быть, и я тоже римлянин... ну, немножко! И вообще... Хочешь, увезу тебя в Мерсию, и никто из твоей родни до тебя ни за что не доберется!

     И снова печальный вздох в ответ.

     — Ну что же ты молчишь, Кати?!

     — Ну как я поеду-то, на кого мать и балбеса этого великовозрастного брошу! Да и боязно мне... Сказывают, что в Мерсии-то теперь совсем не так, как было при королеве Сэнэн! Что будто бы при новой королеве опять людей в жертву вашим старым богам приносят...

     — Да наветы это всё, Кати! А если ты о Санниве об этой...

     Услышав знакомое имя, Танька даже вздрагивает от неожиданности. И, преодолевая стыд и неловкость, принимается изо всех сил вслушиваться в чужой разговор. А вдруг это не какая-нибудь другая Саннива, а та самая?

     — ...так там не жертва, а наказание готовится, в назидание сестрам, — продолжает Снелла. — Ну, так отец же у нее не англ, как у меня, а как раз-таки сакс, а саксы — те и правда дикари. Вот у нас, у христиан, ее бы точно не казнили, а просто в монастырь отправили. Да ты не бойся, в Веогорне-то нашей саксов раз-два и обчелся — ну, как десси в Гвенте! Кстати, Саннива-то эта, говорят, пока у сиды училась, как раз с десси каким-то и спуталась...

     Дальше Танька уже не слушает. Где-то там, за Хабрен, собираются казнить Санни! Надо же ее спасать! Скорее разбудить Орли и собираться в дорогу!.. Ой, Орли — она же в темноте ничего не видит... А ехать-то куда — точно ли в Бат? Этот Снелла — он же ничего, совсем ничего не сказал! О господи!

     И опять мысли в голове сиды несутся с невероятной быстротой, и опять разум не поспевает за чувствами, а поступки — за мыслями. Танька вдруг срывается с места — и устремляется дальше по коридору, прямо к влюбленной парочке.

     — Ой! — вскрикивает вдруг Кати. — Снелли!.. Там кто-то белый, с глазами!

     «Господин Снелла!» — пытается на бегу крикнуть Танька, но от волнения язык плохо ей повинуется, и получается что-то совсем нечленораздельное, словно бы рот у нее набит горячей кашей.

     Громкий топот навстречу, тяжелое дыхание — а потом Танька взлетает в воздух...

     * * *

     Противно звенит в ушах, кружится голова, солоноватый привкус во рту. И очень, очень больно — челюсти, правой руке... И шум дождя, и ослепительно-яркое пламя свечи...

     И испуганный девичий шепот:

     — Снелли, Снелли, что же мы с тобой наделали?!

     — Да вроде жива она, — в ответ юношеский тенорок, — просто без памяти. Ну кто же знал, что это та ирландка...

     — Та ирландка? — повторяет девушка. — Ты что, правда ничего не понял? Ты на уши-то ее посмотри!.. Да тише ты, всех перебудишь!

     — Ух ты!.. Так она из эльфов каких-то, что ли? То-то батяня и просил меня с ней попочтительнее... И что теперь будет? М-да, дела-а...

     — Сам ты эльф, Снелли! Как раз такие уши, сказывают, у самой Немайн-Хранительницы. Соображаешь, что к чему?

     — О-ой!.. Да забери меня Хелл!

     — Вот и заберут тебя теперь, горюшко ты мое!.. Только не ваши демоны, а наши добрые соседи!

     И тихий всхлип.

     «Где я? Почему мне так больно? Кто эти люди?» — мысли тяжелыми жерновами ворочаются в распухшей, гудящей и звенящей голове. Потом оживает память и, словно бы извиняясь за свою нерасторопность, принимается быстро рисовать Таньке картины недавних событий — одну за другой. Бежала по коридору, ударили, упала... А зачем бежала-то?.. Ах да, конечно же: узнать, где сейчас Санни! Так и не узнала...

     Танька шевелится, пытается приподняться, опираясь на левую, здоровую, руку. Рука беспомощно скользит по гладкому каменному полу... Нет, самой встать не получается — нужно, чтобы кто-нибудь помог...

     — М-м-м! — вместо просьбы о помощи получается лишь жалобный стон. А слова́ — их никак не выговорить. Раздутая, громадная, совсем чужая нижняя губа не просто не повинуется — вообще ничего не чувствует. Зато по языку больно скребет острый край сколотого клычка. А в голове крутится лишь одна мысль: «За что меня так? Что я им сделала?»

     Танька с трудом отрывает голову от пола — пламя тут же раздваивается, огоньки медленно плывут вправо и вверх... Нет, это не только головокружение: свеча и правда движется. Вот она приближается к Танькиному лицу, потом уплывает куда-то вбок. А потом, загораживая потолок, перед глазами сиды появляется встревоженное лицо Кати.

     — Кажется, очнулась... — тихий шепот, сразу и радостный, и испуганный.

     — Это... Мне сейчас прощения просить, что ли? — задумчиво откликается Снелла. — Или все равно уже бесполезно?

     — Да подожди ты со своими прощениями! Помоги лучше ее поднять! У меня ведь тоже рука ушиблена, помнишь?

     Сильные руки грубо обхватывают Таньку, дергают вверх. Кажется, хрустят ребра. Больно! Но все-таки ей удается сесть — и сразу становится легче.

     — Ты поосторожнее все-таки, Снелли! Это же тебе не колода какая-нибудь!.. — торопливо, сбивчиво шепчет Кати. — Госпожа славная соседка, вы его простите, он на самом деле добрый, только суматошный очень... Не держите на нас зла, пожалуйста!..

     — Мне к Орли надо... — едва слышно шепчет Танька в ответ, боясь потревожить разбитую губу. — А потом в Мерсию — туда, где Санни... Где она? Я... я же только это спросить и хотела — а вы... — и на большущие глаза сиды наворачиваются крупные слезы.

     Где-то за спиной шумно сопит и вздыхает Снелла. Часто, словно на бегу, дышит прямо над Танькиным ухом Кати. А вот храпа из-за дверей больше не слышно: вместо него приглушенные голоса, скрипы, постукивания... И вдруг такой знакомый голос — совсем рядом:

     — Холмова-а-я! Вот ты где! — на чистейшем певучем мунстерском наречии.

     Рыжее пламя растрепанных волос — Орли!

     — Этне, ты почему на полу? С ума сошла?.. О-ой!.. Это кто ж тебя так приложил? Этот, что ли?

     Орли делает шаг в сторону, скрывается у Таньки за спиной — и сразу же раздается отчаянный вопль Снеллы:

     — О-у-у! Фэкс! Лиз мин фэкс!... Волосы, говорю, отпусти! Ну виноват я, виноват — и так тошно же!

     — Орли, не надо... — тихо, едва шевеля губами, шепчет Танька. — Он же и правда не хотел. Подругу свою защищал...

     Увы, Танькиного шепота, похоже, никто не замечает. Сзади — возня, сопение. Неужели в свару вмешалась еще и Кати? Вдруг гаснет свеча, и по коридору расползается противная вонь горелого сала, так что сиду начинает подташнивать...

     — А ну-ка прекратите! Это я вам говорю! Девочка... леди!.. Вы сильно пострадали? Покажитесь-ка!.. Кати, свечку-то зажги! — знакомый голос. А, это же, кажется, тот самый бард, Овидий, Овит...

     Чирканье кресала о кремень — искры пролетают у Таньки перед глазами, совсем рядом. Вновь делается ослепительно светло, до рези в глазах, — сида даже непроизвольно зажмуривается. Странно: говорят, что людям при таком ярком освещении все равно темно... Вот как такое может быть? Ну почему люди и сиды такие разные?

     Потом Танька вдруг оказывается на сильных руках барда. Сразу становится тепло и уютно — несмотря на боль, на невысохшие слезы на щеках... А Овит тем временем принимается распоряжаться — неожиданно уверенно и даже властно:

     — Кати... и ты, рыжая... Приготовьте-ка постель для леди сиды! В какой комнате она остановилась?.. Да, вот там и приведите всё в порядок! Снелла, а ты — за лекарем, быстро!

     — Не надо за лекарем... Пожалуйста! — Танька поворачивает голову, оказывается лицом к лицу с бардом, медленно, с трудом, преодолевая боль, выговаривает слова. — Ну поймите же!.. Тогда ведь всё станет известно — и ребята пострадают, и...

     — Давайте мы это обсудим позже, леди... Этне, — так, кажется, вы себя назвали? И... Раз вы не хотите, чтобы врача привел Снелла, — тогда это сделаю я сам! — и бард вдруг переходит на ирландский: — Если я правильно понял, кто вы такая на самом деле, то ваши жизнь и здоровье — это не только ваше дело и даже не только дело вашей семьи. У вас ведь отец — и рыцарь, и врач сразу, не так ли?

     Танька машинально кивает, потом вдруг спохватывается: всё, бард ее узнал, разгадал! Заботливые объятия Овита теперь кажутся ей смертельным капканом — только вот вырываться совсем нет сил. А Овит между тем аккуратно опускает сиду на кровать — и сразу выходит из комнаты. Тут же к Таньке подлетает Орли — раскрасневшаяся, запыхавшаяся.

     — Холмовая!.. Ты как? — и сразу же, не дожидаясь ответа: — А сакс-то этот — он ведь знает, что с нашей Санни! И где она — тоже знает! Представляешь!

     Танька смотрит на подругу, силится ей ответить. Только вот разбитая губа совсем распухла — вот и попробуй-ка, выговори хоть слово!

     Орли досадливо машет рукой, совсем по-Танькиному фыркает:

     — Ладно, потом расскажу! Давай пока личико свое показывай!

     — Орли... — с трудом выдыхает Танька. — Беги, догоняй барда! Останови его, слышишь?! Не то беда будет. Большая беда!

     И чувствует, как по губе и подбородку у нее медленно стекает что-то теплое. Проводит по лицу рукой, разглядывает ладонь — кровь! Смотрит на испуганную и недоумевающую подругу.

     — Скорее же, мунстерская!

     Та вдруг хлопает себя по лбу:

     — Поняла! Бегу! Ты умница, холмовая!

     И уносится прочь.

     Рядом с кроватью — стук, словно бы на пол падает тяжелый мешок. Голова сразу же отзывается ноющей болью, а перед глазами начинают мельтешить светящиеся точки. Осторожно, стараясь не потревожить разбитую губу, Танька поворачивает голову на звук — перед ней на коленях стоит Кати, заплаканная, хлюпающая носом.

     — Добрая соседка... Леди сида... Помилуйте моего Снелли, ну пожалуйста! Христом Богом и пресветлой Матерью-Дон прошу!

     И безо всякого перехода:

     — Снелли, дурья голова, да становись же ты на колени перед леди!

     И снова громкий стук, как будто бы от падения чего-то тяжелого. Ну вот что с этими двоими делать?

     А и правда, что?

     Весна только-только вступает в свои права, но в окна аудитории уже вовсю бьют солнечные лучи. Танька устроилась, как всегда, на самом заднем ряду, а на этот раз еще и постаралась отсесть от окон как можно дальше. И все-таки приходится прибегнуть к помощи темных очков: настолько яркий, прямо-таки слепящий, свет отражается от листа бумаги!

     Сегодня мэтр Бонифаций, преподаватель римского права, и без того человек эмоциональный и шумный, прямо-таки в ударе. Преступления против государства — оказывается, одна из самых любимых его тем, а сегодняшняя лекция — она именно о них. Низенький, полный, черноволосый, похожий в своей черной мантии на какого-нибудь брата эконома из саксонского монастыря, разве что без тонзуры, мэтр, как всегда, бегает по всей аудитории, останавливаясь то перед одним, то перед другим студентом. А студентов сегодня много: лекция-то общая для целых трех факультетов! И с каждым из них мэтр, следуя, по его словам, классической греческой традиции, стремится вступить в диалог. Правда, сам-то он вовсе никакой не грек, а истинный западный римлянин, родом из Большой Лепты, нынешней африканской столицы. Характер у мэтра Бонифация взрывной и переменчивый — такой уж отпечаток наложил на него знойный климат родной страны. Студенты давно усвоили и передают с курса на курс несколько правил, которым следует неукоснительно следовать на лекциях, семинарах и экзамене, чтобы без особых проблем рассчитаться с курсом римского права. И главное из этих правил гласит: «Ни в коем случае ни в чем никогда не перечить мэтру Бонифацию!»

     — Итак, почтенные коллеги, сегодня пришло время перейти к такому важному вопросу, как кри́мен лэ́зэ майеста́тис — преступление против государства. Что же это такое?

     Язык, на котором читаются лекции в Университете с самого его основания, — камбрийский, и, должно быть, подготавливать и читать их преподавателям-иностранцам совсем не просто. С каким же удовольствием допускает иной раз в своей речи маленькие латинские вкрапления мэтр Бонифаций, как довольно улыбается при этом! Но, увы, хорошего понемножку... С видимым сожалением вернувшись на местное варварское наречие, почтенный мэтр принимается рассказывать, всё больше и больше увлекаясь, о том, что считалось преступлениями против Римского государства в разные времена, какие законы принимались, как наказывали провинившихся.

     Гусиное перо скользит по тетрадным листам, заполняя их словами, выводя буквы мельчайшим сидовским почерком. А в это время воображение рисует Таньке картины из римского прошлого — одну за одной. Вот бежит прочь из Республики изможденный человек в оборванной одежде: никто из граждан не пустит на ночлег преступника, оскорбившего богов и приговоренного за это к «запрещению огня и воды», никто не поделится с ним ни питьем, ни черствой лепешкой. Вот в темной грязной тюремной камере два палача затягивают веревку на шее связанного узника — разоблаченного заговорщика, готовившего захват власти в Риме узурпатором. Вот испуганно вжимается в забрызганный кровью песок арены амфитеатра простолюдин, убивший чиновника, — а над ним нависают клыки разъяренного хищного зверя...

     Голос мэтра Бонифация становится всё громче, его шаги — все ближе. Этайн поднимает голову — преподаватель стоит совсем рядом, возле ее ряда.

     — Особый, чрезвычайный важный для рассмотрения, вид оскорбления величия римского народа — неуважительное отношение к императору либо к члену императорской фамилии, — кажется, почтенный мэтр обращается сейчас не к кому-нибудь, а лично к Этайн. — Нобили́ссима, я думаю, этот вид преступлений должен быть вам особенно интересен.

     Сида печально вздыхает — тихо-тихо, чтобы преподаватель не расслышал. «Нобилиссима», «благороднейшая» — принятое в Западном Риме обращение к особам императорской крови, примерно как «великолепная» в Риме Восточном. А для Таньки это настоящее проклятье, настигающее дочь Хранительницы на каждом занятии по римскому праву. Мэтр Бонифаций — кажется, единственный из преподавателей, который упорно отказывается относиться к Таньке как к обычной студентке, сколько бы его она об этом ни просила. Поклонится в ответ, улыбнется — а на следующем занятии опять то же самое! Правда, зато Таньке и не достается от него так, как другим, когда она не справляется с каким-нибудь заданием. Только вот радости-то с этого? Похвалят на семинаре — а ты потом до конца занятия сиди и гадай, правильно ли ты ответила на самом деле. Спасибо Олафу: спросишь у него на перерыве о своих ошибках — ответит честно...

     Тогда, весной, Танька долго не могла простить себя за то, что смолчала, не возмутилась. Потом, после экзамена (сданного, разумеется, на «отлично» и, к сожалению, как-то очень уж подозрительно легко), неприятный эпизод понемножку стал забываться. А теперь вот вновь всплыл в памяти... Какая же молодец Орли, как же хорошо, что она всё поняла! Если про разбитую губу «великолепной» узнает, например, король Морган...

     А пока Орли разыскивает барда по заезжему дому, у изголовья Танькиной кровати на коленях стоят двое несчастных — хмурый бледный подросток с взлохмаченными волосами и расцарапанной щекой и рядом с ним заплаканная девушка.

     — Леди добрая соседка... — жалобно шепчет девушка сквозь слезы. — Вы теперь... навсегда заберете моего Снелли к себе в холмы?

     Вот это да! Выходит, девушка боится совсем не того, чего надо опасаться на самом деле? Танька аккуратно приподнимается, опираясь на здоровый локоть.

     — Тебя как зовут? Кати? — оказывается, если произносить слова тихо и медленно, то говорить не так уж и больно. Но до чего же шепеляво получается!

     Девушка едва заметно кивает головой.

     — Кати... То есть Катрин верх Глау, леди добрая соседка... Из клана Плант-Илар... Видите, я от вас своего имени скрывать и не думаю...

     — А я Этайн верх Тристан а Немайн Плант-Монтови, дочь леди Хранительницы, — решительно перебивает девушку Танька. — Видишь, я тоже не скрываю от тебя своего имени! Не бойся, фэйри не будут мстить за меня, Кати: я росла не под холмами, а среди людей и крещена как человек.

     И ловит себя на мысли: господи, ну до чего же торжественно-то получилось — прямо как в какой-то балладе! Неужели так действует на нее боль в разбитой губе и ушибленном локте? Может быть, перед экзаменом по риторике попробовать специально стукнуться обо что-нибудь твердое?.. Но улыбнуться своей шутке, даже совсем чуть-чуть, не получается: больно.

     Кати поднимает заплаканные глаза, всхлипывает, вытирает нос рукавом — и на лице ее появляется робкая улыбка. Выходит, причинить вред дочери Хранительницы кажется девушке менее опасным, чем навлечь на себя гнев волшебного народа? Зато хотя бы одна проблема у Таньки, похоже, решена! Сида опускает голову на подушку, прикрывает глаза, громко шепчет, стараясь, чтобы ее все-таки услышали:

     — Да вставайте же вы, наконец: пол холодный — еще простудитесь...

     И погружается в блаженную дремоту.

     Юный щитоносец в легком роханском шлеме склоняется над Этайн, с удивлением разглядывает ее.

     — Эй, Эовару! Смотри-ка, кого я нашел! По твоей части, по-моему: вроде бы, дышит.

     — Ой, — откликается звонкий девичий голос, — Гамаль, это же... По-моему, это девочка-синда! Совсем молоденькая... Ну да!.. Должно быть, из Карнингула, из тех, кого их правитель выслал нам на подмогу. Бедненькая...

     — Разве рыжие синдар бывают, Вари? И какой может быть воин из девчонки, будь она хоть из Карнингула, хоть из самого Двимордена?

     — Конечно, бывают! Да она, по-моему, и не воин вовсе, а целительница, как я! Видишь, у нее сумка с травами... Помоги-ка мне ее приподнять!

     «Сида, синда — интересно, случайно ли эти два слова так похожи? Ну почему же я никогда не спрашивала об этом у мамы?.. Этот Гамаль из сна — у него же лицо Снеллы... А англы — они и правда чем-то похожи на сказочных роханцев: такие же светловолосые, такие же бородатые... Наверное, и Снелла потом тоже себе бороду отрастит... Интересно, а коней они тоже любят?..» — мысли мешаются в голове, перебивают одна другую. А рядом, у изголовья кровати, — чье-то частое дыхание. И — почему-то — редкий стук падающих капель — не на улице, а где-то совсем рядом.

     Не открывая глаз, Танька дотрагивается пальцем до губы. Губа немедленно отзывается дергающей болью, но сейчас это даже радует: выходит, чувствительность возвращается!

     — Проснулась, Этнин? — знакомый шепот на ирландском: конечно же, Орли! Шепот чуть встревоженный и в то же время ласковый, заботливый. Надо же, как назвала: «Этнин»...

     Танька тихонько кивает головой, чуточку улыбается. Как хорошо-то: уже не так больно растягивать губы!

     — Я долго спала? — тихонечко, шепотом.

     — Не очень, — тоже шепотом отвечает ирландка. — На улице еще темно, спят все... Этнин, если хочешь, я заместо тебя сразиться могу — уж из пращи-то я пулять умею!

     Танька тут же открывает глаза, резко приподнимается, чуть ли не подскакивает, — весь сон у нее разом снимает как рукой.

     — Сразиться? С кем? И зачем?

     — Ну, так это же без ответа не оставишь! — Орли тычет пальцем себе в губу. — Надо ведь поступить как положено — вызвать сакса на честный поединок!

     Ой! Вот только поединка еще и не хватало!

     Танька даже не сразу находит, что на это ответить. Долго, мучительно подбирает такие слова, чтобы они и правдивы были, и подругу устроили. Зато в результате в голове у нее рождается целый план — не то что бы очень проработанный, но все-таки...

     — Орли, скажи, пожалуйста... Ну, допустим, победим мы Снеллу — неважно, я или ты. И у кого мы потом про Санни спросим? А куда ты денешь его голову? Будешь с собой возить, как в старину? Я вот к такому точно не готова — а ты? Помнишь, что было, когда мы увидели Тегуина возле моста?

     Орли вздрагивает, передергивает плечами, краснеет.

     — Ну... Да не хочу я никакого поединка — совсем не хочу, ну правда же! Я у себя в Мунстере на них уже вволю насмотрелась — и на похороны тоже! Но ведь обычай... Я же из благородной семьи, как-никак: у нас целых семь свиней и двадцать две коровы есть... ну, то есть было в Иннишкарре! А уж ты, холмовая, и вовсе из королей... или как там у вас это называется... Ну, вот и что делать-то теперь?

     А у Таньки уже и ответ готов:

     — Как что? По обычаю и поступить! Помнишь, почему Над Краннталь не хотел биться с Кухулином? Потому что Кухулин был тогда слишком молод, безбород — верно?

     — Мне уже шестнадцать лет, Этнин, — грустно откликается Орли. — Шестнадцать, и я даже обручена. А у нас в Мунстере девчонки и в четырнадцать замуж выходят. Так что с меня уже два года спрос как со взрослой. А борода — уж она-то мне никак не положена!

     И тотчас же Танькино воображение услужливо пририсовывает Орли бороду — очень длинную и почему-то седую, совсем как у мэтра Финна. Вот и попробуй тут не хихикни!.. Но, оказывается, иногда удержаться от смешка очень даже просто — например, когда вовремя напоминает о себе несчастная разбитая губа...

     Так что следующий вопрос Танька задает тихо и мрачно, боясь улыбнуться даже самую малость:

     — А со Снеллы? Со Снеллы-то спрос как с кого?

     А мысленно все равно ликует: кажется, всё получается в точности как задумано!

     — А я почем знаю? — и Орли громко, выразительно фыркает. — Снелла этот — он же не гаэл и не британец, у саксов-то обычаи совсем другие. Вот смотри: у нас...

     Что ж... Конечно, ответила подруга не совсем так, как ожидалось, но... В общем-то, вполне приемлемо!

     — Послушай-ка! — решительно перебивает Танька. — Снелле-то поединок этот тоже совсем ни к чему. Смотри: во-первых, он ведь ударил меня по ошибке. Ну, не как врага, а... Вот как если бы мы с ним в одном строю сражались, а он бы меня случайно щитом зацепил. Это же не причина для поединка, правда ведь?

     Чуть подумав, Орли кивает — правда, как-то очень уж нерешительно. Что ж, тогда продолжим!

     — Во-вторых... В общем, пока тебя тут не было, Снелла с Кати возле меня на коленях стояли, прощения просили.

     И, наконец, окончательный, решающий аргумент!

     — Ну, и в-третьих!.. Орли, послушай: он же и в самом деле совсем молоденький: уж тебя-то наверняка младше — а может, и меня тоже! Да и бороды у него и правда нет. А англы — они же не бреются... ну, почти никто из них! Выходит, не растет у него еще борода, вот! Ну и какой тут вообще может быть поединок?

     Орли вздыхает, мнется.

     — Мунстерская, ну что еще случилось?

     — Ну... в общем... Этнин, я уже сказала этому саксу, что буду с ним биться! Даже назначила оружие — пращу. Они с подругой, с Катлин с этой, яму рыть ушли. Ну, чтобы утра не дожидаться... Мы с ним на рассвете схватимся — а потом как уж выйдет. Или мы с тобой вдвоем через реку эту поплывем, или... ну, или ты одна, без меня, — и Орли грустно улыбается.

     — Яму?.. Это могилу, что ли? — забывшись, удивленная Танька слишком сильно приоткрывает рот и тут же морщится от боли. — Вы что, с ума сошли?

     Орли качает головой.

     — Нет, просто чтобы всё честно было, по обычаю. Сакс — он же мужчина, ему со мной положено биться, стоя в яме, — разве ты не знаешь?

     Да знает Танька, знает! Вспомнила уже: на уроке истории проходила. Сейчас-то смертельные поединки в Глентуи такими условиями обставлены, что никто их и не затевает... только вот Гвент и уж тем более Мунстер — далеко не Глентуи!

     — Давай отменим, а? Может, еще не поздно, мунстерская? — теперь Танька старается говорить как можно бодрее и безмятежнее: пусть отмена поединка покажется Орли совсем пустячным делом!

     И с затаенной надеждой уточняет:

     — А распоряжаться-то поединком кто-нибудь взялся?

     Ну разве возможно посреди ночи найти для поединка распорядителя? А если нет распорядителя — значит, и отменить всё становится совсем просто...

     А Орли — та вдруг кивает — и принимается тараторить:

     — Конечно! Почтенный филид... — то есть господин Овит — согласился — спасибо, что ты подсказала! Я его насилу догнала! Но зато еще и уговорила за лекарем не ходить — знаешь с каким трудом! Правда, он теперь какую-то ведьму привести хочет... Ну, а что делать-то? Ведьма вроде хорошая, в травах сведущая, — а мы же вчера так ничего и не купили!

     Вот будь сейчас Танька на ногах, а не лежи в кровати, — пожалуй, упала бы от такой новости. Вот попробуй, догадайся заранее, как Орли тебя поймет! Просить барда распоряжаться поединком — это же надо было до такого додуматься! Эх, вот если бы нашелся кто-нибудь мудрый, знающий старинные обычаи, — ну, такой, как мама... Уж мама — она бы точно придумала, как без урона для чести прекратить это недоразумение! А что от барда ждать — непонятно совершенно. И ведьма еще эта таинственная...

     — Орли, а сейчас-то он где?.. Ну, господин Овит? С ребятами яму роет?

     Орли мотает головой.

     — Ты что, холмовая! Да разве филид таким заниматься станет? Он за ведьмой побежал — вот и скажи ему спасибо за это! А яму сакс с подружкой вдвоем копают. Так им и надо — пускай в темнотище под дождем помокнут!.. Эй, Этнин, ты куда?

     А Танька быстро встает кровати, делает шаг в сторону двери — и вдруг ступает во что-то мокрое, холодное.

     — Ой! А лужа тут откуда?

     — Лужа?.. — Орли на мгновение задумывается, потом хлопает себя по лбу. — А! Так это же я лед из ле́дника принесла! Хотела тебе к губе приложить, да ты спала больно сладко. Так я будить и не стала. А он, выходит, возьми, да и потеки́!

     — Лучше б разбудила, ну вот правда! — Танька возмущенно фыркает и тут же морщится от боли. — Может быть, ты бы такого натворить не успела!.. Всё, я к ребятам — надо это безобразие прекращать! Ты хотя бы, где эта яма, знаешь?.. Нет? Тогда пошли искать вместе!

     И вот они обе идут по темной ночной улице Кер-Леона: впереди Танька, а за ней Орли. Если бы кто-нибудь из постояльцев «Козерога» выглянул сейчас в окно, он, должно быть, увидел бы лишь бледный силуэт сиды с двумя красноватыми пятнами светящихся глаз, а ирландку, в ее темном платье, пожалуй, и вовсе не разглядел бы. После теплой постели Таньке холодно, зябко — она так и выскочила из «Козерога» как была, в одном нижнем платье и даже не обувшись. Под пронизывающим порывистым ветром и мелким дождем иначе, куда сильнее, ощущаются все раны и ушибы, полученные за последние дни. Сгорбившись, прижимая поврежденную руку к груди, Танька осторожно ступает босыми ногами по каменной мостовой. Хочется ускориться, даже перейти на бег — но никак невозможно! Нет, ей не темно: сквозь разрывы в быстро бегущих облаках сейчас видны крупные звезды, и их света вполне достаточно для сидовских глаз. Но след в след за Танькой шагает Орли, и сида вовсе не хочет, чтобы та споткнулась об какой-нибудь булыжник.

     — Холмовая... Ты хоть знаешь, куда идти? — жалобный голос сзади.

     Танька отрицательно мотает головой и продолжает свой путь вдоль стены заезжего дома, вслушиваясь в тишину спящего города и пытаясь высмотреть хотя бы где-нибудь отблески огня.

     — Этнин, они, вроде, говорили, что далеко не пойдут... Холмовая, ты вообще меня слышишь? Э-эй!

     Тихий шорох — но не сзади, где как раз с шумом и плеском переходит вброд глубокую лужу Орли, а справа, в отдалении. И сразу же, вслед за шорохом, — громкое чихание. Сида поворачивается на звук — на бревне, опустив головы, сидят в обнимку две фигуры, одна — в промокшем насквозь сине-зеленом камбрийском платье, другая — в столь же мокрой, да еще и заляпанной грязью, синей саксонской тунике. Рядом с фигурами поблескивает в лунном свете железное жало гленской лопаты — а вот ямы, кажется, никакой нет.

     Ну, хоть тут повезло: к поединку ничего не готово! Теперь остается только подойти к Снелле и Кати — и всё отменить... Ой! Наверное, сейчас надо выглядеть как-то по-особенному — ну, величественно, что ли? Может быть, так, как описывают маму в походе против самозваных фэйри?.. то есть не маму, а Учителя в мамином теле — как же все-таки сложно уложить это у себя в голове!.. Только какая уж тут величественность, когда платье у тебя насквозь пропиталось дождевой водой, мокрые волосы облепили голову и спину, а уши уныло свесились чуть ли не до плеч? И не то что колесницы — коня-то верхового, и то нет!

     Танька осматривает свое мокрое платье, вздыхает и даже радуется тому, что не взяла с собой зеркальце: иногда лучше себя и не видеть! Позорище! Только деваться-то и правда некуда...

     — Орли! Сейчас мы подойдем к ним — я впереди, ты за мной. Я остановлюсь — ты тоже встанешь — позади меня. И, главное, не вмешивайся, когда я буду говорить!

     — Факел зажечь, холмовая?

     — Факел?!

     — Ну да... Я его из заезжего дома прихватила, когда выходили. У меня и огниво есть...

     Нет, все-таки удивительная у Таньки подруга! Когда не ждешь, подведет, — но зато и выручить может, тоже когда не ждешь. Свет факела — это, кажется, будет очень кстати!

     Последние метры пути... Промокшая на дожде, невыспавшаяся, с ноющими ушибами, Танька усилием воли распрямляет спину, чуть поправляет волосы здоровой рукой... Кажется, удается даже чуточку приподнять уши!

     Обернувшись назад, шепотом:

     — Мунстерская, зажигай факел! Подсвети сзади!

     Давным-давно, много десятилетий назад, Немайн примчалась к поддельным фэйри на боевой колеснице, с клевцом в руке, приказала сложить оружие, встать на колени... Но тогда, в лесу, перед маминым Учителем были самые настоящие разбойники, а сейчас перед Этайн — просто мирные горожане, ставшие врагами из-за дурацкого недоразумения. Тогда обезоружить противника надо было, чтобы он перестал быть опасным, сейчас — чтобы он перестал быть врагом. А значит, и слова сейчас должны быть совсем другими! Но что, что говорить-то?.. Танька лихорадочно пытается что-нибудь придумать — но в голове складывается лишь странная, причудливая мозаика из обрывков воспоминаний, никак не связанных ни с происходящим сейчас, ни даже друг с другом... Эх, была не была — кажется, это называется «импровизация»!

     За спиной стук, искры — и вдруг неожиданно яркий свет. В голове молнией проносится мысль: повезло, не опозорились — несмотря на дождь!.. Только бы и дальше всё получилось!

     Снелла и Кати вздрагивают, одновременно поднимают головы, на лицах их застывает совершенно одинаковое выражение — смесь недоумения и легкого испуга. А Танька, не давая им опомниться, тут же заводит свою речь. Сначала — пророчество для юного англа! Что ж, за неимением лучшего сойдет и скандинавская виса, которую она прошлой зимой выучила наизусть, поспорив с Олафом...

     — Доблестный Снелла ап Плегга! Узнай же, что готовит тебе будущее!

     Только начала́ — и сразу же ошиблась! Ну не называют англы себя по отчествам, ни на камбрийский лад, ни на ирландский! Однако же мальчишка сразу как-то подтягивается, расправляет плечи. Ну да, он же наверняка вырос здесь, в Гвенте, — а значит, должен знать местные обычаи...

     А потом — всего лишь два четверостишия, которые надо продекламировать, непременно торжественно и громко, как подобает звучать истинному пророчеству!

     Языка, на котором Танька сейчас читает стихи, сама она не знает совершенно. Правда, и Снелла понимает «пророчество» через слово: мало того, что языки англов и норманнов не так уж и похожи, так еще и написана виса вычурным скальдическим слогом, где один кеннинг нанизан на другой. Снелла озадаченно вслушивается в странные, непривычно звучащие слова, выхватывая среди них отдельные мало-мальски понятные: конь, верность, любовь, дерево... Может быть, эта непонятная девчонка со звериными ушами, нежданно-негаданно оказавшаяся дочкой Хранительницы, бывшей богини из рода ванов, произносит их так, как это было принято в древности в стране ее предков, Ванахааме? Ну да, языки ведь изменяются со временем...

     А Таньке сейчас страшно как никогда. Вот о чем на самом деле ее «пророчество»? И как его истолкует тот, кому оно сейчас произносится? А вдруг Снелла теперь решит, наоборот, ускорить поединок — или, например, отправиться на африканскую войну? Виса-то норманнская, а норманны — как известно, народ воинственный... А еще ей страшно из-за своего невидимого, но неизбывного спутника-«цензора»: а ну как тот возмутится опять! Но «цензор» помалкивает, лишь изредка легонечко тычет сиду куда-то под ребро: должно быть, сам не может разобраться, правду она сейчас говорит или нет.

     Всё! Сказано последнее непонятное, свирепо рычащее слово — и теперь можно вновь перейти на камбрийский. Ну, и как выглядит сейчас Снелла?.. Ага, не испуган, не раздосадован, не разъярен — и то ладно! Танька облегченно вздыхает, откидывает со лба прилипшую мокрую прядь волос.

     — А потому, — теперь голос сиды звучит уже тише и спокойнее, — сейчас тебе, славный Снелла ап Плегга, не время участвовать в смертельных схватках. К тому же и причин для вражды ни у кого из нас я не вижу. И по праву дочери святой и вечной базилиссы, по праву внучки само́й пресветлой Дон я отменяю ваш поединок!

     Ну а что там на бревне-то творится? А там — сияющая, улыбающаяся Кати обнимает смущенного, прячущего глаза, красного как рак — и, кажется, все-таки очень довольного Снеллу. Ура...

     «Боже мой, да что же я несу-то: ну какая из меня внучка Дон, какое у меня право отменять поединки, и знать бы еще, что я там такое напророчествовала!» — мысль вспыхивает в голове легкой искоркой, но тут же раздувается в тяжелый шар, с размаху бьет по виску, по затылку и, наконец обернувшись старым знакомым-«цензором», разливается по всему телу свинцом... Вдруг приходит на ум: вот так, наверное, чувствовала себя мама во время войны с Хвикке, когда возле стен осажденного Кер-Глоуи составляла текст обманного письма! Но ведь никто из бывших тогда рядом с мамой — ни тетя Эйра, ни леди Нион, ни мерсийский граф Окта — так и не узнал, чего это ей стоило! Ведь как-то сумела же мама справиться с собой! А значит... Значит, и Таньке надо держаться — хотя бы ради того, чтобы не испортить, не обесценить, не свести на нет всё сказанное и всё сделанное! И уж раз сказала сида неправду, — так пусть же никто даже не догадается об этом, чего бы ей это не стоило!

     Должно быть, Орли все-таки замечает, что с Танькой опять творится что-то неладное: подлетает к так и сидящей на бревне парочке, всовывает факел в руки Кати, тут же устремляется обратно к сиде.

     — Что с тобой, холмовая? — тихо, чуть слышно.

     — Потом объясню, — Танька, кажется, находит самый безобидный для себя ответ. — Когда домой вернемся.

     Как еще ответишь-то, чтобы никому хуже не стало, ни себе, ни другим? Ну а то, что это самое «домой» можно понять по-разному: то ли «в «Козерог», то ли «в Кер-Сиди»... Да какая, в сущности, сейчас разница, как именно Орли это поймет?!

     А Орли уже подхватывает Таньку под руку.

     — Ты идти-то сможешь, Этнин? Давай доведу. А то, хочешь, этих двоих помочь попросим: зря, что ли, сидят?

     — Смогу! — отрезает Танька. — Всё, пошли обратно!

     И, превозмогая свинцовую тяжесть в ногах, делает первый шаг, потом второй, третий...

     Танька не проходит и пяти метров, как слышит торопливые шаги навстречу — тяжелые, мужские. Сида с трудом поднимает голову — перед ней стоит бард, тоже кое-как одетый, весь мокрый, со всклокоченными волосами.

     — Рад видеть вас, великолепная! Но я даже представить себе не мог, что вы отправитесь на улицу посреди ночи, в дождь...

     — Ну, надо же было остановить вот это! — с трудом поднимая тяжелую, одеревеневшую руку, сида показывает в сторону бредущей следом парочки. Но как же все-таки трудно изображать бодрую деловитость, когда всё тело тебе едва повинуется!

     — Надо! — неожиданно легко соглашается бард.

     — Но зачем же тогда вы согласились стать распорядителем этого поединка? — немедленно откликается Танька, чудом удержавшись от того, чтобы высказать барду очень неприятные вещи. Ну это же надо: потакать поспешной, необдуманной выходке Орли — а она, между прочим, и погибнуть могла бы! Да и Снеллу — его ведь тоже жалко!

     — Поединок все равно бы пришлось по меньшей мере переносить и пересматривать условия. Оба бойца, — бард усмехается, — слишком плохо знают обычаи. А я, по правде говоря, собирался его остановить совсем. Но вы меня успешно опередили! — и Овит вдруг весело подмигивает.

     — Вот именно! — тут же подхватывает Танька, с удивлением ощущая, как улетучивается свинец из ее рук и ног, как проясняется голова, как мир вокруг, несмотря на дождь и холод, становится приветливым и уютным. — Ну какой тут может быть поединок, сами посудите! Снелла — он же просто слишком молод для того, чтобы драться! Да и Орли тоже, что бы она там ни говорила!.. И вообще, всё это сплошное недоразумение!

     — Ага! — улыбается Овит. — К тому же, между прочим, ваша подруга уже успела нарушить кое-что из правил: вообще-то выбор оружия должен был быть не за ней, а за тем, кого она вызвала на бой. Да, по правде говоря, и сам-то поединок на пращах — очень странная затея, вы не находите, великолепная?

     — Выходит, я всё это... зря? — и Танька чувствует, как у нее опять опускаются уши и тяжелеют руки.

     Но бард снова улыбается в ответ:

     — Нет, что вы, великолепная! Напротив: вы, я думаю, поступили более чем правильно! Кому же еще-то, как не вам, было сейчас вмешаться? Помните: если верить старому ирландскому преданию, кто́ останавливал поединок, когда Коналл Кернах и Лойгаре Победоносный вдвоем напали на Кухулина? Сам король Конхобар — которого улады-язычники почитали почти что как бога! Меня-то ведь эти юные горячие головы могли бы и не послушаться. А вот вас — это совсем другое дело... И все же давайте я вам помогу дойти до двери!

     Странное дело: тяжесть в Танькиных руках и ногах никуда не уходит, тело по-прежнему словно бы не свое, да и настроение как было прескверным, так и осталось — но вот уши у нее отчего-то взлетают вверх. И бард тоже воспринимается теперь совсем иначе: не как странный и подозрительный насмешник, а как... А как кто? Танька так и не находит ответа на этот вопрос — ни пока они, все вместе, впятером, идут по мокрой ночной улице, ни пока поднимаются по лестнице на второй этаж «Золотого Козерога», ни пока преодолевают последние метры, остающиеся до двери в ее комнату.

     А у двери их встречает совершенно незнакомая Таньке женщина в бесформенном темном балахоне — старая, низенькая, сгорбленная, с узким морщинистым лицом, с крючковатым носом, кажущимся невероятно длинным в неверном свете факела, и с ярко-рыжими, без малейших признаков седины, взлохмаченными волосами. Старуха пристроилась возле стены на стуле, сидит, свесив голову, и, кажется, дремлет. А перед ее коленями стоит на полу большой холщовый мешок, перевязанный толстой веревкой.

     Волосы у старухи, разумеется, распущены по-ведьмински — хотя, пожалуй, о роде ее занятий было бы нетрудно догадаться и без того: достаточно уловить исходящий от мешка травяной аромат — не запах сена, боже упаси, а именно аромат колдовских трав, резкий, пряный, сразу и взбадривающий, и дурманящий.

     Танька недоуменно оглядывается на барда — но он лишь загадочно улыбается в ответ. Зато Кати — та, кажется, не знает, куда себя деть: мечется между Снеллой и Овитом, пытается спрятаться за их спины, лицо у нее то бледнеет, то, наоборот, становится пунцово-красным. А старуха, должно быть, пробудившись от света факела, вдруг медленно поднимает голову и открывает глаза. А потом устремляет взгляд на Кати. Та совсем съеживается, однако выходит из-за спины Снеллы, чуть кланяется старой ведьме и тихо, с самым почтительным видом говорит:

     — Здравствуйте, дорогая бабушка Марред!

     Старуха недовольно морщится, чуть слышно вздыхает и, удостоив Кати мимолетным ответным кивком, тут же принимается рассматривать остальных. Цепкий, внимательный взгляд ее на мгновение задерживается на Орли, затем скользит дальше — и вдруг останавливается на Таньке.

     — Вот ты какая, выходит! — голос у ведьмы оказывается на удивление молодым, звонким, совсем не вяжущимся с ее обликом, так что у Таньки на миг даже закрадывается подозрение: а не грим ли это наподобие того, что был у леди Эмлин? — Надо же, и правда из славного народа! А ну, зайдем-ка в комнату!

     Ведьма неожиданно проворно поднимается со стула, распрямляется — и, к Танькиному удивлению, прямо-таки преображается. Оказывается, не такого уж и маленького она роста, да и не горбата вовсе, и даже нос у нее длинноват лишь чуточку. Подхватив свой мешок, ведьма бодро устремляется к двери Танькиной комнаты, широко распахивает ее, манит сиду узловатым костлявым пальцем — и Танька, провожаемая одобрительным взглядом барда, неожиданно для самой себя покорно заходит внутрь. Тут же, расталкивая всех, к двери устремляется Орли — но ведьма оказывается проворнее: быстро проскальзывает в комнату вслед за сидой и захлопывает дверь перед носом ирландки, успев погрозить ей пальцем напоследок. Сгоряча Орли пару раз дергает дверную ручку — тщетно: заперто! И тут же чувствует чью-то руку на своем плече. Оборачивается — Овит.

     — Да не беспокойся ты так! Уж старая Марред верх Падриг отродясь никому ничего дурного не сделала! — широко улыбается бард. — Ну, разве что меня как-то раз заставила пару дней в кустиках провести — так ведь я сам перед ней и провинился!

     — Да-да, бабушка — она на самом деле добрая, ты не думай! — кивает головой осмелевшая Кати. — Только ее сердить не надо! Так что ты лучше просто спокойно посиди.

     А Снелла — тот, так и не решившись произнести ни слова, лишь чуточку, почти незаметно, улыбается — и, словно чего-то испугавшись, тут же прячет глаза.

     Вздохнув, Орли отходит наконец от двери, устраивается на том самом стуле, где только что сидела ведьма, и, подперев подбородок обеими руками, устало закрывает глаза.

     А за окном тем временем едва-едва начинает светать.

     Глава 17. Фэйри и ведьма

     Заперев дверь, госпожа Марред верх Падриг немедленно преображается: вновь горбится и сильно уменьшается в росте, словно бы постарев за несколько мгновений сразу на много лет. Поправив сползший с плеч заношенный буро-зеленый плед и ухватившись за дверной косяк, ведьма медленно, осторожно поворачивается к окну, неуверенно оглядывается вокруг, ощупывает стену и спинку кровати свободной левой рукой. Блуждающий взгляд ее широко раскрытых, с огромными зрачками и с узенькими светло-серыми ободками радужек, глаз несколько раз минует Таньку, не останавливаясь. Ну конечно же: должно быть, для человеческого зрения в комнате слишком темно!

     Танька стоит, прислонившись к стене, тяжело дышит. Как же не хватает ей сейчас рядом Орли... и, отчего-то, Овита! Стоило захлопнуться двери — и «цензор» вновь взял над сидой верх. Свинец наполняет уже не только ее руки и ноги, он растекается по всему телу, комком застревает в горле, заставляет кружиться голову... или голова — это от ушиба? Но вот всепоглощающее чувство вины за сказанную ложь, пусть даже и необходимую, — это уж точно он, «цензор»!.. Ну почему люди могут говорить неправду безнаказанно, а сиды — нет?

     Возвращает к реальности Таньку недовольный, ворчливый голос ведьмы:

     — Да что же за темнота-то здесь, ничего не вижу! — кажется, старуха ни к кому не обращается, разговаривает сама с собой.

     А совсем рядом с Танькой, на складном столике рядом с кроватью, лежит уже испытанная в пути полезная вещь — спиртовая зажигалка! Сто́ит только заставить себя чуточку присесть, нагнуться — и вот уже над Танькиной рукой колеблется слабый синеватый язычок огня. Сида подносит зажигалку к свече — та вспыхивает неровным, коптящим, но все-таки ярким пламенем. Ну вот, теперь почтенной мэтрессе должно стать светлее!.. Мэтрессе? Ну да, а как же еще назвать-то сведущую травницу?

     Ведьма, завидев огонек, и правда оживляется: тут же находит возле Танькиной кровати стул, садится на него. Сухой скрюченный палец ее нацеливается сначала на лицо сиды, потом на кровать.

     — Присядь-ка, славная соседка! — голос ведьмы, всё такой же удивительно молодой и чистый, неожиданно взбадривает Таньку, придает ей уверенности. — Надо же: кого я только за свою жизнь ни видывала — и камбрийцев, и пиктов, и саксов, и греков! Даже черных людей из полуденных стран — и тех довелось, — ведьма вдруг хихикает, и Танька растерянно опускает глаза и лиловеет: кто ж его знает, при каких обстоятельствах видела мэтресса Марред этих самых «черных людей» и что такого смешного она в них находит! Вдруг это что-то совершенно неприличное? А ведьма между тем продолжает: — А вот славный народ всё никак мне не показывался! Ну да теперь хоть на старости лет увидала...

     Танька удивленно поднимает глаза: где же это слыхано, чтобы ведьма — да кому-нибудь призналась, что видит фэйри в первый раз? Странно как-то — но в то же время и приятно!.. А может быть, она попросту побоялась соврать? Верят же в народе, будто бы добрые соседи неправду сразу чуют! Ох, вот бы уметь такое и на самом деле!

     А ведьма тем временем пристально рассматривает сиду, измеряет взглядом с ног до головы, затем долго всматривается в ее лицо — и от этого взгляда, цепкого, изучающего, Таньке вдруг делается не по себе. С новой силой напоминает о себе притихший было «цензор»: сдавливает виски, наваливается на плечи... Внезапно у Таньки молнией вспыхивает догадка: да ведь мэтресса Марред просто ее уши изучает! Ну да: сейчас вот ведьма дотрагивается до своего собственного уха — точь-в-точь как Гвенда в Лланхари. Как же всё просто-то, оказывается! Только вот тяжесть на душе, тоска и тревога, увы, так и не проходят.

     И, как всегда, скрыть своих чувств Таньке не удается: то ли уши их выдают, то ли выражение лица, но ведьма сразу же тревожится. Вздрогнув, она быстро отворачивается от сиды, резко опускает руку — и вдруг испуганно ахает. А из широкого рукава ее мешковатого темного платья вылетает что-то зеленое с красным. Вращаясь в воздухе, это «что-то» плавно пролетает пару шагов, шлепается на пол прямо перед Танькой — и оборачивается веточкой с зелеными перистыми листьями. Ну да, рябина — верное защитное средство от фэйри... От фэйри? От нее, от Таньки?

     От веточки во все стороны разбегаются красные ягоды, одна из них подкатывается прямо к босой ноге Таньки, касается ее мизинца. Ведьма делается вдруг совсем бледной, глаза ее широко распахиваются, рот приоткрывается. Неожиданно проворно она вскакивает со стула, подбегает к Таньке, подхватывает с пола замершую у ее ноги ягоду, отшвыривает ее прочь. Глаза Таньки на мгновение встречаются с ведьмиными — в тех читается неподдельный ужас. Но еще миг — и ведьму словно подменяют: от испуга не остается и следа, на только что бледных, желтоватых щеках ее выступает яркий румянец, на губах появляется легкая улыбка. Ведьма неторопливо, с важным видом устраивается на стуле, потом небрежно кивает Таньке, вновь показывает ей на кровать. И, дождавшись, пока сида примостится на ее краешке, как ни в чем не бывало продолжает свой монолог:

     — Что, совсем не испугалась? Выходит, и правда крещеная — все-таки не ошибся этот путаник!.. Ну, говори, что у тебя стряслось-то? И чем за помощь платить думаешь? — старуха вновь хихикает, и Танька окончательно теряется.

     — У меня расписки леди Хранительницы есть, немного серебряных мерсийских скат — и еще золотой триенс... Только я, по правде сказать, не знаю, сколько вам платить полагается, почтенная мэтресса! — тихо шепчет она, глядя на ведьму снизу вверх.

     — Ишь ты: и серебра-то не боится... Расписки мне без надобности, и скаты эти саксонские тоже, а уж золото твое — и подавно: кто знает, чем оно назавтра обернется! — бурчит ведьма в ответ, сморщив лицо в недовольную гримасу. — А что до цены — я уж тебе ее потом назначу!.. Да ты не бойся, я и лишнего не запрошу, и непосильного не потребую... Хм, «мэтресса»: надо же, как назвала!..

     Не прекращая недовольно бубнить себе под нос что-то совсем уж неразборчивое, ведьма запускает руку в свой мешок и принимается в нем рыться, извлекая всё новые и новые вещи: отсвечивающее серебром зеркальце, чуть помятую оловянную миску, начищенный до сияния медный котелок, черное вороново перо, причудливой формы разноцветные камешки, пару наглухо заткнутых пробками глиняных сосудов размером с куриное яйцо, какие-то совсем непонятные тускло поблескивающие металлические штуковины — и множество трав, засушенных и свежих, среди которых Танька сразу же узнаёт сухую золотисто-желтую ветку омелы и зеленый пучок плауна, похожего на крохотные, уменьшенные во много раз тисовые побеги.

     — Ага, вот оно! — наконец, удовлетворенно заявляет ведьма, достав из мешка очередной глиняный горшочек. — Ну, раз и серебро тебе не страшно, и святая Бригита тебя не отвергла, рябиной не обожгла, — значит, буду я тебя, соседка, пользовать так же, как детей Брута: травками лечебными. Ну-ка губу свою покажи!

     И достает из горшочка мокрую желто-зеленую тряпочку.

     Вот ведь как просто-то всё у этой ведьмы: «лечебные травки»! А где же древние заклинания, где же таинственные обряды, корнями своими уходящие к друидам доримских времен? Выходит, обходится мэтресса Марред без них вовсе, использует только то, что и вправду помогает, — и это славно! Танька смотрит на травницу сразу и с удивлением, и с уважением. А та между тем приступает к делу: подходит к Таньке вплотную, затем, чуть помедлив, берет ее за подбородок, пристально всматривается в ее лицо.

     — Так, тут вот у тебя царапина — ну, это-то ладно: маленькая она, заживет быстро. А теперь рот приоткрой!.. Ох ты... Вот с зубом я тебе ничем не помогу, уж не взыщи, — ведьма, должно быть, впервые видящая сидовы клычки, ничем не выдает своего удивления, лишь сочувственно вздыхает, пытается утешить: — Ну да ничего... Всего-то кончик только и отколот, совсем чуть-чуть: не знаешь — так и не заметишь... А вот теперь терпи: сейчас опухоль убирать буду! — и ведьма подносит тряпочку к Танькиному лицу. Танька жмурится, заранее морщится, ожидая жгучей боли. Но всё оказывается совсем не страшно: ведьма очень аккуратно прикладывает тряпочку к разбитой губе, и Танька ощущает приятный холод — и хорошо знакомые по занятиям с Анной Ивановной запахи мать-и-мачехи и горькой полыни.

     — Придержи рукой! — принимается распоряжаться ведьма. — Да не так: не жми сильно! Будешь держать, пока...

     Ведьма обрывает фразу, задумывается, потом вдруг машет рукой. — А, ты же крещеная! «Отче наш» наизусть помнишь?.. Вот двенадцать раз про себя прочтешь — и снимешь. А уж потом будешь делать себе такие примочки сама: один раз на рассвете, другой — на закате. И так — пока губа не станет как прежде. Тра́вы-то заварить твоя подружка ирландская сумеет?

     И, сделав хитрую гримасу, вопросительно смотрит на сиду: то ли беспокоится, то ли над Орли насмехается — и не поймешь, пожалуй! Танька даже злиться начинает: и отчего так получается, что никто в умения Орли верить не хочет? А ведь зря не верят: уж что-что, а за ранеными ухаживать она точно умеет, да еще и как!

     — Еще и как сумеет — не сомневайтесь, почтенная мэтресса! — не выдерживает Танька и фыркает, едва не выронив тряпочку. — Да я и сама бы справилась — только у меня травы нужные кончились.

     И тут же, огорченно вздохнув, честно добавляет: — А мать-и-мачеху я с собой и вовсе не взяла — даже не подумала, что она может пригодиться...

     — Мать и мачеху? — удивленно и заинтересованно переспрашивает ведьма.

     Ой! Надо же было так опростоволоситься! Кто же называет так в Камбрии это растение, ранней весной выбрасывающее из чуть прогревшейся почвы буроватые стебельки, покрытые крошечными листочками и увенчанные маленькими желтыми солнышками? Здесь у мать-и-мачехи совсем другое имя, «жеребячье копыто», — из-за формы ее больших летних листьев, тех, что вырастают каждый год на смену весенним побегам. Совсем недавно, в начале прошлого февраля, мэтресса Анна Ивановна научила студентов «двоечки» лечить «жеребячьим копытом» кашель — и уже в конце месяца умение это очень пригодилось Таньке, когда вдруг простудился Ладди. Но вот примочки от ушибов из «жеребячьего копыта» — неожиданная новость! Получается, Анна Ивановна знает о целебных свойствах растений не всё? Как странно, как непривычно... А «мать-и-мачеха» — такому названию для этого растения Таньку в детстве научила мама: листья-то у него, те самые летние «копытца», сверху гладкие, холодные — зато снизу войлочно-пушистые, теплые, уютные. Сверху — как мачеха, снизу — как родная мама... Да ну, глупость это, пусть даже мамой и сказанная! Неродные матери — они же вовсе не обязательно плохие! Ну вот разве мама к Ладди относится хуже, чем к Таньке? Бывало, поссорятся из-за чего-нибудь брат с сестрой — так еще неизвестно, чью сторону она примет, и неважно, что Ладди уже совсем взрослый и что Танька его намного младше!

     И от воспоминаний этих — о маме, о брате, о далеком уютном доме — у Таньки теплеет в груди. Кровь приливает к ее щекам, поникшие уши приподнимаются. И даже страдания из-за сказанной лжи хоть и не отпускают ее совсем, но все-таки ослабевают, «цензор» немножко разжимает свои свинцовые объятья. А уж ошибка с названием растения кажется Таньке теперь таким пустяком! Танька поправляет тряпочку у губы, чуть распрямляет спину, поднимает глаза — и вдруг спохватывается, растерянно смотрит на ведьму. Мэтресса Марред — она же так и ждет ее ответа!

     — Ну, это я по-нашему «жеребячье копыто» назвала... — принимается торопливо объяснять сида. — В вашем зелье оно ведь есть, правда же? А я-то раньше и не знала, что эта трава не только от кашля, но и от ушибов помогает...

     Ведьма хмыкает, самодовольно улыбается, затем важно кивает — почти как Анна Ивановна на экзамене. И вновь с любопытством смотрит на Таньку. А потом вдруг спрашивает:

     — Выходит, ты и сама травному ведовству обучена, славная соседка?

     И заставляет Таньку задуматься.

     Да, конечно, учится Танька на знатока живой природы, а не на врача, и лекарские знания у нее, должно быть, никогда не будут такими же глубокими и обширными, как у выпускников папиного факультета. Но с другой стороны... Экзамен-то она сдала, да еще и на отлично. Подобрать зелье для исправления настроения Орли — тоже сумела. А еще бальзам от ушибов улучшила, да так, что сама Анна Ивановна похвалила! Разве этого мало?

     Поэтому, немного поразмыслив, Танька все-таки кивает.

     Ведьма чуть отступает назад, с нескрываемым любопытством смотрит на фэйри-травницу. И взгляд у нее сейчас не просто любопытный, а еще и хитрый-прехитрый.

     — Вот что, соседка: ты меня о плате за лечение спрашивала? — вдруг заявляет она. — Так ты́ со мной вашими лекарскими премудростями поделись — ну, хотя бы паре снадобий научи! Вот и сочтемся!

     И с удивлением видит, как фэйри, не задумываясь, опять кивает в ответ.

     * * *

     Старая Марред верх Падриг прежде и правда никогда не встречалась со славным народом. Слышать — да, слышала — и истории о нем, и самих фэйри тоже: как они перекликаются друг с другом среди холмов, как шебуршат по ночам в хлевах и амбарах, как скрипят половицами в спящих домах. И, конечно, случалось, врала, что водит с ними дружбу, — как же без того! Но вот увидеть их воочию на самом деле — нет, не доводилось. Впрочем, оно и немудрено: уж что-что, а глаза-то отводить добрые соседи умеют — это же всем известно! И все-таки всегда было обидно: бабке ее в молодости не раз являлись златовласые тилвит тег, мать однажды столкнулась на горной тропе нос к носу со злобной безобразной гвилл, даже младшая сестра — и та дружила с жившим у них в доме бубахом — а ей, Марред, за всю жизнь хоть бы раз кто показался! Даже покойный Глау, бестолковый и беспутный муж Линед, ее единственной дочки, — и тот своими глазами сиду видел — когда был у диведцев в плену. Да не просто сиду, а саму Неметону-Хранительницу! И не только видел, а с нею еще и разговаривал. После того-то разговора он из своего родного Кередигиона в Гвент и перебрался — вину короля Клидога трудом искупать, возрождать правильное римское земледелие в низовьях Хабрен. Ну а Марред, уже и тогда немолодая, отправилась на новое место вслед за дочкой: разве ж ее без присмотра оставишь? Нахлебницей становиться, впрочем, она не собиралась: думала, уж ей-то, потомственной ведьме из рода, знаменитого на весь Кередигион, всяко найдется дело и в Гвенте.

     Надежды эти, однако же, стали сбываться далеко не сразу. Поначалу на новом месте Марред пришлось трудно. Всё вокруг было непривычным, совсем не таким, как в ее родных краях. Даже Хабрен, та, что в Кередигионе узеньким ручейком весело сбегает со склона Пимлимона в сторону соседнего королевства Поуис, здесь предстала перед Марред в совсем ином обличье: неспешной, полноводной и очень широкой рекой. И, конечно же, густые леса Гвента оказались совершенно не похожи на хорошо знакомые ей с детства пустоши Камбрийских гор. Для травницы это обернулось сущей бедой: одних лечебных растений было вовсе не найти, другие цвели в неположенное для них время, третьи подозрительно отличались своим обликом от своих северных собратьев — вот и гадай, есть в них та же самая целительная сила или нет!

     С течением времени, однако же, к местной природе Марред приспособилась: как-никак, опыт и смекалка были у нее ко времени переезда уже немалые. Труднее было поладить со здешними горожанами и фермерами. Поначалу те ни в какую не хотели у нее лечиться: как кередигионский выговор слышали, так сразу прочь и уходили. Первое время Марред думала: это Клидога ей припоминают, его войну окаянную, от которой северные горцы на самом деле сами больше всех и пострадали. Оказалось, нет — причина совсем в другом: любым ведьмам из горных кланов, хоть из кередигионских, хоть из гвинедских, здесь не доверяют напрочь. И всё потому, что у них, видите ли, дипломов нет, что они в этом самом Кер-Сиди не учились! Вот и во врачебную гильдию ее не приняли, только в колдовскую. Старая Марред хоть вроде бы внешне с этим и смирилась, да только по-прежнему уверена: зря с ней тогда так обошлись, не по справедливости. Ей-то лекарское искусство досталось не от кого-нибудь, а от самой Айрмед-целительницы — через мать, через бабку, через прабабку-десси! А уж скольких людей она от самых разных хворей избавила, а то и вовсе от смерти спасла, в своих родных краях — в Лледроде, в Трегароне да на окрестных фермах! Разве же всех упомнишь, всех перечислишь? Эх, как-то они там теперь без нее?..

     Со временем, однако же, дела у Марред пошли на лад. Одному горемыке вовремя желудок прочистила, другому похмелье сняла, третьему вывих вправила — а слухами, как известно, земля полнится. И к тому времени, как Глау спьяну утонул в зимней стылой Хабрен, оставив Линед вдовой с двумя малыми детьми, Марред уже имела в окру́ге репутацию неплохой травной ведьмы. Неплохой — но не лучшей, как требовала ее профессиональная гордость. Однако же ворожбой да знахарством себя прокармливала, да еще и дочери, случалось, помогала.

     Так и летели год за годом. Марред обзавелась постоянной клиентурой и маленькой хижиной в окрестностях Кер-Леона. В ней жила, в ней же втайне от врачебной гильдии принимала больных. А еще занималась своими прямыми, утвержденными колдовской гильдией, ведьминскими обязанностями: снимала сглаз и порчу, гадала, лечила заболевшую скотину, привораживала женихов фермерским дочкам, а случалось — и отваживала от них нежеланных ухажеров. И потихоньку старела. Старела — и сокрушалась оттого, что, похоже, станет последней ведьмой в роду. Дочь — той ведовство так и не далось: не оказалось дара, и всё тут. Внука колдовству учить нельзя: не по обычаю. Надежда оставалась разве что на Кати, на внучку, — да только та ведьмой становиться не хотела ни в какую. И все-таки Марред не опускала рук, не сдавалась: то и дело затевала беседы и с Линед, и с Кати. Да, по правде говоря, и на себе крест тоже не ставила: всё ждала счастливого случая, который, наконец, расставил бы всё по своим местам — так, чтобы больше не приходилось лечить людей тайком, как будто бы это что-то скверное и постыдное. Только вот случай такой всё не представлялся и не представлялся...

     Когда в хижину старой Марред посреди ночи нежданно-негаданно вломился здешний бард Овит и принялся умолять ее, ни много ни мало, оказать помощь раненой девочке-фэйри, ведьма поначалу решила: перебрал ночной гость лишнего. Откровенно говоря, зная Овита, подумать так было и немудрено. Однако хмельным на сей раз от барда не пахло, и даже зрачки его глаз оказались обычными, не расширенными и не суженными. Так что выходило, что и дурманных зелий он тоже не принимал — по крайней мере, ни красавки, ни белены, ни красного мухомора. И вообще, выглядел Овит взволнованным, перевозбужденным, но все-таки пребывающим в своем уме.

     Умение разговорить визитера — искусство, которым должна владеть даже самая захудалая ведьма. А уж для старой Марред такое дело было парой пустяков. И, выслушав Овита, знахарка заключила: мало того, что парень вполне в здравом рассудке, так и фэйри, похоже, явилась ему самая настоящая, да еще и на редкость похожая на Неметону, как ту описывал покойный зять. И теперь мысли Марред приняли совсем другой оборот. Славные соседи — они, конечно, не скот и не звери, но ведь и людьми тоже вроде как не считаются. А поэтому пусть только кто-нибудь посмеет заявить, что старая Марред верх Падриг, берясь за лечение благородной жительницы холмов, влезает во врачебные дела! Зато потом, после исцеления фэйри... Вот тогда-то она и явится к главе врачебной гильдии, к этой жирной безмозглой лентяйке, и лечить-то толком ничего не умеющей, — и пусть та посмеет опять ей отказать!

     Правда, по трезвом размышлении Марред затее своей ужаснулась. Ошибиться в лечении фэйри — дело нехитрое. Нелюдь, как ее ни назови, — она нелюдь и есть: даже если снаружи на человека и похожа, внутри-то все равно совсем другая. А случится что с ней — жди потом страшной мести от ее народа! К тому же, даже если ты и правда сумеешь ей помочь — неизвестно еще, обрадуешься ли потом. Фэйри, конечно, отблагодарит по-честному — только вот холмовая честность иной раз хуже обмана оказывается. Ну, например, получишь ты котел, полный золотых солидов, а в придачу к нему гейс — запрет рассказывать кому бы то ни было, откуда они у тебя взялись. Проговоришься — монеты тотчас же в прошлогодние листья превратятся, а ты еще и радоваться будешь, что так легко отделался. А уж если добрые соседи тебя какому-нибудь колдовству научат — так они, пожалуй, за это по рукам и по ногам запретами свяжут!

     И все-таки, всем доводам разума вопреки, Марред согласилась пойти с бардом к этой самой фэйри. Нашла целых три причины для того, чтобы на такое решиться. Во-первых, всем известно: славный народ хоть и редко, а к людским знахаркам все-таки обращается. И те действительно ему помогают: даже роды, случается, принимают. А если справляются другие ведьмы — так неужели же старая, опытная Марред их хуже? Во-вторых, не настолько же она глупа, чтобы гейсы нарушать! Марред как ведовство от матери приняла, так больше ни рыбу не ест, ни вброд текущую воду не переходит, ни до собак не дотрагивается — и так уже бог весть сколько лет! Так что гейсом больше, гейсом меньше... Ну, и в-третьих: заприметил Овит на шее у фэйри крестик, да еще и серебряный. И пусть он явно знал больше, чем говорил, — сказанного вполне хватило. Как Марред об этом крестике услыхала — так и расхрабрилась сразу. Крещеная фэйри — это же и не совсем фэйри уже, а почти что человек настоящий! Ну а если Овит соврал или ошибся — так на этот случай можно с собой и рябиновую веточку прихватить.

     Однако волновалась Марред изрядно — и пока шла к «Козерогу», и пока поднималась по лестнице, и пока сидела возле двери в ожидании славной соседки. А потом вместо одной фэйри явилась целая толпа. Правда, большинство в ней оказались соседями обычными, не славными, да еще и очень хорошо знакомыми — кроме самой фэйри да еще одной девицы, шумной рыжей ирландки с подозрительной тенью под правым глазом. Все промокшие, продрогшие и какие-то всполошенные — не иначе, стряслось у них что-то!

     Славную соседку Марред опознала сразу — по ушам да по глазам. Уши у той и правда оказались точь-в-точь, как Овит расписал: длинные, острые, прямо как у козы, разве что без шерсти, — и так же в стороны растопырены. Да и глаза тоже приметные: громадные, как плошки, и зеленые, как тина озерная. В остальном же — девчонка девчонкой: Кати, уж на что дуреха, а и то старше выглядит. А эта — тощая, длинношеяя, словно цыпленок-заморыш. Щеки в грязных потеках: полоска черная, полоска белая, прямо как у барсука. Нижняя губа расквашена, аж подбородок почернел, — и, похоже, еще что-то с правой рукой не так: бережет ее девчонка, к телу прижимает. Идет босиком по холодному каменному полу, а сама в одном лишь нижнем платье, да еще и насквозь промокшем. Вот носом и хлюпает, и дрожит вся. Марред ее даже согреть захотелось, хотя бы плед накинуть. Однако же остереглась: кто знает, что у доброй соседки на уме! Может, вовсе эта девчонка и не замерзла, а лишь притворяется зачем-то. А может, и не девчонка она никакая совсем! Известно же: внешность у фэйри обманчива. Подменыш, например, может и в старости грудничком прикинуться, да так, что неопытные люди ни за что от настоящего не отличат. Так что хоть и жалко девочку, а осторожность все-таки не помешает. И Марред на всякий случай пощупала спрятанную в рукаве ветку рябины.

     А потом эта рябина сразу и подвела ее, и выручила. Показать-то она ее фэйри и правда хотела — как бы невзначай: дескать, видишь, что у меня есть, так что не шали, соседушка! Да только вышло всё не так, как было задумано: выскользнула ветка, упала, да еще и ягоды с нее посыпались. Когда одна ягодка до ноги славной соседки докатилась, Марред с перепугу чуть куда глаза глядят не побежала: думала, сейчас случится что-то страшное — то ли с девчонкой, то ли с ней самой. Однако же обошлось всё: фэйри, похоже, опасности даже не поняла.

     И тогда Марред сразу успокоилась. Убедилась, что славная соседка и правда крещеная, раз рябины не боится. И тут же взяла себя в руки: такой зловредный и важный вид на себя напустила, словно бы вовсе ничего и не пугалась.

     А когда как следует девчонку-фэйри рассмотрела да обдумала всё хорошенько — решила лечить ее как человека. К помощи старых богов, правда, обращаться остереглась: кто знает, как те отнесутся к отрекшейся от них соплеменнице! Так что не стала ни заклинаний читать, ни каменный круг выкладывать: сразу к лечебным зельям перешла.

     Тут-то и начались неожиданности. Оказалось, в травах девчонка и сама тоже смыслит. Жеребячье копыто в зелье с ходу узнала, да еще и про то, что оно от кашля помогает, вспомнила. А вот назвала траву эту странно, не по-человечески, хоть и удачно: сразу запомнишь. Марред как новое для себя название услышала, так едва радость в груди сдержала. Неужели же это те самые холмовые тайные знания?!

     И вдруг словно стукнуло что-то Марред в голову: а что если предложить славной соседке честную сделку? Она лечит девчонке губу и руку — а та расплачивается не золотом, не серебром, не расписками этими непонятными — а тем, что знахарке и правда нужно, — способами приготовления зелий! Вот и брякнула сгоряча: два зелья за губу. Зато за руку вовсе ничего не спросила — потому что сама своего нахальства испугалась. Так-то вроде бы всё выглядело разумно: врать фэйри ни за что не станет, неверно учить не примется, а либо согласится и расскажет, и правда, что-нибудь полезное, либо просто откажется наотрез. И все-таки, как бы Марред с виду ни хорохорилась, в груди-то у нее похолодело изрядно: а ну как славная соседка разгневается! Но девчонка вдруг согласилась удивительно легко — да еще, похоже, и обрадовалась. Ведьма даже засомневалась: нет ли в этом согласии подвоха какого? Только теперь уже деваться некуда ни той, ни другой: сказанные слова назад не воротишь!

     И вот они сидят друг напротив друга — старая кередигионская знахарка и фэйри в девчоночьем обличье — а сколько ей лет на самом деле — попробуй угадай!

     — Вы спрашивайте меня, не бойтесь! — фэйри первая нарушает молчание — и вдруг улыбается, осторожно, чуть заметно, только одной стороной рта, той, которая не пострадала. — Только я, должно быть, знаю куда меньше, чем вы. Но, если хотите, я постараюсь припомнить самое новое — то, о чем совсем недавно вообще никто не догадывался!

     А Марред крепко задумывается. Цена лечения ею названа: два зелья. Глупая цена, назначенная сгоряча, необдуманно. Вот запроси кто-нибудь такую плату с нее самой — как бы она поступила? Да понятно как: отказалась бы, и дело с концом! Слыхано ли такое: невесть с кем расплачиваться тайнами, которые только матери дочерям по наследству передают! Так же можно навсегда лекарской удачи лишиться — уж это-то каждая знахарка знает. А девчонка — та берет и сразу же соглашается — да еще и предлагает ведьме самой выбрать зелья! Одно слово: холмовая, из другого мира!.. Или все-таки лукавит славная соседка? Что ж, сейчас посмотрим!

     И Марред решительно задает вопрос:

     — А скажи-ка, соседушка: такое зелье, чтобы мертвого оживить могло, ты знаешь?

     И долго, пристально смотрит на девчонку. Что-то она скажет? Будет ходить вокруг да около, изворачиваться, чтобы и не солгать, и правды не сказать? Или же все-таки честно признается, что по-настоящему жизнь мертвым возвращать даже древние боги не умеют? Известно же: если они умерших и воскрешали, то все равно как-то не по-настоящему. Вон, у Брана Благословенного был такой котел волшебный, что покойников оживлял, — да только вот ожившие потом даже говорить не умели!.. А может быть, все-таки знает фэйри что-то такое, о чем Бран не ведал? Всякие ведь чудеса на свете случаются...

     Но девочка сразу же мотает головой в ответ. А потом отвечает:

     — Нет таких зелий, почтенная мэтресса. Но если сердце только что остановилось, можно попытаться человека оживить — правда, не зельями, а дутьем в рот и надавливаниями на грудь. Это называется «искусственное дыхание» и «разминание сердца»... — фэйри замолкает на мгновение, печально вздыхает и продолжает: — Только вот я сама такого никогда не делала: меня пока еще только травному ведовству научили. Так что вам лучше об этом в Кер-Сиди мэтра Тристана расспросить — или его учеников.

     И виновато смотрит на Марред своими глазами-блюдцами.

     Вновь приходится задуматься старой Марред. Кто же такой этот самый мэтр Тристан? Такое имя носит супруг Неметоны, рыцарь, проливший немало крови земляков Марред. Вряд ли он не только убивать, но и оживлять умеет! Но был ведь и другой Тристан — сын пиктского короля Талорка, служивший в дружине короля Артура. А что если он попал в плен к Гвину во время похода Артура в Аннон? И кто знает, какие тайные знания он там постиг? А Кер-Сиди? Ну да, сейчас это имя перешло на город Неметоны, выстроенный на месте диведского за́мка Гвина. Но есть же у Гвина еще и другой, древний, Кер-Сиди, Витой за́мок в Анноне... Да уж, тут за языком своим только и следи — а то, не ровен час, ляпнешь еще что-нибудь не то! Вот, ляпнула уже — и теперь ей, похоже, в Аннон прогуляться предлагают. Только вот оттуда в свое время из всего Артурова воинства всего семь человек вернулось — а старая Марред себя к героям никак не причисляет!

     Так что второй вопрос Марред задает куда осторожнее. Ничем вроде бы не выдав овладевшего ею липкого страха, но про себя взвесив каждое слово, она преувеличенно бодро обращается к фэйри:

     — Ну, коли нет такого зелья — спрошу я тебя, соседушка, о другом! Болотную лихорадку излечивать не научишь ли?

     Спрашивает — и втайне гордится собой: все-таки старая Марред — ведьма настоящая, даже сейчас о деле думает! Болотную лихорадку она хорошо знает еще с Кередигиона: вдоволь насмотрелась на болеющих ею горемык, когда бывала на ярмарках в городке Трегароне, так неосторожно выросшем возле большого болота Корс-Карон. А уж здесь, в низовьях Хабрен, лихорадка эта — настоящее проклятье! И, что самое досадное, по-настоящему справляться с нею в Гвенте, похоже, не получается ни у кого, ни у дипломированных травниц, ни у тайных знахарок. А сама Марред умеет немного облегчить приступы лихорадки чесноком, ивовой корой да можжевеловыми ягодами — но и только.

     — Я расскажу всё, что знаю, — кивает ушастой головой фэйри. — Только вам одной трудно будет с этой болезнью бороться. Здесь многим людям объединиться надо. Да ведь ваш король Морган уже пригласил гленских мелиораторов — скоро они примутся болота осушать. Жалко болота, конечно, — но что поделать: покончить с лихорадкой все-таки важнее!

     — Болота жалко? — удивляется Марред. — Да что их жалеть-то? От них же беда одна: то скотина утонет, а то и человек. И лихорадка эта еще — тоже оттуда!

     — Но, почтенная мэтресса, — девчонка возмущенно встряхивает мокрыми волосами, фыркает, — болота — они же очень нужны — и природе, и людям! Там такие растения растут, которых больше нигде и не встретишь. А ведь и подбел, и клюква, и даже белый мох — они же лекарственные. А сколько там птиц гнездится! К тому же верховые болота Гвинеда и Кередигиона — они ведь реки водой снабжают — ту же Хабрен! А вы говорите — не жалко!..

     И вновь Марред немного пугается: неужели все-таки спросила что-то не то? Но нет, кажется, обошлось...

     — Вы, конечно, во многом правы, — кивает головой девчонка-фэйри. — С лихорадкой, с этой напастью, нужно справиться во что бы то ни стало! Но... Чем болота уничтожать, лучше бы научиться как-то с комарами бороться — или даже сразу с теми крошечными существами, что живут у больных в крови и разносятся комарами от одного человека к другому.

     «Крошечные существа, живут в крови, разносятся комарами», — проговаривает про себя Марред, стараясь запомнить услышанное. А вслух, скорее машинально, чем осмысленно, спрашивает:

     — Так что же, получается, болотная лихорадка вовсе не от болот и происходит?

     — Отчего же не от болот? — не соглашается девчонка. — Болота — это вода, а в воде развиваются личинки комаров... ну, червячки такие, которые вылупляются из комариных яиц, а потом сами превращаются в комаров. Не будет воды — не будет и комариных личинок, а не будет личинок — взрослые комары тоже на свет не появятся!

     Ну вот... Толку-то от этого совета! Ну не пойдет же старая Марред канавы копать, воду от болот отводить! Да и не попросят от нее такого: к знахарке если за чем и обратятся, так за лечением... Сказать, что ли, об этом девчонке?

     — Но вам ведь, должно быть, интереснее узнать, как лечить уже заболевших лихорадкой? — фэйри словно бы слышит размышления Марред. — Да, зелье от нее приготовить можно...

     Марред даже подскакивает со стула. Вот оно! Да ведь если ты знаешь такой секрет, тебя не только во врачебную гильдию примут, ты первой ведьмой Гвента станешь, а то и всей Британии! Ну же, рассказывай скорее, соседушка!

     И жестоко разочаровывается.

     — Но... — продолжает между тем фэйри. — Почтенная мэтресса! Боюсь, тут тоже вам одной не справиться. Есть дерево, настой коры которого способен исцелять больных болотной лихорадкой, — но только такие деревья растут очень далеко отсюда. Чтобы до них добраться, придется плыть несколько месяцев по океану к далекой земле, где еще не бывали ни западные римляне, ни восточные, ни ирландцы, ни британцы. А еще это дерево надо будет как-то узнать — здесь-то ведь никто его не видывал!

     — И ты тоже не видела, добрая соседка? Откуда же тогда ты о нем знаешь? — вопрос сам собой срывается с губ старой Марред — и сколько же в нем разочарования и досады! Неужели опять от ответа не будет никакой пользы?

     — Ну... — девочка вдруг запинается, смущается, опускает глаза, щеки ее меняют цвет. В неверном свете свечи, пожалуй, и не разберешь какими они становятся… Лиловыми, что ли? — В общем... Таково пророчество самой Немайн верх Дон — но как эти деревья выглядят, она… не говорит. Я знаю только, что настой их коры очень горький — и всё... Но мы когда-нибудь их обязательно найдем — это ведь и правда очень важно!

     — А сейчас-то что делать? — не выдерживает Марред. — Толку-то с твоих россказней, соседка: «не доплыть», «не узнать», «когда-нибудь» — а в это время люди вовсю мрут!

     Выпаливает всё — и недовольно поджимает губы, с трудом сдерживая распирающий ее гнев. Люди-то — они ведь и правда мрут от лихорадки — и старые, и молодые, и малые дети несмышленые. А уж как боится все эти годы Марред, что среди гвентских болот подхватит этот недуг кто-нибудь из ее родни — хоть Кати, хоть Линед, да хоть даже оболтус Паул! Только вот что, должно быть, до всего до этого гостье из иного мира... Рассерженная Марред сейчас даже не вспоминает о том, что фэйри-то крещеная, а значит, и не гостья вовсе никакая, а самая что ни на есть здешняя.

     И вдруг слышит тихое-тихое:

     — Почтенная мэтресса... Выходит, я так ничего по-настоящему нужного так и не рассказала... Простите меня, пожалуйста...

     Смотрит — а девчонка-то съежилась вся, голову опустила и уши свои диковинные вниз свесила. Даже про примочку забыла — руку опустила, тряпка по полу волочится... Ну да примочку-то в любом случае снимать пора: за это время, поди, уже раз сто «Отче наш» прочитать было можно, не то что дюжину!..

     И вдруг, повинуясь какому-то странному, неожиданному для нее самой, порыву, ведьма дотрагивается до спутанных волос фэйри, проводит ладонью по ее мокрой холодной макушке — как когда-то гладила по голове маленькую Линни, а потом Паула, а потом Кати... Да провались оно всё пропадом! Если морочит старую Марред славная соседка — так пусть ей стыдно будет! Зато если не морочит...

     Отругав себя мысленно последними словами за всю эту дурную затею с оплатой лечения, Марред решительно произносит:

     — Пустое, соседушка... — неужто же мне копыта жеребячьего да горькой полыни жалко?

     Девочка медленно поднимает голову, вздыхает:

     — Не могу я просто так помощь от вас принять, почтенная мэтресса, — я же за нее рецептами отплатить обещала! — и вдруг, словно бы припомнив что-то, оживляется: — А хотите, я вас научу зелье от заражения крови готовить?

     И, уловив вопросительный, недоумевающий взгляд Марред, поясняет:

     — Ну, от гнилокровия, от родильной горячки. Бывает, это же самое зелье и от тифа помогает, и от кровавого поноса — только с ним осторожно обращаться надо! Оно из зеленой плесени делается, я всё вам объясню...

     И Марред, вновь неожиданно для себя самой, кивает головой, машет рукой: мол, учи, рассказывай! А потом вдруг протягивает ей свой плед:

     — На-ка, укройся! Переодеться-то есть во что? А то еще простудишься!

     — Ничего-ничего, почтенная мэтресса, — торопливым шепотом отвечает девочка, — я уже высохла почти... И я не простужусь, правда, — ко мне человеческие болезни плохо пристают...

     Но пледом славная соседка все-таки укрывается. А потом, уютно устроившись на кровати, благодарно выглядывает из него — и рассказывает, рассказывает, рассказывает. Про то, как хитрая зеленая плесень отвоевывает с помощью особого яда, пенициллина, себе еду и место для жизни у совсем крохотных, невидимых существ, поселяющихся на сыре и фруктах. Про то, как боятся этого яда похожие существа, вызывающие многие болезни, в том числе и страшные: гнилокровие, кровавый понос, грудную лихорадку, тиф, чуму. Про то, как правильно выращивать зеленую плесень, как выделять из нее этот самый яд, как его очищать... Оказывается, даже выращивание плесени для получения этого зелья — дело нелегкое: чем только не приходится ее удобрять — и пшеничной мукой, и солодом, и даже селитрой! А уж за снадобьями, нужными для очистки отстоявшегося зелья от ненужных примесей, впору и вовсе к красильщикам тканей идти. И все-таки, кажется, всё это вполне по силам старой Марред! А еще фэйри рассказывает про предосторожности, с которыми следует использовать зелье из плесени, — и привычные для старой травницы, вовсе не удивляющейся побочным действиям лекарств, и совсем удивительные: например, не дать успеть зловредным существам привыкнуть к яду! И как-то незаметно переходит к рассказу о других способах справиться с невидимыми возбудителями болезней, о том, как правильно обрабатывать раны, чтобы в них не смогли поселиться эти коварные существа, и мимоходом добирается до снадобий с совершенно новым для Марред названием — обеззараживающих зелий. Правда, потом выясняется, что часть из них ведьме все-таки знакома. Рассказывает соседка о каком-то «винном спирте» — а это, оказывается, просто перегнанное вино, только такое крепкое, что его даже поджечь можно. Ну, этим-то снадобьем Марред уже несколько лет раны обрабатывает: научилась здесь, в Гвенте, а на родине о таком способе лечения и не знала. Зато про обеззараживающие свойства квасцов, похожего на соль вещества, хорошо известного дубильщикам кож и красильщикам тканей, она и правда узнаёт впервые.

     А потом девочка вдруг спохватывается: запинается, виновато и испуганно смотрит на ведьму.

     — Почтенная мэтресса, я же вам ничего для записи не предложила! А у меня и бумага есть, и перо, и чернила...

     — Да что я, та́к не запомню? — гордо улыбается Марред в ответ. — Где же это видано, чтобы ведьмы доверяли свои знания телячьей коже, как городские крючкотворы?

     Ну неужели же она нарушит старинный обычай, идущий еще от друидов и филидов: хранить знания в голове, а не на свитках и не в книгах! Да к тому же и не сильна она в грамоте. Зато память у нее еще хоть куда! Ведьма довольно смотрит на девочку, приосанивается. Так-то, соседушка! Забыла старой Марред предложить, чем писать — а ей и не надо!

     И задумывается, чуть хмурится. Зловредный червячок сомнения, вскормленный долгим печальным опытом общения с пациентами — не с фэйри, с людьми — вдруг ни с того ни с сего просыпается, напоминает о себе. Хм... А так ли уж спроста позабыла девчонка про запись да про чернила? Как-то поведет себя славная соседка, когда поймет, что старая Марред всё из ее рассказа запомнила в точности?!

     Отчаянно ругая себя за недоверчивость, Марред так и не находит сил противостоять навалившемуся на нее искушению, все-таки не сдерживается:

     — Ну-ка, соседушка, проверь меня, старую! Правильно ли я поняла, как зелье из плесени готовить?

     И вкратце — не упустив, однако же, ничего важного — пересказывает весь рассказ про этот самый пенициллин.

     А сама незаметно наблюдает за лицом девчонки.

     Нет, не огорчилась соседушка ни капельки! Смотрит на старую Марред и улыбается.

     — Вы всё правильно пересказали, почтенная мэтресса, — говорит. — Главное, обращайтесь с этим зельем очень осторожно! И помните: хуже не бывает, чем когда больной, до конца не долечившись, перестаёт его принимать!

     И Марред вдруг чувствует, как к ее щекам приливает кровь. Зря, выходит, она подозревала соседушку в лукавстве — и сама лукавила тоже зря...

     — Выходит, совсем не жалеешь, что столько мне рассказала?

     А девчонка бодро мотает ушастой головой в ответ:

     — Что вы, почтенная мэтресса! Да разве же мне жалко своими знаниями делиться?

     И вдруг добавляет что-то совсем уж ни с чем несообразное:

     — Я пока вам про лекарства рассказывала, так хорошо согрелась! И еще грусть от меня ушла — как не бывало! А хотите, я вам еще что-нибудь расскажу!

     И так радостно, так задорно, так безмятежно она это предлагает, что Марред не выдерживает.

     — Погоди-ка, соседушка! Да разве же можно всем без разбора такое рассказывать? Что будет-то, если каждый начнет сам себе зелья составлять и назначать — или, того хуже, других лечить примется? Там же чуть-чуть что-нибудь спутаешь — и человеку вместо пользы один только вред будет! И пойдут потом пересуды, что от зелья твоего больным не лучше становится, а хуже! А если кто-нибудь совсем большую беду устроит, человека погубит?

     Говорит — и даже жалеет добрую соседку. Потому что видит, как с ее личика словно ветром сдувает всю безмятежную радость. Разом помрачневшая девочка растерянно смотрит на Марред, хлопает огромными глазищами, трогает свою разбитую губу с уже заметно опавшей опухолью. И печально шепчет:

     — Но вы-то, почтенная мэтресса, вы же не кто попало! Вы ведь лечить точно умеете!..

     — И что? — фыркает Марред в ответ. — Ты думаешь, я другим ведьмам рассказываю, как я больных лечу? Да ни за что! Запомни: всякое зелье можно и на добро употребить, и на зло. А если у зелья сила большая — ведьма по злобе им такого натворить сможет!.. Да и обычай велит нам свои знания в тайне хранить.

     А мысленно добавляет: «К тому же если другие ведьмы станут тебя сильнее, кому ты после этого нужна-то будешь?..» — только вот вслух произнести это отчего-то стесняется.

     — Но у нас... — пытается что-то возразить фэйри — и вдруг замолкает, опускает глаза, вздыхает.

     И старая Марред вздыхает тоже. Господи, какие же, выходит, нынешние девчонки одинаковые — что у людей, что у славного народа! Вот так когда-то и Кати заявила: не хочу из лечения тайн делать! Потому-то она теперь у сакса и стряпает. А ведь могла бы ведьмой стать, да еще и какой! И что только с ними, с такими, делать-то?...

     — Вот то-то же... — ворчит ведьма, глядя на притихшую фэйри. — И сказать-то тебе нечего! Руку свою покажи: вижу же, что неладно с ней, — и, не дав девчонке вставить и слова, договаривает: — Посмотрю я ее тебе. И о плате не думай: считай, что уже со мной расплатилась. А на будущее запомни: знаниями налево и направо не разбрасываются!

     * * *

     От старого пледа мэтрессы Марред вкусно пахнет знакомыми травами — вереском, лабазником, ромашкой... Закроешь глаза — и представляешь себя... не дома, конечно: нет у Таньки бабушки-травницы, как у ее однокурсницы Медб, и пахнет в Жилой башне совсем иначе. Нет, воображение уносит Таньку в Университет, в кабинет к Анне Ивановне. Вот там да, так же ароматно — и, несмотря на всю строгость и требовательность старой преподавательницы, невероятно уютно. Оттого-то сейчас и хочется просто лежать, ни о чем ни с кем не спорить, наслаждаться теплом и покоем, вспоминать, как они с Олафом и Эйрином перебирали в этом кабинете старые гербарии — готовились к зачету...

     А все-таки хорошая она, эта мэтресса Марред, хоть и ворчливая... Только вот зря она не хочет ни с кем своими знаниями делиться! В Университете так никто не поступает: преподаватели, наоборот, друг другу помогают, над сложными проблемами вместе работают и вместе решения находят... Но, может быть, это оттого, что труд их оплачивает казна Республики, что им не приходится бороться друг с другом за учеников? Трудно сказать! Пожалуй, до́ма сто́ит спросить об этом у мамы...

     Танька поворачивается на другой бок и, не открывая глаз, поправляет повязку на локте. А потом честно пытается задремать. Плед она передаст обратно мэтрессе Марред через Кати — так они договорились, когда та уходила. А на стуле рядом с кроватью остался подарок от старой травницы — увесистый мешочек со снадобьями от ран, от ушибов, от ожогов. Танька благодарно вспоминает мэтрессу Марред, улыбается. И вслушивается в тишину за окном.

     А на улице и правда тихо-тихо. Дождь кончился, ветер утих, деревья не шумят. Изредка упадет на землю с ветки запоздалая капля воды, чирикнет воробей, звякнет что-нибудь на кольчуге у ночного стражника — и всё. И дома всё тихо: должно быть, ни постояльцы еще не проснулись, ни хозяева. И даже привычного посапывания Орли на соседней кровати не слышно... Не слышно? Ой! А где она вообще?

     Вот так и кончается у Таньки блаженная утренняя дрема. И вновь она — правда, на сей раз одетая по всем правилам и даже причесанная, с тщательно спрятанными ушами, — спускается вниз по скрипучей лестнице — теперь уже для того, чтобы разыскивать пропавшую подругу. И, странное дело, на сей раз Танька настолько спокойна, что даже сама себе удивляется. Неужели же она сумела настолько привыкнуть к историям, приключающимся с Орли?! Или же опять Танькина голова работает как-то неправильно? Хорошо хоть «цензор» успокоился!

     Как ни странно, Орли находится очень быстро. Не пройдя и двадцати шагов вдоль стены «Козерога», Танька вдруг улавливает тянущийся со стороны Уисга запах дыма — и, повинуясь какому-то наитию, направляется к его источнику — благо городские ворота уже открыты. Там-то, на речном берегу, она и обнаруживает сразу нескольких знакомых. Четверо пиктов, тех самых, — и с ними Орли! Сидят возле костра, что-то обсуждают, Орли, как всегда, руками размахивает...

     — Ой, Этнин, ты откуда здесь? — удивленно и радостно сразу восклицает подруга, едва замечает Таньку. — А я-то думала, ты еще спишь! Ну, раз проснулась — иди к нам! Знаешь какая у круитни копченая баранина!

     Танька растерянно останавливается, не дойдя до костра метров пяти, не зная, как поступить дальше: всё-таки трудно предсказать, как будут развиваться события в компании, где собрались вместе Орли и принц Пиктавии! Но так и не успевает принять никакого решения: ее опережает памятный по событиям прошлого дня пикт с темной острой бородкой. Небольшого роста, как свойственно его народу, но при том невероятно широкоплечий, как гном из маминых сказок про Серединную Землю, он решительно поднимается и устремляется навстречу Этайн.

     — Леди принцесса, позвольте представиться: я Талорк, сын Бруде мекк Бели, правителя Страны Альбидосов, — говорит он, приблизившись к сиде, на очень хорошем ирландском — правда, проглатывая гласные звуки и очень жестко произнося согласные, на уладский манер, — и почтительно кланяется. — Позвольте попросить у вас извинения за вчерашнее недоразумение!

     — Я Этайн верх Тристан, дочь Немайн Верной Господу, правительницы Республики Глентуи, хранительницы Британии и повелительницы Запада... — почтительно кланяется Танька в ответ, тут же вспомнив все вбивавшиеся в голову с детства правила этикета. — Но я не ношу титула принцессы. И, конечно, же, не сто́ит передо мной извиняться: я сама очень неосторожно вела себя в пиршественной зале. Наоборот, я сама хочу попросить у вас прощения!

     — Ну, так и я тоже не ношу титула принца, — улыбается Талорк. — И позвольте представить вам своих братьев по мечу. Можете рассчитывать на нашу защиту и помощь!

     — Я Кинге мекк Галам, — поклонившись сиде, представляется коренастый пожилой воин с запорошенными сединой черными волосами, с топорщащимися в стороны жесткими щетинистыми усами и с синим рисунком в виде листьев остролиста на щеках.

     — Я Фиб мекк Геде! — кланяется рыцарь чуть помоложе Кинге и намного выше его ростом, с рыжими волосами и длинными, свисающими ниже подбородка, усами: пожалуй, его можно было бы принять за ирландца, если бы не синий растительный орнамент, покрывающий всё его лицо и руки.

     — Я Морлео мекк Ру, — последним подходит самый юный, безусый, рыцарь, тот самый, что первым бросился в драку с ирландцами. — Можете рассчитывать на мою помощь и защиту, леди! — и тут же так забавно краснеет!

     — Леди Этайн! — вдруг вновь напоминает о себе сын пиктского короля. — Позвольте предложить вам присоединиться к нашей компании — разумеется, вместе с госпожой Орли, — и, поймав удивленно-недоумевающий Танькин взгляд, с улыбкой поясняет: — Мы сейчас направляемся в Лондиниум, Бат нам как раз по пути.

     — Да соглашайся же, холмовая! — присоединяется невесть когда подкравшаяся Орли. — Они уже куррах наняли!

     И Танька, чуть подумав, решительно кивает головой.

     Глава 18. По Хабрен

     Оранжевый диск солнца уже изрядно поднялся над горизонтом, и Киллин Мак-Крайт, молодой ирландец — мунстерский десси, обосновавшийся, подобно многим своим соплеменникам, в бурно растущем Кер-Тафе и уже третий год гордо именующий себя титулом «капитан», — начинает не на шутку беспокоиться. Ну где же эти самые круитни, что так удачно подвернулись вчера в Кер-Леоне и зафрахтовали его судно в мерсийский Уэстбери? Ведь договорились же с ними: снимаемся с якоря на рассвете! А их до сих пор нет! Неужели опять увел из-под его носа выгодных пассажиров этот окаянный Грене-мерсиец? Вспомнив своего давнего недруга и конкурента, капитан морщится, с языка его привычно срывается ругательство.

     Соперничество за пассажиров и грузы между ирландцем Киллином и англом Грене тянулось уже больше двух лет, начавшись в тот самый день, как «Чайка» капитана Мак-Крайта впервые появилась в устье Хабрен. На стороне мерсийца был многолетний опыт плавания по Уизгу, Эйвону и, главное, по Хабренской губе, бывающей небезопасной во время больших приливов, когда с юга, со стороны моря, по ней несется навстречу течению огромная волна. На стороне десси — куда бо́льшая вместительность и скорость «Чайки», лишь по традиции именовавшейся куррахом. Построенная всего несколько лет назад на верфи Кер-Сиди, «Чайка» куда больше походила на маленький корабль, чем на обтянутую просмоленными шкурами большую ирландскую лодку прошлых времен. А еще у капитана «Чайки», в отличие от Грене, имелся самый настоящий, подписанный королем Гулидиеном, патент на каботажные перевозки вдоль британского берега Ирландского и Кельтского морей с правом захода в реки — и это решало всё.

     Экипаж у Киллина Мак-Крайта не такой и маленький: целых шесть человек — четыре матроса, сам капитан и его помощник — младший брат Киар. Киар изрядно похож на Киллина: такой же темноволосый и смуглый, с такими же густыми бровями, с такой же спутанной клочковатой бородой. Правда, он чуть пониже ростом, чем брат, и потоньше в кости — но зато и проворнее, и ловче. Собственно говоря, именно Киар-то и повстречал круитни в «Золотом Козероге», да и договор фрахта заключил с ними тоже он — даже не поставив старшего брата в известность. Сделай Киар всё как положено — и Киллин легко простил бы ему эту самодеятельность: заработок сейчас экипажу «Чайки» как нельзя кстати. Но вот умудриться не взять с фрахтователей задатка — это уже не идет ни в какие рамки! Нет задатка — и что теперь помешает зловредному Грене перехватить выгодных пассажиров? Ох, похоже, кому-то скоро мало не покажется!..

     Вот с такими мыслями капитан Киллин и всматривается в дорогу, то и дело переводя угрюмый взгляд на Киара, отчего тот сутулится и виновато отводит глаза. А когда, уже потеряв всякую надежду дождаться пассажиров, он замечает вдруг вдалеке на дороге какие-то темные фигуры, то не выдерживает и достает из чехла драгоценную вещь, сто́ящую чуть ли не как половина «Чайки», — гленскую подзорную трубу. Ага, все-таки не подвели круитни: они самые — спешат, торопятся... Так, а что ж их так много-то: договаривались ведь вроде бы о четверых?..

     Убрав трубу обратно в чехол, капитан решительно поворачивается к своей команде:

     — Эй, Ронан, дуй на корму! Дахи, Линшех, Тола, чтоб вы сгорели! К веслам, быстро! Киар, а ты какого дьявола без дела болтаешься?

     * * *

     Выбравшись из тесного Уизга на простор широкой Хабренской губы, приземистая остроносая «Чайка» резво бежит навстречу течению. С запада дует свежий ветер, и на куррахе подняли новомодный треугольный парус. А еще на мачте развеваются два флажка: красный в белую косую полоску — княжества Ронда, перешедший ему от былого королевства Глиусинг, — и красно-желтый — капитанского клана. На красно-желтом — конечно же, изображение серебряной руки Нуады. Ну да, капитан Киллин и его команда — тоже из Дал Каш, как и добрая половина всех камбрийских десси.

     Пристроившись на скамье рядом с одним из матросов, огненно-рыжим и лохматым бородачом, вовсю трещит языком Орли: повстречала земляка из-под Корки, а тот и рад поболтать с пригожей девицей. Похоже, сейчас ирландке совсем не до своих новых знакомых-«круитни» — впрочем, и тем тоже явно не до нее. Пикты сбились на двух соседних скамейках в плотную кучку и что-то мрачно обсуждают на своем странном, ни на какой другой не похожем, языке. Танька уже знает: в той драке пострадал их пятый товарищ, да так сильно, что был вынужден остаться в керлеонском госпитале на лечение. Странно: похоже, несмотря на приключившееся, Талорк и его рыцари совсем не держат на сиду обиды. А Морлео — тот, кажется, и вовсе глаз с нее не сводит...

     Танька примостилась в стороне ото всех на корме кораблика и, прижав к губе тряпочку с очередной порцией снадобья старой Марред, задумчиво разглядывает бегущие за «Чайкой» волны, вслушивается в их плеск, в шум паруса, в крики речных птиц. Вот и позади Камбрия, а впереди... А впереди — незнакомая страна: с другим языком, с другими обычаями, с другими людьми. Страна, когда-то выросшая на крови и костях ее соплеменников, — сида даже не замечает, что мысленно называет так самых обычных камбрийцев, а вовсе не сказочный народ холмов. Страна, однажды сумевшая превратиться из безжалостного и непримиримого врага ее родины в союзника и друга, но не ставшая от этого понятнее. Страна, в которой находится в беде ее подруга...

     Танька переводит взгляд на неведомый мерсийский берег, всматривается в тянущиеся вдоль него зеленые луга, потом недовольно морщит нос, будто бы и правда углядела на них что-то неприятное. Но нет: это всего лишь солнечный луч, высунувшись в прореху облаков, добрался до ее незащищенных глаз... А берег — он, в общем-то, почти как гвентский: такая же полоса буровато-серого песка, такие же луга, такие же виднеющиеся вдалеке рощицы и холмы. Танька вдруг ловит себя на мысли, что даже разочарована обыденностью открывшегося перед ней вида погибшего камбрийского королевства, теперь заселенного пришлым народом: ни развалин, ни пожарищ, ни могил... И сразу же одергивает себя: что же она на мерсийцев-то взъелась? Как будто бы это Мерсия, а не Хвикке с Уэссексом, напала на здешних бриттов во времена королевы Сибн?

     Вздохнув, Танька отворачивается от борта. Некоторое время она наблюдает, как капитан управляет куррахом, как, ловко орудуя длинным рычагом, нацеливает его нос на очередной стоящий на берегу дощатый щит, как отдает команды матросам — по-ирландски, с привычным Таньке певучим мунстерским выговором, — и в то же время словно бы на каком-то другом, совершенно непонятном, языке... Должно быть, Киллин замечает любопытный взгляд Таньки: он вдруг приосанивается, на мгновение оборачивается и широко улыбается сиде, так что та теряется и смущенно лиловеет. По счастью, солнце как раз прячется за очередной тучей, волны перестают отбрасывать жгучие блики — и Танька облегченно переводит взгляд на Хабрен. Проходит совсем немного времени — и вот уже она, забыв обо всем, наблюдает за резвящейся совсем близко от поверхности воды стайкой мелких рыбешек.

     — Этнин, а Этнин! — Орли неслышно подобралась к Таньке, теребит ее за плечо. — Нам долго еще плыть-то?

     Танька пожимает плечами, с недоумением смотрит на подругу. Да откуда же сиде, никогда не бывавшей в этих краях, знать, когда они доплывут до этого самого Уэстбери? Здесь ведь карта не подскажет: надо еще знать, с какой скоростью они плывут, будут ли останавливаться по пути... Уж лучше было бы Орли о таком у кого-нибудь из моряков спрашивать — да хоть бы и у того, с которым они болтали о своем Корки! Но сейчас его уже, пожалуй, не сто́ит отвлекать: матрос при деле — быстро крутит рукоятку большой лебедки, от которой тянется к парусу длинная веревка. Должно быть, так меняют положение па́руса: то ли чтобы удачнее ловить ветер, то ли еще для чего-то... Эх, расспросить бы моряков об управлении куррахом — интересно же! Но это, конечно же, потом: сейчас-то им явно не до того!

     — Я же тут сама в первый раз, Орли, — принимается объяснять Танька. — Но вроде бы не так уж и далеко нам плыть. Давай уж потерпим немножко!

     И вдруг понимает: Орли-то не из простого любопытства спрашивает: глаза у нее широко раскрыты, брови приподняты, а щеки, несмотря на загар и на веснушки, заметно побледнели. Явно чем-то встревожена, а то и испугана!

     — Да что случилось, мунстерская?

     — Тут говорят, какие-то страшные волны бывают... — немного помявшись, отвечает Орли. И, окончательно смутившись, добавляет: — И вообще, а вдруг она за нами явится?

     — Кто «она»? — Танька удивленно смотрит на подругу.

     — Да принцесса же — та, которую здесь утопили!.. Мне Дахи — ну, морячок из Корки — рассказал, откуда у реки такое имя, — мне теперь и не по себе как-то...

     Вот ведь как бывает: Орли, когда-то переплывшая вместе с женихом и родителями пролив Святого Шора на маленьком куррахе, должно быть, совсем не таком надежном и обустроенном, как «Чайка», боится каких-то речных волн и старых легенд! Сама-то Танька, хоть и впервые оказалась в этих местах, давно знакома с историей о несчастной судьбе юной принцессы Хабрен, когда-то в стародавние времена погубленной злою мачехой, думнонской королевой Гвендолин. В старинных песнях камбрийских бардов поется, будто бы Хабрен не погибла тогда на дне реки, а обернулась речной фэйри. И до сих пор жители приречных ферм и деревенек Гвента и Поуиса верят, что добрая Хабрен хранит их мир и благополучие, что лечит их скот от ведьминской порчи целебными травами на заливных лугах, что защищает невинных девушек от притеснителей — и что горе тому, кто явится к ней с дурными помыслами! Говорят, что от гвентцев это поверье переняли теперь и мерсийцы, что они тоже дарят славной речной фэйри цветочные венки в ее праздник...

     — Что ты, Орли! Леди Хабрен — она же добрая, да и мы ведь ничего плохого не сделали ни ей, ни ее реке! — Танька сразу же находит нужные слова, на которые «цензору» и возразить-то нечего. Полная правда ведь: образ Хабрен в местных легендах как раз такой и есть!

     — А как же волна эта? — не успокаивается Орли. — Дахи вот говорит, что она совсем скоро нас нагонит. А еще — что однажды она на его глазах большой куррах утопила, вместе с людьми!

     Танька лишь пожимает плечами в ответ — а что тут скажешь? Говорят же, что моряки — они такие: любят приврать да прихвастнуть... Правда, за Дайре и Градли из «единички» она ничего похожего не замечала — ну, так они же все-таки, как-никак, студенты Университета!

     — Эй! — раздается вдруг крик матроса — нового приятеля Орли. — Берегись волны́, подружка! Вон она, к нам бежит!

     Крик вовсе не испуганный — наоборот, веселый. А потому и Танька остается спокойной, и даже Орли робко улыбается. А волна нагоняет «Чайку», с разгону бьет ее в корму, обдает брызгами, подкидывает вверх, потом бросает вниз, так что у Таньки захватывает дух, а сердце ее замирает от восторга. За первой волной налетает вторая, потом третья... Брызги долетают до Таньки, падают ей на лицо — соленые, почти как на море! А под ногами плещется теперь лужица воды — и в ней трепещет крохотная рыбешка. Сиде даже не надо наклоняться, чтобы узнать ее: ну да, самая обычная колюшка: большущие глаза, серебристое брюшко, темная спинка с тремя колючими шипами... Вроде бы сорная она, бесполезная, на еду не годится: мелкая, костлявая, да еще и колючая. Но какие роскошные гнезда строят ее самцы по весне из кусочков водяных растений, как заботятся об отложенной туда самочками-подружками икре, а потом и о мальках, как охраняют их от хищников! В прошлом году вся Танькина группа больше двух недель наблюдала за таким гнездом, пока мальки наконец не подросли и не разбежались кто куда...

     Осторожно, чтобы не уколоться, Танька подхватывает рыбку, чуточку, совсем недолго, любуется ею, потом решительно бросает за борт. И задумывается. Ну как еще бы и не задуматься: тогда-то они вели свои наблюдения в совершенно пресной Туи, а тут точно такая же колюшка плавает в соленой воде... Но так же не должно быть! Есть рыбы морские и есть пресноводные: всякий знает, что треску и сардину никогда не встретишь в реке, а щуку и леща — в море. Правда, лосось-то приходит ведь из моря в реки на нерест — так может, и колюшка делает так же? Но нет: Танька видывала стайки колюшек в Туи и весной, и летом, и осенью. Непонятно, странно! Надо будет потом поделиться этой загадкой в Университете — а пока записать наблюдение в свой дневник...

     — Ты опять пишешь? — удивляется Орли. — Посмотри лучше на берег: красиво же! Хорошее все-таки дерево леди Хранительница себе выбрала!

     И правда: теперь с мерсийской стороны потянулись заросли черной ольхи. Должно быть, здесь берег посуше — и деревья вымахали на удивление высокими. Стройные стволы, раскидистые ветви, блестящие темно-зеленые листья — будто бы это и не ольха вовсе, а какое-то неведомое волшебное дерево. Вскоре, однако, берег начинает подниматься всё выше и выше над Хабрен, а ольховые заросли сменяются вязовыми. «Ну да, ольховые шишки ведь разносятся водой, а плодики вязов — ветром. Должно быть, так высоко вода Хабрен не поднимается даже в весеннее половодье — вот и не попадают туда семена ольхи... Но вяз — тоже хорошее дерево. Что только не делают из его древесины: и сваи, и мебель, и обручи для бочек, и даже длиннющие гвентские боевые луки! Сказывают, друиды прежних времен считали вяз деревом Мабона, бога солнца... Да что друиды — его и мэтресса Анна Ивановна так называет — то ли в шутку, то ли всерьез».

     Между тем «Чайка» огибает небольшой мыс, берег становится высоким, нависает над Хабрен крутым красно-бурым обрывом. Потом справа вдруг появляется свинцово-серая, кажущаяся совсем тусклой под пасмурным, затянутом сплошными тучами небом лента воды — какая-то речка, впадающая в Хабрен. Речка эта кажется Таньке совсем узкой, не идущей ни в какое сравнение с Хабрен, однако куррах уверенно заворачивает в нее и, теперь уже на веслах, продолжает свой путь вверх по течению. Русло речки часто меняет направление, поворачивая то вправо, то влево, — кажется, она с трудом пробивает себе путь между поросших все теми же вязами холмов. Некоторое время Танька развлекает себя тем, что пытается угадать, в какую сторону повернет речка за очередным холмом. Вскоре, однако, это занятие ей наскучивает, и, ошибившись в очередной раз, сида переключается на рассматривание берегов — высоких, мрачных, угрюмо нависающих над водой. Однако вид у берегов оказывается на удивление однообразным: километр за километром тянутся и тянутся вдоль них бесконечные заросли вязов, и лишь кое-где сквозь эту темно-зеленую кожу холмов подобно старым шрамам проступают голые, совершенно лишенные растительности буровато-серые каменистые обрывы. И ни деревеньки, ни фермы, ни еще какого-нибудь признака присутствия человека...

     Наконец, миновав нависший над рекой огромный темно-серый утес и преодолев еще пару поворотов русла, «Чайка» сбавляет скорость. Плеск весел стихает, и теперь Танька отчетливо слышит, как тяжело дышит ближайший к ней матрос. А на берегу в просветах между стволами вязов вдруг показывается деревушка: низкая изгородь из кривых тонких жердей, за ней — несколько приземистых скособоченных буровато-серых деревянных хижин под высоченными двускатными крышами, такими же бурыми, как и стены. Из-под крыши ближайшей хижины тоненькой, едва заметной струйкой тянется сизый дымок. Ветер подхватывает его, закручивает, прижимает к земле — и уносит прочь от берега, вглубь мерсийских земель.

     А вот и местные жители! Прямо перед хижиной женщина неопрятного вида и непонятного возраста гоняется с хворостиной в руке за тощей черной свиньей; острый Танькин слух, несмотря на большое расстояние и на шум волн, отчетливо улавливает визгливую брань на чужом языке, перемежающуюся громким хрюканьем недовольного животного. На женщине выцветшее когда-то красное платье и рваный серый передник. Желтоватая тряпичная повязка скрывает ее волосы — это так странно, так непривычно: можно даже подумать, что женщина — страшная грешница, прячущаяся под ней от взора господня. А поодаль стоит лысый бородатый старик в заплатанной синей тунике и буро-зеленых штанах. Опершись на серо-желтую узловатую клюку, он, подслеповато щурясь, смотрит в Танькину сторону и, кажется, вовсе не замечает происходящего вокруг. И, в довершение всего, рядом со стариком копошатся в грязи полуголые ребятишки... «Так вот, значит, какова она, жизнь саксов!» — Танька долго не может отвести глаз от непривычного, удивительного для нее зрелища, сразу и живописного, и отталкивающего, и отчего-то вызывающего сострадание.

     — Хвикке, — неожиданно раздается ломкий, почти мальчишеский, голос возле самого уха сиды.

     — А? Что? — Танька вздрагивает от неожиданности, резко оборачивается — рядом с ней юный рыцарь-пикт, Морлео. Тихо примостился рядом с ней на скамейке, держится за борт, смотрит на Таньку с улыбкой и с той неуместной нежностью, от которой так и хочется спрятаться. А где же Орли? — да вот же: сидит на соседней скамейке — тоже деревню рассматривает.

     — Хвикке это, леди, — поясняет Морлео. — Оставшиеся.

     Танька кивает и тихо, почти неслышно, вздыхает. История этого саксонского племени, поучительная и печальная одновременно, ей хорошо известна. Обосновавшись некогда на опустошенных бриттских землях, оно успело даже обустроить себе отдельное королевство. И, может быть, так и жили бы саксы-хвикке до сих пор по соседству с Камбрией — но вышло иначе. Позарился их король на обустроенные еще в римские времена земли Гвента, пошел на него войной — да не один, а сговорившись с правителем соседнего Уэссекса. И ударили они своими армиями по самой восточной части Камбрии. В другом мире, в том, откуда пришел мамин Учитель, Хвикке и Уэссекс примерно в те же времена навсегда отобрали у Гвента восточные земли, окончательно оттеснили бриттов в Камбрийские горы — так, что спустя несколько столетий те превратились в полудикий народ пастухов и позабыли почти всё, чему когда-то научились у римлян. Но здесь на пути войск Хвикке и Уэссекса встали объединенные силы камбрийских королевств и Мерсии. Армия, которую возглавила древняя богиня-воительница Немайн... Танька много раз пыталась вообразить свою маму мчащейся в боевой колеснице с клевцом в руке или склонившейся над «подобием»-картой в окружении лучших полководцев союзных королевств — и каждый раз ничего не получалось. А когда жаловалась ей на недостаток воображения — та только смеялась...

     Мэтр Полибий, университетский преподаватель истории, бывший военный, так и оставшийся неравнодушным к войнам и сражениям, утверждал на своих лекциях: тогда случилось невероятное. Уступая саксам и в численности войск, и в вооружении, Камбрия и Мерсия сумели победить! Это сейчас, похоже, камбрийцы верят, что иначе и быть не могло, — даже обидно за маму, если вдуматься! И саксов многие из Танькиных однокурсников считают вовсе не страшными, потешаются над их неотесанностью, рассказывают о них, а заодно и об англах, не особо отделяя одних от других, разные смешные истории. Достается даже нынешнему мерсийскому королю Пеаде, прославившемуся своей невероятной, до нелепости, любовью ко всему камбрийскому и римскому. А о судьбе жителей бывшего королевства Хвикке мало кто и вспоминает. Ну, выгнали их обратно на континент — так и поделом! А то, что исполненные праведного гнева камбрийцы, мерсийцы и британские десси высаживали тогда с трофейных кораблей и с больших ирландских куррахов отчаявшихся саксонских женщин вместе с детьми прямо к подножью голых алебастровых скал Австразии, что там их сразу же хватали местные работорговцы, франки и фризы, — так горе побежденным! Да, именно так, словами древнего кельтского вождя Бренна, захватившего когда-то Рим, и ответил мэтр Полибий Таньке, когда та попыталась выразить хвикке хоть какое-то сочувствие. А что стало с теми, кому все-таки позволили остаться? От мэтра Полибия Этайн тогда не сумела узнать о них почти ничего. Да, есть оставшиеся — но их очень мало. Занимаются земледелием под надзором бриттов-элметцев из «легиона сирот». И всё. Вот и не сводит сейчас Танька любопытных глаз с последних представителей некогда грозного племени, вот и вслушивается в звучание непонятных саксонских слов... А рядом с ней, между прочим, сидит сейчас настоящий пикт, тот самый, песню о последних из которых она так неудачно попыталась спеть вчера! Не удержавшись, Танька переводит взгляд на Морлео. Да ничего такого уж необычного в нем вроде бы и нет. И вовсе никакой он не карлик: да, невысок, но камбрийцев такого роста в Кер-Сиди полным-полно. И лицо у Морлео тоже было бы совсем обычным, если бы не эти нелепые синие узоры... Впрочем, он, пожалуй, и с узорами все равно симпатичный: густые темные волнистые волосы до плеч, выразительные серые глаза, трогательные веснушки на носу, чуть пробивающийся темный пушок на красных от смущения щеках и над верхней губой... И даже свежая царапина на лбу его совсем не портит!

     Кажется, Морлео замечает обращенный на него любопытный взгляд сиды — только вот понимает его по-своему. И, покраснев еще больше, принимается объяснять на жестко, по-уладски, звучащем ирландском:

     — Я тут второй раз, леди. Когда мы с сэром Талорком в Арморику ездили, то как раз в этой деревне на берег и высаживались. Тут что-то вроде заезжего дома есть — переночевать особо негде, но накормить — накормят.

     — Так это Уэстбери и есть? — Танька даже немного разочарована: ну совсем не так она представляла себе конечный пункт своего речного путешествия. Ожидала, будет большой город, наподобие Кер-Сиди или Кер-Леона — а оказалось...

     — Ну да, — кивает Морлео. — Вроде бы так и называется. Тут еще развалины неподалеку какие-то есть — у них отдельное название, совсем мудреное. Бриштёр21, что ли? Ну так там и правда всё расколочено вдребезги...

     — Бригстоу? — изумленно выдыхает сида, припомнив историю войны с Хвикке. Выходит, что-то всё-таки осталось от этого саксонского города? А мэтр Полибий рассказывал, что камбрийцы стерли Бригстоу с лица Земли — чтобы хвикке уж точно не вернулись...

     — Точно! — радостно восклицает Морлео. А Танька, вовсе позабыв о хвикке, с трудом сдерживает смех. Надо же: это Бригстоу-то — мудреное название?! Да это сущая ерунда по сравнению со знакомыми по урокам географии названиями пиктских деревень — уж с ними-то точно язык сломаешь: Аберброзок, Миггевезе, Балмахозе, Абирбузеноз... Вот право же, даже повезло, что губа разбита: по крайней мере, не рассмеешься, Морлео не обидишь!

     А тот сидит совсем рядом с сидой и, кажется, дышать не смеет. А потом вдруг, запинаясь и пряча глаза, предлагает:

     — Леди, а хотите, я вам эти развалины покажу?

     Этайн растерянно смотрит на Морлео. С одной стороны, прилично ли это, идти на прогулку с едва знакомым молодым рыцарем — особенно если он вот так на нее смотрит? С другой — интересно же! Но не успевает Танька даже толком решить, соглашаться или нет, как уши ее уже взметаются вверх от радости, приподнимая волосы, норовя вырваться из-под них на свободу, и как в ответ прямо-таки вспыхивают от счастья глаза Морлео. «Ой, я, кажется, кивнула...» — приходит в голову запоздалая мысль.

     Громко, совсем по-маминому, фыркает Орли. Танька удивленно поворачивается к ней: та хмурится, исподлобья смотрит на сиду с укоризной, потом бросает угрюмый взгляд на Морлео, морщится, отворачивается... Да что такое случилось — ревнует она, что ли? Потом вдруг приходит догадка: Кайл! Ну конечно же! Вот Орли-то помнит о своем троюродном брате, блюдет его интересы — а Танька о нем и не вспоминала ни разу столько времени — уж точно ни в «Козероге», ни потом! Зато она, кажется, — и тут сида чувствует, как щеки у нее начинают прямо-таки пылать огнем, — уже на других заглядываться стала: сначала на Овита, а теперь вот на этого мальчишку!.. Да что же делать-то?

     — Орли! Ты ведь пойдешь с нами? — спасительный выход, кажется, все-таки находится. Подруга важно кивает, чуть заметно ухмыляется.

     — А и пойду! Может, мне тоже посмотреть охота!

     И поникшему Морлео не остается ничего другого, кроме как уныло кивнуть в ответ.

     * * *

     Капитан Киллин всматривается в стремительно приближающийся берег и, не выпуская из правой руки рычага, делает левой какие-то знаки своим матросам. Рыжий лохматый Дахи, тот самый, что когда-то болтал с Орли, теперь снова управляет парусом, крутит рукоятку лебедки. Другой матрос, светловолосый, краснолицый, с длиннющими усами и с густой рыжеватой щетиной на щеках и подбородке, быстро перебегает на нос «Чайки», принимается возиться с какой-то толстой цепью. Под плеск весел куррах начинает разворачиваться кормой к берегу, нацеливаясь на маленький деревянный причал, совершенно безлюдный и какой-то неухоженный. Наконец еще один моряк, очень похожий на капитана бородач, ловко прыгает с кормы на причал, быстро набрасывает веревку на какую-то похожую на крест штуку. Возле носа «Чайки» раздается всплеск — в воду падает якорь.

     — Прибыли! — улыбается Таньке сэр Талорк. — Отсюда до Бата вашего уже рукой подать!

     Глава 19. Среди ив Бригстоу

     — Орли, да ты что! — Танька широко раскрытыми глазами смотрит на подругу. — Ты… вот так просто рассказала сэру Талорку, кто мы такие и куда направляемся?!

     — Так ты же и сама об этом всем подряд рассказывала — и филиду, и саксу, и девчонке этой, его подружке! — решительно парирует Орли.

     — Да ведь это совсем другое дело! — Танька возмущенно фыркает, встряхивает головой, так что левое ухо ее вылезает наконец из-под с таким трудом уложенной рыжей пряди волос. — И я, между прочим, ни слова никому не сказала, куда мы едем!

     — Ну так и торчали бы мы до сих пор в этом каменном городе — а так уже до страны саксов добрались! — почти кричит Орли в ответ. — И вообще, знаешь сколько я твоих денег сберегла! Почти что даром столько миль проплыли!

     — Да как ты могла! Это же несправедливо... и вообще нечестно!

     — Просто я торговаться умею — а ты нет!

     Они стоят на тропинке посреди зарослей ивы, обе разгоряченные и сердитые, размахивают руками, лицо у Орли пунцово-красное, у Таньки густо-лиловое.

     Юный Морлео, случайно свернувший с проезжей дороги на ту же самую тропинку, растерянно смотрит на переругивающихся между собой девушек. В его родной деревне, затерянной на берегу далекого Гебридского моря, женщины испокон веков почитаются едва ли не как богини — и чуть ли не с самого детства ведут себя соответственно. А тут такое вот!..

     Орли первая замечает непрошеного свидетеля, замолкает на полуслове. А Танька — та в ужасе закрывает лицо руками. Чуть постояв в растерянности, сида вдруг срывается с места и стремглав, не разбирая дороги, бежит в густой ивняк, а потом долго плутает по узким тропинкам, забираясь всё дальше и дальше в заросли. Лишь очутившись, как ей кажется, совсем далеко от людей, она останавливается и переводит дух. И обнаруживает себя посреди окруженной со всех сторон ивами зеленой полянки. Пятнистые стебли ядовитого болиголова, увенчанные бурыми зонтиками соплодий, торчат над густой травой, чуть покачиваясь на легком ветерке и свесив еще по-летнему зеленые разрезные, обманчиво похожие на морковные, листья. Между двумя такими стеблями, как раз ближайшими к Таньке, соорудил свою ловчую сеть большущий буровато-серый паук с желтоватым крестом на спине — сейчас он устроился в ее середине и терпеливо ожидает какую-нибудь неосторожную муху. Сеть, большая, круглая, с многочисленными спицами-распорками и натянутой между ними липкой спиральной нитью, раскачивается вместе с пауком — а тот застыл в одной позе и даже не шевельнется. И звуки, звуки, звуки! Самые разные — и далекий лай собаки, и хриплое карканье потревоженной вороны, оповещающей всю окрестную живность о непрошеной подозрительной гостье, и доносящиеся с близкого Эйвона голоса чаек — так отрывисто, грубо и в то же время пронзительно кричат те из них, которые немножко помельче и с темно-серыми, почти черными, спиной и боками22. А вот это уже принимается хохотать высоким голосом другая чайка, из тех, что покрупнее и с серебристо-серой спиной23. Странно: кажется, Таньке проще запоминать и узнавать птиц не по внешности, а по голосам, — неужели это оттого, что она сида, а не нормальный человек? Да нет же, что за глупость она выдумала: ведь и Санни к концу практики с мэтром Финном стала очень хорошо узнавать лесных птиц по песням. Санни... Бедная! Как-то она там?

     А сквозь крики чаек пробиваются человеческие голоса, тоже совсем разные, тоже не похожие друг на друга. Вот позади разговаривают друг с другом Орли и Морлео — Танька легко узнает их интонации, но разобрать слов уже не удается: слишком велико расстояние. А вот откуда-то справа — должно быть, из Уэстбери — доносятся плач грудного ребенка и визгливые женские крики, совсем тихие, совсем далекие.

     И сто́ит только Таньке услышать далекий голос Орли, как в голове ее вновь просыпается притихшее было чувство стыда — за недостойную и, должно быть, совершенно безобразную свару со своей лучшей подругой, а теперь еще и за нелепый побег в ивовые заросли. И чувство это настолько сильно, настолько мучительно, что перед ним куда-то на задний план отступает обида на Орли — но все равно так и не проходит до конца. А сквозь стыд и обиду вдруг пробивается острое, настойчивое желание отыскать плачущего младенца, приласкать его, успокоить, отобрать у такой нерадивой матери... Танька уже готова бежать прямо сквозь кусты на этот плач, когда память и воображение вдруг рисуют ей нелепую сцену на соборной площади Кер-Сиди: перепуганная молодая женщина, недоумевающая Каринэ — и лепечущая какой-то вздор она сама — с протянутыми к ребенку руками и алчно горящими безумными глазами... Чувствуя, как кровь приливает к щекам и бешено стучит в висках, как перехватывает дыхание, как становятся ватными ноги, Танька хватается за ивовую ветку, делает шаг в сторону, безотчетно ища опоры, — и тут же натыкается на остаток каменной стены, торчащий среди кустов и крапивы, как осколок зуба в старческой десне. Ну да, конечно же... Должно быть, именно здесь, среди бесконечных ивовых кустов, и прячутся те самые развалины Бригстоу, которые она еще недавно так хотела посмотреть! А сейчас... Сейчас ей, кажется, совсем не до них! И вот уже, свернувшись в клубочек, Танька сидит на холодных мрачных камнях, закрыв глаза, прижав ладошками к щекам беспомощно опустившиеся уши. Однако она вовсе не плачет, просто думает — и изо всех сил пытается осмыслить произошедшее, хотя бы осадить эту дурацкую обиду, как осаживают норовистую лошадь. Ну а что уши и глаза закрыла — так это же чтобы не отвлекаться!

     «А что, собственно, такого плохого сделала Орли? Уговорила капитана Киллина взять плату с шести человек, как с пяти? Ну так и что! Вот и мама бы точно выгоды не упустила — может, она потому Кер-Сиди и сумела построить, что не боялась торговаться!.. Проговорилась пиктам о том, кто мы такие? Так все равно же Овит обо всем догадался, а Снелле и Кати ты ведь и правда сама представилась! Рассказала, куда мы едем? Да мало ли зачем нам нужно в Бат! Может, мы хотим в целебном источнике искупаться! К тому же с чего ты взяла, что Орли сказала им про Санни? Ты ведь ее даже ни о чем и не спросила, сразу ругаться принялась! Да даже если и проговорилась она, так что тут такого? С чего ты решила, что сэр Талорк или Морлео начнут рассказывать об этом направо и налево? А может, они, наоборот, помогут?»

     Обида и правда поначалу ведет себя, как злая и упрямая лошадь: взбрыкивает, фыркает, норовит укусить — но потом, как и положено, все-таки покоряется и мало-помалу затихает. Стихает и желание бежать на помощь плачущему младенцу — возможно, лишь потому, что тот наконец умолкает, но Танька все равно мысленно празднует маленькую победу над собой. Теперь осталось лишь извиниться перед Орли... и перед Морлео, конечно, тоже. Так скорее же в обратный путь!

     Танька решительно открывает глаза и поднимается с кучи камней — но, повинуясь какой-то новой, загадочной, ей самой до конца не понятной внутренней потребности, тут же принимается прихорашиваться: осматривает и оправляет платье, проводит рукой по волосам. И печально вздыхает. Перепачканный низ подола, порванный рукав — и, в придачу ко всему, паутина и ивовые листья на голове... Эх, привести бы сейчас прическу в порядок — хотя бы спрятать эти злополучные неправильные уши! Вот только мунстерское платье, которое сейчас на Таньке, сшито по-старинному, без карманов, — и поэтому нет у нее с собой ни гребешка, ни зеркальца. Выходит, придется ей показаться перед ребятами такой вот непричесанной замарашкой — и ладно бы если только это! Орли-то с ее ушами знакома давно и уж точно их не испугается, а вот Морлео — кто ж его знает-то!..

     От размышлений Таньку отвлекает неприятное ощущение, будто бы кто-то ползет по ее шее, настойчиво забираясь все выше и выше. Быстрое движение рукой — и на ладони оказывается большая зеленая гусеница с косыми светлыми полосками по бокам и торчащим сзади длинным голубоватым отростком, похожим на рог. Танька с недоумением смотрит на свою находку — и вдруг радостно улыбается, будто бы встретила старую знакомую. Да так, в сущности, и есть: прошлым летом Олаф выкормил точно такую же гусеницу листьями ивы и получил сначала куколку, а потом и бабочку — большую, толстую, мохнатую, с буроватыми крыльями, покрытыми темными разводами и похожими на сухие свернувшиеся листочки24. А потом вдруг оказалось, что бабочка эта умела танцевать: потревоженная, она тут же вся изгибалась, распахивала передние крылья, показывала из-под них задние — неожиданно маленькие, но при этом удивительно яркие, розовые с синим и черным, — и принималась смешно подпрыгивать... Олаф, правда, доказывал, что никакой это вовсе не танец, что бабочка просто пытается своим диковинным видом испугать и прогнать врага. И, конечно же, он был наверняка прав — только вот почему-то от той его правоты Таньке было так грустно...

     Бережно водворив гусеницу на ближайшую ветку, сида оглядывается вокруг — и вдруг ужасается. Целых пять тропинок с разных сторон выходят на полянку — но вот по какой из них она сюда пришла? Чуть поколебавшись, Танька выбирает одну из тропинок — ту, которая, кажется, ведет в более или менее правильную сторону, — и торопливо, быстрыми бесшумными шагами, устремляется по ней в путь, вслушиваясь в далекие голоса Орли и Морлео. А те, оказывается, перестали спорить и вроде бы уже вовсю зовут ее. Ну, так она же и спешит им навстречу!.. Но тропинка вдруг решительно поворачивает вправо, огибая кучу покрытых мхом и сажей камней, — и теперь голоса слышны уже не впереди, а немного в стороне. А потом она поворачивает еще раз, а потом еще... И с каждым поворотом голоса становятся всё более тихими, словно бы Танька вовсе даже и не приближается к дороге, а, наоборот, удаляется от нее. В какой-то момент сида даже начинает тревожиться: неужели заблудилась? Но среди высоких ивовых кустов появляется просвет — значит, сейчас всё будет в порядке! Подумаешь, она выйдет из зарослей чуть в стороне от друзей: уж по дороге-то она добежит до них быстро!

     Однако просвет оказывается вовсе не дорогой, а следующей полянкой, еще большей, чем прежняя, и точно так же заросшей болиголовом. А посреди полянки Танька неожиданно замечает маленькую, совсем крохотную, человеческую фигурку. И, растерявшись, не находит ничего лучше, как направиться прямо к ней.

     Чумазая белоголовая девочка лет шести-семи в перепачканном дерюжном платьице выронила вязанку хвороста, стоит, ухватившись за высокий стебель болиголова, огромными синими глазами испуганно смотрит на сиду, лопочет что-то непонятное. Личико у девочки недовольно нахмурено — кажется, еще немного — и она расплачется.

     — Не бойся меня, маленькая! Я ничего плохого тебе не сделаю, — Танька наклоняется над малышкой, улыбается ей. Но та, услышав камбрийскую речь, пугается еще больше.

     — Ма-ам! Ма-ам! — позабыв про хворост, девочка с громким плачем бросается прочь, мелькая голыми грязными пятками. А Танька, неожиданно для себя самой, вдруг подхватывает брошенную вязанку — и устремляется вслед за ней, по той же самой тропинке. Уж местная-то жительница, пусть и маленькая, здешние дороги знает наверняка!

     Поначалу тропинка и правда выглядит обнадеживающе: она широкая и основательно натоптанная. А еще на ней то и дело попадаются обломки сухих веточек — значит, тропинкой вовсю пользуются для переноски хвороста. Ну а тогда получается, что она непременно приведет к жилью и очагу! И, окончательно поверив в правильность своего выбора, Танька совершенно успокаивается. Теперь она бодро шагает по тропинке, все больше и больше удаляясь от полянки.

     Вскоре, однако, продвигаться вперед становится заметно труднее. Путь все чаще преграждают ивовые ветви — поначалу Танька легко справляется с ними, тонкими и гибкими, просто раздвигая их руками. Но потом ей начинают попадаться растущие поперек тропы толстые сучья, и тогда приходится пролезать под ними, наклоняясь до земли, а иногда даже становясь на четвереньки. И каждый раз, преодолевая преграду, Танька теряет время — а топот убегающей девочки становится всё тише и тише, и наконец даже острый слух сиды перестает его различать.

     Что же, пусть маленькая собирательница хвороста и убежала — тропинка-то никуда не делась! И она наверняка выведет на большую дорогу — конечно, если не разветвится опять. Но с какой стати она должна ветвиться? И Танька решительно продолжает путь.

     Кажется, ей пока везет. Один раз тропинка и правда пытается разделиться на две — но новые тропки, обойдя большой обгорелый пень, тут же сливаются обратно. Потом тропинка делается шире, забирает вправо и начинает подниматься по склону холма. Вскоре ивы сменяются молодыми вязами, а тропинка переваливает через бугор и наконец вливается в самую настоящую дорогу. Дорога, однако, оказывается совсем не похожей на ту, возле которой остались Орли и Морлео: она узкая и немощеная — правда, судя по основательно накатанной колее, все-таки проезжая. А еще по ней разбросаны многочисленные следы копыт — больших цельных лошадиных и маленьких раздвоенных свиных. И среди них — отпечатки босых человеческих ног — совсем крохотных, явно детских. Танька ступает на дорогу — и тут же тяжелая глинистая земля облепляет ее башмачки, принимается чавкать под ногами, засасывать их. С трудом сделав несколько шагов, сида останавливается — и обнаруживает впереди в каких-то ста метрах от себя окруженную со всех сторон густыми вязовыми зарослями большую поляну, а на поляне — покосившуюся четырехугольную хижину из поставленных вертикально не то брусьев, не то досок, увенчанную высокой двускатной соломенной крышей. Что ж, выйти по дороге к какому-то жилью — это в любом случае лучше, чем блуждать среди бесконечных ивовых кустов! И Танька, хлюпая башмаками по вязкой глине, устремляется к хижине.

     Громадный серый лохматый пес молча подлетает к Этайн, едва она выбирается из леса. Подлетает — и растерянно останавливается, отворачивается от сиды, поджимает хвост. А потом из кособокой хижины выходит женщина в выцветшем красном платье — уж не та ли, которую Танька видела из «Чайки»? Женщина поворачивает лицо к Таньке — и вдруг неподвижно застывает, устремив на нее расширенные испуганные глаза, — и дрожащей рукой рисует перед собой в воздухе сложную фигуру, совершенно не похожую на крестное знамение, — должно быть, какой-то языческий охранный знак. «Уши! Я же так и не поправила волосы! — ужасается сида. — А собака — она, должно быть, учуяла мой запах... Ну неужели же он настолько нечеловеческий?!» Странно: до сих пор домашние животные никогда не пугались Таньки — ни собаки, ни лошади, ни живущие в башне ручные хорьки, в свое время привезенные из Далмации взамен так и не прижившихся в промозглом камбрийском климате маминых любимиц — африканских лисичек-фенеков. Но может быть, в Кер-Сиди все они просто привыкли к сидам — к маме, к самой Таньке?

     Некоторое время они так и стоят, застыв неподвижно, — Танька, женщина и собака. Потом собака внезапно срывается с места и, стелясь по земле, быстро отбегает за угол хижины. Следом за ней прочь от сиды бросается и женщина — она бежит по раскисшей от дождей дороге к дальнему концу поляны, неловко взмахивая руками, то и дело хватаясь за подол и все равно путаясь в длинной юбке. Миновав хижину, она спотыкается, падает, хрипло вскрикивает — и тут же вскакивает на ноги, вся облепленная грязью, чтобы продолжить свой неуклюжий бег. Наконец женщина исчезает среди вязов — и Танька остается одна-одинешенька в незнакомом месте, возле странного сооружения, совсем не похожего на привычные камбрийские домики. И ни души вокруг: даже дорогу спросить не у кого! А может быть, все-таки заглянуть в этот дом: вдруг в нем найдется какой-нибудь добрый человек? Только вот... Хорошо ли это будет: появиться перед незнакомыми людьми в таком вот виде? Сида вдруг отчетливо представляет себе, как она сейчас выглядит со стороны: рваное замызганное платье, рыжие спутанные лохмы, иссиня-белое лицо, нечеловеческие уши, длинные клычки во рту... Гурах-и-рибин25, да и только — вот разве что молодая и без крыльев! Ну, так, пожалуй, и остального хватит, чтобы напугать до смерти! Но с другой стороны... Говорят ведь, что в старых деревенских домах нормальным людям темновато — так, может, они ничего и не разглядят, может, ничего плохого и не случится? И, немного поколебавшись, Танька решительно закидывает вязанку хвороста за спину и делает шаг в сторону хижины.

     Вблизи хижина производит на сиду совсем унылое и мрачное впечатление. Серые растрескавшиеся доски стен, тут и там поросшие похожим на плесень лишайником. Крошечные подслеповатые окна, плотно прикрытые деревянными ставнями. Мохнатый грязно-бурый горб соломенной крыши. И наглухо закрытая массивная тесовая дверь безо всяких украшений, совсем не такая приветливая и гостеприимная, как в «Золотом Козероге». Наоборот, едва увидев ее, Танька сразу же ощущает: здесь чужим рады не будут. И поэтому, аккуратно сложив хворост рядом с дверью, останавливается в раздумьях, по своей сидовской привычке внимательно вслушиваясь в окружающие ее звуки.

     А звуки эти оказываются совсем обычными, точь-в-точь такими же, какие можно услышать в любой прибрежной камбрийской деревне. Сзади раздаются плеск волн и крики чаек: оказывается, Эйвон совсем рядом. Справа, из-за небольшой, но густой вязовой рощицы, доносятся всхрапывание и стук — значит, в той стороне неподалеку конюшня. А где-то за домом деловито переговариваются друг с другом куры и благодушно похрюкивает свинья. Но картина безмятежной сельской жизни все-таки не складывается: мешают и свистящее скуление спрятавшейся в близлежащих кустах испуганной собаки, и далекие женские причитания, и какое-то непонятное, неразборчивое бормотание за дверью...

     Два никак не совместимых друг с другом чувства борются в Таньке: любопытство и опасение. Ну интересно же, в конце концов, посмотреть, как живут простые саксы, узнать, как выглядит изнутри их жилище, похоже ли оно хоть немножко на дом Ллеу-колесника... Но разве забудешь, как испугались одного только Танькиного вида девочка с хворостом и женщина в красном платье?! А вдруг там, в доме, окажется кто-нибудь, кому совсем нельзя волноваться, — например, старик с больным сердцем или беременная женщина?.. Ну так ведь можно же сначала послушать снаружи голоса тех, кто сейчас в доме, — уж старика-то от молодого она отличить как-нибудь сумеет!.. А сумеет ли? Вот мэтресса Марред — она же совсем старенькая, а голос-то у нее звонкий-презвонкий, прямо как у девчонки!

     Поколебавшись, Танька все-таки не выдерживает — и, укоряя себе за совершенно неблагопристойное поведение, прикладывает свое длинное ухо к двери хижины. А потом так и застывает, изогнувшись в неудобной позе и изумленно приоткрыв рот. С каких это пор хвикке между собой по-камбрийски разговаривают?

     Глава 20. Схватка в Уэстбери

     Пролетают минута за минутой, а Танька всё так и стоит неподвижно, прижавшись головой к двери. Уже совсем затекла шея, противно ноют и губа, и локоть, и сломанный зуб — а еще, кажется, вот-вот сведет ногу... Но попробуй тут оторвись!

     — Ты совершенно прав, сын мой! Это действительно несправедливо. Но поверь: вы не оставлены на произвол судьбы... — доносится из-за двери солидный, хорошо поставленный голос. Обладатель его говорит и правда по-камбрийски — однако как-то странно, как-то неправильно. Интонация, расстановка ударений, произношение звуков — всё так и кричит о том, что камбрийский язык не родной для говорящего. Но при этом акцент его вроде бы знако́м Таньке, хоть и не похож ни на ирландский, ни на саксонский.

     — Опять будете предлагать надеяться на милость Божию, отче? — перебивает другой голос, явно куда более молодой и тоже странно произносящий камбрийские слова — но уже совершенно иначе: вроде бы по-северному, по-горски, но все-таки не так, как это делал бы кередигионец или гвинедец.

     — Разумеется, сын мой, — и тут, несмотря на самую что ни на есть благостную интонацию, Танька вдруг улавливает в солидном голосе едва заметную усмешку. — Сказано ведь: «Уповайте на Господа вовеки, ибо Господь Бог есть твердыня вечная». Но... Как верно изволит говорить ваша лукавая... Хранительница... — Таньку прямо передергивает от интонации, с которой сейчас говорят о ее маме. — Да-да, не удивляйся, сын мой: самая страшная ложь — именно та, которая маленькой, совсем неприметной крупинкой примешана к правде... Так вот: помнится, она как-то раз сказала своим несчастным доверчивым слушателям примерно такое...

     Голос затихает, выдерживает долгую паузу. Потом размеренно, тщательно выговаривая слова, произносит:

     — «Вера дает силу, сила направляется разумом, разум совершает поступок, путем совершения поступка мир изменяется по нашему желанию». Несомненно, эта гнусная, порожденная адом тварь, некогда погубившая доблестного рыцаря, сэра Кэррадока ап Придери...

     «Ложь!» — хочется крикнуть Таньке, но язык не повинуется ей — то ли от возмущения, то ли от страха... То ли от неуверенности в собственной правоте?

     — ...говорила о своих собственных намерениях.

     Вновь пауза. А потом — этот же самый голос, бархатистый, обволакивающий: — Однако же она, сама того не желая, указала путь и вам тоже. Вооружившись истинной верой, укрепите свои силы, а укрепив силы, вершите поступки. И не сомневайтесь: Его Божественное Всесвятейшество не оставит радеющих за праведное дело без своей поддержки...

     — Но Его Всесвятейшество далеко, а на нашем острове, отче, испокон веков первый праведник — тот, у кого самый острый меч и самый крепкий доспех, — «молодой» вновь перебивает «солидного». — И сейчас сила не на нашей стороне.

     — Разве? — снова вступает в разговор «солидный». — Насколько мне известно, немало жителей Кередигиона и Гвинеда только о том и мечтают, чтобы эта самозваная базилисса убралась обратно в свои холмы.

     — Не то чтобы мечтают, отче, — «молодой» отчего-то мнется. — Многие полагают, что Немайн уже исполнила то, ради чего явилась на Придайн: отомстила за свою мать, за пресветлую Дон, которую будто бы убили саксы... Простите, отче: грешен, но так уж повелось у нас ее называть... А про месть — да, такое я слышал и от гвентцев, и от элметцев, и от наших калхвинедцев. Но старики — они ведь почитают ее...

     — Почитают — это оттого, что не победили в себе язычества, — наставительным тоном перебивает «солидный». — А ведь сказано: «И завета, который Я заключил с вами, не забывайте, и не чтите богов иных; только Господа Бога вашего чтите, и Он избавит вас от руки всех врагов ваших». Точно так же и месть есть языческий гнусный обычай! «Смотрите, чтобы кто кому не воздавал злом за зло; но всегда ищите добра и друг другу, и всем», — таковы слова святого апостола Павла! Да разве же могут зваться христианами те, кто поступает иначе?!..

     Долгая-долгая пауза — и всё это время Таньке кажется, что из-за двери доносится чье-то прерывистое взволнованное дыхание. А у самой у нее в голове только и вертится это почему-то удивительно знакомое слово — «Калхвинед», «Известковые горы». Ну откуда же она его знает-то?! Из лекций по истории, что ли?

     А потом вновь раздается «солидный» голос — теперь он заметно громче и чуть выше, чем прежде. Он уже больше не гладит, не обволакивает — нет, он трубит, как победная фанфара:

     — Но вы-то истинные сыны Святой Православной Католической церкви — и истинные наследники славного короля Койла ап Тегвана! Молитесь, совершайте правильные поступки — и Господь поможет вам вернуть и возродить Древний Север!

     Вот оно! Сто́ило только Таньке услышать про Древний Север — и загадка наконец разрешается. Ну да, Калхвинед — это же бриттское королевство, что когда-то находилось к востоку от Камбрийских гор! Погибшее королевство, земли которого поделили между собой Эссекс и Мерсия... Правда, вспоминать о судьбе Калхвинеда в Кер-Сиди почему-то не принято. Да, Пенда, тогдашний король Мерсии, поступил с жителями доставшихся ему земель не в пример лучше, чем саксы Эссекса: сделал их своими подданными, а не рабами. Но...

     Ярко, как наяву, всплывает вдруг воспоминание из кажущегося теперь Таньке таким далеким детства.

     Предрассветные летние сумерки — время, когда за окном прохладно и сыро, когда над прибрежными луговинами поднимается густой туман, когда ночные птицы уже умолкли, а дневные еще не начали свой утренний концерт. Время, когда люди не любят выходить из своих жилищ без особой необходимости — да и кому из них придет такое в голову? Вот и большинство жителей Кер-Сиди сейчас еще в постелях, досматривают последние сны. В Жилой башне тоже спят почти все: Ладди, отец, работники... Бодрствует лишь ночная стража — а еще две сиды: леди Хранительница и десятилетняя Танька. Мама, как всегда, работает: она любит такие тихие утра, когда никто и ничто не отвлекает от долгих и трудных инженерных расчетов. А Танька — та уже записала в свой дневничок всё интересное, что высмотрела в ночном саду, потом немного побродила по коридорам башни, поскучала возле высокого стрельчатого окна — и наконец добралась до библиотеки. А там наугад раскрыла большую книгу, оставленную кем-то на столе...

     И вот она уже стоит в мамином рабочем кабинете — встрепанная, взволнованная, раздосадованная. Стоит молча у мамы за спиной — чтобы не мешать ей работать. А мешать никак нельзя: расчет нового моста через Туи — дело ответственное. Чуть отвлечешься — и начинай всё сначала!

     Мама откладывает наконец логарифмическую линейку, поднимается из-за письменного стола, задумчиво вздыхает... Заметила ее? Кажется, нет, — должно быть, просто устала, решила передохнуть. Но мамино ухо вдруг вздрагивает — и тут же она поворачивает голову...

     — Танюша?! Что стряслось? — удивленно, встревоженно.

     — Мама, а почему земли Элмета и Калхвинеда после победы не вернули камбрийцам?

     Вот так прямо и обрушила на маму этот вопрос — и, как Танька догадывается сейчас, изрядно ее огорошила. А тогда она этого даже не поняла, разве что запомнила, что мама как-то странно помедлила с ответом, не принялась сразу же всё объяснять, как бывало обычно в таких случаях. Но все равно же ведь объяснила: и что чем меньше мелких королевств, тем меньше поводов для кровавых усобиц, и что король Пенда спас северных бриттов от саксонского рабства, приняв их под свою руку, и что в Мерсии им живется вовсе не плохо, и что сами элметцы вполне довольны своей судьбой... Про калхвинедцев, правда, мама не сказала ничего, но Танька тогда не придала этому значения. А вот теперь...

     А «солидный голос» за дверью вновь заводит свою речь — вязкую, приторно-сладкую, как коварное, полное ядовитого свинца, римское вино26:

     — Не забывай, сын мой: даже если демон именует себя христианином, служит он все равно не Господу нашему, а отцу лжи и извечному врагу рода человеческого. И если он дарует победы над врагом и творит видимость мира и благополучия, не обольщайся: рано или поздно всё это обернется большим злом и большими бедствиями. «Возвысившись над всеми царями и над всяким богом, он построит город Иерусалим и восстановит разрушенный храм, и всю страну и пределы её возвратит иудеям» — знаешь ли ты, о ком это сказано? Не о Спасителе нашем, не о святом, не об ангеле Господнем, но об антихристе! Вот и у вас восстал за год на пустынном месте город с великим храмом, а та, которую прежде, во времена языческие, почитали как одну из сонма ложных богов, ныне хоть и не смеет называть себя богиней, но возвысилась над королями...

     — Так, выходит, леди Хранительница... — едва слышно, запинаясь, выдыхает «молодой».

     — Именно, сын мой! — тут же подхватывает «солидный».

     А у Таньки все плывет перед глазами и стоит сплошной звон в ушах, сквозь который с трудом пробиваются частые удары сердца, отдающиеся пульсирующей болью в висках. Щеки сиды пылают огнем, сдавливает горло, трудно дышать, на глаза наворачиваются бессильные злые слезы — а руки сами собой сжимаются в кулачки, и так хочется распахнуть эту глухую, слепую, безразличную к происходящему за ней безумию и кощунству дверь, ворваться внутрь!..

     — Этнин, где ты?!! Этнин! Холмова-а-а-я! Э-э-эй! — знакомый голос Орли раздается где-то совсем рядом.

     — Леди Этайн! Э-э-эй! — а это, кажется, Морлео!

     Голоса приближаются, становятся все громче. И доносятся они совсем не с той стороны, откуда вышла к жилью Танька, а почти что с противоположной, из-за хижины... Ох, зачем же Морлео ее по имени-то зовет?

     И все-таки Таньке становится как-то спокойнее. Еще немного — и ее найдут, и всё опять станет хорошо, и даже с голосами в хижине всё как-нибудь разрешится. Жаль только, отозваться сейчас никак нельзя!..

     С громким треском распахивается дверь хижины, так, что сида отлетает в сторону и лишь чудом удерживается на ногах. Из темного проема, зацепив головой нависающую над ним соломенную кровлю, вылетает высоченный детина и тут же оказывается у Таньки за спиной. Миг — и она обхвачена могучими ручищами.

     — Отче Гермоген! Посмотрите, кого я поймал! Подслушивала! — раздается над Танькиной головой. Голос тот самый: «молодой», с северным выговором... Калхвинедец!

     От детины разит по́том и луком-пореем, жесткая колючая щетина его подбородка уперлась Таньке в макушку, жилистые волосатые руки сдавили ей грудь — ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни шевельнуться.

     Не высвободиться.

     Некоторое время Танька беспомощно висит в железных объятьях калхвинедца, потом начинает отчаянно брыкаться, норовя зацепить детину ногой. Должно быть, ей удается куда-то очень удачно попасть, потому что тот вдруг вскрикивает и чуточку, самую малость, ослабляет хватку — всего на один миг. Но этого мига Таньке хватает, чтобы набрать воздуха в легкие.

     И тогда она громко, отчаянно кричит.

     И тут же в дверном проеме возникает лицо — смугловатое, полное, краснощекое, обросшее густой черной курчавой бородой. А потом из хижины выбирается низенький толстяк в черной рясе. Толстяк маленькими черными, как у вороны, глазками удивленно смотрит на сиду — а потом вдруг неожиданно прытко для своей комплекции поворачивается и исчезает в доме, с грохотом захлопнув за собой дверь.

     — Отче Гермоген! — с каким-то недоумением повторяет детина. — Куда же вы?

     — А ну, отпусти ее! — звенящий ломкий тенор. Знакомый уладский выговор — Морлео!

     И тут же лязг ножен и свист клинка. И яростный боевой клич пикта:

     — Фидах! Одор-ко-Домельх!

     Детина резко поворачивается — и Танька вновь, как прошлой ночью, чувствует, что летит по воздуху — а потом падает лицом прямо в жесткую колючую травяную стерню, лишь чудом успев в последний момент защитить ладонью свою несчастную разбитую губу.

     — Этнин, Этнин, как ты? — звонкая напевная скороговорка, теплое дыхание возле виска... Орли!

     — Прости меня... мунстерская, — только и может вымолвить сида. А Орли уже тащит ее куда-то, обмякшую, беспомощную, всхлипывающую, быстро волочит прямо по земле, не давая подняться...

     Танька сидит, бессильно прислонившись спиной к грязной дощатой стене, и отрешенно смотрит, как Морлео и детина из хижины сходятся друг с другом в поединке, направив друг на друга клинки своих мечей, черный вороненый у пикта и сверкающий гленской сталью у калхвинедца, и столь же равнодушно слушает, как детина поливает своего противника самой грязной камбрийской бранью, как тот столь же яростно отвечает ему на дикой смеси знакомых ирландских и совершенно непонятных, булькающих и шипящих, пиктских слов. Сейчас мысли ее почти целиком заняты прямо-таки физически ощущаемыми на груди следами недавних прикосновений грубых чужих рук — сильных, бесцеремонных, беспощадных. Как же хочется скорее броситься в воду, дочиста отмыться от них — и больше никогда не вспоминать!

     Калхвинедец, высоченный, с развевающимися на ветру длинными рыжими волосами, стоит спиной к Таньке и вполоборота к Морлео, выставив вперед меч. Он сгорбился и прижал к груди левую руку, словно бы прикрываясь воображаемым щитом. А на клинке его так неуместно радостно пляшет сейчас солнечный зайчик, обжигая сиде глаза, заставляя жмуриться... Морлео, почти на голову ниже своего противника, застыл метрах в двух от него, ухватив свой меч двумя руками и отведя клинок чуть вправо. Слипшиеся от пота темные пряди волос закрывают изукрашенный синими узорами лоб пикта, того и гляди закроют ему глаза... Оба воина напряженно следят друг за другом, ловя малейшее движение. Изредка детина делает едва заметный шажок назад, медленно, но верно отступая к хижине, — и тут же Морлео чуть подается вперед, наступая на противника. Белая как полотно Орли не сводит с пикта глаз, что-то тихо шепчет — молитву, что ли?

     Скрип осторожно приоткрываемой двери — тихий-тихий, почти неслышный человеческому уху. Человеческому — но не сидову! Танька тут же поворачивает голову на звук — в щель осторожно выглядывает уже знакомый бородатый толстяк в рясе, воровато озирается...

     — Смотри! — сида хватает подругу за рукав.

     — Ой!.. Батюшка какой-то! — удивленно откликается Орли.

     — Сбежит же!

     Орли по-прежнему недоумевающе смотрит на Таньку. А толстяк тем временем, всё так же оглядываясь по сторонам, но, похоже, не замечая сидящих в двух шагах от него девушек, осторожно протискивается в дверь...

     Миг — и Танька — откуда только силы взялись? — уже на ногах, уже бежит ему навстречу — толком не понимая даже, что предпринять дальше. Но, оказывается, ничего делать-то особо и не надо: едва лишь толстяк замечает ее, как стремительно захлопывает дверь изнутри — и тут же из хижины доносится его испуганный шепот: «Па́тэр имо́н о эн тис урани́с...» Да это же «Отче наш» по-гречески! И снова события, лица, фразы начинают складываться в голове у Этайн в цельную картину. Грек! Конечно же! И как же она сразу-то не догадалась? Но тогда... Выходит, «Его божественное Всесвятейшество» — это не кто-нибудь, а сам Феодор, патриарх Константинопольский? А этот грек — отец Гермоген, что ли? — обещает поддержку патриарха маминым врагам? Ну как же такое может быть-то? Может, этот грек — никакой не посланец патриарха, а самый что ни на есть самозванец? А может, и не священник он вовсе?

     Того, что происходит за спиной, Танька уже не видит, только вдруг слышит звон железа, несколько ударов, один за другим, — и почти тотчас же раздается громкий, отчаянный, похожий на вой смертельно раненного зверя, вопль. А потом до щеки ее долетает горячая капля. Машинально смахнув ее, сида смотрит на свою руку — и застывает в ужасе, не сводя с нее глаз. Кровь! Не своя, чужая!.. Медленно, словно в воде, Этайн поворачивается...

     Калхвинедец неподвижной громадой лежит на спине, раскинув руки, и трава вокруг него не зеленая и даже не по-осеннему буро-желтая, а ярко-алая. Рядом с ним, опустившись на одно колено и правой рукой опершись на воткнутый в землю меч, застыл Морлео. А левую руку он прижал к щеке, и Танька отчетливо видит, как между пальцами его бежит красная струйка.

     — Победил! Победил! Одним ударом — наповал! — кричит Орли, и ярко-синие глаза ее сияют от восторга.

     А Танька — та не испытывает сейчас ни радости от победы, ни ужаса от только что произошедшего на ее глазах убийства. Силы, откуда-то взявшиеся, когда понадобилось бежать наперерез этому трусливому и лживому греку, исчезли у нее без следа. Теперь ей хочется только одного: рухнуть обратно на траву и тут же забыться сном. И лишь одна мысль с трудом, медленно, но настойчиво вертится в голове: «Только бы не упустить грека!.. Только бы не упустить...»

     — Орли!.. — Танька едва выговаривает имя подруги заплетающимся языком, с трудом поднимает руку, чтобы показать на дверь хижины. — Там враг... Нельзя, чтобы убежал...

     — Это батюшка враг, что ли? — удивленно переспрашивает Орли. — Да ты что? Не выдумывай!

     — Враг... Ты не слышала... А я... — сида дотрагивается пальцем до уха. — Он маме враг... он всей Британии враг...

     И вдруг, побледнев как полотно, приваливается к стене и с широко раскрытыми глазами медленно сползает на землю.

     * * *

     Обморок вовсе не похож на сон. В него не клонит, перед ним не слипаются глаза, в нем не бывает сновидений. Просто внезапно темнеет в глазах, потом закладывает уши — и вот ты уже проваливаешься в какую-то черную горячую бездну... А затем вдруг сквозь вязкую черноту прорывается испуганный голос подруги:

     — Холмовая, холмовая, да что с тобой такое?!

     И вот уже Танька на непослушных, подгибающихся ногах куда-то покорно плетется, поддерживаемая под руки Орли и Морлео. Ей неловко, но нет сил ни высвободиться, ни даже возмутиться. Вдруг невесть откуда появляется чернобородый сэр Талорк, и они с Морлео принимаются о чем-то бурно переговариваться на своем непонятном пиктском наречии. А потом Таньку укладывают на какую-то бурую с синим ткань, мягкую, теплую и, кажется, чуточку колючую... Глаза у сиды сами собой смыкаются, и она опять проваливается — теперь уже в настоящий сон.

     Черная башня нависла над покрытой густым то ли дымом, то ли туманом равниной, четырьмя острыми, чуть изогнутыми клювами нацелилась на сияющее серебром небо. Белобородый старик в переливающихся всеми цветами радуги длинных одеждах стоит перед башней, закрывая собой вход. Старик пристально смотрит на Этайн выразительными черными глазами и что-то проникновенно вещает таким знакомым обволакивающим, хорошо поставленным голосом... Кажется, он говорит по-камбрийски, но слова его никак не хотят задерживаться в памяти сиды, а смысл их всё время ускользает. Но сам голос — он завораживает, манит, зовет следовать за ним... И сида, должно быть, давно бы уже вняла этому призыву, но в самой глубине ее сознания упорно вертятся, не давая поддаться волшебному голосу, одни и те же слова: «Это ложь!.. Это враг!..» И вот Этайн наконец собирается с силами, стряхивает с себя колдовское наваждение и решительно открывает глаза.

     Проснувшись, Танька с удивлением обнаруживает себя лежащей на буро-синем клетчатом пиктском плаще. Под головой у нее свернутый в валик плед, еще одним пледом — красно-желтым, мунстерским — она накрыта, как одеялом. Вместо неба — толстые жерди стропил и закопченная солома крыши. Пахнет землей, прелой соломой и гарью. Тихо потрескивает огонь в очаге. Тепло, душно. Да где же она и как здесь оказалась-то?

     А над сидой нагибается Орли, принимается радостно тараторить.

     — Проснулась? Ты хоть видела, что было?! Верзила-то как меч вверх поднимет, а другую-то руку вперед как выставит, будто бы у него там щит!.. А круитни наш как замахнется, да как своим мечом ему даст — сверху вниз! Тот сразу и грохнулся!

     И, улыбаясь, протягивает ей большую глиняную кружку.

     — На-ка, попробуй. Это тебе от сэра Талорка гостинец!

     Танька с большим усилием, еще не отойдя от представившейся ей жуткой картины смертельного боя, улыбается в ответ, осторожно берет кружку обеими руками — и вновь замолкает, задумчиво смотрит куда-то вдаль. Что-то очень важное тревожит ее — но вот что?.. Старый колдун из недавнего сна, его обволакивающий, очаровывающий голос... Она же слышала его наяву! И сида подскакивает с постели испуганной птицей:

     — А грек где?

     — Всё ты о монахе своем... — хихикает в ответ подруга. — Да поймал его наш Морлан, поймал! Еле-еле из окна вытащил: тот как в окошко полез, так в нем брюхом и застрял: ни туда и ни сюда!

     «Какой такой Морлан?» — едва не срывается с Танькиного языка. Но недоумение тут же проходит само собой: всё ведь так просто! Ну да, конечно же: у Орли теперь уже не только Этайн — Этнин, но и Морлео — Морлан. Забавно получилось: «мор» по-ирландски означает «большой», «лан» — «много», а сам-то Морлео роста совсем невысокого. Но звучит это в устах подруги вовсе не насмешливо: наоборот, хорошо, ласково — должно быть, это еще и оттого, что Орли произносит выдуманное ею слово со своим чудесным напевным мунстерским выговором.

     А Орли между тем продолжает:

     — Вон в углу твой монах сидит, веревками связан. А браниться-то он как умеет — жаль только, что непонятно! Ну да ничего: рыжий круитни монаху пото́м рот тряпкой заткнул — он и замолк.

     Танька, не глядя, делает из кружки большой глоток — и тут же, поперхнувшись от неожиданности, принимается отчаянно кашлять. Горько, невкусно. Но ароматно — этого не отнимешь!

     — Бр-р... Что это? — только и может выдохнуть.

     — Так эль же вересковый, — смеется подруга. — Вкуснющий! Должно быть, как раз тот самый и есть, о котором ты в заезжем доме пела! О меде-то ни о каком круитни наши и не ведают, а вот на эль сэр Талорк расщедрился. Очень уж ему твоя песня по нраву пришлась! — и Орли весело смотрит на сиду.

     — Песня?.. — Танька удивленно смотрит на подругу. Как наяву перед глазами у нее встает вдруг гневное лицо сэра Талорка, его грозный взгляд, от которого хотелось бежать из «Козерога» куда глаза глядят.

     — Ну да, он сам так и сказал, — принимается тараторить Орли. — А еще очень тебя за монаха этого хвалил. И говорил, что надо непременно отвезти его к здешнему королю. А еще — что зря Морлан громилу до смерти зарубил, да ничего уже не поделаешь...

     — Сэр Талорк на Морлео гневается? Ой...

     Орли улыбается, мотает головой:

     — Нет, что ты! Не гневается вовсе! Наоборот, хвалит: такого силача победить сумел, а сам...

     И, должно быть, вспомнив что-то, вдруг ненадолго замолкает, мрачнеет: — Ой, забыла совсем... У Морлана же у нашего щека... Верзила — ну, бритт этот — его зацепил: вроде не сильно, но все равно... Холмовая, у тебя зелье какое-нибудь есть?

     — Нет... — печально мотает головой Танька. — Я же ничего с собой на прогулку не взяла!

     Орли жалобно смотрит на сиду, потом спрашивает с робкой надеждой:

     — А так просто, без зелья, ты полечить не можешь?.. Ну, заговором каким-нибудь?

     Поколебавшись, Танька кивает головой:

     — Я посмотрю. Только без заговора... — и, вдруг спохватившись, добавляет: — А корзинки мои так на пристани и остались? Там же зелья мэтрессы Марред!

     — Что ты! Круитни — они же всё сюда перенесли... Ты эль-то пей — правда же, вкусно?

     Танька решительно мотает головой, возвращает подруге кружку.

     — Мне мама запретила.

     Ну, не признаваться же в том, что воспетый ею же напиток из вереска ей не понравился! Да и пиктов обижать никак нельзя... Зато есть мамин запрет — и как же он сейчас кстати!

     — Леди Немайн запретила? Так это же гейс, выходит?.. — задумчиво откликается Орли — и вдруг бледнеет и растерянно шепчет: — Ой... Ты же отхлебнула! Что же теперь будет-то?

     Растерявшаяся Танька не знает, что и ответить. Если кому-то что-то запрещает древняя богиня — это же и правда как раз гейс и получается! А нарушителю гейсов ирландские поверья сулят страшные беды — и неважно, осознанно это он сделал или же по неведению. И если Орли решит теперь, что именно из-за нее Танька попробовала этот злосчастный эль...

     Выход, впрочем, все-таки, кажется, находится, хоть и временный, хоть и не особенно хороший. Нужно просто отвлечь мысли подруги на что-то другое! Тем более, что срочное дело и правда есть.

     — Идем-ка лучше к Морлео, мунстерская!

     * * *

     Снаружи оказывается пасмурно и на удивление тихо. Ветра совсем нет: не шевельнется ни один листочек. Не слышно ни людей, ни домашних животных, лишь с Эйвона изредка доносятся голоса чаек, то жалобные, то зловещие. С неба не капает, но, судя по мокрым стенам хижины и по хлюпающей под Танькиными ногами воде, дождь кончился совсем недавно. Пахнет прелыми листьями, дымом очага — и, кажется, кровью. Или запах крови Таньке просто мерещится? А на том месте, где лежало распростертое тело калхвинедца, сейчас ничего нет — и даже трава опять желтовато-зеленая. Так, может быть, вся эта схватка Таньке просто приснилась?.. Да нет же: и Морлео ранен, и Орли про «наповал» говорила. Выходит, калхвинедца куда-то унесли — а может, уже и похоронили. Или, например, воины-пикты лепят сейчас татлум из его мозга27... Бр-р-р, лучше о таком и не думать!

     Танькины размышления прерывает голос Орли:

     — Ты никак покойника высматриваешь, Этнин? Да закопали уже его, дылду этого. Плохо только, что не отпели: а ну как являться начнет! И вообще всё как-то неправильно, не по-людски. Говорила я Морлану: ты бы хоть татлум слепил, что ли! Даже в саксонском доме ему известку отыскала, — а он ни в какую. Не наш обычай, говорит — и всё тут!

     Орли сокрушенно вздыхает, потом пристально смотрит на Таньку — и вздыхает еще раз. «Про нарушенный гейс вспомнила», — понимает сида, но догадку свою вслух не высказывает. Орли, кажется, тоже не решается заговорить об этом, лишь виновато, отводя глаза, смотрит на подругу.

     А потом, наконец, они находят Морлео — и тут уж становится не до гейсов и не до татлумов. Юный рыцарь сидит на бревне, опустив голову, и трогает пальцем изрядно распухшую щеку, украшенную большой и странно черной резаной раной. После первого же Танькиного вопроса выясняется, что он, следуя какому-то странному обычаю своего народа, присы́пал ее землей — и сида, хоть и понаслышке, по университетским лекциям, но все-таки знающая, что такое столбняк и отчего он возникает, хватается за голову. И немедленно, позабыв и про злополучный гейс, и про лживого грека, и даже про убитого калхвинедца, принимается потрошить корзинку-аптечку в поисках противостолбнячной сыворотки. А потом берется за дело — и тут же к ее работе подключается Орли. И снова, как в ту ночь, когда пришлось обрабатывать раны Падди, Орли словно бы подменяют: она становится собранной, деловитой и очень старательной ассистенткой. Кажется, какую помощь у нее ни попроси — всё сделает!

     — Орли, здесь воду кипяченую раздобыть можно?

     И та тотчас же стремглав ныряет в черный дверной проем — и вот уже, тяжело отдуваясь, тащит из саксонской хижины изрядных размеров котелок, полный горячей воды.

     — Орли, корпию и спирт!

     И та сразу же находит в образовавшейся рядом с корзиной куче пузырьков, горшочков и разных лекарских приспособлений именно то, что требуется, не только не ошибается — даже на миг не задерживается.

     — Орли, подержи-ка сэру Морлео руку!

     Именно так, «сэру»: во-первых, потому что он рыцарь, да еще и сразивший опасного врага. А во-вторых... А во-вторых, потому что сейчас ему, наверное, будет очень больно — вот пускай и ведет себя сообразно этому званию!

     * * *

     Морлео с искренним недоумением смотрит на то, как вокруг него суетятся две девушки: восхитительная дочь британской богини и неожиданно славная ирландка, вовсе не похожая на надменных и вздорных уладок. И было бы из-за чего им беспокоиться: воины-альбидосы лечат раны землей испокон веков, и ничего дурного с ними не случается — если, конечно, на них не положил свой глаз мрачный одинокий Донн, тот, что собирает на своем далеком острове души умерших...

     А тем временем прекрасная леди Этайн с огромными зелеными глазами и удивительными, необычными, но вовсе не портящими ее звериными ушами старательно промывает ему эту так нелепо полученную рану на лице. Почему-то она непременно хочет убрать из нее землю, а ведь земля – это благословенный дар древних богов людям, способный и накормить щедрым урожаем, и исцелить раны... Но может быть, здесь земля осквернена ногами ступавших по ней саксов?

     А потом леди Этайн берет из рук ирландки странный прозрачный пузырек с острой блестящей иглой на конце и ни с того ни с сего втыкает эту иглу ему в руку — и это оказывается куда больнее, чем даже было несколько лет назад, когда его, двенадцатилетнего отрока, посвящали во взрослые мужчины по обычаям альбидосов, когда старая жрица наносила ему на тело клановые знаки, накалывая их острой иглой и втирая в ранки синий сок вайды. Морлео даже вскрикивает от неожиданности — и тут же смущенно замолкает: пристало ли воину бояться какой-то там иголки?!

     — Это такое зелье от столбняка, — ласково, как ребенку, втолковывает ему дочь богини, — сделано из крови особой лошади...

     — Особой лошади? Это которая водяная, что ли? — удивленно переспрашивает Морлео — и тут же морщится, хватается за раненую щеку.

     — Нет, что ты! — восклицает леди Этайн в ответ. — Не водяной, конечно, — их же на самом деле не бывает... Ты рану не трогай, а то мне ее заново промывать придется... Орли, дай мне, пожалуйста, мазь мэтрессы Марред — ту, которая для заживления ран, в зеленом горшочке!

     Морлео вновь морщится — теперь уже не от боли, а от досады. Уж он-то, истинный альбидос из клана Домельх, точно знает: есть в море водяные лошади! Испокон веков поклоняются им жители прибрежных деревень, почитают их за верных помощников морского бога-змея, карающего трусов и милостивого к смельчакам. И, хоть уже больше ста лет прошло с тех пор, как святой Колум обратил жителей родного для Морлео княжества Фидах в христианство, старые боги Альбы в нем тоже не забыты, и всё так же высекают альбидосские жрецы изображения морских коней на камнях, разбросанных среди вересковых пустошей28. А однажды в детстве Морлео даже держал такого коня в руках: подобрал мертвого жеребенка на морском берегу — правда, совсем маленького, меньше его тогдашнего мизинца в длину. Но кто знает, каким бы большим вырос этот конь в море, не выброси его на берег штормовая волна?.. Как странно: леди Этайн — дочь богини, а о морских лошадях не знает!

     

     — Я сам видел морского коня! — пытается спорить Морлео, но именно сейчас леди Этайн смазывает царапину на его щеке каким-то пахнущим травами зельем, и говорить совсем не получается. А та, не обращая внимания на его недовольное мычание, продолжает объяснять на своем по-южному певучем ирландском, звучащем сейчас почему-то особенно нежно и ласково:

     — Зелье это готовят из крови самых обычных, не водяных, лошадей — только их сначала учат обезвреживать мельчайших существ, которые отравляют человека столбнячным ядом. Знаешь, как это делают? Специально разводят этих существ — столбнячных палочек — потом убивают их, а яд, который после них остается, такой же иголкой, только побольше, вводят лошади — совсем немножко, чтобы ее не убить. И так повторяют много раз, пока лошадь не научится обезвреживать его в своей крови. Вот тогда-то от лошади и начинают брать кровь, чтобы делать из нее зелье... У нас в университете, у врачей, есть целая конюшня таких лошадок — одни столбнячный яд обезвреживают, другие — гадючий. Лошадки грустные такие стоят — даже жалко их. Зато когда-нибудь потом их отпустят на заслуженный отдых, и будут они пастись вольно, не зная ни седла, ни колесницы, до самой смерти!.. А палочки, от которых бывает столбняк, — они же в земле живут, а ты эту землю себе в рану втер. Разве так можно?!

     * * *

     Пролетают минута за минутой, давно ушла собирать вещи в дорогу Орли, а Танька всё возится и возится с Морлео, всё разговаривает с ним, всё обихаживает его рану. Ну, и что в этом такого особенного? Она же просто отвлекает его от боли в расковырянной и залитой щиплющей мазью ране! И она ведь искренне беспокоится за его жизнь и здоровье! Но почему же тогда Танька так боится, что Орли опять заподозрит в этом разговоре что-то неправильное? Почему ей так хочется заниматься этой порезанной щекой, почему она совсем не спешит закончить обработку раны? Почему ей никак не оторвать глаз от совсем юного, но уже такого мужественного лица Морлео, почему у нее перехватывает сейчас дыхание, почему приливает к щекам кровь? И почему так ехидно, так насмешливо тычет ей под ребро «цензор», нахально подслушивающий прямо в голове всё, что она придумывает для самооправдания и самоутешения?

     Сопротивляясь навалившемуся на нее нахальному мороку, Танька изо всех сил пытается вызвать у себя в памяти образ Кайла. Но увы: сейчас он получается каким-то совсем неопределенным, невнятным, размытым. А вместо этого память, словно бы издеваясь над сидой, нашептывает ей ее же собственные слова: «И больше всего не хочу, чтобы молва нас с ним, например, обручила! А если я полюблю кого-нибудь!». А еще — мамин ответ: «Тогда это, думаю, не твоя беда будет, а его». Но так же нечестно! В чем Кайл-то виноват, почему он должен страдать из-за Танькиной ветрености?

     Танька резко вздрагивает, бледнеет. Решительно — только бы не выдала дрожь в голосе! — произносит:

     — Ну всё, сэр Морлео, готово! Только больше рану себе не тревожьте, ничем не загрязняйте — и она непременно скоро затянется! А... у меня сейчас есть срочное дело! — и, вдруг полиловев, стремительно убегает прочь, к саксонской хижине. А разочарованный Морлео недоуменно и испуганно смотрит вслед сиде: неужели он чем-то ее обидел?

     А Танька, пребольно ударившись головой о низкий дверной косяк, влетает в хижину, с силой захлопывает за собой дверь. Какое же счастье: оказывается, Орли здесь — стоит возле стола, задумчиво рассматривает разложенную на нем снедь.

     От грохота двери Орли вздрагивает, тут же поворачивается к Таньке, встревоженно смотрит на нее:

     — Ой, Этнин, что с тобой? Да ты же белая вся совсем! — и испуганно бросается навстречу.

     А Танька только и может прошептать в ответ:

     — Орли, Орли! Ну правда же, Кайл — он хороший, он замечательный, он самый лучший на свете?

     И захлебывается бессильными, отчаянными слезами, уткнувшись лицом в грудь удивленной подруге.

     Глава 21. По дороге в Бат

     И вновь дорога, старинная, римская. Как прорехи на изношенной, но дорого́й хозяину одежде, тут и там среди ее вымощенного камнем полотна попадаются щербины: где одного булыжника не хватает, а где и сразу десятка. Ехали бы в бричке — пришлось бы внимательно следить за мостовой: не дай бог влетишь в такую выбоину колесом! Но Танька, Орли и их нынешние спутники идут в Бат пешком: лошадей в Уэстбери попросту не нашлось. Зато вся их поклажа едет во вьюках на двух осликах: сэру Талорку удалось договориться с их владельцем, местным англом, о перевозке вещей до Бата. Танька и этому рада: все-таки идти налегке куда как приятнее, чем тащить на себе мешки и корзины! Да по правде говоря, и не унесла бы она всех своих вещей: чересчур уж много их оказалось. А оставлять в Уэстбери лекарственные зелья или гербарные папки... Ну уж нет!

     Орли, непривычно хмурая и молчаливая, быстро шагает босиком по узкой тропинке, тянущейся рядом с дорогой. На пути ей то и дело попадаются лужи — и она решительно преодолевает их, где обходя, где перепрыгивая, а где попросту переходя вброд. Зеленое платье ирландки, то самое, что было на ней в Кер-Леоне, снизу давно потемнело от впитавшейся воды, а выше до самых колен покрылось серо-бурыми пятнами засохшей грязи. Заметно приотставшая от подруги Танька предусмотрительно старается держаться сухой мостовой, цокает по ней деревянными подошвами башмачков, кажется, изрядно удивляя этим звуком почти бесшумно двигающегося рядом с ней сэра Талорка. Остальные пикты идут чуть в стороне от своего вождя, подгоняют пленного грека, бредущего впереди них со связанными руками. Среди них, конечно же, и Морлео, из троих он сейчас ближе всех к Таньке. А та изо всех сил прячет от него глаза, боясь поймать ответный взгляд, — и все равно в конце концов не выдерживает, на миг оборачивается. Вид у юного пикта оказывается совсем подавленный и несчастный — и немудрено! А Таньке и самой сейчас плохо — может быть, даже еще хуже, чем ее невезучему ухажеру. Мало того, что оттолкнула его против собственной воли, так еще и, в довершение всего, вообще не поблагодарила за свое спасение! А еще она — позор-то какой! — совсем позабыла про Санни — и это в каких-то двадцати километрах от Бата, где та томится в неволе! И за эту свою забывчивость Танька мысленно ругает себя, как только может. А еще — благодарит Орли. За то, что выслушала. За то, что поняла ее, не обрушила на нее праведный гнев за грешные мысли, не отвернулась. За то, что твердо поддержала Танькино решение прекратить с Морлео всякое общение. Благодарит — и боится взглянуть подруге в глаза, до того неловким вышел у них тот разговор. Кажется, сида впервые за свою жизнь радуется обычно такой неудобной особенности своего зрения: видеть только в одном направлении, не замечая ничего вокруг. Вот и сейчас так: посмотришь вперед — на горизонте виднеется пологий зеленый холм, посмотришь вверх — по небу бегут сплошные низкие серые облака, посмотришь под ноги — там мелькают бесконечные буро-черные булыжники — и словно бы больше ничего и никого на свете и нет. А по сторонам — ни к чему и смотреть!

     Увы, кроме зрения, есть еще и слух, да еще и по-сидовски острый. Хоть и спрятаны длинные Танькины уши под волосами, хоть и старается она ими не шевелить, опустив вниз, так, чтобы слушать только собственные шаги, все равно звуки прилетают в них со всех сторон. Вот и слышит Танька поневоле, как тяжко вздыхает печальный Морлео, как бранится по-гречески себе под нос пленник в черной рясе, как погонщик, молодой англ из Уэстбери, понукает осликов на своем странном языке, как Орли шепотом ругает себя за то, что «бедная Этнин» по ее глупости нарушила гейс и уже накликала на себя неприятности...

     Несколько раз их маленький караван обгоняют конные рыцари. Сначала позади становится слышен глухой стук копыт, без привычного Таньке по Глентуи звона подков: так до сих пор и не приучились англы ковать лошадей. Стук становится всё громче, всё ближе — а потом вдруг впереди появляется быстро удаляющийся всадник. Странно: все обогнавшие их рыцари в полном боевом снаряжении, словно бы едут не по мирной Мерсии, а по враждебной, воюющей с ними стране. Похоже, вид их удивляет не только Таньку: вот и пикты оживились, принялись что-то бурно обсуждать. Правда, Морлео, кажется, по-прежнему молчит... Ох, как же всё неладно получилось-то!

     Вновь сзади раздается звук копыт — на этот раз слух подсказывает сиде, что к ним приближается никак не меньше десятка всадников. И всадники эти не спешат пронестись мимо, а останавливаются чуть впереди Таньки и сэра Талорка. Тут же один из них поднимает руку, оборачивается. Потом громким голосом произносит непонятную фразу — Танька легко узнаёт саксонский язык, но что с того толку, если ты не знаешь на нем ни слова? Как ни странно, но тут же откликается сэр Талорк, что-то отвечает на том же самом наречии. И почти одновременно принимается жалобно голосить пленный грек — куда только подевалась вся его солидность?

     Кажется, стенания пленника оказываются не напрасны: всадник, высокий бородатый мужчина в тускло отсвечивающей серым металлом кольчуге, с непокрытой головой, с заброшенным за спину круглым синим щитом, крестообразно перечеркнутым двумя желтыми мерсийскими полосами, степенно разворачивает коня, неторопливо подъезжает к пиктским рыцарям, спешивается, о чем-то их спрашивает. Тут любопытство все-таки берет над Танькой верх, она не выдерживает и вновь оборачивается. Увы, разговор так и идет по-саксонски — как же Танька сейчас досадует, что не записалась в свое время в Университете на вольный курс мерсийского наречия!

     Теперь мерсийцу что-то объясняет рыжий, похожий на ирландца, пикт — сэр Фиб мекк Геде. И ни одного знакомого слова — или они просто теряются среди саксонской речи? Но ведь все равно же можно кое-что понять и из разговора на непонятном языке — по жестам, по выражению лиц, по тем восклицаниям, которые одинаковы у всех народов! Вот сейчас бородач-мерсиец явно чему-то удивляется: с каждым услышанным словом лицо его вытягивается всё сильнее и сильнее, а брови поднимаются всё выше и выше. Потом мерсиец задумчиво кивает головой, слегка кланяется сэру Фибу, поворачивается к своему коню... И тут связанный грек вновь принимается кричать — но уже не жалобно, а грозно-обличительно. Танькин слух выхватывает из мешанины саксонских, камбрийских и греческих слов знакомые: «демоница», «антихрист» и — почему-то — «королева». На каком-то слове — непонятном, саксонском — мерсиец, уже готовый было вскочить в седло, вдруг резко поворачивается, переводит тяжелый, угрюмый взгляд на Таньку и долго, пристально смотрит на нее, отчего сида вся холодеет и вновь ощущает позабытую было противную, тягучую боль в губе. А мерсиец, высоченный, косматый, с безобразным шрамом, пересекающим лицо, быстрыми шагами подходит к Таньке и, не спуская с нее мрачного взгляда, останавливается. Сида вдруг отчетливо представляет себе, как, должно быть, она сейчас выглядит в его глазах: иссиня-белое лицо, расползшийся по нижней губе и чуть ли не по всей правой половине подбородка большой черно-фиолетовый синяк, громадные, как у совы, глаза, подозрительно встопорщенные, явно что-то под собой скрывающие, волосы — там, где у нормальных девушек находятся маленькие аккуратные ушки...

     А мерсиец вдруг, невозможно коверкая камбрийские слова, твердым повелительным тоном произносит:

     — Леди, я прошу прощения... Точно ли вы принадлежите к человеческому роду?

     Звон меча чуть в стороне, слева — и следом шум борьбы. Танька невольно переводит туда взгляд — и видит, как Морлео, схваченный с обеих сторон своими содружинниками, Фибом и Кинге, тщетно пытается высвободиться из их рук. Сида даже не успевает толком понять, что происходит, как вмешивается стоящий рядом с ней сэр Талорк.

     — Великолепная, — тихо, почти шепотом, произносит он по-ирландски, — я полагаю, сейчас вам лучше всего было бы представиться сэру Лудеке, витану королевства Мерсия, — и сэр Талорк едва заметно, одним только взглядом, указывает на мерсийца. — Я охотно засвидетельствую правдивость ваших слов: мне довелось однажды присутствовать при переговорах своего отца с вашей почтенной матерью, Святой и Вечной базилиссой Немайн. Тогда же я видел и вас, хотя вы вряд ли меня помните: вы ведь были совсем малы...

     Но Танька, конечно же, решительно мотает головой в ответ.

     — Мне нельзя никак, сэр Талорк мекк Бруде! У меня в Бате есть одно очень важное дело... которое я непременно должна сделать сама, не как дочь правительницы Глентуи и Хранительницы Британии...

     Сэр Талорк задумчиво смотрит на сиду, чуть улыбается, кивает головой.

     — Да я ведь всё знаю, великолепная: ваша служанка-гаэлка рассказала мне о цели вашего путешествия. Такая верность подруге заслуживает уважения. И тем не менее...

     — Служанка?.. — Танька растерянно смотрит на сэра Талорка. — Но у меня нет никакой служанки! — и, вдруг догадавшись, о ком идет речь, горячо восклицает: — Если вы об Орли, то она мне подруга, а не прислуга! А то, что вы мне предлагаете, — это невозможно! Я пришла в Мерсию сама по себе, по зову своего сердца, а не послана сюда Республикой. И дело, по которому я направляюсь в Бат, — это дело только мое и моих друзей, но не моей страны и не леди Хранительницы, — и тут же густо лиловеет.

     А мерсиец, по-прежнему хмурый и напряженный, так и стоит в ожидании ответа.

     — Великолепная, тут вот в чем дело, — тихо продолжает сэр Талорк. — Этот грек заявил, что вы... Я не могу этого повторить, но...

     — Что я холмовая нечисть? — решительно продолжает сида.

     — Не совсем, но близко по смыслу, — неохотно кивает сэр Талорк. — А здешние жители, хоть большинство из них и христиане, боятся духов нижнего мира.

     Танька задумывается, чуть прикусывает, забывшись, раненую губу — и едва не вскрикивает от неожиданно сильной боли.

     — Может быть, тогда я просто свой крестик ему покажу?

     И, не дожидаясь ответа сэра Талорка, тут же тянет наружу цепочку из-за ворота.

     — Вот, смотрите! — Танька поворачивается к мерсийцу, протягивает к нему руку, в которой поблескивает серебряный нательный крестик. — Видите, я христианка!

     Однако тот отшатывается от крестика, словно бы ему показали ядовитую змею, а на лице его мелькает выражение брезгливости, тут же сменяющееся презрительным высокомерием. И, отвернувшись от Таньки, сэр Лудека взлетает в седло, тут же пришпоривает коня и уносится прочь, а с ним вместе — остальные рыцари-мерсийцы.

     Сэр Талорк смотрит то на удаляющихся всадников, то на ошеломленную, испуганную сиду. Смотрит — и вдруг чуточку, едва заметно улыбается. А Танька, увидев эту улыбку, облегченно вздыхает.

     — Сэр Талорк, вот видите: всё обошлось... Только вот почему он так испугался? — сида на всякий случай дотрагивается до правого уха, потом до левого — но нет, оба надежно прикрыты волосами.

     — Думаю, он не испугался, — сэр Талорк, все еще улыбаясь, качает головой. — Просто очень уж торопился — понять бы, куда... Убедился, что вы все-таки не из нижнего мира — и поспешил по своим делам.

     — Но он же на крестик на мой так посмотрел, будто бы что-то очень нехорошее увидел, — по-прежнему недоумевает Танька.

     И сэр Талорк вдруг как-то сразу мрачнеет, задумывается.

     — Хм... А ведь вы правы, великолепная! Почтенный Лудека прежде, когда служил своему королю в Тамуэрте, был известен как храбрейший воин и ревностнейший христианин. Он ведь и послан в эти края в помощь шерифу Кудде был не просто так...

     — Кудде?! — восклицает Танька, чувствуя, как сердце ее начинает бешено колотиться. — Сэр Талорк, вы его знаете?

     Сэр Талорк пожимает плечами, морщится:

     — Дался он вам, леди! — и даже чуть отворачивается от Таньки, всем своим видом показывая, что не желает продолжать этот разговор.

     — Я очень вас прошу: расскажите о нем! — сида умоляюще смотрит на сэра Талорка своими огромными глазищами. — Поверьте, я не просто так спрашиваю, это очень важно! Главное: скажите мне, где в Бате искать его дом! Ну, пожалуйста!

     И видит, как на лице того рисуется недоумение, даже удивление. Некоторое время сэр Талорк молчит, напряженно теребя бородку. А потом вдруг тихо, но решительно спрашивает Таньку:

     — Великолепная, я правильно понял, что попавшая в беду юная дама, о которой мне рассказала ваша подруга, — это одна из его дочерей?

     Сердце у Таньки стучит сейчас всё с той же отчаянной силой — того и гляди, выпрыгнет из груди! — а щеки полыхают лиловым огнем. Как же хочется закричать: «Да! Да! Помогите мне спасти ее!» — но ведь это будет так неприлично, так глупо... И она лишь едва заметно кивает в ответ.

     А сэр Талорк между тем продолжает, пристально глядя сиде в лицо:

     — А вы, значит, хотите ее вызволить? И как вы себе это представляете?

     — Ну, мы... то есть я... Я думала, что... — растерявшись, Танька опускает голову, замедляет шаг. Сэр Талорк тоже сбавляет скорость, сначала смотрит вслед удаляющейся Орли, потом оборачивается и задумчиво наблюдает за тем, как его спутники-пикты подгоняют бредущего по мостовой связанного грека, как тот морщится, наступая босыми ногами на булыжники.

     Вновь далеко позади раздаются звяканье и стук копыт. Танька оборачивается, вглядывается в дальние холмы, туда, где среди них виднеется прямая, как натянутая струна, лента дороги. Нет, не показалось: и правда, со стороны Уэстбери движется еще одна группа всадников. Проходит совсем немного времени — и Танькины глаза уже различают частокол копий над их головами, развевающийся под одним из наконечников желто-синий вымпел и даже нарисованную на нем белую виверну. А сэр Талорк — тот долго сосредоточенно щурится, потом тихо, почти беззвучно, — но все равно различимо для Танькиных ушей — шепчет что-то на своем языке. И все-таки сиде чудится, что она расслышала среди чужих, совсем непонятных слов одно-единственное знакомое, «Пеада».

     Между тем отряд приближается. Топот, звон, лязг железа становятся все громче, заглушают собой шаги Танькиных спутников. Вновь оживляется пленный грек — но, получив затрещину от Морлео, покорно опускает голову. Впрочем, на этот раз никто из рыцарей и не думает останавливаться. Боевые кони — высоченные, рыжие, с потемневшими от пота боками — быстрой рысью проносятся мимо, унося снаряженных для боя всадников в сторону Бата. Сэр Талорк молча провожает рыцарей взглядом, задумчиво качает головой. И лишь когда те оказываются далеко впереди, вновь поворачивается к сиде.

     — Я правильно догадался, что вы, великолепная, отправились в Бат без ведома Святой и Вечной?

     А Танька не знает, что и ответить. Скажешь правду — а если потом об этом узнают мерсийский король или королева? Солжешь — а вот об этом уж точно узнает «цензор». Ну как же плохо, что сейчас рядом нет Орли: вот она бы выручила, ответила бы, как надо!.. Орли? Да захочет ли теперь она вообще помогать Таньке? Потом вдруг вспоминается «горная ведьма» Глэдис верх Кейр, так до обидного малознакомая и такая замечательная двоюродная сестра. Там, в гостях у Глэдис, Таньку от признания спасло молчание — так, может, оно и сейчас поможет? И сида плетется по мостовой, опустив глаза и не произнося ни слова.

     Только вот сэр Талорк оказывается куда проницательнее Глэдис. Некоторое время он тоже молчит и задумчиво смотрит на Таньку, словно бы пытаясь прочесть ответ на ее лице. А потом вдруг восклицает с досадой:

     — Значит, Святая и Вечная обо всем знает, так? Но это ведь все равно ваша затея! Леди Хранительница ни за что не отправила бы вас сюда по своей воле! — и, увидев печальный кивок сиды, продолжает: — Напрасно вы так поступили, великолепная! Благородно, но необдуманно. Вас все равно ведь узна́ют — или вы думаете, что в Тамуэртском дворце много кто верит сказкам про многочисленный народ, живущий внутри холмов? Те из англов, кто сохранил веру предков, знают светлых и темных эльфов — жителей верхнего и нижнего миров — но, если верить их сагам, светлые эльфы не живут в холмах, а темные совсем не похожи на вас.

     «Так ли уж не похожи? Тот «юрист», Оффа, — он же принял меня за болотную нечисть!» Вопрос так и рвется Таньке на язык — и снова сида сдерживает себя в последний момент. Не хватало еще сэру Талорку про Оффу рассказывать — да и вообще о той истории лишний раз вспоминать не хочется. И неожиданно для себя она спрашивает совсем другое:

     — А вы, сэр Талорк? Вы-то кем нас считаете?

     — А я? — задумчиво повторяет пикт. — А я сын короля несчастной израненной страны, которую вы зовете Пиктавией, а мы сами — Альбой29. У альбидосов нет и никогда не было преданий ни про полые холмы, ни про волшебную страну Тир-на-Ног. Даже в те времена, когда святой Колум еще не принес нам истинную веру, мы хоть и почитали щедрого Дагду и грозную Морриган, не ведали ни о Немайн, ни о Дану и ее народе. Мы не гаэлы и не похожи на них ни языком, ни обычаями, ни сказаниями. Я не ведаю, откуда на самом деле пришла Святая и Вечная, но я знаю, что союз с ней оказался спасителен для нашей страны, изнемогавшей под натиском гаэлов с запада и англов с юга. И мне, по правде говоря, все равно, по праву или не по праву она носит титул базилиссы. Святая и Вечная доказала делом, что она верный союзник Альбы, — и мой меч будет служить ей верой и правдой, даже если... — сэр Талорк вдруг замолкает, чуть отводит глаза. — Кажется, я позволил себе слишком много. Простите, великолепная!

     — Что вы, сэр Талорк! — горячо восклицает Танька. — Да разве же вы сказали что-то дурное? — и тут же смущенно добавляет: — А как бы вы посоветовали мне поступить, чтобы помочь подруге? Она ведь и правда в большой опасности.

     — Еще раз прошу у вас прощения, великолепная, — почему-то Таньке кажется, что сейчас сэр Талорк прячет от нее глаза, — но то, что я сейчас узнал от вас, и то, что увидел по дороге, заставляет меня посмотреть на вашу историю иначе. Будь сейчас Пеада в Мерсии — может быть, вам стоило бы обратиться за помощью прямо к нему, но только минуя всех придворных и особенно опасаясь королевы, — сэр Талорк делает паузу, вновь пристально смотрит на сиду. — Но вы же знаете: король отбыл на африканскую войну. К тому же, смотрите: целые отряды мерсийских воинов, так и не дойдя до гаваней, стремглав возвращаются. Боюсь, здесь назревает что-то очень неприятное. Я даже скажу больше: возможно, ваше имя послужило бы вам сейчас хотя бы какой-то защитой от большой опасности. А оставаясь безымянной...

     — А оставаясь безымянной, я не подвожу свою маму и свою страну! — громко перебивает Танька, так, что ушедшая далеко вперед Орли оборачивается и останавливается. — Пока здесь не знают, что я — это я, никто не скажет, что Республика Глентуи непозволительным образом вмешивается в дела Мерсийского королевства!

     — Вот как! — сэр Талорк грустно усмехается. — Великолепная, поверьте: я искренне боюсь за вас. Увы, остаться защищать вас у меня нет возможности, а удерживать дочь Святой и Вечной от задуманного сумасбродства силой я не в праве. Но я попытаюсь хотя бы довести вас до города в безопасности. Однако выслушайте несколько советов. Во-первых, никогда, ни при каких обстоятельствах не доверяйте королеве Альхфлед. Во-вторых, не привлекайте к себе лишнего внимания в городе — ни песнями, ни другими странными для простой гаэльской девушки поступками. В-третьих, перед тем, как что-то предпринимать, хорошенько подумайте. А имение шерифа Кудды, насколько мне известно, находится хоть и неподалеку от Бата, но за пределами городских стен. Увы, точнее сказать я ничего не могу. И давайте уйдем с торной дороги и будем добираться до города тропинками — а то очень уж тут неспокойно становится...

     Танька вдруг останавливается, изумленно смотрит на сэра Талорка. Какими же знакомыми сейчас кажутся ей эти слова — и вообще весь разговор! Мама вроде бы именно такое состояние называла странным словом «дежавю»... Нет, «дежавю» — это когда кажется, что происходящее уже было с тобой самим, — а тут другое: сейчас перед Танькиными глазами и ушами словно бы оживает старая мамина сказка. Невероятно четкие образы рисуются в воображении сиды, захлестывают ее, заставляют позабыть о происходящем вокруг.

     Полутемная спальня заезжего дома. Снизу, из пиршественной залы, доносятся стук кружек и обрывки разговоров. А здесь тишина, лишь чуть потрескивает сальная свеча. Четверо босоногих юношей, явно взрослых, хотя и странно маленького роста, столпились вокруг кресла, в котором обосновался высокий бородатый мужчина в оборванном дорожном плаще. «Я могу провести вас нехожеными тропами», — говорит тот, и один из юношей очень недоверчиво смотрит на него... Этайн точно знает, кто он такой, этот мужчина: предводитель следопытов Севера, потомок королей израненной, запустевшей страны...

     — Простите, сэр Талорк... У вас меч в порядке? — полушепотом спрашивает стремительно лиловеющая Танька, совсем уже готовая увидеть клинок, сломанный чуть ниже рукояти, — как в той самой сказке.

     — Разумеется, в порядке, великолепная, — отвечает сэр Талорк с явным недоумением. — У вас нет причин беспокоиться... Что с вами? Отчего вы так взволнованы?

     А у Таньки щеки пылают, пожалуй, еще сильнее, чем когда она услышала от сэра Талорка имя отца Санни, — теперь уже от стыда: нашла же время, когда сказки вспоминать! Но сдержать свой язык она уже не может.

     — Просто вспомнила одну легенду... — тихо произносит сида. — Не камбрийскую и не ирландскую — нашу с мамой.

     — Потом расскажете, — сэр Талорк вдруг улыбается. — Если захотите, конечно, великолепная. А сейчас нам поспешать надо: не то до темноты до города не дойдем.

     * * *

     Римская дорога переваливает через поросший густым терновником пологий холм, и перед Этайн открывается вид на долину Эйвона. Вдоль свинцово-серой ленты реки тут и там разбросаны деревеньки — глаза сиды даже на большом расстоянии уверенно различают соломенные крыши крестьянских хижин. Вон там, далеко-далеко, они остроконечными капюшонами нахлобучены на круглые стены — значит, в деревне живут камбрийцы, — а вон там, совсем неподалеку от каменных городских построек, раскинулось большое поселение то ли саксов, то ли англов — и дома́ в нем прямоугольные, точь-в-точь как в Уэстбери. Предместье Бата, что ли?

     Танька идет, чуть-чуть приотстав от Орли, и никак не может решиться нагнать подругу и наконец заговорить с ней. А та, то ли погруженная в свои мысли, то ли просто уставшая, бредет, опустив голову, прямо по лужам, уже не пытаясь ни прыгать через них, ни даже обходить. Сэр Талорк оказался чуть впереди Орли, он присоединился к остальным пиктам и о чем-то тихо переговаривается с ними — как всегда, на своем родном языке, совершенно непонятном для Таньки. А грек, по-прежнему идущий со связанными руками, угрюмо молчит и лишь время от времени злобно зыркает то на сопровождающих его пиктов, то на сиду.

     Едва дорога начинает спускаться с холма, сэр Талорк отделяется от своих дружинников, рассматривает что-то возле обочины, потом решительно перешагивает через придорожную канаву, делает приглашающий жест рукой.

     — Нам сюда, великолепная! Госпожа Орли, прошу вас тоже присоединиться к нам!

     Орли, только что совсем понурая, едва переставлявшая ноги, вдруг оживляется. Встрепенувшись, она поднимает голову, распрямляет плечи и неожиданно громко, так, что сэр Фиб и Морлео останавливаются и поворачиваются к ней, выпаливает:

     — Сэр принц, а как же вещи леди Этне? Она же столько зелий от ведьмы заполучила! А сколько всякого она на свои листочки написала! А платья, которые нам сама леди Хранительница подарила! Да разве можно, чтобы всё это пропало?! Как хотите, а я ее вещи никому не доверю! И саму Этнин тоже не брошу! Берите тогда уж и осла с собой!

     Сэр Талорк коротко кивает, жестом подзывает Морлео, отдает ему какое-то распоряжение — снова на пиктском, непонятном Таньке, языке, — но тот вдруг яростно мотает головой и разражается бурной тирадой, в которой Таньке, однако же, чудятся просящие интонации. А потом, опустив голову, Морлео медленно, явно нехотя, направляется к англу — погонщику ослов. И тогда сэр Талорк решительным жестом останавливает его, произносит какую-то короткую фразу... И вот уже не Морлео, а похожий на ирландца сэр Фиб аккуратно переводит ослика через канаву по узкому мостику, а потом они вчетвером — сэр Талорк, Танька, Орли и сэр Фиб с навьюченным ослом в поводу, — пускаются в путь по петляющей между густых зарослей терновника узкой тропе.

     * * *

     Вечерние сумерки. То есть это сэр Талорк сказал, что уже стало темнеть, а самой-то Таньке по-прежнему светло. Сэр Талорк, хоть и старается не подавать виду, явно недоволен. И даже можно не гадать чем: впереди еще почти четверть пути, скоро настанет ночь, а они остановились! Но куда уж тут денешься?

     На этот раз не выдержала Орли. Шла, шла — и вдруг словно оступилась: неловко взмахнула руками, тяжело осела на большой валун, будто бы специально оставленный кем-то заботливым рядом с тропинкой, — да уже и не встала. И тут уж Танька, позабыв все свои сомнения и опасения, кинулась ей на помощь. Да только оказалось, что помощь здесь лишь одна: требуется просто уложить Орли на теплый плащ сэра Фиба и дать ей отдохнуть. Так это и немудрено: она же и ночью не спала, и днем ни разу не прилегла, а потом еще пешком сколько прошагала!

     И теперь Орли спит, свернувшись калачиком, под клетчатым пиктским пледом. Сон ее беспокоен: то и дело она вздрагивает, ворочается, а иногда даже вскрикивает — тихонько, тоненько, жалобно. А поодаль от Орли на траве уселись Танька и двое пиктов. Потрескивает костер, щедро накормленный колючим терновым хворостом. И вся еда самих путников тоже выросла на терновнике: Танька собрала с окрестных кустов полный котелок ягод, синих, покрытых белесым налетом, невероятно кислых и терпких на вкус. А достались почти все эти ягоды ей одной: не понравились больше никому. Сэр Талорк из вежливости все-таки попробовал сидово угощение, а вот сэр Фиб в самых изысканных выражениях от него отказался. Да и сама Танька, по правде говоря, одолела с десяток ягод да и отставила котелок в сторону. А больше ничего съедобного нет: последние припасы закончились еще в Уэстбери. И напрасно булькает в медном котелке горячая вода: не появится в ней ни крупы́, ни мяса. Эх, бросить бы туда какую-нибудь безобидную, но душистую травку, чтобы было приятнее глотать пустой кипяток, — так ведь, как назло, ничего подходящего не подворачивается: ни тебе чабреца, ни мяты! А сыпануть в котелок горсть-другую терновых ягод Таньке боязно: вдруг чересчур кисло получится? Вот и приходится заглушать урчание в пустых желудках разговорами, благо и сэр Талорк, и сэр Фиб в совершенстве владеют ирландским.

     И сейчас пикты рассказывают сиде о своей родине — о спрятавшейся где-то далеко, за Антониновым валом, загадочной северной стране, где среди зеленых лесистых гор и голых серых скал разбросаны бесчисленные синие озера с удивительно прозрачной водой, где кроме привычных камбрийцам дубрав растут еще и самые настоящие леса из медноствольных сосен, светлые и прозрачные, в которых так вкусно пахнет смолой и так легко дышится! О стране, где буро-зеленые пустоши весной становятся полями яростных сражений бесчисленных черных краснобровых тетеревов, а с середины лета и до осенних морозов укрываются сплошным розово-лиловым ковром цветущего вереска. О стране, где каждую осень среди золотых дубрав яростно трубят, закинув на спины увенчанные ветвистыми рогами головы, жаждущие поединков олени, а в морозные зимние ночи часто раздается волчий вой, зловещий, продирающий невольного слушателя до костей, но в то же время прекрасный своей дикой красотой. О стране, народ которой за долгие века жизни среди птиц и зверей до мельчайших подробностей изучил их облик и повадки. И как же замечательно пикты научились их рисовать! Даже те несколько образцов пиктской резьбы по камню, что украшают собой Большой коридор естественного факультета, в свое время, на первом курсе, Таньку просто потрясли. А сейчас сэр Талорк и вовсе уверяет, что оставшиеся с языческих времен на разбросанных по Альбе камнях изображения оленей и лошадей, орлов и диких гусей ни в чем не уступят римским и греческим барельефам. А еще Альба славна своими строителями, которые испокон веков возводят на морском побережье высоченные сторожевые башни-брохи из камней, не пользуясь ни цементом, ни известью. И барды в Альбе тоже хороши, ничуть не хуже камбрийских — жаль только, что поют по-своему: не зная пиктского языка, не поймешь ничего! А музыканты там играют не только на арфах, но и на каких-то особенных тройных флейтах, должно быть, похожих на старинные греческие сиринги, — вот бы услышать эту музыку, наверняка не похожую ни на камбрийскую, ни на ирландскую, ни на принесенную маминым Учителем с другой Земли!

     Танька слушает рассказы сэра Талорка и сэра Фиба, мечтательно прикрыв глаза и чуточку полиловев от волнения. Как же много еще и красот, и загадок могут скрывать эти дальние уголки Британии! А ведь есть еще и Эрин, и огромный континент Евразия, и таинственная Африка, где живут полосатые дикие лошади — зебры и странные пятнистые звери с длиннющими шеями — жирафы. И пусть в факультетском музее хранятся и шкуры зебры и жирафа, и огромное страусиное яйцо, и череп слона с длиннющими буро-желтыми чуть изогнутыми бивнями, разве могут заменить пыльные экспонаты живых зверей и птиц? Вот бы увидеть, как они пасутся среди бескрайних травяных пустошей, раскинувшихся за великой африканской пустыней, вот бы понаблюдать за их жизнью! А где-то совсем далеко на западе, за океаном, лежит Новый Свет — огромная не виданная еще ни одним британцем земля, полная совсем неведомых растений и животных, — и как хорошо было бы когда-нибудь доплыть дотуда! И у размечтавшейся о дальних путешествиях Таньки куда-то отступают и страх, и тревога за Санни, и даже порядком измучившее ее чувство вины сразу и перед Орли, и перед Кайлом, и перед Морлео.

     Но, как назло, сто́ит только Таньке вспомнить о Морлео, как в разговоре звучит его имя. Сэр Талорк принимается вдруг рассказывать про кланы своего народа, многочисленные, древние, славные своей историей и своими героями. И первым же из кланов он вспоминает Ветвь Домельх — вот, значит, как переводится «Одор-ко-Домельх» на ирландский! А сама эта Домельх, оказывается, — великая воительница, жившая в незапамятные времена где-то на самом севере Пиктавии. Как же это непривычно, чтобы кланы звались женскими именами: о таком Танька не слыхивала ни у бриттов, ни у ирландцев!

     — Ветвь Домельх избрала для своего поселения самые отдаленные земли нашего королевства и уже больше ста лет противостоит скоттам Дал Риады, — рассказывает сэр Талорк, задумчиво глядя на пляшущее пламя костра. — И наш Морлео — истинный сын своего клана. Ему еще только шестнадцать, я в его годы был желторотым юнцом и безмятежно учился у вас в Кер-Сиди — а он уже успел немало повидать и многое пережить. Зимняя война, отчаянная оборона Питмагласси — было такое горное селение возле самой границы с землями скоттов... Я знаю, великолепная, что вы за что-то обижены на Морлео, — но простите моего племянника: он провел три года заложником у одного из гаэльских клановых вождей, вот и не получил должного воспитания, подобающего сыну наместника области. Однако ручаюсь: несмотря ни на что, сердце его благородно, а помыслы чисты!

     — Нет, что вы, сэр Талорк, — не задумываясь, восклицает Танька и тут же жалеет о своих словах: может, и правда, лучше бы все думали, что между ней и Морлео произошла какая-то ссора? Но сказанного слова уже не вернешь! И, чуть запнувшись, Танька продолжает, лиловея всё сильнее и сильнее и удивляясь собственным словам, словно бы не она их говорит, а кто-то другой управляет ее языком: — Я очень благодарна сэру Морлео за свое спасение и никогда не забуду его доброты и отваги. И я бы хотела подарить ему что-нибудь на память о себе... например, мою Сувуслан... Говорят, это славный меч, только я совсем плохо им владею — так пусть же он попадет в более умелые и в по-настоящему достойные руки!

     И, совсем смутившись, замолкает, опустив голову.

     А сэр Талорк вдруг поднимается на ноги и низко кланяется ей. И воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающего костра и тихим посапыванием так и не проснувшейся за все это время Орли.

     Глава 22. Аквэ Сулис

     — Ты губу-то лечить собираешься, бедненькая моя?

     Вот она какая, Орли: всё-то о «бедной Этнин» заботится... А сида невольно прячет глаза: знала бы подруга, чем «бедненькая» занималась, пока та спала! Как же хорошо, что Орли не слышала, как Танька долго разыскивала в переметных сумах свою Сувуслан, как передавала ее сэру Талорку, как уговаривала его вручить шашку от ее имени Морлео... Впрочем, что́ теперь об этом вспоминать! И сэр Талорк, и Морлео сейчас, должно быть, уже далеко-далеко. А вообще, странно всё это как-то: сын короля и его рыцари безлошадными, то пешком, то на наемных экипажах, добираются из Пиктавии аж в Лондиниум, да еще и с немалой поклажей, — зачем, к кому? Но спросить их об этом Танька почему-то так и не решилась.

     Сэр Талорк, как и обещал, вывел их окольными тропами прямо к Бату, чуть в стороне от главных ворот. Шли ночью, лунный свет с трудом пробивался сквозь облака, и, должно быть, по человеческим меркам было очень темно. Даже привычные к ночным походам воины-пикты ступали по петляющей в зарослях тропинке неуверенно, а Орли то и дело сбивалась с дороги и цеплялась одеждой за колючие терновые и боярышниковые кусты. А в долине Эйвона, где терновник сменился болотной осокой, а под ногами захлюпала вода, Танька тоже стала едва поспевать за своим провожатым. Оттого-то, наверное, дорога и оказалась неожиданно долгой, а до города путники добрались лишь перед самым рассветом.

     Бат, конечно же, встретил их закрытыми на ночь воротами: стучи не стучи — все равно до утра не откроют. Остановились маленьким лагерем прямо возле стены — хорошо хоть дождя не было. Правда, и без дождя находиться под открытым небом оказалось очень неуютно: предрассветное время, как известно, — самое холодное. Пока шли, хо́лода этого особо не ощущали, но стоило только остановиться...

     Впрочем, всё оказалось не так плохо. Как раз поблизости — опять спасибо сэру Талорку! — нашелся заезжий дом, совсем такой же, как в Камбрии. И хозяин его оказался самым настоящим бриттом — элметцем из незнакомого Таньке клана. Разбуженный громким стуком сэра Фиба в дверь, тот долго не хотел открывать, грозил ночным гостям, посмевшим потревожить сон постояльцев, всеми земными и небесными карами, и даже жалобная просьба Орли дать приют двум несчастным молодым ирландкам, бог весть сколько времени не имевшим крова над головой, не помогла. И, конечно же, опять выручил сэр Талорк: стоило ему заговорить, как хозяин заезжего дома радостно отворил дверь: оказалось, что они старые знакомые, чуть ли не друзья. Только вот помощь его эта оказалась последней: едва лишь девушки кое-как обустроились в комнате для гостей, оба пикта торопливо откланялись и поспешили прочь из заезжего дома, в сторону распахнувшихся уже к тому времени городских ворот. А Танька и Орли опять остались вдвоем — без спутников, без провожатых, без добрых советчиков. Снова тесная комнатушка на втором этаже, еще меньше, чем была в «Золотом Козероге». Две кровати, между ними — поспешно сваленные в кучу вещи: гора корзин, мешочков и коробок. Догорающая на подоконнике сальная свеча, которая Таньке совершенно не нужна: сидовские глаза и так всё видят. Однако тушить свет она остереглась: может быть, для Орли в комнате всё еще темновато, хоть солнце уже и взошло.

     Как же все-таки приятно, когда о тебе заботятся! И, выходит, зря боялась Танька, что в их с Орли дружбе после того признания так и останется трещинка... Только отчего же так непривычно грустна Орли, заботливо готовящая для нее примочку из снадобья почтенной мэтрессы Марред?

     — Ох, Этнин, Этнин! — вздыхает Орли, всё так же печально глядя на сиду. — Что же с этим прокля́тым гейсом делать-то? Он же тебя теперь со свету сживет — и всё из-за меня, из-за дуры окаянной... — и вдруг хлюпает носом.

     Ну вот! Всё еще не забыла... Так ве́дь, пожалуй, и не забудет! — Танька вспоминает вдруг и то, как Орли купила на ярмарке невесть из чего изготовленный толченый рог единорога, и как она верила, что в тулменах по-особому течет время, и как испугалась легенды о леди Хабрен... Мудрено ли, что она верит и в силу гейсов тоже? Но разве же можно относиться к Орли плохо лишь оттого, что та суеверна? Да и верят в нерушимые запреты даже в Глентуи по-прежнему очень многие… И, может быть, впервые в жизни сида отчетливо понимает: даже у самых замечательных людей бывают ошибки и просто слабости, и иногда бывает лучше принять человека таким, какой он есть, а не пытаться во что бы то ни стало наставить его на путь истинный.

     А Орли вдруг подходит к сидящей на кровати Таньке, близко-близко наклоняется к ней, протягивает тряпочку, смоченную целебным зельем, и тихо, почти шепотом, спрашивает с робкой надеждой:

     — Слушай, Этнин, а отменить этот гейс никак нельзя? Ты же ши, ты должна в таком лучше меня разбираться...

     Вот что тут Таньке ответить? Убеждать Орли, что мамин запрет — никакой не гейс вовсе? Так ведь все равно же нипочем ее не переубедишь: чтобы сама Немайн — да просто так словами разбрасывалась?! Вот бы еще понять, о каких таких неприятностях Орли рассуждала, пока они шли по римской дороге… Ой! Да уж не решила ли она, что Танькины страдания по Морлео — начало расплаты за нарушение гейса? И от этой догадки сиду прямо-таки бросает в жар. Но не спрашивать же Орли о таком… и вообще, лучше бы о Морлео больше и не вспоминать! А сейчас надо просто сказать подруге что-то обнадеживающее.

     И нужные слова, кажется, все-таки находятся:

     — Я спрошу у мамы. Обязательно. Когда вернемся. Когда привезем Санни домой.

     * * *

     Солнце давно поднялось над горизонтом, нашло себе брешь в облаках и сияет, обжигая сиде глаза. День. Время, когда во всех городах открыты ворота — если, конечно, не война и не эпидемия. А уж если этот город — Бат...

     Немало в Британии мест, славных своими легендами и чудесами: пожалуй, всех их и не перечислишь! Но уж если кто-нибудь из жителей острова все-таки отважился бы на такое, то, конечно же, вспомнил бы Бат одним из первых. Впрочем, вряд ли назвал бы истинный бритт этот город его нынешним именем — а если и назвал бы, то с печальным вздохом — а может быть, еще и сжал бы незаметно руки в кулаки. Лет сто назад такое название, означающее по-саксонски всего лишь «баня», даже в страшном сне не приснилось бы местным жителям, разговаривавшим и думавшим на латинском и камбрийском языках. В старинные времена, когда на Придайн не ступала еще нога ни римского легионера, ни наемника-сакса, в излучине Эйвона стоял бриттский город Кер-Ваддон, основанный, если верить преданию, легендарным королем Блайддидом, мудрецом и волшебником, будто бы умевшим летать на крыльях и общаться с духами умерших. Предание повествует и о здешней богине Сулис, хранившей главное достояние этих мест — четыре горячих источника. Из века в век к источникам этим приходили люди, страдавшие самыми разными болезнями, приносили Сулис дары — и щедрая богиня никому не отказывала в помощи, лечила их целебной кисловато-горьковатой водой. А древняя легенда рассказывает, что тот самый король Блайддид сумел избавиться здесь даже от проказы.

     Когда на Придайн пришли римляне, они отнеслись к здешним водам с должным почтением, а в Сулис признали саму Минерву — великую богиню мудрости, покровительницу врачей и полководцев, художников и учителей. На месте бриттского Кер-Ваддона вырос римский город Аквэ Сулис — Во́ды Сулис, — быстро ставший знаменитым своими лечебными банями и купальнями. И пока в Британии крепко стояли римские легионы, жизнь била здесь ключом.

     А потом на Аквэ Сулис принялись обваливаться несчастья — одно за другим. Сначала Рим, не справившись с набегами воинственных ирландцев, потерял контроль над западом Британии — и город в одночасье стал приграничным. Затем грянула новая беда: в одну из весен необычайно сильно разлился Эйвон, затопил целебные источники, подмыл фундаменты построек — и никто не стал восстанавливать в городе, ставшим к тому времени христианским, языческие святилища. А после того, как самозваный император Константин увел легионы из Британии на континент, просвещенные римляне стали мало-помалу покидать остров. Все реже на улицах Аквэ Сулис звучала благородная латынь, медленно, но верно уступая место кельтскому языку переселенцев из окрестных бриттских деревень. Незнакомые с римскими премудростями, новые жители поначалу совсем запустили доставшиеся им купальни и термы. Со временем, впрочем, они начали осваиваться в городе — и, должно быть, рано или поздно восстановили бы его былое великолепие. Однако пришла новая беда — саксы-хвикке, захватившие эти земли, изгнавшие и перебившие прежнее население. Без малого на столетие опустели городские улицы, ивовыми кустами поросли́ заброшенные стены и мостовые, а в полуразрушенном храме Минервы — словно бы в память о своей былой хозяйке — обосновались большеглазые совы. Никто больше не называл вымерший город ни бриттским именем, ни римским, а жители выросших в его окрестностях саксонских деревень, удивленные громадными развалинами терм, нарекли его по-новому, Батом. И кто знает, что осталось бы от никому больше не нужных руин спустя еще несколько десятилетий, не явись нежданно-негаданно в Британию Немайн!

     Однако Немайн явилась — и на сей раз городу повезло. Захватчики-хвикке, некогда изгнавшие из него бриттов, теперь сами оказались разгромлены и изгнаны. Мерсийский король Пенда, принявший Бат под свой скипетр, восстановил разрушенные крепостные стены, привел в порядок заброшенные источники и заново отстроил храм Сулис Минервы. В храме этом Пенда одно время собирался даже поставить алтарь Немайн, сочтя маленькую сероглазую сиду одним из воплощений римской богини мудрости. А унаследовавший со временем трон Пенды старший его сын, Пеада, хоть сам и принял христианскую веру, храм языческой богини поруганию не предал, а окружил еще бо́льшим почетом.

     То ли Минерва и правда оценила заботу о ней мерсийских королей, то ли просто так уж совпало, но в Бат стала стремительно возвращаться жизнь. Прошло совсем немного времени, и там, где еще недавно виднелись лишь заросшие ивами развалины, стараниями приглашенных гленских колдунов-инженеров поднялись новые здания: дома и школы, заезжий дом и госпиталь, крытый рынок и высокий каменный собор. И, конечно же, термы и купальни, может быть, и не такие роскошные, как были в римские времена, но чистые и дешевые для посетителей. А на место прежних жителей в Бат пришли новые: и перебравшиеся с севера мерсийские англы, и бритты — элметцы и калхвинедцы — и вездесущие десси, и даже африканские римляне, вновь принесшие с собой в оживший город звучную чистую латынь. И, совсем как в былые времена, в гостеприимный Бат вовсю потянулись за лечением больные — на радость содержателям бань, врачам и торговцам.

     * * *

     Кажется, с самого возрождения Бата ни разу еще не было, чтобы город этот отказывался принимать гостей. Но сейчас недоумевающие Танька и Орли стоят перед толстой железной решеткой: путь в крепость закрыт. И, что обиднее всего, решетка опустилась прямо на их глазах, когда до ворот оставалось метров пятьдесят, не больше. Танька даже успела рассмотреть стражника, стоявшего возле ворот с той стороны: худощавый, немолодой, с бритым подбородком и длинными, отпущенными на камбрийский манер усами. И очень мрачный — причем не выученно-суровый, как обыкновенно выглядят воины городской охраны, а явно чем-то огорченный. Когда решетка стала опускаться, стражник этот вроде бы печально вздохнул — или Таньке все-таки послышалось?

     А перед воротами остались стоять опоздавшие неудачники — и Танька с Орли в их числе. Всего таких — человек двадцать. Мужчины, женщины. Люди по большей части немолодые, многие — сгорбленные, хромые, с клюками: видимо, собирались лечиться здешними целебными водами. Стоят, недоуменно переговариваются между собой по-камбрийски и по-саксонски. И как-то подозрительно смотрят на Таньку — или это опять ей мерещится? Так ведь и правда, после ночного приключения в «Золотом Козероге» и после разговора с сэром Лудекой только и ждешь какой-нибудь неприятности! Вдруг, например, кто-нибудь чересчур большие глаза заметит? Вот сейчас седая камбрийка в темном платье с незнакомой Таньке клановой ленточкой как-то очень уж подозрительно на нее покосилась... но нет, не сказала ни слова! Зато разговаривают между собой две другие женщины. Одна — тучная краснолицая пожилая мерсийка из англов или саксов, в ярко-красном платье, расшитом странным, непривычным Таньке, орнаментом, с покрытой зеленым платком головой. Вторая — бледная сутулая камбрийка средних лет, со скрученными в узел на крестьянский манер темными, почти черными, волосами, тоже с незнакомой ленточкой, прицепленной возле ворота скромного темно-синего платья. И разговаривают они по-камбрийски, тихо, но очень взволнованно.

     — Да что же это такое делается, госпожа Фион? — мерсийка всплескивает руками, тут же испуганно оглядывается и договаривает шепотом: — Говорят, короля-то убили!

     — Нет, что вы, почтенная Бейю! Жив, жив наш славный Пеада ап Пенда! — тотчас же откликается камбрийка. — Сказывают, всего лишь ранен он, да и то не сильно!

     — Что вы тут за вздор болтаете, курицы?! — встревает седобородый старик в шерстяной тунике и смешных коротких штанах. Говорит он с сильным акцентом, и Танька невольно вспоминает, как коверкала поначалу камбрийские слова Санни, как смеялась над ней Серен и как недовольно фыркал, слушая ее ответы на семинарах, преподаватель истории мэтр Полибий. Тут же мерсийка принимается что-то бурно объяснять старику. Теперь она говорит уже на своем родном языке, и Танька больше не понимает ни слова, лишь видит, как у старика удивленно вытягивается лицо.

     — Этнин, — Орли тихонько толкает Таньку в бок, — а о чем они говорят-то?

     — Не знаю, — шепчет та в ответ. — Я ведь саксонский не учила.

     — По-моему, они этого самого Кудду поминали! — тихо, но настойчиво продолжает Орли. — И королеву Альхфлед тоже! Я как это имя от Падди услышала, так ни с чьим не перепутаю, а уж после того, как еще и сэр Талорк ее вспомнил... Так что саксонка эта старая точно про нее говорила — и про Кудду тоже!

     — Про Кудду?.. — задумчиво переспрашивает Танька — и вдруг оживляется: — Слушай, а может, они и дом его знают? Давай спросим, а? Они же ведь и по-камбрийски говорить умеют!

     — Давай лучше еще послушаем: вдруг они сами опять по-вашему заговорят? — почему-то не соглашается Орли. И, поймав недоумевающий взгляд подруги, тихонько шепчет: — Не высовывайся пока, холмовая! Видишь этого... ну, который за спиной у толстой тетки прячется? Вот что он на тебя пялится и пялится, как сыч?.. Да погоди ты волосы поправлять, не видно у тебя ничего, не бойся!

     А за спиной у краснолицей мерсийки и правда притаился какой-то непонятный человек: маленького роста, с морщинистым гладко выбритым лицом, в выцветшей некогда зеленой тунике, щедро украшенной разноцветными заплатами, в свешивающемся на левое ухо засаленном красном капюшоне, с выбивающимися из-под капюшона грязно-желтыми волосами... Притаился и действительно, нет-нет да и посмотрит на сиду — и тут же отведет взгляд в сторону. А взгляд этот такой, что Таньке становится как-то тревожно. Тревожно, но все-таки не страшно — скорее, любопытно. Вот кто бы это такой мог быть? Не рыцарь, не священник — но и не крестьянин. Бродячий торговец? Но где же тогда его товары? Бард? Но у него же нет ни арфы, ни даже кру́та! Тогда, может быть, лицедей-гистрион? Танька никогда прежде не видела странствующих актеров, но не раз слышала от одногруппников рассказы о представлениях, разыгрываемых бродячими труппами прямо на городских улицах. А Санни — та помнила выступление одной из таких трупп прямо в доме, перед ее родителями... Вот да, наверное: гистрион и есть! И Танька немного успокаивается: вроде же актеры — народ хоть и шумный, но веселый и добрый.

     — По-моему, лицедей это, — шепчет сида подруге. — Ну, знаешь, из тех, что на улицах представления дают.

     — Знаю, — кивает Орли, — мой Слэвин про таких рассказывал. Непонятный народ, нехороший: они же то и дело разбойникам помогают, а бывает, даже и сами кого-нибудь ограбят. То ли дело наши мунстерские филиды! — и, поколебавшись, решительно добавляет: — Но и господин Овит тоже ничего!

     Орли говорит совсем тихо, но странный человек словно бы слышит эти слова: он вдруг подмигивает ей, корчит смешную гримасу — и тут же растворяется среди уже изрядно разросшейся толпы, стоящей перед городскими воротами. Некоторое время Орли удивленно, ничего больше не замечая, смотрит на то место, где он только что стоял и где его уже нет: да разве простой смертный может так вот взять и исчезнуть, уж не фэйри ли это какой? А когда вновь оборачивается к своей Этнин, в ужасе вскрикивает. Потому что та тоже куда-то пропала.

     * * *

     — Эй, красавица, ты куда лезешь-то?! — недовольный старушечий голос со знакомым уже калхвинедским акцентом — а следом сильный толчок в спину чем-то твердым. — Самая больная, что ли?

     — Простите, почтенная госпожа, я очень спешу... — пытаясь извиниться, сида оборачивается — и сгорбленная седая старушонка испуганно отшатывается от нее. «Ой, люди же не могут так сильно поворачивать голову! — приходит запоздалая мысль, и Танька чувствует, как душа ее уходит в пятки. — Вот сейчас все всполошатся, побегут, и я их потеряю из виду!»

     «Их» — это двух девушек, которые только что весело щебетали на северном камбрийском наречии в небольшом отдалении от скопившейся перед воротами толпы. Щебетали — и в какой-то момент одна из них недобрым словом помянула «хозяина Кудду». А еще — его имение, куда им следовало принести воду из источника Сулис. Ну вот разве можно упустить такой случай! Танька дернула Орли за рукав раз, другой — но так и не дождалась ответа: та отрешенно смотрела куда-то вперед и больше ничего не замечала. Возмущенно фыркнув, сида сделала полшага в сторону — и тут же какой-то высоченный детина с блестящим выбритым лбом, в черной монашеской рясе, сильно толкнув Таньку, втиснулся между ней и Орли, окончательно оттеснил ее от подруги. А только что щебетавшие девчонки, как назло, замолчали и подхватили с земли корзины: того и гляди уйдут! И Танька кинулась к ним прямо сквозь толпу...

     Нет, никто не шарахается от сиды в ужасе, лишь та испуганная старуха застывает на месте, вытаращив глаза и приоткрыв рот. Но Таньке сейчас совсем не до старухи: она суматошно мечется среди людей, изо всех сил стараясь не потерять девушек из виду, пока наконец не выныривает из толпы совсем рядом с ними. А девушки, одна высокая, темноволосая, в выцветшем бледно-голубом платье, другая чуть пониже, в сером платье, с закрученными в узел пышными волосами пшенично-русого цвета, — они и правда уже развернулись к воротам спиной и, кажется, собрались идти прочь от крепости.

     — Девочки, девочки! Да постойте же! — отчаянно кричит запыхавшаяся от бега Танька, позабыв обо всех приличиях и обо всех страхах.

     Та, что выше ростом, оборачивается — оказывается, она круглолицая, с ямочками на пухлых щеках и крупным римским носом с горбинкой. Измерив Таньку взглядом с головы до ног, девушка царственным жестом подзывает ее к себе.

     — Ну, что тебе надо, десси?

     И этот надменный тон, это высокомерное выражение лица — они так не вяжутся ни со скромной одеждой девушки, ни с ее недавним веселым смехом, что Танька теряется.

     — Мне... — сида запинается, лиловеет. — Мне надо к шерифу Кудде...

     — Тебе? — брезгливо переспрашивает девушка, — Да хозяин с тобой и говорить-то не станет, с оборванкой болотной!

     А ее подруга хихикает и что-то шепчет ей на ухо, то тыча себя пальцем в подбородок, то показывая на Танькин рваный рукав.

     «Какая-нибудь нечисть из болота или торфяника», — в памяти Таньки вдруг всплывает «юрист» Оффа, его презрительные слова, его насмешливый взгляд. А еще — хмурый, недоверчивый и в то же время пронизывающий насквозь взгляд сэра Лудеки: «Точно ли вы принадлежите к человеческому роду?»... И вот опять ее болотной нечистью назвали! Когда-то за нее вступился Олаф, а кто теперь? Что ж, теперь она постоит за себя сама — и даже понятно как!

     — Никакая я не нечисть! — гордо восклицает Танька. — Вот, смотрите! — и, как тогда, при встрече с сэром Лудекой, запускает руку за воротник, чтобы вытащить нательный крестик.

     — Нечисть! Ой, не могу! — русоволосая заливается смехом, едва не роняет корзину. — Севи, ты только посмотри на это чудо! Десси — она и есть десси!

     — Чокнутая какая-то! — фыркает круглолицая.

     А ее подруга вновь противно хихикает:

     — Севи, ты от нее лучше отойди. Говорят, у них на Эрине сейчас мор — а у этой посмотри, какая рожа синюшная! Еще заболеешь, станешь такая же!

     Севи бросает презрительный взгляд на Таньку, морщит нос.

     — И правда! Пошли уже, Мабин! — и добавляет тише: — Нам и так от хозяйки попадет: скажет, что шляемся невесть где. А мы еще и без воды явимся.

     — Так по дороге зачерпнем — и все дела! — беззаботно отмахивается вторая девушка. — Я один ручеек знаю — воду нипочем не отличишь!

     — Ты что! Сулис-Спасительница — она же за такое накажет! — Севи испуганно ахает, округлив глаза.

     — Не накажет! — ухмыляется Мабин в ответ. — Я уже сколько раз так делала! И ничего, хозяйка пьет себе да похваливает.

     И, совсем позабыв про Таньку, подружки устремляются прочь от города.

     А ошеломленная сида стоит, прижав руку к груди, растерянно смотрит им вслед. Крестик из-за ворота Танька так и не вытащила — ну разве тут до него! А щеки ее сейчас полыхают лиловым огнем — и от обиды, и от возмущения: разве же так можно: набирать воду вместо целебного источника из простого ручья и поить ею больного человека! Да узнай об этом Танькин отец — девчонки, поди, голов бы не сносили! И сейчас Таньке совершенно нет дела до того, что́ представляет из себя эта самая «хозяйка», заслуживает ли она к себе такого отношения или нет. Конечно же, такой бесстыдный обман не должен остаться безнаказанным! И Танька бросается следом за успевшими уже изрядно удалиться от нее девушками.

     Она бежит по раскисшей глиняной колее, брызги грязной воды разлетаются во все стороны от промокших ног, жирными кляксами садятся на платье, долетают даже до лица. Прыжок через лужу, неудачное движение головой — и распускаются наскоро скрученные в узел волосы, бриттская крестьянская прическа, такая неуместная для девушки, одетой по-ирландски, и так спасительно прятавшая под собой острые уши сиды. А и хорошо! Танька сейчас даже рада этому: посмеялись над «нечистью» — так пусть теперь испугаются! И, остановившись шагах в десяти от бессовестных обманщиц, она решительно отбрасывает с уха прядь волос.

     — Эй, остановитесь, лгуньи!

     Круглолицая Севи оборачивается, даже успевает состроить презрительную гримасу — и вдруг испуганно вскрикивает, закрывает лицо руками. Ее подруга успевает пройти еще пару шагов, прежде чем замечает неладное.

     — Севи, ты что… — Мабин бросает недоуменный взгляд на подружку, потом поворачивает голову в Танькину сторону — и, запнувшись на полуслове, замолкает. А лицо ее, только что сиявшее здоровым деревенским румянцем, вдруг делается мертвенно-серым.

     — Прости меня, великая Сулис верх Ноденс, — заикаясь и всхлипывая, лепечет перепуганная Мабин, называя древнего бога Ллуда Ноденсом на римский лад, — и тут же простирается ниц перед изрядно растерявшейся сидой, плюхнувшись посреди дороги прямо в бурую жижу. А чуть погодя на землю бухается и Севи — только не на мостовой, а на обочине.

     Танька растерянно смотрит на происходящее. Первая мысль: скорее представиться, прекратить это недоразумение! Но нет же: никак нельзя, чтобы о тебе здесь узнали! Может быть, назваться другим именем? Так страшно ведь: кажется, «цензор» уже шевелится где-то в голове, того и гляди проснется! И что теперь делать? К ужасу своему, сида вдруг чувствует, как спина ее покрывается противными мелкими мурашками, а ноги слабеют и подкашиваются. А потом вдруг приходит озарение.

     Хоть и с большим трудом, но Таньке все-таки удается взять себя в руки. Подавляя страх, она вновь, как тогда перед Снеллой, принимает величественную позу, жестом приказывает девушкам подняться. А когда те встают, произносит ровным громким голосом, стараясь ничем не выдать волнения:

     — Ты, Мабин! Отведешь меня к шерифу Кудде, потом явишься к... его жене, — Танька чуть запинается, так и не сумев припомнить имя, хотя Санни совершенно точно не один раз произносила его в разговорах с подружками. — Призна́ешься ей во всем — и я обещаю тебе, что Сулис верх Ллуд не сделает тебе ничего плохого!

     Сгорбившаяся Мабин быстро-быстро кивает головой, робко пытается улыбнуться. Потом вдруг спохватывается — и испуганным шепотом спрашивает:

     — А госпожа Леофлед тогда меня тоже простит?

     Но сида в ответ лишь фыркает и пожимает плечами.

     * * *

     Опустив головы и не глядя друг на друга, Севи и Мабин понуро плетутся по тянущейся вдоль речной долины узкой дороге. Танька, распустив волосы, расправив уши и гордо вздернув подбородок, величаво вышагивает вслед за ними, стараясь не споткнуться о какую-нибудь выщербину в изрядно разбитой мостовой. «Леофлед, Леофлед», — повторяет она про себя, боясь вновь позабыть короткое, но непривычное имя. Санни вроде бы вспоминала свою мать добром, скучала по ней, мечтала помириться. Так, может быть, Таньке удастся упросить ее простить непослушную дочь и отпустить к Падди с миром? Только вот как представляться-то ей госпоже Леофлед — ну не как Сулис же?! Сиде сейчас и так не по себе, хоть «цензор» и помалкивает: лгать-то ей не понадобилось, девчонки всё сами додумали. Но все равно обманывать так неприятно!

     Изредка то одна, то другая девушка оборачивается, испуганно смотрит на сиду. Лицо, волосы, платье Мабин серо-бурые от засохшей дорожной грязи, и Танька, встречаясь с ней глазами, каждый раз ловит себя на том, что не в силах подавить гадкое чувство злорадства: ну, кто там еще недавно потешался над чьим-то разорванным рукавом? А Севи — та даже на земле-то растянуться сумела, предварительно выбрав сухое и чистое место, — вот ведь какая! Зато как громко кричала она, что ни в чем не виновата, что всё это затеяла Мабин, которая ей вовсе не подруга! Пришлось кивнуть и махнуть рукой — а что-либо произносить вслух Танька все-таки не рискнула: незачем «цензора» дразнить!

     Между тем дорога решительно отворачивает вправо от речной долины и огибает небольшую, но густую рощицу. Севи и Мабин теперь едва плетутся по мостовой, то и дело опасливо озираются. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Танька принимается рассматривать деревья, вслушиваться в их шум. Высокие вязы все еще по-летнему зелены, но наступление осени все-таки дает о себе знать: птиц совсем не слышно, и лишь стрекотание кузнечиков доносится с вершин деревьев. И вдруг откуда-то из глубины рощи раздается самая настоящая птичья песенка: сначала несколько скрипучих коленец, а потом звенящая переливчатая трель.

     Зарянка! Точь-в-точь как на весенней экскурсии мэтра Финна! Выходит, какой-то странный самец решил вдруг запеть в сентябре? Петь-то ему сейчас вроде бы совсем незачем: птенцы уже выросли, оповещать соседей о том, что это место занято, теперь не нужно... Ой, так ведь мэтр Финн же о чем-то таком рассказывал! Ну да, точно: зарянки, славки-завирушки и еще какие-то другие певчие птицы, случается, вопреки здравому смыслу поют и осенью. Так, выходит, в песенке этой нет ничего удивительного? Сида разочарованно вздыхает, и даже уши у нее чуть приопускаются от огорчения, кажется, совсем разрушая и без того подпорченный синяком на подбородке образ древней богини. Только бы девчонки этого не заметили!

     По счастью, девушки если куда и посматривают, то в сторону рощи. Заметно ускорив шаг, они торопливо идут по дороге, повернувшись друг к другу и о чем-то перешептываясь, настолько тихо, что даже сида с ее острым слухом не может разобрать слов. А дорога огибает наконец рощицу, и перед Танькой вдруг открывается вид на пологий холм, увенчанный какими-то деревянными постройками, окруженными широким кольцом серых каменных стен. Теперь дорога уверенно устремляется прямиком к высоким, похожим на крепостные, воротам, и чем ближе те становятся, тем беспокойнее делаются Танькины спутницы. Севи, словно бы позабыв, как она открещивалась от Мабин и обвиняла ее во всех грехах, вдруг судорожно хватает ее за руку, и та вовсе не отталкивает подругу-изменницу.

     До стены остается еще метров двадцать, когда в нос Таньке ударяет отвратительный запах гниющей тины. Оказывается, здесь перед стеной, как у самой настоящей крепости, вырыт глубокий ров, в котором лениво плещется мутная темная жижа, кое-где подернутая желтовато-зелеными пятнами ряски. Нет, после летних практик Таньке уже не привыкать к грязным канавам и лужам: ведь именно в такой воде они всей группой собирали для опытов головастиков и всякую другую живность. Но все равно на лице у сиды помимо ее воли появляется гримаса отвращения.

     А вот Севи и Мабин, похоже, не обращают на это зловоние никакого внимания. Быстро перейдя через узкий подъемный мост, они останавливаются перед самыми воротами — деревянными, высокими, узкими: всадник проедет точно, а вот колесница — пожалуй, уже нет.

     И снова Танька удивляется: белый день, а ворота наглухо закрыты. И не видно ни души, словно бы поместье изготовилось к осаде и все люди укрылись внутри от неприятельского войска. Но с той стороны ворот совершенно определенно кто-то есть: чуткое ухо сиды ловит звуки шагов и тихое бряцание металла.

     Севи и Мабин снова о чем-то спорят — по-прежнему шепотом, но теперь уже Таньке удается разобрать часть слов. Оказывается, девушки всего лишь не могут договориться, кому из них стучать в ворота: каждая хочет, чтобы это сделала не она, а другая. Странно: что в этом такого страшного? Наконец Мабин решается: делает шаг вперед и робко дотрагивается до висящего на стене большого молотка.

     Гулкий удар по металлической пластине — и тотчас же из-за стены раздается басовитый лай собаки, а шаги начинают приближаться. Правая створка ворот вдруг приоткрывается, и в проеме появляется человек — коренастый бородач в желто-бурой стеганой куртке, с большим ножом на поясе.

     Бородач быстро оглядывает Севи, чуть дольше задерживается взглядом на перепачканной дорожной грязью Мабин, морщится, однако же кивает и чуть сторонится, пропуская обеих девушек внутрь. Стоящую в небольшом отдалении от ворот Таньку он словно бы не замечает. А потом раздается громкий стук захлопывающейся створки ворот.

     И снова, как на рассвете, Танька растерянно стоит перед закрытым входом — только теперь совсем одна: ни толпы, ни Орли рядом. Горькая обида захлестывает сиду, комком становится в горле, мешает вдохнуть, на глаза наворачиваются слезы. Как же легко обманули ее эти девчонки: довели почти до цели — и бросили в самый последний момент! Вот что теперь делать-то? Ждать? Стучаться?..

     Вскоре, однако, где-то далеко за воротами скрипит дверь, а потом вновь раздаются мерные тяжелые шаги. Опять распахивается створка ворот — на сей раз почти настежь.

     Знакомый уже бородач хмуро и, кажется, с каким-то опасением смотрит на Таньку, однако же почтительно кланяется.

     — Уилку́мэ, хлэ́фдийе! — торопливо произносит он непонятную фразу и, чуть отступив к столбу ворот, делает приглашающий жест рукой.

     Едва Танька заходит внутрь, как ее тут же обступает с десяток воинов — все как один высокие, бородатые, в грубо пошитых стеганых куртках, с болтающимися на поясах большими ножами в кожаных ножнах. Воины настороженно и в то же время с явным любопытством разглядывают сиду, словно какого-то диковинного зверя, отчего ей делается совсем не по себе. А вскоре откуда-то появляется тучный пожилой священник в черной сутане, с выбритой по-римски тонзурой на темени. Не говоря ни слова, священник осеняет опешившую Таньку крестным знамением и лишь потом начинает тихо бормотать «отче наш» — по латыни, но с явственным саксонским выговором. Что-то в этом не так, неправильно!.. Ну да, конечно: с чего бы объявиться христианскому батюшке в имении закоренелого язычника Кудды?

     А потом священник что-то приказывает воинам, указывая пальцем на Таньку, — и вот уже те, обступив сиду со всех сторон, ведут ее мимо бурых деревянных построек, очень похожих на увеличенную в размерах хижину из Уэстбери. Возле одного из домов Таньке вдруг чудится доносящийся из крошечного подслеповатого окошка женский плач — и сердце ее начинает бешено колотиться. Да уж не здесь ли томится Санни?! Но когда Танька пытается остановиться и прислушаться, один из воинов, косматый великан с маленькими кабаньими глазками и широченной черной бородой, вдруг грубо подталкивает ее, возвращая на дорожку.

     — Гэ фо́ран, мэгз! — низкий голос сакса звучит громко и отрывисто, словно бы лает громадный пес-волкодав. — Гэ!

     «Куда же они ведут меня — неужели в темницу?.. Да нет, не может быть, вот же впереди самый большой дом — наверняка дворец!.. — мысли путаются в Танькиной голове, в висках стучит кровь, ноги заплетаются. — Интересно, а кто меня там дожидается? Только бы не отец Санни, а ее мама... леди Ллеуфлед... то есть Леофлед! Ох, только бы не ошибиться с именем, только бы не обидеть ее ненароком!»

     Таньку и правда приводят к самому большому дому — и сопровождающие ее воины останавливаются, расступаются, один из них распахивает дверь. А бородач с кабаньими глазками свирепо рычит что-то по-саксонски и грубо вталкивает сиду внутрь.

     И вот Танька стоит в длиннющем зале, похоже, протянувшемся через весь дом. Посреди зала как попало расставлены многочисленные столы и лавки, вдоль стен тянутся изукрашенные затейливой резьбой балки. Кое-где в боковых стенах виднеются темные проходы — в жилые комнаты, что ли? Но, видимо, этих комнат не хватает для всех — потому что тут и там развешаны матерчатые занавески: кажется, кто-то выгородил себе таким способом отдельные помещения. А еще прямо посреди зала находится яма, в которой устроен очаг. И всё это так не похоже ни на Жилую башню, ни на богатые камбрийские дома, ни на римские виллы!

     С какой радостью, должно быть, Танька, рассматривала бы непривычную, новую для нее обстановку саксонского дворца прежде — но сейчас ей, увы, явно не до того. Два воина-сакса крепко держат ее под локти: не шевельнешься! Еще двое застыли позади, тяжело дышат ей в затылок. А чуть поодаль от них стоит тот самый священник с римской тонзурой, перебирает четки, бормочет себе под нос латинскую молитву.

     Худощавая белокурая дама в расшитом золотой нитью красном платье, кажется, немного похожая на Санни чертами лица, медленно приподнимается с высокого деревянного резного кресла — и приветливо, хотя и с легким удивлением, улыбается. Уф-ф, кажется, повезло!

     — Леди Альхфлед... — решительно начинает Танька — и тут же в ужасе осекается, замолкает. Все-таки ошиблась — да еще так неудачно, что хуже и не придумаешь! Альхфлед — так ведь не маму Санни зовут, а здешнюю королеву, ту самую, которой ни в чем нельзя верить... Ну почему эти саксонские имена так похожи одно на другое?!

     — Что ж, рада, что вы меня узнали, леди Этайн верх Немайн! — неожиданно отвечает дама на хорошем камбрийском языке. А потом, не торопясь оглядев сиду с ног до головы, продолжает с усмешкой: — Милости прошу в скромную обитель нашего доброго подданного, великолепная!

     Интерлюдия. Эмлин

     Солнце уже стало клониться к горизонту, когда леди Эмлин, оставив изрядно огорчившихся Этайн и Орли на попечении у почтенного Плегги, хозяина каупоны «Золотой Козерог» (а заодно еще и дукенария службы agentes in rebus королевства Гвент), отправилась на запад. Не раз уже убеждалась Эмлин в невероятной выносливости Ночки, но все равно в глубине души она волновалась за свою верную лошадь: очень уж досталось той за последние дни. Но по-настоящему неспокойно было ей за свою подопечную, за юную Этайн, – да так, что сердце кровью обливалось. Хоть и знала Эмлин Плеггу еще со времен школы сэра Эмилия, где они вместе учились, хоть и помнила его неспешную добросовестность и надежность – но все равно мучили сомнения. Вот приноровится ли Плегга к сидовской непредсказуемости Этайн и к шумной непосредственности ее новой подружки, сможет ли уберечь их от возможной беды? И в довершение всего, верную скрибонессу правительницы Глентуи ни с того ни с сего начала мучить противная, подленькая в своей недоверчивости мысль: Плегга-то присягал не базилиссе, а лишь гвентскому королю Моргану, и кто знает, как поведет он себя, случись между Гвентом и остальными союзными королевствами какой-нибудь раздор? Да и сейчас он явно вел какую-то игру с этими самыми ирландцами, а какую – непонятно...

     Вот и тревожилась Эмлин, все больше и больше удаляясь от Кер-Леона. Тревожилась – и все равно гнала Ночку рысью по темной римской дороге. Гнала, держа за пазухой сделанную Этайн копию тайной записки, а саму записку надежно спрятав в подошву сапога. Гнала, проклиная себя за то, что оставила доверившуюся ей дочь Хранительницы без присмотра – едва ли не впервые за несколько лет, с того самого дня, как стала отвечать за ее жизнь и безопасность. Гнала, понимая, что совершает преступление против присяги, – чтобы предотвратить преступление еще большее. Спешила, потому что решающим мог оказаться каждый час, а то и каждая минута.

     До моста через Таф добралась уже в полной темноте, такой, что хоть глаз выколи. Давешний стражник встретил ее с фонарем и почему-то обрадовался как родне, даже предложил ночлег – словно бы и не было между ними недавнего противостояния на перекрытой дороге. Отказалась, хоть и едва держалась на ногах после бешеной скачки: поджимало время. Лишь только дала Ночке немного передохнуть – и снова в путь. А потом об этом пожалела – когда в утреннем полумраке почти сразу же за диведской границей на нее напали лихие люди.

     Однако же отбилась. Выручила спрятанная под плащом и туникой кольчуга – отразила стрелу. А еще больше помогла «сидова воздушная баллиста», тайное оружие скрибонов. Одного разбойника Эмлин уложила наповал свинцовой пулей, остальные бежали: похоже, испугались звуков выстрелов даже больше, чем смерти товарища. Осматривать убитого не стала: некогда.

     Километра за два до Кер-Мирддина все-таки случилась беда: споткнулась и захромала Ночка – всю ночь бежала по булыжной мостовой благополучно, а тут средь бела дня не заметила выбоины. И до заезжего дома Эмлин добиралась пешком, ведя лошадь в поводу. По-хорошему, надо было бы покалечившуюся Ночку добить, чтобы не мучилась. Или же, что разумнее, сначала доехать на ней верхом до города, невзирая на хромоту: вышло бы быстрее. Но не смогла, сочла предательством и то и другое. Так и шла, превозмогая боль в измученных скачкой ногах и спине и ругая себя за потерянное время и за непростительную слабость, и телесную, и душевную.

     Сэр Кейр ап Вэйлин не отказал в помощи, одолжил лучшего из своих коней – и ни о чем не стал спрашивать. Видно, понял старый воин и так, что дело важное и срочное. А с несчастной Ночкой Эмлин все-таки простилась – как прощаются со смертельно раненным боевым товарищем: обняла напоследок покрытую пеной шею, украдкой смахнула слезу – и снова в путь. И опять замелькали под копытами булыжники мостовой – до самого Кер-Сиди.

     В Жилую Башню Эмлин ввалилась, едва переставляя ноги. Болело, казалось, всё тело, руки и ноги отказывались повиноваться, а перед глазами мельтешили белые огоньки. Маленькая Йола, встретившаяся скрибонессе на нижнем этаже, похоже, даже не сразу признала ее: сначала отшатнулась, а потом, пока поднимались на лифте, долго и сосредоточенно всматривалась в ее лицо – но так ничего и не сказала.

     Повезло: Святая и Вечная оказалась в башне, в рабочем кабинете. Сэр Иван ап Нейрин, скрибон из башенной стражи, охранявший в этот день покои леди Хранительницы, признал Эмлин сразу, пропустил, на свой страх и риск, без вопросов.

     Леди Хранительница удивленно оторвалась от своих бумаг, отложила перо. Недоуменно посмотрела на скрибонессу серыми глазами, такими же удивительно огромными, как у дочери. И вдруг вскинулась испуганной птицей:

     – Леди Эмлин? Вы – одна? Что-то с Таней?.. Говорите же!

     – Всё в порядке. Великолепная... под надежным присмотром, Святая и Вечная! – с трудом вымолвила в ответ Эмлин, стараясь говорить четко и уверенно – и не вполне веря своим словам. – Но есть важные новости, леди...

     Наплевав на приличия, плюхнулась на пол, стянула сапог, рванула подошву: – Вот!

     И, также не задумываясь о том, как до́лжно держать себя базилиссе, подлетела к ней Немайн. Быстро протянула узкую голубоватую ладонь, подхватила падающий из рук скрибонессы измятый клочок бумаги, пробежала по нему взглядом. Побледнела, поджала острые уши... И через мгновение, многократно усиленный эхом, по всей башне разнесся ее голос – уже не встревоженной матери, а грозной повелительницы:

     – Сэра Эмилия ко мне! Немедленно!.. А доблестную леди Эмлин – в госпиталь!

     А Эмлин, лишившись последних сил, рухнула, наконец, на пол. И, перед тем, как окончательно провалиться в черную бездну забытья, прошептала заплетающимся от усталости языком:

     – Великолепную... заберите из Кер-Леона... из «Золотого Козерога»...

     Глава 23. Тем временем

     Орли растерянно смотрела туда, где только что была ее подруга-ши. Вот стояла Этнин, стояла — а теперь вдруг взяла да и исчезла, и на месте ее ни с того ни с сего оказался этот высоченный монах-ирландец, толстый, как бочка, шумно отдувающийся, беспрестанно вытирающий мокрый лоб измятой тряпицей, отвратительно пахнущий чудовищной смесью пота и ладана... Мелькнула вдруг в голове несусветно глупая мысль: неужто ж это Этнин в него превратилась?! Орли мысль эту тут же прогнала: ну вот с чего бы Этнин стала так менять свой облик? Уж если идти к этому язычнику, к отцу Санни, так если кем и оборачиваться, то уж никак не христианским монахом! Даже в настоящем своем обличье явиться — и то, пожалуй, лучше вышло бы: саксы-то народ Дану уважают, пусть и называют как-то иначе, по-своему... Нет, видать, просто отошла Этнин куда-то — только вот куда и надолго ли? А если потеряется? Ой-ой-ой...

     Подумав немного, ирландка решилась: подобралась к монаху поближе, дотронулась до рукава рясы, шепнула на родном языке со своим мунстерским выговором:

     — Честно́й брат, не видел ли ты моей подружки? Она тут стояла только что: рыженькая такая, хорошенькая...

     — Не пристало мне на вас любоваться, — недовольно прогудел в ответ монах, раскатисто, по-коннахтски, произнося «р», — не видел я никого. Иди с миром, десси, не вводи во грех!

     Ну разве может коннахтец — да спокойно с десси хоть словом перемолвиться? Вот сколько уже лет прошло с тех пор, как последний из предков Орли покинул Коннахт, — а всё смотрят жители этой части Эрина, самой западной, самой дикой, на десси как на врагов. Нет, уж если с ирландцами разговаривать — так со своими, с мунстерскими, — но только не с подлыми эоганахтами, конечно же!

     Вот с такими размышлениями разобиженная Орли и отправилась на поиски своей подруги: сначала потолкалась в толпе, потом выбралась из нее у самой городской стены. Тут-то ее и окликнули — тоже по-ирландски, только с выговором и не с коннахтским, и не с мунстерским, а вообще с не пойми каким:

     — Эй, погоди, красотка! Разговор есть!

     Обернулась Орли — и обомлела: перед ней тот самый «лицедей»: стоит, ухмыляется. А рожа у него противная такая: худая, вся в морщинах, брови кустистые, сросшиеся, желтые с рыжиной, нос острый да длинный, да еще и рот широченный, до ушей...

     — Не о чем мне с тобой разговаривать! — фыркнула, ногой топнула, отвернулась. Да только «лицедей» не отлип: вновь перед ней очутился. Зыркнул на Орли недовольно, да и говорит:

     — А если что-то важное скажу? Все равно прочь погонишь?

     — Ты? Важное? — переспросила Орли с насмешкой — однако же чуть задумалась. А «лицедей» подбоченился важно так, да и говорит:

     — Ага. Про Неметонину дочку, например. Куда пошла, с кем. Ну так как, гонишь? Я бы на твоем месте сейчас расспрашивать принялся: что с ней да как, а ты...

     Тут уж Орли так разозлилась, что и вовсе голову потеряла. К «лицедею» подлетела, в ворот ему вцепилась, да так, что туника на нем аж затрещала.

     — А ну, говори — всё, что знаешь!

     Да только тот вертким оказался: налимом из рук выскользнул, отступил чуть — и вновь стоит, смеется. А потом и спрашивает в ответ:

     — А мне что за это будет?

     И подмигивает.

     Орли как такое услышала, так вся прямо и вспыхнула:

     — Ишь, что удумал, козел старый! Да не на такую напал — у меня жених есть!

     А «лицедей» знай себе стоит да хохочет пуще прежнего:

     — Не, не о том ты подумала! Стар я уже, мне бы только должки свои раздать — да и на покой можно! И подружка у меня тоже уже давным-давно есть — как раз мне под стать!

     Отсмеялся, перевел дух — и, разом вдруг посерьезнев, продолжил:

     — А хочешь дочке Неметониной помочь — тогда поспешай: не ровен час, беду сотворят эти две дуры калхвинедские! Я-то опоздал маленько: бывает и на старого Хродберта проруха... А тебя как зовут, красавица? Орли, что ли?

     — Ну, а хоть бы и Орли, так что́ с того? — ответила, не задумываясь. Спохватилась потом: а вдруг это и правда фэйри, кто ж таким свое имя открывает? — да поздно уже, все равно проговорилась! Ойкнула, перекрестилась в ужасе.

     — Эх, да ты, выходит, и правда ирландка! А то знаю я скрибонов этих: в кого хочешь вырядятся и кем хочешь назовутся... — «лицедей» пристально посмотрел на нее, вздохнул. — Жаль, лучше бы ты из них была, а то толку от тебя... А я лишь одного попрошу: хочешь, чтобы Неметонина дочка живой и здоровой домой вернулась — делай, как я тебе скажу, а не что в голову взбредёт!.. Что уставилась-то? Говорю же: должок у меня есть перед Неметоной неоплаченный — вот и отдам наконец!

     Сказал — и замолчал, голову опустил так, что колпак с нее чуть не свалился. И как на Орли смотреть перестал, ту словно морок какой отпустил — да только взамен него тут же страх навалился. Что же за колдун он такой, «лицедей» этот: и исчезать умеет бесследно, и язык так развязывает, что никакой тайны от него не скроешь? А имя у него — оно же такое, что крещеному человеку и не выговорить нипочем! Фэйри, как есть фэйри, некрещеный, совсем не такой, как Этнин: хитрый, изворотливый, недобрый! Встрепенулась Орли — да как припустила по дороге прочь — от «лицедея» от этого подальше!

     Опомнилась она в какой-то деревне, посреди улицы. Вокруг всё непривычное, незнакомое — разве что болото за деревней точь-в-точь как вокруг Корки. А так — и дома́ другие, и люди иначе одеты, и даже собаки, кажется, лают иначе, чем на Эрине. Не успела осмотреться вокруг, как ее обступили со всех сторон дети — лохматые, чумазые, шумные. Один мальчишка, постарше других, вдруг что-то у Орли спросил, а что́ — разве ж поймешь? Пока обдумывала, как бы ему ответить, тот вдруг громко, пронзительно закричал — видать, что-то обидное, потому что остальные тут же принялись громко, противно смеяться. А другой мальчишка, поменьше да погрязнее, в Орли даже камнем запустил — правда, не попал. И тут же, следом за камнем, в нее полетели комья грязи, палки, конские яблоки — и всё это под радостные детские визги и вопли. И ведь никак им не ответишь! Во-первых, это дети несмышленые, не драться же с ними всерьез. А во-вторых, их и словом не приструнишь: Орли по-саксонски не говорит, они — небось ни по-гаэльски, ни по-камбрийски не знают. Хоть бы из взрослых кто вмешался!

     А взрослые тем временем как ни в чем не бывало занимались своими делами: кто гнал хворостиной тощую козу, кто волочил на спине охапку хвороста, кто месил глину — словно бы и не было рядом ни Орли, ни ополчившихся на нее злобных детей. Остановился наконец какой-то сгорбленный оборванец с большущей тряпичной сумой на поясе, прикрикнул на малышню — и та вроде бы чуть притихла. Но не успела Орли обрадоваться, как оборванец обернулся... Желтые сросшиеся брови, длинный острый нос, рот до ушей — тот самый Хродберт, не то лицедей, не то фэйри!

     — Эй, Орли! Может, поговорим, наконец? Я-то без тебя обойдусь, а вот ты...

     Какое там! Только ее и видели! Понеслась снова Орли куда глаза глядят, не разбирая дороги. Бежала, не оборачивалась. А если бы обернулась, то, может быть, увидела бы, как «этот самый Хродберт» достает из сумы и раздает только что бесновавшимся, а теперь удивительным образом утихомирившимся и довольно улыбающимся деревенским ребятишкам орехи и глиняные свистульки.

     * * *

     Огромная плакучая ветла нависла над старицей Эйвона, свесила длинные косы ветвей в воду, словно задумавшаяся озерная дева. Бог весть сколько лет прошло с тех пор, как проросла ветла из крошечного семечка, принесенного ветром из окрестных ивовых зарослей. Год за годом набирала она силы, всё выше и выше поднимаясь над речной поймой, расцветала каждую весну зеленоватыми медвяными сережками, привечала сладким нектаром шмелей и земляных пчел, потом рассылала с ветром во все стороны пушистые семена. И никто, кроме докучливых жуков и гусениц, объедавших листья, не тревожил потом ветлу до самой осени, до самого листопада.

     Но бывали в долгой жизни старой ветлы и такие события, которых, обладай она человеческой памятью, не забыла бы никогда. Давным-давно, когда ветла была совсем юной, собралось как-то раз ни с того ни сего вокруг раскинувшегося неподалеку города множество злых и беспокойных людей: шумели, звенели железом, кидали за стены стрелы и огонь. А под вечер, когда город запылал, прибежали к ветле двое человеческих детишек — мальчишка и девчонка, перепуганные, заплаканные. Детишки просидели под ней всю ночь, дрожа от холода и переговариваясь друг с другом тоненькими жалобными голосами. А потом, чихая и шмыгая простуженными носами, опять пустились в путь — и растаяли в густом утреннем тумане. Но на память о них осталась ветле позабытая игрушка — бронзовый рыцарь: положил ее мальчишка в развилку между веточками, а уходя, там и оставил — да так потом и не вернулся. Вот и вросла фигурка в ствол, скрылась глубоко под корой.

     Редко-редко появлялись с той поры люди возле ветлы: иной раз забредал к ней охотник или рыболов, а однажды назначили друг другу свидание влюбленные. И если бы деревья умели удивляться, старая ветла непременно удивлялась бы каждому такому гостю.

     А сейчас вот подбежала к ветле запыхавшаяся рыжеволосая девушка в перепачканном зеленом платье. Подбежала, испуганно огляделась вокруг, чуть отдышалась — да вдруг и взобралась на толстую ветвь. Устроилась на ветле, полюбовалась на ее косы-ветви — а потом и свои собственные волосы принялась переплетать в две косы.

     * * *

     На родине, на Эрине, Орли как раз с косами и ходила, а вот на Придайне носить их не осмеливалась: у бриттов-то косы только те женщины заплетают, что на войне сражаются. А здесь, в стране саксов, вдруг решилась: эти-то, поди, ответ за косы держать не заставят. Зато пока она их заплетет — может, и мысли в порядок придут!

     И правда, пока Орли, сидя на суку, занималась своими волосами, она совсем успокоилась. А как посмотрелась потом в озерцо, как на отражение на свое полюбовалась — так и вовсе расхрабрилась. Ну спросит у нее кто-нибудь про косы — так и что́ с того: можно подумать, она пращи в руках не держала? Еще и как держала — а когда позапрошлым летом эоганахтские разбойники напали на их хутор, она одному из них та́к в плечо камнем залепила, что того потом на руках унесли! Может, ей косы на Придайне как раз и положены! А фэйри этот носатый — чего его бояться? Это пусть о́н ее боится, само́й Орли, дочери Кормака Мак-Бриана из славного и древнего клана Дал Каш!

     И так размечталась она, сидя на ветке, что не заметила, как та стала вдруг подозрительно потрескивать под ее весом. А потом Орли неожиданно очутилась на мягкой мокрой земле, посреди сочной луговой травы — хорошо, хоть не в воде!

     Однако же опомнилась быстро. Сначала даже обрадовалась — тому, что не ушиблась. Потом посмотрела на ветлу — а у той сук отломился, на земле валяется. Вот ведь ужас какой! Ветла-то старая, могучая — а значит, запросто может быть непростая, волшебная! К тому же ветлы — они ведь тоже ивы, а ивы — деревья добрые и нужные, без их прутьев на Эрине ни дома, ни курраха не построишь. А уж как почитают их филиды и барды — даже сухой ивовой хворостины в костер ни за что не положат: разве ж можно жечь дерево стихотворцев! И ши — те, сказывают, тоже ивы любят и опекают. Ши... Ох, Этнин, Этнин, где же ты теперь?!

     Поднявшись и кое-как, по-быстрому, отряхнув платье от сора, испуганная Орли устремилась к ветле — просить у той прощения за нечаянно нанесенную страшную рану. Рухнула перед деревом на колени, прижалась к нему всем телом, обхватила руками покрытый желтыми пятнами лишайника ствол, зашептала древние, от бабки слышанные, слова извинения... Надо бы по-хорошему потом принести жертву древним богам — да только христианка Этнин наверняка рассердится, если об этом узнает, а разве от ши такое скроешь!

     А когда опомнилась Орли, то голову подняла да на ствол старой ветлы глянула — и остолбенела. Потому что как раз на изломе сука увидела черную фигурку — крошечного человечка. Не утерпела, протянула руку, до фигурки дотронулась — а та и упала ей прямо в подол. Выходит, простила ее старая ветла, да еще и отдарилась!

     С фигуркой в руке выбралась из поймы, пошла назад, в деревню, — а куда ж деваться еще, если впереди река, а слева и справа болото? И едва лишь выбралась на твердую землю — тут же, откуда ни возьмись, вновь встречает ее «фэйри-лицедей»! Смотрит на нее своими зенками бесстыжими, лыбится как ни в чем не бывало:

     — Ну, здравствуй опять, Орли! В который раз за день уже встречаемся — видать, одна у нас все-таки с тобой дорога! Ишь ты, с косами: никак на войну собралась?.. О, а что это у тебя в руке? А ну-ка, покажи!

     Насупилась Орли, зажала фигурку в кулаке покрепче.

     — Не дам! Это подарок мне — от волшебной ивы!

     И тут же смутилась. Видела бы ее сейчас Этнин — вот бы посмеялась! А может быть, и разозлилась бы, назвала бы — как это? — суеверной, что ли? И почему-то подумалось вдруг Орли, что если сейчас она себя преодолеет, то и гейсы никакие станут не страшны — ни ей, ни Этнин! И, вздохнув, Орли решительно протянула фигурку «лицедею».

     А тот повертел подарок ветлы в руках, рассмотрел со всех сторон — да и вернул обратно — как будто ничего особенного и не случилось. Потом, правда, заговорил все-таки, только вот совсем не то сказал, что ожидала:

     — Ты береги этого рыцаря, Орли. Память это — о тех, кто жил в Бате прежде, до прихода саксов. Может, и выручит он тебя чем, кто знает? — и вдруг добавил: — А о старой ветле не печалься: они и не от такого легко оправляются.

     Вот откуда только узнал он про ветлу-то? Ничего ведь Орли еще не рассказывала — ни про то, как сук отломила ненароком, ни про то, как у дерева прощения попросила, ни про то, как ветла ей отдарилась... Нет, все-таки фэйри он, как бы то ни было!

     И не совладала она со своим дурным языком: взяла да прямо так и спросила:

     — Ты-то сам кто такой? Адамова ли рода или из детей Дану?

     — Я? — «лицедей» пожал плечами. — Да просто старый Хродберт. А из чьих я детей — что тебе до этого?

     И вдруг рассмеялся — тоже как-то не по-человечески: вроде бы и весело, а только подхватывать этот смех Орли вовсе не захотелось — и даже улыбнуться не получилось.

     И сново похолодело у Орли в груди, снова кинулась было она от «лицедея» прочь — да не тут-то было! Молнией рванулся тот ей наперерез, ухватил за косу.

     — Вот что, красотка! Хватит уже от меня бегать, надоело! Может, послушайся ты меня в прошлый раз, дочка Неметонина уже домой бы к себе возвращалась. А теперь непросто будет ее вызволить: она же прямиком к шерифу в дом угодила. А коли не вытащим ее оттуда — может и беда случиться!

     И, поймав недоуменный взгляд Орли, пояснил:

     — Пока ты на ветле сидела да волосы расчесывала, Фрит, помощник мой здешний, от рощи до самых ворот за ней проследил. Жаль, не остановил: ну, так у нас и договора с ним такого не было. Да, думаю, и не послушалась бы Неметонина дочка его все равно. Она ведь сама туда попасть хотела, так ведь? — и вдруг, грозно посмотрев на нее, продолжил повелительно: — Ну, а теперь быстро объясняй мне: что она там забыла?

     * * *

     Пиршественная зала «Белого Оленя», здешнего заезжего дома, из тех, что были заведены королем Пеадой во всех мерсийских городах на бриттский лад, показалась Орли после «Головы Грифона» и «Золотого Козерога» на редкость тесной, душной и темной, эль — кислым, а еда, не похожая ни на мунстерскую, ни на бриттскую, — совершенно непривычной и даже малосъедобной: один только черный ржаной хлеб чего стоил! Но выбирать не приходилось: Орли не ела ничего со вчерашнего дня, а старый Хродберт вздумал почему-то непременно накормить ее, да еще и за свой счет.

     Вот и сидела Орли за грубым деревянным столом, с трудом жевала не лезущую в горло густую перловую кашу, чуть-чуть приправленную бараньими потрохами, и во всех подробностях рассказывала своему новому знакомому, еще недавно казавшемуся таким подозрительным и опасным, о своих приключениях. Поведала старому Хродберту, и как саксонские парни похитили и увезли Санни и Падди из Кер-Сиди, и как Этнин бросилась их спасать, вымолив разрешение у самой Немайн — здесь сгоряча приврала Орли: сказала, что сама слышала тот разговор матери с дочерью, да только Хродберт так глянул в ответ, что у нее язык чуть не отнялся, — и о драке в керлеонском заезжем доме, и о едва не случившемся поединке... Как «лицедей» про филида по имени Овит услыхал, так и разулыбался отчего-то: не иначе, тот ему знакомым оказался. Однако же ничего старый Хродберт о знакомстве об этом говорить не стал — а расспрашивать Орли не осмелилась.

     Хродберт то мрачнел, то ухмылялся своим широченным ртом — но слушал внимательно, лишь иногда перебивал Орли и что-нибудь переспрашивал. А та всё рассказывала и рассказывала — и сама себе удивлялась: как же складно у нее получается, не хуже, чем у Этнин! Удивлялась — и еще крепче сжимала в кулаке черную бронзовую фигурку — подарок волшебной ивы. И чудилось Орли, что рыцарь-то этот и подсказывает ей правильные слова...

     Совсем немножко уже и оставалось рассказать Орли, когда из полутьмы пиршественной залы к их столику подошел неприметный человек в синей тунике, с блуждающим взглядом и неприятной ухмылкой на лице. Подошел — и хлопнул старого Хродберта по плечу:

     — Зэсс хаал, Робин! Ху гэз?

     Повернулся Хродберт — и ничего не сказал в ответ, лишь поморщился. Но человек тут же быстро кивнул — и отступил вглубь залы, исчез в полумраке.

     Да поздно уже. Услыхала Орли, как тот Хродберта назвал. Языка не знала — а имя уловила. И так обидно ей стало: она-то этому «лицедею» всё, как батюшке на исповеди, рассказала, а тот даже имя ей назвал ненастоящее, да еще и нарочно такое придумал, чтобы язык сломался! И дружок у него, оказывается — мутнее некуда, как есть разбойник!

     В другой раз, может, и смолчала бы Орли, но сейчас всё сложилось вместе в ее голове — и усталость, и обида, и страх за Этнин... Вот и не сдержалась, всё высказала:

     — Я-то решила, что ты лицедей честный, — а ты, выходит, и не лицедей никакой, и не честный, и не Хродберт, а Робин! — и вдруг, осененная догадкой, воскликнула: — Да не тебя ли Добрым Малым кличут?

     Ухмыльнулся Хродберт-Робин в ответ:

     — Была нужда мне врать! Хродбертом меня матушка нарекла, а как уж потом люди имя переиначили — не моя забота. Лицедеем ты сама меня сочла — да не очень и ошиблась: мне лицедействовать не раз доводилось. А друга моего ты не бойся: может, лицом он и не вышел, но человек добрый. И не кричи так, пожалуйста, а то, не ровен час, вышибала явится — а снаружи, между прочим, дождь хлещет.

     Тут Орли совсем растерялась: выходит, и не соврал ей Робин ничуть. Да и оказаться после теплой и сухой залы «Белого Оленя» под проливным дождем ей, по правде говоря, совсем не хотелось. Вот и замолчала она, в миску носом уткнулась да и принялась перловку доедать. Однако же спокойнее ей не стало ничуть. Вот что ждать от Робина от этого? Больно уж нехорошие слухи ходили про Доброго Малого по Глентуи: будто бы стольких ротозеев он обманул да до нитки обобрал по всей Британии, что целый Кер-Сиди наберется и еще останется. Одно только Орли немного и успокоило: вспомнился вдруг разговор с Этнин и с покойным Мархом, тот самый, что случился возле Лланхари. Раз Этнин сказала тогда, что никакой Робин не фэйри — значит, так оно и есть: уж настоящая-то ши в этом точно не ошибется!

     Бог весть сколько просидела Орли за столом. Она бы и дольше там оставалась — да только Робину, видно, ждать надоело. Встал Робин из-за стола, дотронулся до ее плеча.

     — Всё, кончился дождь. Пора нам в путь, красавица!

     Не попросил — приказал. Спокойно, но твердо. А на Орли словно бы опять морок навалился: ни слова поперек сказать не сумела. Поднялась покорно да и побрела следом за Робином к выходу — по-прежнему крепко сжимая в руке бронзового рыцаря.

     * * *

     Немощеная, раскисшая после недавнего ливня, совсем не похожая на римский тракт дорога оказалась самым настоящим испытанием для Орли. Не прошла она и мили — а уже успела два раза поскользнуться и, если бы не подхватывавший ее каждый раз Робин, наверняка основательно искупалась бы в жидкой грязи. Притихший было дождь вскоре припустил опять и уже не останавливался, всё лил и лил, промочил волосы Орли до корней, сделал тяжеленными косы, напитал ткань платья холодной водой. Мокрое платье облепило тело, и пристроенный за пазухой бронзовый рыцарь теперь больно царапал кожу. А плащ с капюшоном, как на грех, так и остался в «Белом Олене» — ну вот что помешало всего-то навсего подняться по лестнице и прихватить его с собой?! Робин-то вот в плаще, не мокнет!

     Наконец, преодолев глубокую и широкую лужу, промокшая насквозь и основательно продрогшая Орли не выдержала, переборола страх:

     — Куда мы хоть идем-то, Робин?

     — К друзьям, — буркнул тот в ответ, не сбавляя скорости.

     Прошли еще с десяток шагов, и Орли снова не утерпела:

     — Что хоть делать-то мне надо будет?

     Робин обернулся, посмотрел на нее, ухмыльнулся:

     — Да ничего. Ты и так помогла хорошо: всё мне рассказала. Так что подождешь просто, пока мы с делом управимся.

     Вздохнула тихонько Орли, но ничего не сказала: что обиделась, решила не показывать. И правда, уж кому, как не прославленному ловкачу и пройдохе, Этнин и Санни выручать? Не ей же, деревенщине мунстерской?

     Да только Робин, похоже, вздох расслышал. Понял, правда, по-своему:

     — А из заезжего дома я тебя увел, потому что нечего тебе там делать.

     Орли так на него и уставилась: чем же она так в доме-то заезжем помешала?

     Не стал Робин дожидаться вопроса, сам пояснить догадался:

     — Стряслось что-то в городе, а что — я пока и сам не понял. Не ровен час, и до старого Коллена доберутся, и до его заезжего дома.

     И вновь зашагал по дороге.

     А Орли всполошилась не на шутку. Там же, в заезжем доме, вещи остались — и ее, и Этнин! И платья новые, и зелья целебные, и всякие штучки волшебные, что подружка-ши с собой привезла! Но больше всего она испугалась почему-то не за платья и не за зелья, а за сшитые друг с другом листочки, в которых Этнин все время что-то писала таинственными, непонятными значками-буквами. А ведь листочки эти так и остались сиротливо лежать в плетеном коробе, брошенном посреди тесной комнатушки...

     Вот и остановилась Орли, приотстала от Робина. Хотела даже кинуться бегом назад, к городу — да вдруг оробела. Остановилась в раздумьях — а тут и Робин обернулся.

     — Ты чего? Говорю же: нечего там теперь делать!..

     — Там вещи наши... — Орли даже удивилась, услышав свой голос — робкий, жалобный. И ведь не притворялась ничуть!

     Пожал плечами Робин.

     — Ну и что? Вещи — дело наживное: вчера были, сегодня нет, а завтра опять будут. Плюнь на них — увидишь: сразу полегчает!

     Отвернулся и вновь зашагал по дороге — прочь от Бата, от «Белого Оленя».

     Вот только Орли за ним не пошла — так на месте и осталась.

     — Нельзя записи Этнин бросать! — сказала решительно. — Не пойду я дальше!

     Вновь обернулся Робин. Глянул на Орли — как мечом насквозь пронзил. Да только та взгляд его на этот раз выдержала, своих глаз не спрятала. Так и стояли, друг на друга смотрели — долго-долго. А потом сдался Робин, в сторону взгляд отвел.

     Вздохнула Орли, косы поправила. А заодно и фигурку рыцаря, спрятанную на груди, потрогала.

     — Прости, Робин, но не по пути нам. Возвращаюсь я. Если не спасу листки эти — Этнин меня никогда не простит. Так-то вот!

     Повернулась к нему спиной, сделала шаг, другой... И услышала вдруг:

     — А ну, стой! Не блажи́, дай подумать.

     Остановилась. Голову повернула — а Робин-то, оказывается, тоже развернулся, следом за ней идет.

     А тот подошел к Орли, остановился, чуть помолчал — должно быть, обдумал что-то. И махнул рукой:

     — Ладно! Чуть раньше, чуть позже — разница невелика. Пошли обратно!

     * * *

     Батский заезжий дом с самого начала не понравился Орли: показался неуютным, не то что «Голова Грифона» или хотя бы «Золотой Козерог». И кормили в нем невкусно, и посетители говорили все как на подбор на непонятном саксонском языке, и даже хозяин был каким-то подозрительным. Каким бы вежливым и солидным ни старался выглядеть старый Коллен ап Блит, ну не внушал он Орли доверия, и всё тут! Во-первых, разве забудешь, как неласково встретил он их поначалу, а во-вторых, он же саксонский бритт!

     «Саксонские», — так окрестила мысленно Орли всех здешних бриттов без разбору — и элметцев, и калхвинедцев. И ничего хорошего она от них не ждала — после боя в деревне, когда Морлану пришлось защищать от такого вот бритта Этнин, после «двух калхвинедских дур», из-за которых та попала в плен к саксонскому шерифу. Вот и шла Орли к заезжему дому с твердой уверенностью, что никакой помощи от его хозяина не дождется. Да и вообще не ждала от этого похода ничего хорошего — однако же была по-прежнему твердо настроена спасти хотя бы записи Этнин.

     И действительно, мрачные ожидания вскоре стали оправдываться. Не успели показаться из-за холма желто-серые стены Бата, как Робин насторожился. Придержал Орли за руку:

     — Подожди, красавица, не спеши! Не нравится мне там что-то — дай-ка послушать!

     Тут и сама она услыхала далекие людские голоса. А еще почуяла запах дыма, слабый, но вполне отчетливый. Даже испугалась: неужели заезжий дом горит вместе со всем добром? Но Робин тут же успокоил — словно бы тревогу Орли угадал. Послюнявил палец, поднял высоко вверх, потом сказал уверенно:

     — Кто-то в Суэйнсуике очаг растопил — ветер оттуда, — и пояснил, поймав недоуменный взгляд Орли: — Суэйнсуик — это деревня такая, от Бата неподалеку.

     — А... — протянула та в ответ, чуть успокоившись и подивившись несуразному, звучащему прямо-таки по-птичьи, саксонскому слову. Но не успела Орли облегченно вздохнуть, как Робин продолжил:

     — А вот люди-то галдят не в Суэйнсуике, а в городе. Говорил же я: неспокойно там. Так что давай-ка иди за мной, не торопись! И если что-нибудь сделать велю — значит, так и делай: дурного не посоветую. Ясно?

     Вот теперь Орли и правда вздохнула — только уже не от облегчения, а от дурных предчувствий. А потом мрачно кивнула да и поплелась дальше в сторону Бата — уже не рядом с Робином, а позади.

     Когда добрались, наконец, до «Белого Оленя», увидели: никакой помощи от старого Коллена и правда не будет — только совсем не по его вине. Потому что и в самом «Олене», и вокруг него творилось что-то непонятное и явно нехорошее. На всякий случай близко подходить не стали — вернее, Орли сунулась было, да Робин не пустил. Остановились возле ивовых зарослей шагах в пятидесяти от заезжего дома: видно уже много, а сам внимания еще особо не привлекаешь.

     Первое, что бросилось Орли в глаза, — настежь распахнутые двери. Из пяти входов построенного на камбрийский лад заезжего дома с дороги было видно лишь два — и в обоих, как муравьи, туда и сюда сновали люди в синих и бурых туниках, вытаскивали наружу какие-то сундуки и мешки. Несколько простоволосых бородатых воинов, кто с топором, кто с длинным копьем, стояли возле большой кучи уже вынесенных вещей — явно охраняли ее от любопытных. А таких хватало: между заезжим домом и по-прежнему запертыми городскими воротами толпилось несколько десятков мужчин и женщин — пожалуй, раза в два, а то и в три, больше, чем Орли видела здесь утром. Они-то и шумели, переругиваясь друг с другом, — и смотрели теперь уже не на опущенную решетку, а на сваленные в кучу вещи — одежду, перины, посуду, бочонки...

     А когда Орли пригляделась получше, то ахнула — потому что чуть ли не на самом верху этой кучи виднелся знакомый плетеный короб — тот самый, с записками Этнин. Сначала обрадовалась — а потом сердце так и упало. Как теперь к нему, к коробу, подобраться-то, если рядом стоит стража оружная? Да и уцелели ли в коробе листочки, не выбросили ли их эти люди?

     И снова Робин как будто на лице ее всё прочитал. Спросил тихо:

     — Что это ты там разглядываешь? Свое добро углядела?

     Кивнула. Потом шепотом пояснила:

     — Короб видишь наверху? Вот в нем те листочки и были — только ведь не добраться...

     А Робин в ответ лишь плечами пожал:

     — Подожди-ка, дай покумекать — что-нибудь да придумается!

     Но замолчал надолго. Орли неотрывно смотрела, как он беззвучно шевелил губами, морщил лоб, перебирал пальцами что-то то ли воображаемое, то ли невидимое.

     А потом вдруг Робин хлопнул себя по коленке, ухмыльнулся широченным ртом. Шепнул:

     — Ну что, зададим им жа́ру? — и подмигнул Орли. — Ух, как у них сейчас всё заполыхает!

     Растерялась Орли. Так-то Робин уже не казался ей страшным — хотя бы потому, что у нее был спрятан на груди чудесный бронзовый рыцарь, подарок от волшебной ветлы, так вовремя подсказывающий нужные мысли и слова! А тут вдруг опять оробела ирландка. Ну, не фэйри Робин, так и что с того? Колдуном-то это ему быть вовсе не мешает! А вдруг призовет он сейчас на помощь Тайренна-громовника, а тот и запалит «Белого Оленя» небесным огнем?

     — Ты что, и правда поджечь их собрался? — спросила осторожно, с улыбкой, будто бы в шутку.

     Но Робин в ответ лишь рассмеялся:

     — Еще не хватало! Чтобы старый Хродберт до такого докатился, живых людей жечь — и не думай даже! Я лишь напроказничаю маленько, молодость свою вспомню! — и, подмигнув, продолжил: — Ох, и быстро же тебе бегать придется, красотка! Как стражники в толпу кинутся, от вещей отвлекутся, — несись стремглав за листочками своими и сразу назад! В этих кустах как раз и спрячешься.

     А потом подхватил свою суму — и юркнул в ивовые заросли.

     * * *

     Почтенный Паули ап Танги, житель горняцкого поселка Менхениот, был, пожалуй, самым знаменитым и самым уважаемым колдуном-рудознатцем в Думнонии. От Нансморно на западе и до Пеоннума на востоке, от Тинтагеля на севере и до Торре на юге не было места, где бы не ступала его нога. Шесть по-настоящему больших и богатых оловянной рудой месторождений, открытых им только за последнюю дюжину лет, — шутка ли для мест, казалось бы, исхоженных и изрытых их жителями вдоль и поперек? Ну а сколько появилось благодаря старому Паули маленьких, не столь славных, но все равно нужных людям оловянных и медных шахт — этого, должно быть, не сосчитал бы уже никто, кроме разве что его самого́. Но старик, если его кто-нибудь об этом спрашивал, в ответ лишь усмехался в усы да пожимал плечами. А уж что помогало рудознатцу в его ремесле — благоволение здешних подземных фэйри-стуканцев или же диплом университета Кер-Сиди, украшенный подписью самой Неметоны, — такой вопрос задавать и вовсе никто не решался.

     Так бы странствовал и дальше почтенный Паули ап Танги по Думнонии с неизменным своим геологическим молотком, похожим на боевой клевец, и с заплечным мешком, полным загадочных для непосвященного камней-образцов, да только старость не радость. Пришло время — и навалились на него болячки: то надолго пристанет кашель, то спина разболится, то колени заноют. Грешил старик и на возраст свой немалый, и на вечно попадающийся в думнонских рудах ядовитый мышьяк, от которого, как ни старайся, все равно не убережешься. Вздыхал, сокрушался — а что толку-то: от одних лишь вздохов и сетований здоровья не прибавится. Но и примочки из трав, которыми пользовала его в Менхениоте местная знахарка, помогали с каждым разом всё хуже и хуже.

     И в один прекрасный день, едва оправившись от очередного приступа жестокой ломоты в спине, старый Паули пустился в путь. Отправился, как всегда, пешком, однако на сей раз налегке — без мешков и без рудознатских инструментов, лишь с кошелем расписок леди Хранительницы да с верным ножом, что и от волка оборонить мог, и от лихого человека. И лежал путь его в славный город Бат, к чудесным целебным источникам, способным если не излечить окаянные хвори полностью, то уж наверняка облегчить.

     Где своими ногами, где на попутных колесницах, несколько дней добирался старик до заветного города — да только, видать, затеял это путешествие он не в добрый час. Встретил его Бат запертыми воротами и множеством таких же неудачников, шедших в город по разным надобностям, да так в него и не попавших. Ох, и долго пришлось стоять Паули в этой толпе! Чего только он ни увидал: и как переругивались друг с другом усталые горемыки, искавшие, как и он, избавления болезней и никак не могшие дождаться лечения, и как гримасничал перед двумя девчонками-ирландками подозрительно знакомый человек в красном колпаке, и как ненадолго все-таки приоткрылись ворота... Ну, и толку с того было, что они приоткрылись? Вышел из ворот отряд стражи — решетка опять и опустилась. Стражники — те сразу в здешний заезжий дом кинулись, повыгоняли оттуда всех постояльцев, потом выволокли дородного бритта в разноцветной одежде — должно быть, хозяина — и увели его куда-то по узкой разъезженной дороге. А те воины из стражи, кто остался, принялись вытаскивать из заезжего дома вещи, рыться в них, что-то искать...

     Впрочем, наблюдал старый Паули за разорением заезжего дома совсем недолго. Вскоре пошел дождь, и старику стало совсем ни до чего. Укрывшись плащом, он спрятал голову под капюшон да так и застыл, нахохлившись, как большая несуразная птица.

     Опомнился Паули от шума и ругани. Какой-то длиннобородый горбун в странной, явно иноземной, красной длиннющей тунике, заляпанной бурыми пятнами, с висящей через плечо большой, явно тяжелой серой торбой, просачивался через толпу. Он шел нетвердым шагом, пошатываясь, и при этом отчаянно работал локтями, расталкивая окружавших его людей. Поравнявшись с Паули, горбун сильно качнулся, блаженно улыбнулся слюнявым ртом, обвел старика мутным бессмысленным взглядом и дохнул на него густым винным перегаром. А потом, пробормотав что-то непонятное, двинулся дальше — и тут же налетел на пожилую бриттку, закутанную в сине-белый клетчатый плед, какие носят в северном королевстве Алт Клуит. Женщина пошатнулась, испуганно вскрикнула, взмахнула руками.

     — Эй, полегче! — черноволосый парень в таком же сине-белом пледе двинулся на горбуна. — Что матушку мою толкаешь, пьянь?

     — А-а, так я тебя оби-и-идел? — протянул, почти пропел горбун с каким-то совсем неведомым выговором и вновь блаженно разулыбался. — Ну-у, дава-а-й я тебе виру заплачу-у! Я ны-ынче бога-а-атый... — и полез в свою огромную торбу.

     Парень настороженно отшатнулся, даже схватился за рукоятку висящего на поясе ножа. Но горбун и правда извлек из торбы полную горсть желтых металлически блестящих крупинок.

     — Во! Вида-ал! Держи — я сегодня ще-е-едрый! Золото чисте-ейшее, боге-е-емское... — всё так же певуче объявил он во весь голос, протягивая молодому бритту наполненную желтыми блестками ладонь, — и вдруг пошатнулся, судорожно взмахнул руками, хватаясь за воздух, и рухнул лицом вниз в дорожную грязь. А из раскрытой торбы его на землю потоком хлынуло содержимое — та самая блестящая желтым металлом крупа.

     — Золото! Золото рассы́пали! — понеслось по толпе.

     И толпа, только что спокойно, даже равнодушно, наблюдавшая за тем, как стражники уводили хозяина заезжего дома, вмиг оживилась. Первой кинулась к рассыпанному богатству та самая бриттка в алтклуитовском клетчатом пледе. Однако не успела она даже дотронуться до золотистых крупинок, как на золото черным коршуном налетел монах-ирландец: отпихнул женщину, присел, принялся загребать блестящие зернышки огромными ладонями в подол рясы. Но и монаха тут же оттолкнули.

     Делить рассыпанное золото бросилась не вся толпа — всего-навсего человек шесть-семь. Но и их хватило: шум, крики, звуки оплеух, истошный женский визг... А потом в свалку ворвались стражники — все, что были возле заезжего дома. Зазвучала отрывистая саксонская брань, перемежающаяся ирландскими проклятьями и визгливыми женскими стенаниями. А почти пустая, легкая торба взметнулась над дерущимися и, пролетев с полдюжины шагов, шлепнулась прямо перед стоявшим поодаль Паули.

     Вот так почтенному рудознатцу тоже перепала щепотка крупинок. И первое, что он сделал с ними, — рассыпал по ладони, внимательно рассмотрел и осторожно понюхал. А понюхав, поморщился и ухмыльнулся. Острые грани кристалликов, легкий запах серы — как же всё это было ему знакомо!.. И когда к старому Паули подошел высокий стражник-англ и потребовал отдать чужое золото представителю власти, тот без колебаний пересыпал ему в ладонь все крупинки.

     Едва лишь довольный стражник скрылся из виду, двое бриттов — худощавый старик с висячими седыми усами и заметно прихрамывающий мужчина чуть помоложе, с алтклуитским бело-синим пледом на плечах и с большим шрамом на подбородке, явно воин-ветеран, — отделились от толпы и направились прямиком к Паули. Тот, что был постарше, почтительно поклонился.

     — Уважаемый Паули ап Танги, я не ошибаюсь? — заговорил он с родным думнонским выговором.

     — К вашим услугам, — важно кивнул тот в ответ.

     Худощавый думнонец помялся некоторое время, попереминался с ноги на ногу, поотводил глаза — и, наконец, все-таки решился. Сначала представился:

     — Я Эрван ап Бреок ап Маррек, Вилис-Румон из Кер-Тамара, — а потом смущенно продолжил: — Помню, как вы возле нашего города медную руду искали... А скажите, почтеннейший, почему вы это золото так легко стражнику отдали?

     Усмехнулся рудознатец:

     — Зачем мне чужое добро? Да и мне ли, старому, с воином драться? А вообще, зря и он на это золото позарился, и те, что свару промеж друг друга учинили! Не золото это вовсе никакое. По-правильному камешки такие пиритом зовутся, а по-простому — золотом дураков. Огонь они высекать годятся, серу из них получить можно, даже железо выплавить — но настоящего золота из «дурацкого» не добудешь. Ох, и насмотрелся я на пирит в свое время! Есть в Керниу одно местечко, зовется Волдырем Мэйрион, так вот там...

     Договорить Паули не успел: тут же его перебил хромоногий бритт-северянин:

     — Мэйрион, говоришь, почтенный? А ведь где Мэйрион поминают, там и Робин наш Славный является! Да уже не он ли, подлец эдакий, золото фэйри нам нарочно разбросал, чтобы мы тут дрались да его тешили? Эй, никто пьянчужку этого иноземного не видал?

     Кинулись искать — какое там! Того и след простыл давным-давно — одна лишь изорванная красная туника валялась в придорожных кустах.

     * * *

     Орли прямо-таки сияла от счастья. Мало того, что спасенные листочки с записями Этнин надежно обосновались у нее за пазухой, рядышком с бронзовым рыцарем, так еще и сам Робин Добрый Малый ее похвалил — за расторопность и за смелость. Шутка ли: прямо перед носом у зазевавшейся, отвлекшейся ненадолго на драку да на золото стражи выхватить из кучи короб! А как бежала она с ним, пока никто не опомнился, как прыгала через канаву!.. И все-таки — Орли понимала это совершенно определенно — повезло ей невероятно! И что записки в коробе уцелели, не пропали, и что стража не опомнилась, и что канава узкая оказалась — это была огромная, просто невероятная удача.

     Робин отыскал ее быстро. Быстро бросил пару одобрительных слов, помог пробраться через густые ивовые заросли на тропинку — и снова в путь. На наезженную дорогу Робин решил не возвращаться: очень уж ему не нравилось творящееся возле города. Тропинка петляла по болоту, под ногами хлюпала вода. Орли казалось даже, что она опять очутилась в родных местах, в Корки, где-то совсем рядом со знакомой с детства речушкой Ли. Впрочем, река была и здесь — тот самый Эйвон, по которому славные Киллин и Дахи доставили их к злополучной саксонской деревеньке... Вот интересно, что мешало им доплыть прямо до Бата, — так нет же, отказались наотрез, как ни уговаривал их сэр Талорк... Ой, а ведь и он, и сэр Фиб небось сейчас в городе, за запертыми воротами! Что-то там с ними, всё ли в порядке?

     Счастливая улыбка исчезла с лица Орли — и это, должно быть, не ускользнуло от внимания Робина.

     — Эй, ты чего нос повесила, красотка? Еще что-нибудь в заезжем доме забыла?

     Вздохнула в ответ:

     — За круитни за наших тревожусь.

     — Еще раз к Бату возвращаться не стану! — Робин решительно мотнул головой. — А пикты твои — не малые дети, а воины.

     Вздохнула Орли в ответ — но перечить не стала. Сейчас самым главным для нее было другое: выручить тех, кто, по ее мнению, сам за себя постоять уж точно не мог, — Этнин и Санни. На то, что Этайн — ши и ведьма, полагаться не стала: вволю насмотрелась уже и на оплошности подруги, и на их печальные последствия. Что ж, бывают волшебники, которые силой большой владеют, а вовремя воспользоваться ею не догадываются. Вот и Этнин, получается, такая же... Зато Робин, похоже, наоборот, волшебством вовсе не владеет, а врагов все равно побеждает: смекалкой да хитростью!

     После спасения листочков переменила Орли мнение свое о Добром Малом окончательно и бесповоротно: теперь она так же искренне им восхищалась, как еще недавно опасалась и не доверяла. И шла за ним следом по болоту уверенно и спокойно, точь-в-точь как когда-то на Эрине ходила на рыбалку вдвоем с отцом. Да отец ее, старый Кормак Мак-Бриан, был и внешне немного похож на Робина: с такими же морщинами на лбу и щеках, с так же выцветшими до желтизны некогда ярко-рыжими волосами... И так же, как в детстве Орли опасалась лишний раз приставать с докучливыми расспросами к отцу, сейчас она боялась задать Робину отчаянно мучивший ее вопрос: как тому удалось заставить сва́риться и драться людей возле ворот, да еще в эту свару втянуть и стражников?

     Кончилось всё тем же самым, что бывало в таких случаях в детстве: не утерпела, принялась расспрашивать. Да только немного в ответ от Робина услышала — а еще меньше поняла.

     — Ну, привез я кое-что из Думнонии, — отозвался тот неохотно — Хотел здесь попозже одно дельце провернуть, да не до того стало... Тебе-то что до этого, красавица? Выгорело у нас задуманное — вот и славно! — и хитро ухмыльнулся. А потом надолго замолчал.

     Тропинка вывела их к пологому холму, поросшему чахлыми вязами, взобралась на склон, запетляла между стволов. Возле низкорослого кривого деревца с надломленной ветвью Робин остановился, решительно свернул с тропы влево, поманил за собой Орли. Потом они долго шли среди вязов, где протискиваясь под нависшими над самой землей сучьями, где обходя упавшие стволы. Наконец перед Орли открылась небольшая круглая полянка, вся засыпанная бурыми прошлогодними вязовыми листьями. Оказавшись на полянке, Робин остановился, прислонился к дереву. Извлек из-за пазухи глиняную свистульку, поднес к губам — и вдруг засвистел по-птичьи, звонко, переливчато, точь-в-точь как зарянка. Посвистел, потом убрал свистульку и долго стоял, прислушиваясь к лесной тишине и оглядываясь по сторонам. Наконец задумчиво пробормотал:

     — Нет никого. Странно... Ладно, пошли!

     Но прошел всего лишь пару шагов, снова остановился. Нагнулся возле небольшого поросшего снытью возвышения, похожего на давно покинутый, нежилой муравейник. Дернул за лежащую на «муравейнике» корягу — в сторону откинулась потайная дверка.

     — Что это? — изумленная Орли уставилась на открывшийся перед ней темный лаз.

     — Сидовский тулмен. Заброшенный, здесь в окру́ге жилых нет, — отозвался Робин. И тут же поправился: — Бы́л заброшенный. Потом мои друзья нашли, поселились. Так, подожди-ка...

     И, подняв с земли толстый обломок вязового сука, запустил им в темный проем. Постоял, прислушался. Потом решительно заявил:

     — Нет засады. Полезли — я вперед, ты за мной!

     * * *

     Сальная свечка горела неровным пламенем, потрескивала, коптила. В ее неярком дрожащем свете убогая обстановка внутри тулмена — круглый стол с большущей трещиной, несколько деревянных чурбанов, заменявших стулья, да груда тряпья — казалась Орли совсем волшебной, словно бы по-прежнему жили здесь потомки богини Дану, а не загадочные друзья Робина. Впрочем, как оказалось, друзья эти тоже больше здесь не жили: ушли. Робин молча прочитал записку, оставленную кем-то из них на краю стола, мрачно вздохнул:

     — Всё. Остались мы теперь, красавица, вдвоем. Сбежали они, друзья-то: неспокойно им стало, видите ли. Ждут меня на новом месте, да уж больно далеко отсюда.

     Хлопнул с досадой по столешнице, так что трещина раздала́сь еще шире:

     — И никто нам теперь не поможет — все мои задумки кувырком полетели!

     Орли испуганно посмотрела на Робина, охнула. Взмолилась жалобно:

     — Робин, миленький, как же быть-то? Этнин говорила, там Санни казнить грозятся! Да и сама Этнин пропадет — она же совсем за себя постоять не умеет!.. Ну придумай хоть что-нибудь, ну пожалуйста!

     И вдруг расплакалась. Видно, совсем уж не ожидала, что у Робина что-то может пойти не так, слишком уж настроилась на хорошее.

     Опомнилась, когда почувствовала руку на плече. Подняла голову: Робин стоит над ней, натужно улыбается.

     — Подожди, не реви! Чтобы старый Хродберт — да ничего не придумал?! Дай пару дней — найду я других помощников. Ну не с тобой же вдвоем нам к шерифу в имение лезть!

     И тут вдруг Орли вскочила из-за стола. Сбросила руку Робина с плеча, смахнула слезы рукавом, фыркнула почти по-сидовски:

     — А я, выходит, совсем ни на что не гожусь? Да ты хоть знаешь, сколько раз я уже Этнин выручала?! Ну давай все-таки сами попытаемся, а?

     Повернулся Робин к Орли, задумчиво посмотрел на нее, помолчал. И вдруг улыбнулся:

     — Хм... Знаешь, а давай! Пришла мне тут в голову одна мыслишка...

     Глава 24. В клетке

     Где-то снаружи, за толстыми бревенчатыми стенами, кукарекает петух, перекликаются грубыми голосами друг с другом воро́ны — выходит, сейчас белый день. Конечно, там может быть и пасмурно, и дождливо, но все-таки днем светло. А здесь, в маленькой комнатушке, выгороженной в длиннющем доме шерифа Кудды, царит полумрак. Окон нет вообще, единственная дверь наглухо заперта. Стоя́щая посреди грубого стола глиняная лампа нещадно чадит, распространяя вокруг себя вонь горелого сала. Но те, кто сейчас здесь находится, кто сидит за столом вокруг этой лампы, уже не замечают мерзкого запаха: привыкли. Ну, и еще немного выручает, спасает от духоты постоянный сквозняк, тот самый, от которого так колышется пламя в светильнике.

     Уже второй день Танька проводит в этой тесной каморке. С ней вместе — еще двое пленников. И больше никого, если не считать двух бородатых молчаливых стражников с другой стороны запертой двери.

     Стражники напоминают о себе редко. Два раза приносили пленникам еду — по миске перловки и по кружке воды — да один раз вывели Таньку в отхожее место. Вот ведь позор-то какой: даже не выйти одной, неприметно, по такому деликатному делу! И шепотом, незаметно для остальных, туда тоже не попросишься: то ли и правда не понимают стражники ни камбрийского, ни ирландского, ни латыни, то ли старательно делают вид. Хорошо, что Санни выручила, перевела Танькину просьбу на саксонский.

     Да, одна из пленников — Санни: жестоко избитая, с головой, наполовину обритой в знак позора. А второй — тот, кого Танька ну уж никак не ожидала здесь встретить: юный принц Кердик из дома Иклингов, сын Пеады, нынешнего короля Мерсии, и его покойной первой жены Сэнэн верх Ноуи. Оба — знакомые и незнакомые Таньке сразу, но каждый — по-своему. Санни — та стала привычной, почти родной за больше чем два года знакомства. Но вот такую ее, отчаявшуюся, поникшую, Танька, кажется, никогда даже представить бы себе не смогла — ни в учебной аудитории, ни на экскурсиях с мэтром Финном, ни на посиделках на новоселье, ни даже после ссоры с Падди или неудачного ответа на экзамене... Нет, Санни не плачет, ни на что не жалуется, даже вообще не рассказывает о пережитом. Просто молчит, сидит неподвижно, как языческая статуя, а при попытках заговорить с ней либо вовсе не откликается, либо бросает собеседнику злые слова, словно бы желая уколоть того как можно больнее.

     А принц Кердик — с ним Танька виделась прежде несколько раз, когда в Глентуи приезжал мерсийский король. Виделась — но толком никогда не общалась. Будучи немного старше Этайн, принц, видимо, не считал ее заслуживающей внимания собеседницей, ограничивался положенными по обычаю учтивыми словами — и только. А еще, кажется, тогда он ее боялся: особенно это было заметно, когда юная сида, прислушиваясь к чему-нибудь или просто забывшись, неосторожно шевелила ушами. Зато в плену принц вроде бы чуточку оттаял — впрочем, может быть, это просто потому, что в здешней полутьме он не замечает Танькиного нечеловеческого облика? И все равно хорошо, что он хотя бы перестал дичиться.

     Но вообще-то выглядит принц сейчас неважно: бледный, с осунувшимся лицом, с синяками под глазами. Сидит понурый, с опущенной головой, то молчит, а то вдруг принимается что-нибудь рассказывать, да только тут же и сводит весь свой рассказ к плену да к мачехиному коварству. А у Таньки и без того на душе так паршиво, как, пожалуй, никогда и не бывало. Но не просить же принца замолчать — очень уж невежливо это получится, да и лучше от молчания, пожалуй, тоже не станет... Может быть, просто ободрить его словом?

     — Ну не падайте же так духом, принц!.. — решается, наконец, Танька — и вдруг, к ужасу своему, неожиданно произносит что-то совсем нелепое, совсем неуместное: — Смотрите: вот, например, Эомер, племянник роханского короля Теодена, — он по наущению изменника тоже был схвачен и посажен в темницу. Но ведь правда все равно восторжествовала! Изменника изобличили, а Эомер стал наследником роханского престола, а потом и королем! А вы чем хуже Эомера?

     Говорит она сейчас по-камбрийски: все трое прекрасно понимают этот язык, а принц и вовсе говорит на нем как на родном, не хуже самой Таньки. Ну, так что в этом удивительного: у него же мать была родом из Диведа!

     — Эомер? — удивленно переспрашивает принц Кердик. — Но, великолепная, так же звали моего далекого предка! — он замолкает, что-то тихо пересчитывает, загибая пальцы, потом опять громко, взволнованно восклицает: — Да-да, моего предка в восьмом колене! Эомер, сын Ангельзеова и, как говорят, потомок самого Вотана — он приплыл на наш остров много-много лет назад... Леди, неужели предания вашего народа тоже сохранили память о нем? А может быть, Святая и Вечная сама была с ним знакома?

     Танька печально качает головой, но ее собеседник, должно быть, не видит этого в слабом свете лампы и восторженно продолжает:

     — Выходит, мои предки пришли сюда из этого самого Рохана, а вовсе не из Ангельна, выходит, ошибается наше семейное предание?!

     А Танька проклинает сейчас свой торопливый язык: ну никак не собиралась она делиться сокровенным с этим принцем! Вот Орли она про свою Срединную Землю рассказывать могла, спеть балладу однокурсникам — тоже, но они-то свои, родные! А тут...

     — Нет-нет, принц, это совсем другой Эомер... — растерянно бормочет сида себе под нос, не зная, как и объяснять этому Кердику, что это за Рохан за такой и где он находится. Только бы он ее расспрашивать не принялся!

     Но откликается не принц. Неожиданно взрывается Санни. Она почти кричит — хриплым сорванным голосом, с непривычно сильным саксонским акцентом:

     — Что проку от этих рассказов, Танни! Да мало ли что было давным-давно где-то в дальних странах! А ты... Ты вот сейчас принца обнадежишь почем зря — а на что нам всем надеяться-то? С самой-то с тебя толку никакого нет — даром что фэйри да колдунья!

     А выкрикнув гневную, злую, больно ранящую тираду, вновь замолкает, съеживается, обхватывает голову руками. Танька замечает вдруг, как мелко вздрагивают плечи Санни, как поблескивает слеза на ее щеке. И поднявшаяся было в ней обида тут же испаряется, уступает место состраданию.

     Повинуясь внутреннему порыву, Этайн поднимается со стула, бесшумно подкрадывается к подруге, обнимает ее, шепчет на ухо:

     — Санни, Санни, миленькая! Всё будет хорошо, непременно будет, слышишь? Ты только не теряй надежды — и что-нибудь обязательно придумается! — и вдруг произносит что-то совершенно несообразное, нелепое, самой ей не до конца понятное: — Ну не может наша сказка кончиться плохо!

     Но, кажется, именно эта-то странная фраза и оказывается последней соломинкой, ломающей немое отчаяние Санни: та медленно поворачивает голову к Таньке, смотрит на нее застывшим взглядом, всхлипывает — и вдруг принимается рыдать — громко, не сдерживаясь, тут же заражая этим плачем и ее тоже. И, точь-в-точь как недавно в роще возле Кер-Леона, когда сиду по неосторожности обняла Орли, мир начинает вращаться вокруг Танькиной головы, а пол уходит из-под ног...

     * * *

     — А ты, оказывается, и правда, волшебница! — Санни отрывает голову от столешницы, смотрит на сиду, блаженно улыбается.

     Танька сидит тут же, за столом, и на лице у нее выражение счастливой умиротворенной усталости, как будто бы она только что завершила какую-то работу — трудную, но очень важную. Безмятежно улыбнувшись уголком рта — улыбаться нормально так и не получается, но сейчас ушибленная губа кажется ей совершенным пустяком, не заслуживающим внимания, — она радостно откликается:

     — Что ты, Санни, какое тут волшебство? Если с нами, с сидами, обниматься да вместе плакать, такое очень часто случается! Мне кажется, что у нас в слезах есть какое-то вещество особое — ну, вроде тех, которыми ночные бабочки-самочки самцов приманивают или которыми пчелиные царицы вокруг себя остальных пчел собирают. Я уже знаешь какие опыты придумала! Вот в Кер-Сиди вернемся — попрошу и тебя помочь, поучаствовать!

     Санни, по-прежнему улыбаясь, мотает головой:

     — Нет-нет, Танни, это все-таки что-то совсем другое... Знаешь, на что это похоже? Вот когда ты слышала лиру или крут, или нашу гаэльскую арфу, тебе никогда не хотелось плакать или смеяться, да так, чтобы было совсем себя не сдержать? Помню, когда я совсем маленькая была, приходили к нам часто в дом бродячие певцы — отец их очень слушать любил. И вот заиграл как-то раз один такой певец на лире — а я словно голову потеряла: закричала, из комнатки детской выскочила, да к нему и бегу, словно бы ноги меня сами понесли! Бегу — и сразу и радуюсь, и пла́чу, а спроси меня сейчас, чему я радовалась тогда и отчего плакала — уже и не вспомню. Ну, а няня меня поймала да из залы на руках и вынесла... Так во́т, Танни, со мной ведь сейчас что-то похожее было — я словно в те времена вернулась!

     И тут Танька не выдерживает, радостно подпрыгивает на стуле, так, что Санни бросает на подругу удивленный взгляд. А сида ликует: «нашу гаэльскую арфу» — значит, Санни по-прежнему считает себя хотя бы чуточку ирландкой! Выходит, мысленно она уже в Кер-Сиди, с Падди!

     — А Падди в госпитале, — как бы невзначай бросает Танька, краем глаза поглядывая на подругу.

     — В госпитале... — задумчиво повторяет Санни. — В госпитале?.. Так он жив? — и вдруг радостно кричит: — Жив! Жив, жив, жив!.. О Фрео! Я же сейчас от счастья петь буду!

     И вдруг в самом деле затягивает песню высоким чуть хрипловатым голосом — на непонятном Таньке саксонском языке, протяжную, не сказать, чтобы веселую, скорее печальную, но неожиданно красивую.

     Вслушиваясь, сида шевелит ухом, чуть поворачивает голову — и взгляд ее случайно скользит по лицу принца Кердика. Тот сидит неподвижно, приоткрыв рот, и изумленно смотрит на Санни. Должно быть, странной она ему сейчас кажется: с огромными черными синяками вокруг глаз, с обритой наполовину головой, с длиннющей царапиной на виске, с распухшим разбитым носом — и самозабвенно поющая со счастливой улыбкой на лице. Или в полумраке ничего этого ему не видно — но как такое узнаешь, не спросив?

     А когда песня смолкает, принц тихо вздыхает — и вновь погружается в угрюмое молчание. Увы, и сама Санни тоже грустнеет, опускает голову. И наступает тишина, лишь из-за запертой двери доносятся чьи-то тяжелые шаги и позвякивание металла.

     — Санни! — тихо зовет Танька.

     — А? — еще тише откликается та, не поднимая головы.

     — Ты о чем пела-то? Красиво!

     — Ну... — Санни замолкает, задумывается. — В общем, о птичке на шиповнике. И о любви, конечно... Веришь, Танни, вот могла бы — обернулась бы я птичкой этой и улетела бы отсюда в Кер-Сиди! Я же здесь чужая теперь, совсем чужая! Отец — проклял, братья-сестры — отреклись. Матушку жалко только: плохо ей теперь... — она вновь запинается, всхлипывает, потом продолжает быстрым захлебывающимся шепотом: — А меня... меня отец сначала Хелл отдать хотел... Это у нас все равно как к Гвину в Аннон: руки-ноги свяжут — и в реку или в болото!..

     — Так он раздумал? — радостно восклицает Танька и тут же чувствует, как лиловая краска заливает ее лицо. Вот что-то совсем не то она спросила сейчас... или не так.

     — Ага, раздумал, — вяло кивает Санни. — Решил меня в монастырь отправить: я же христианка, да и сам он теперь тоже. А мне что в монастырь, что в омут — всё одно... Вот как без меня Падди теперь будет? Пропадет ведь — он же как ребенок совсем!

     Танька машинально кивает в ответ. Думает-то сейчас она совсем о другом: о своем дурацком, некрасивом вопросе. И лишь потом до нее доходит смысл услышанного.

     — В монастырь насильно? Как? Мама же такое запретила!.. — сида ошеломленно смотрит на несчастную Санни. — Подожди-ка, подожди-ка... Значит, твой отец крестился? Вот это новость!

     — Ага, — вновь соглашается Санни. — С тех пор, как у нас эти греки объявились, тут много что изменилось. И отец крестился, и старый алтарь Тиу разрушен, и большая церковь строится...

     — Греки? Какие греки? Отец Гермоген? Толстый такой, бородатый, с маленькими глазками? — вопросы сыплются из Танькиного рта, как из рога изобилия.

     — Да не видела я их! — Санни грустно пожимает плечами, отвечает шепотом. — Ко мне нянюшка тайно с гостинцами приходила, вот кое-что и рассказала. Ни о каком Гермогене она не говорила и вообще никого по именам не называла... Нет, вру: про Оффу все-таки говорила! Оффу этого, между прочим, отсюда выгнали с позором — никакой награды он за меня не получил. Не любит отец мой подлецов, вот! А нянюшка — вот кого́ еще жалко, кроме матушки, так это ее: добрая она, заботливая. Сколько ее помню, все время меня балует...

     — Простите, что я вмешиваюсь, великолепная, — раздается вдруг тихий голос принца Кердика. — Должно быть, это монахи из патриаршей миссии, проповедники. Они уже больше года как по Придайну ходят, непросвещенных англов и саксов в Христову веру обращают. У нас в Тамуэрте монахи эти тоже есть. Один священник из миссии, отец Хризостом, часто к нам во дворец приходит — умный, добрый, почтительный. Так-то мы и без того христиане, но он все равно очень много нового поведал — такого, о чем я прежде и не слыхивал.

     — Из патриаршей?.. — задумчиво, едва слышно повторяет Танька. — Но ведь тот монах из хижины тоже говорил о патриархе!

     — Ты о чем, Танни? — Санни недоуменно смотрит на сиду. А та вдруг прикладывает палец к губам, наклоняется к самому уху подруги и тихо шепчет:

     — Я пока до тебя добиралась, чего только по дороге не встречала... Представляешь себе: какой-то монах — ну, тот самый, который отец Гермоген, — здешних бриттов против моей мамы настраивал! И так врал красиво: не захочешь, а поверишь! Знаешь, я думаю, он никак не может настоящим...

     И вдруг Танька обрывает фразу, оглядывается на принца Кердика. А тот сидит, отвернувшись, всем своим видом показывает, что никак этот разговор его не касается... Ой, как вышло-то некрасиво: ну куда это годится, шептаться с подругой, как какая-нибудь невоспитанная девчонка из глуши! А ведь он всё это время был тут же, рядом, — даже тогда, когда они с Санни обнимались да плакали! Ну вот что он теперь о них думает?!

     Охнув, Танька поворачивается к Кердику, тихо произносит, опустив глаза:

     — Простите, принц! Я не хотела вас обидеть... Просто я боюсь, что эти меня услышат... ну, те, которые нас сторожат.

     Принц пожимает плечами, кротко улыбается — и ничего не отвечает. А Санни пренебрежительно машет рукой:

     — Брось, Танни! Эти стражники — нортумбрийские англы из охраны королевы. Они и языка-то камбрийского не знают... Да хоть бы и знали — какая разница? Кто ж нас отсюда выпустит-то?

     Вроде и нового-то Санни ничего не сказала — всего лишь озвучила то, что и так было понятно. Но Танька тут же сникает — словно воздух из нее выпустили. А и правда: что же их ждет-то? Зачем их вообще собрали вместе, зачем держат взаперти уже второй день — и ни о чем не спрашивают, ничего не требуют, ничего не предлагают?.. То есть это она, Танька, здесь второй день, а сколько провели в этой клетушке Санни и принц Кердик — и подумать страшно!.. В клетушке?.. Так ведь и правда клетка — как в университетском виварии! А ее, сиду ушастую, наверное, вообще можно было бы по городам возить и на ярмарках показывать. Эй, почтенная публика, не угодно ли посмотреть на чудо чудное, диво дивное — девчонку с лошадиными ушами?! И, нет-нет, не бойтесь: колдовать она не умеет!

     В реальность Танька возвращается, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Оказывается, Санни настороженно и даже встревоженно смотрит на нее...

     Господи, неужели она что-нибудь вслух выболванила?

     — Я что-то сказала сейчас? — испуганно спрашивает Танька у Санни, переводит взгляд на принца, а потом еще и оглядывается по сторонам, словно бы здесь спрятался кто-нибудь еще.

     Санни качает головой, но ответ ее все равно малоутешителен:

     — Эх, Танни, Танни! Думаешь, я по ушам твоим читать не умею? Они же у тебя совсем опустились — почти до плеч достали. Боишься? Ну и зря! Хочешь, скажу, что с нами дальше будет? — Санни натужно улыбается, потом преувеличенно бодро продолжает: — А будет вот что. Меня зашлют в какой-нибудь дальний монастырь да и постригут — буду в келье сидеть и богу христианскому молиться, пока он меня совсем к себе не заберет. Тебя, скорее всего, заложницей сделают... Эх, спасибо тебе, Танни, за доброту твою да за привет с воли, а только ничего лучшего я тебе не пообещаю!

     Вздохнув, Санни поворачивается к принцу Кердику и продолжает тем же неестественно-бодрым тоном: — А тебе, мой принц, я только одно сказать могу: радуйся, что жив! Раз не убили сразу — значит, вряд ли уже и убьют. Но и не выпустят тоже — даже не надейся! В общем, хорошего ничего не будет, но могло бы быть куда хуже.

     Смотрит Танька на подругу-одногруппницу — и не узнаёт ее, и ужасается. И дело вовсе не в ее разбитом лице и не в охрипшем голосе. Да что же такое случилось с Санни за эти дни?! Словно на много лет старше она стала — и, как иные в старости, изверилась в доброте мира. Такой вот последние свои годы была бабушка Глэдис, та, что жила в «Голове Грифона». Прежде Танька думала, что бабушкино мрачное отношение к жизни — просто примета ее старости, как седые волосы или морщины на лице, — и даже, стыдясь, радовалась иногда про себя, что уж что-что, а такое ей самой точно не грозит. А теперь, глядя на Санни, вновь погасшую после недолгой бурной вспышки радости, она вдруг отчетливо понимает: дело вовсе не в годах, а в чем-то другом: может быть, в жизненных невзгодах, а может быть — и в самом человеке. И тут же в Танькиной памяти воскресает дедушка Эмрис, тоже давным-давно умерший. А ведь и правда, он-то даже на самом склоне лет был совсем другим...

     – Хайре, папэ Амбросиэ!30

     – Хайре, Зелиара!

     Это для пациентов и чиновников, даже для невестки-базилиссы, мэтр Амвросий Аркиатр — главный врач Британии, а для са́мой ушастой и са́мой любимой внучки он просто дедушка Эмрис. Правда, сегодня четверг, «греческий день» — так что дедушка откликается исключительно на имя Амбросиос и говорит с внуками только на греческом языке, да не на нынешнем, безнадежно испорченном и исковерканном оварварившимися потомками эллинов, а на настоящем, как во времена Александра Македонского. Сама же маленькая Танюшка зовется у дедушки по «греческим дням» Зелиарой: так уж перевел он имя Этайн с ирландского.

     По случаю четверга дедушка даже оделся по-особому — в белый хитон, специально сшитый по его просьбе бабушкой Элейн — то есть сегодня она, конечно же, тэтэ Эленэ! Правда, греческого языка бабушка совсем не знает — так что дедушка будет разговаривать и за себя, и за нее. И разумеется, как всегда, расскажет много интересного — например, что-нибудь из жизни богов, которым молились древние эллины. А еще он непременно поведает о лечении какой-нибудь редкой болезни — а Танька, если к этому времени еще не устанет, будет выуживать из дедушкиного рассказа всяческие интересности о лекарственных травах. Сколько же таких полезных растений дедушка специально выращивает в своем маленьком садике: даже удивительно, как они все в нем умещаются!

     И вот Танька семенит рядом с дедушкой, за обе щеки уплетая гостинец — большущий кусок пшеничного хлеба, густо намазанный душистым медом. Мед, по дедушкиному мнению, — продукт не только вкусный, но и полезный — по крайней мере, для тех, кто его, как Танюшка-Зелиара, хорошо переносит. А дедушка важно вышагивает по узенькой садовой дорожке, словно Аристотель возле Ликея, и вдохновенно вещает:

     — Вот ты рассказала мне о своих энтах, о Древобороде об этом, гм... — а ведь их история известна и описана давным-давно. В Фессалии их знали под именем лапифов, а Диодор Сицилийский поведал об их войне с кентаврами. В Британии же с деревьями-воинами встречался некогда Талиесин, который счел их, кхм... творениями Гвидиона. Ну, а в наши времена, э-э-э... если деревья и воюют, то только в руках человека. Вяз дает воинам луки, тополь и ясень — древки стрел, ольха и ива — материал для щитов...

     Сейчас дедушка Эмрис, высокий, худой, велеречивый, то и дело вставляющий в свои рассуждения «гм», «кхм» и прочие странные звуки, сам кажется ей Древобородом, точь-в-точь, как того описывала ей мама, — и даже в волосах у него застряла пара зеленых листочков, оторвавшихся от случайно задетой головой яблоневой ветки. Жаль только, бороды у дедушки Эмриса нет: как истинный римлянин, потомок врача, ходившего в военные походы с армией императора Нерона, он всегда чисто выбрит, не признаёт даже обычных для камбрийцев усов.

     — Но оставим же воинское искусство воинам, — увлеченно продолжает дедушка, — и поговорим лучше об искусстве медицинском — ведь сотни воителей сто́ит один врачеватель искусный! Знаешь ли ты, о Зелиара, как помогают растения нам в лекарском служении? Возьмем хоть этот дуб!

     И дедушка решительно останавливается возле небольшого деревца, изо всех сил пытающегося расти в тени высокого вяза.

     — Посмотри на него, Зелиара! — дедушка простирает руку к тоненькой веточке, дотрагивается до покрытого мучнистой росой листочка. — Чем не Геракл в юности! А бритт, для которого это дерево женского рода, сравнил бы, наверное, дуб с Боуддикой, королевой икенов, — слышала ли ты историю этой отважной женщины, бросившей вызов, кхм... самому Риму?! А между тем дерево это и правда весьма славно своими полезными свойствами. Великий Теофраст утверждал, что по урожаю желудей можно предсказать, какой будет зима, а славный наш с тобою предок, Педаний Диоскорид, прекрасно знал лечебные свойства дубовой коры, лечил ее отваром кровохаркание и колики... Тс-с! Ты только посмотри вот на это чудо!

     Дедушка даже сбивается с греческого языка на камбрийский — так и мудрено ли? На толстой дубовой ветке выясняют отношения друг с другом два огромных черно-бурых жука. Как рыцари на поединке, они наступают друг на друга, высоко приподнявшись на неожиданно длинных и тонких ногах и раскрыв могучие, похожие на оленьи рога челюсти цвета переспелой вишни. Некоторое время жуки толкаются, как два подвыпивших драчуна — и вдруг один из них обхватывает другого челюстями поперек туловища и, смешно пошатываясь, несет к обломанному кончику ветки — а потом решительно сбрасывает вниз. Побежденный, впрочем, не особо унывает: прямо в воздухе он раскрывает крылья и с громким жужжанием уносится прочь.

     — Не бойся жуков-рогачей: они сами на тебя никогда не нападут, — принимается объяснять дедушка, хотя Танька вовсе и не думает никого пугаться. — Всё, что им нужно, — это сок, вытекающий из трещин в дубовой коре. Они пьют его... — гм, ну, как пьянчужки эль в «Голове Грифона» у почтенного сэра Кейра — и, возможно, оттого-то вот так друг с другом и дерутся. Но посмотрим же лучше на вот эти чудесные наросты на дубовых листьях — по свидетельству...

     — Папэ Амбросиэ, а можно еще меда?

     Если бы знала тогда Танька, что это последняя их встреча, — может быть, и слушала бы дедушку Эмриса почтительнее, и не норовила бы убежать поскорее к бабушке Элейн, которая хоть и не говорила совсем по-гречески, и не знала наверняка ни про Теофраста, ни про целебные свойства дубовой коры, но зато всегда находила ей вкусные гостинцы... Может быть, не вертелась бы и не ныла, когда дедушка взвешивал ее и измерял ее рост, может быть, лучше бы запоминала те сведения о болезнях и о лечебных травах, которыми он пытался делиться с внучкой, позабыв про ее возраст...

     Вскоре после того визита, уже в Кер-Сиди, Танька поймала в городском парке такого же жука, принесла домой, посадила в коробочку, пыталась кормить его разными травами и хлебными крошками — но жук ничего не ел, и через несколько дней она обнаружила его неподвижно лежащим брюхом вверх на дне коробочки. А вечером того же дня из Кер-Мирддина к ним в башню принесся гонец с горестной вестью: скоропостижно скончался знаменитый мэтр Амвросий Аркиатр — умер во сне, с улыбкой на лице...

     * * *

     — Великолепная, простите, что я вас бужу... — тихий голос принца Кердика врывается в воспоминания Этайн, возвращает ее в реальность. Сколько же времени прошло с тех пор, как она слушала мрачные пророчества Санни?.. Увы, здесь нет часов — а с другой стороны, ну были бы они, ну узнала бы она время — и что толку?

     А времени, видимо, прошло все-таки немало. Санни, оказывается, спит: угнездилась в углу на какой-то куче тряпья и свернулась калачиком. Стоит на столе миска остывшей перловки — видимо, это ей оставили... Ну почему же она не слышала, как ей принесли еду?..

     — Я что, и правда спала? Даже не заметила... Простите, принц, мне так неловко... — Танька пытается улыбнуться.

     — Это мне́ должно быть неловко, — качает головой принц Кердик. — Но, может быть, у меня не будет другой возможности поговорить с вами. Видите: леди Саннива заснула, наконец, — принц кивает в сторону лежащей на тряпичной подстилке Санни. — Она ведь уже три дня, по-моему, глаз не смыкала. А может, и четыре: здесь, сидя взаперти, легко потерять счет времени... Она ведь ваша подруга, да?

     Танька кивает, не раздумывая: конечно, подруга — как же иначе?

     И только сейчас замечает, каким умоляющим взглядом глядит на нее принц. А тот, помявшись немного и густо покраснев, вдруг горячо, торопливо шепчет:

     — Тогда прошу вас, великолепная, ну предпримите же что-нибудь! Неужели вам не жалко эту прекрасную девушку! У меня сердце кровью обливается от ее несчастного вида и от сознания своей беспомощности! А вы же фэйри... то есть эльфийка... то есть сида... ну, как Святая и Вечная — значит, умеете творить волшеб...

     И вдруг замолкает, оборвав фразу на полуслове, — должно быть, замечает, что Танька яростно мотает головой.

     — Что вы, принц! — восклицает сида, позабыв и про стражу за дверью, и даже про спящую Санни. — Ну какая из меня волшебница! Я немножко болезни лечить умею, и то не самые сложные, да еще иногда могу ненадолго настроение поправить — вот и всё! А когда мне надо всего лишь за себя-то постоять — сразу как та бабочка оказываюсь: только и могу, что напугать — а ни ужалить, ни укусить...

     — Какая бабочка? — принц недоумевающе смотрит на Таньку.

     — Ну... — Танька запинается: вот как объяснить принцу про ту «танцующую» бабочку? — Ну, у некоторых ночных бабочек под тусклыми, невзрачными передними крыльями спрятаны очень яркие задние крылышки. Нападет птица на такую бабочку — а та в ответ крылышки эти ей и покажет, да еще и подпрыгивать примется. Если птица испугается — повезет бабочке! А если не испугается — ну, так бабочку и склюет.

     — Значит, не сможете помочь? — печально заключает принц. — Что ж, буду сам что-нибудь придумывать. Сначала ее спасу — а потом отомщу этим негодяям за всё! — голос принца вздрагивает, а сам он вытягивает тонкую шею и делается похожим на птенца в гнезде, тянущегося за кормом. И это «отомщу» так не вяжется с жалобным голосом и беспомощным видом принца, что Танька, к стыду своему, не выдерживает и хихикает. А потом вдруг замечает на глазах принца слезы. Но уже не успевает остановить свой торопливый язык. Вот ведь никогда не позволяла себе таких дерзостей — а тут...

     — Сколько лет вам, принц? Десять? Двенадцать?

     — Пятнадцать! — гордо отвечает Кердик. — Меня уже давно должны были посвятить в рыцари... Леди, а может быть, вы меня посвятите — вы ведь дочь императрицы, значит, вроде бы, имеете право!

     Танька сидит лиловая-лиловая, от стыда глаза поднять боится: угораздило же ее такое спросить! А в воображении ее помимо воли вдруг вспыхивает странный образ: худющий старик с острой бородкой, наряженный в ржавые доспехи, стоит на коленях перед хозяином какого-то неведомого заезжего дома... Ну да, одна из маминых сказок — про безумного, но полного благородства старика-рыцаря, жившего в далекой стране, расположенной на крайнем западе Европы... А может быть, и принц Кердик тоже безумен?

     — Вы думаете, я сумасшедший? — словно угадав ее мысли, восклицает принц. — Не знаю, может быть, оно и так: у нас во дворце такое творится, что и правда с ума сойти недолго! И все-таки я немного владею мечом — а значит, смог бы хотя бы попытаться отомстить и за эту подлую измену, и за унижение, которому подвергли меня, вас... и прекрасную леди Санниву тоже... а еще — за жизнь своей матери! Весь мерсийский народ любил королеву Сэнэн — и бритты, и англы, и даже саксы, с родичами которых воевали ее отец и брат, Ноуи Старый и Гулидиен Король-над-Королями! Но это не помогло: ее все равно убили...

     — Убили?! — изумленно восклицает Танька. Вот что-что, а такое услышать она не ожидала ну никак! Уж мама точно ни о чем подобном никогда ей не рассказывала — хотя известие о скоропостижной смерти Сэнэн Мерсийской восприняла как большое горе, даже задержалась после похорон в Тамуэрте у короля Пеады куда дольше, чем того требовал обычай. А потом, после маминого возвращения, родители долго обсуждали эту, как они говорили, нелепую и неожиданную смерть, придумывали, как улучшить в Британии подготовку врачей — и ни разу в тех разговорах не прозвучало ни слова о возможном злодеянии!..

     — Да, именно убили — я теперь ничуть в этом не сомневаюсь! — принц Кердик говорит горячо, быстро, взволнованно. — Матушка умерла от пустячной болезни, от легкой простуды — и знаете ли вы, кто ее лечил? Так во́т, лечил нортумбрийский знахарь, который сумел потом оправдаться перед доверчивым отцом! А дальше — ну... вы знаете! Проклятый мирный договор, из-за которого отцу припомнили старую клятву и навязали эту Альхфлед, вдову уже не первой молодости — и тоже нортумбрийку родом!

     — Но ведь... — перебивает Танька — и тут же замолкает. Да, мама никогда не позволяла себе плохо отзываться о новой мерсийской королеве — зато Падди не стеснялся в выражениях, а сэр Талорк — тот и вовсе предупреждал, что Альхфлед ни в чем нельзя не доверять. Да и с чего бы защищать ту, которая держит их в плену?

     — Я знаю, что́ вы скажете! — так же горячо продолжает принц. — Скажете, что при новой королеве Мерсия стала процветать, что у нас не было ни одного мора, ни одного неурожая за все эти годы, что в Тамуэрте и в Уорике появились новые великолепные храмы, что у нас в мире живут англы и бритты, христиане и приверженцы Вотана и Тонара. Но, поверьте, не всё в Мерсии так замечательно! От нас тихо, незаметно уходит всё римское, всё то, что так любила моя матушка... и что до сих пор дорого отцу, что бы там ни говорили! Сначала мачеха всего лишь упросила отца освободить мерсийцев от обязательного изучения камбрийского и латыни — хотя сама-то она владеет обоими языками свободно! Тогда многие англы и саксы облегченно вздохнули: ведь отныне стало можно не учить такие трудные чужие языки! Потом она добилась разрешения вновь, как в давние времена, обращать должников и пленных в рабство — да еще и сослалась на старые римские обычаи. И опять многие возликовали: ведь рабы — это такие нужные в хозяйстве руки! А теперь она ради строительства нового дворца собирается уничтожить наш тамуэртский университет...

     — Университет? — удивленно переспрашивает Танька. — Разве у вас тоже есть университет?

     Принц Кердик качает головой:

     — Отец чуть-чуть не успел. Уже подобрал здание, даже пригласил ученых людей — из Константинополя, из Александрии, из Триполи... А теперь, когда он отправился в африканский поход, Альхфлед вдруг затеяла эту стройку — и, кажется, народ опять радуется. Новый дворец — это ведь понятно, это честь королевства, а университет — это что-то совсем непривычное, чужое, колдовское, опасное... А приехавшие к нам мэтры — они уже разъезжаются кто куда: в Глентуи, на Мону, даже в Думнонию!.. Простите, что я так много говорю об университете, но это была мечта моего отца... и моя мечта тоже. Отец обещал, что там будут учить стихосложению — не только ему, конечно, но мне именно это было очень важно: я хоть и подражаю немного Публию Вергилию Марону, но... — и вдруг, вопреки всякой логике, продолжает, заставляя Таньку перевести уши и глаза на подругу: не проснулась ли, не дай бог! — А еще мне очень важно, чтобы всё было хорошо с леди Саннивой — не знаю, поймете ли вы меня?

     Да что тут понимать-то? Ясно же, что принц потерял голову от Санни — и когда его только угораздило в нее влюбиться? Неужели когда она пела эту песню про птичку, радуясь тому, что жив Падди? Вот ведь как плохо-то — для принца уж точно беда: не полюбит его Санни ни за что! Нет, если принц смог бы что-то предпринять и помочь освободиться хотя бы кому-нибудь из них — это было бы замечательно! Только... Может быть, стихи сочинять он и правда умеет — а вот сражаться — ох, вряд ли!..

     И вдруг, помимо воли, в Танькином воображении появляется Морлео — и сердце ее сжимается в таком неуместном, таком неправильном трепете... С каким же трудом переводит она сейчас свои мысли в правильное направление! Морлео ведь, наверное, сверстник Кердика — а как владеет оружием! Как наяву Танька видит вороненый клинок пиктского меча, устремляющийся навстречу светящейся в солнечных лучах спате калхвинедца... Как-то Морлео сейчас, успел ли уйти из Бата до того, как закрыли ворота? «Морлан», — вдруг вспоминается, как ласково его назвала Орли... Господи, а Орли-то сейчас как, и вообще, что с ней? Танька же, кажется, за всё это время ни разу не вспомнила о подруге — позор-то какой!

     А потом на память ей приходят, конечно же, Кайл и Ладди — где-то они сейчас? Наверное ведь, к Александрии подплывают — а может быть, уже и добрались... и неужели прямо в бой? Ой, мамочки!.. А тут еще и Кердик этот воевать собрался — ох!.. Вот сэра Кихота в той маминой истории в рыцари посвятили — он и отправился сражаться с овцами да с ветряными мельницами. А от принца что ждать? Вряд ли ведь он поступит более разумно!

     А тот по-прежнему смотрит на нее с мольбой и надеждой: ждет, что она то ли посвятит его в рыцари, то ли придумает, как освободить Санни. Ну вот что тут скажешь?!

     Однако слова все-таки находятся. И тон тоже — позаимствованный у университетских мэтров, строгий и важный.

     — Не знаю, вправе ли я посвящать вас в рыцари: на царство помазана я не была, да вряд ли и буду, — голос Таньки звучит так, словно бы она старше принца лет эдак на десять, а то и на все двадцать. — И в любом случае у нас нет меча — а значит, мне будет нечем вас подпоясать. Поэтому... давайте отложим этот разговор на потом!

     И, кажется, закончилась на этом уверенная в себе мэтресса Этайн и вернулась ей на смену маленькая испуганная Танька. Но разве можно это хоть как-то показать? Не зажмуришься, не отведешь глаза — а еще, наверное, надо непременно держать приподнятыми уши!

     — Я понял, — принц кивает, нерешительно поднимает глаза. — Да, должно быть, вы правы, великолепная... Но ведь, наверное, все-таки что-нибудь можно придумать — ну разве можно заточить ее в монастыре!

     Эх, если бы и правда хоть что-нибудь пришло в голову! Вот в древних сказаниях или в маминых сказках всегда непременно находится какой-нибудь выход, какое-нибудь спасение: то Дагда усыпит пленивших его фоморов игрой на волшебной арфе, то Лютиэн сплетет веревку из волос и по ней выберется из башни, а то просто явится кто-нибудь из рыцарей короля Артура и освободит несчастных пленников... А тут на кого или на что надеяться? Даже Санни — уж кому лучше-то знать этот дом? — ничего не придумала... Правда, где-то там, возле Бата, осталась Орли — а она ведь такая: может и правда отправиться на помощь... Но нет, лучше бы Орли даже и не догадалась, где их искать: помочь-то она вряд ли сможет, а вот сама в беду попадет запросто!.. Но если сейчас честно сказать такое принцу — он же или совсем падет духом, или сотворит какую-нибудь глупость — и неизвестно еще, что лучше! Эх, не разминуться, видать, Таньке с «цензором» — придется опять лгать, обещать какое-то неведомое спасение!

     — Хорошо, я подумаю! — решительно заявляет сида — и с удивлением замечает, что «цензор» молчит — совсем молчит, никак о себе не напоминает! И это оказывается так неожиданно, что она даже пугается... Неужели «цензор» так устал от ее лжи, что покинул ее? Объясняла ведь мама: «цензор» — это всего лишь выдуманный Танькой образ, а на самом деле есть только внутренний запрет на ложь, заложенный в сидов Сущностями... Вот сама мама воспринимает этот запрет иначе: у нее просто не слушается язык, но никакой «цензор» ей никогда не является. Счастливая!.. Но ведь если это такой внутренний запрет, то молчание «цензора» — это же одно из двух: либо она перестала быть сидой, либо... Либо не солгала, сказала правду — сама того не поняв, но где-то в глубине души почувствовав. А Танькина рука против воли тянется уже к уху: вдруг оно стало обычным, человеческим?! Но пальцы тут же находят привычный острый кончик — нет, не превратилась она в человека, конечно же... И тогда Танька уже уверенно повторяет:

     — Я подумаю, принц! И, может быть, что-нибудь все-таки придумаю. Может быть, соображу, как вызволить из этой клетки Санни, а может быть — и как освободить нас всех. Только не торопите меня, пожалуйста!

     — Да, великолепная! — принц встает из-за стола и вдруг кланяется ей. А потом опять говорит что-то странное, ни с чем не сообразное: — И... пожалуйста, лучше называйте меня Кэррадок, — так звала меня покойная матушка. А у вас выговор южный, диведский, — точь-в-точь как у нее...

     Глава 25. Мим

     — Значит так, красавица, — Робин больше не ухмылялся, он смотрел на Орли серьезно и внимательно, по крайней мере, так казалось ей в неверном свете горевшей в тулмене свечи, — вот что я думаю. Шериф здешний всяких глеоманов31 да мимов32 привечает, в имение к себе пускает. Вот и нам надо бы на время мимами сделаться. Ты сама-то лицедействовать умеешь?

     — Я? — Орли даже растерялась от неожиданности, а потом энергично замотала головой: где уж ей, девушке с мунстерского хутора, представления показывать! Вот если бы нужно было шерсть спрясть, сшить что-нибудь, еду приготовить — да хоть бы и камнем из пращи пульнуть — тогда еще куда ни шло! А всякие непристойности перед честны́м народом вытворять — такому она не обучена!

     Так примерно Робину и сказала — правда, в достоинство себе неумение это не возвела: наоборот, повинилась.

     Хмыкнул Робин в ответ. Спросил: неужто она и под Рождество «серую кобылу» по Иннишкарре своей не водила, веселыми стишками с хозяевами домов в честь Рианнон не перебрасывалась? Но, увы, и тут оказалось, что нет: о похожем старинном обычае Орли только лишь слышала, а сама-то его и не застала. А тому, что не застала, удивляться не приходилось: до веселья ли, когда в твоих краях уже который год подряд Дал Каш воюют с Эоганахта не на жизнь, а на смерть? Да и тревожить лишний раз древних богов забавы ради — дело опасное. Раньше-то, говаривали старики, возле Корки «кобылу» тоже водили: давали парню в руки лошадиный череп на палке, накрывали белым полотнищем — и потом толпой ходили по домам да под веселые песенки выпрашивали угощение. Правда, бывало такое не в Рождество, а в Самайн, называли кобылу не серой, а белой и славили не какую-то там неведомую Рианнон, а саму Медб. Вот, видать, и дославились — до сожженных хуторов и вырезанных до последнего человека семей.

     Робин в ответ только вздохнул. Потом, правда, все-таки спросил — должно быть, на всякий случай:

     — Песни-то ты хоть петь умеешь? Или играть на чем?

     Снова покачала головой Орли — и тоже вздохнула:

     — Не-а. Слэвин пробовал меня учить на дудочке играть — та́к ничего и не получилось. А петь мне братья запретили, даже подпевать не разрешают. Говорят, что я им все песни порчу.

     — М-да... Ну, и что мы с тобой шерифу покажем? — Робин поднялся из-за стола, прошелся по комнате, то и дело наклоняясь, чтобы не удариться головой об очередную балку.

     — Ну, — Орли гордо вздернула подбородок, — была бы у меня праща — я бы ему точно кое-что показала!

     И поймала изумленный взгляд Робина.

     — Ты откуда по-саксонски знаешь?

     Ирландка пожала плечами:

     — Я по-гаэльски говорю.

     И услышала в ответ:

     — Ты-то мне по-гаэльски ответила, а вот я по-саксонски спросил. И не тебя я спрашивал, а сам с собой рассуждал.

     — Ой! А я и не заметила... Не, я саксонского, почитай, совсем не знаю — это ж не британский!

     — И все-таки поняла! А камбрийский откуда знаешь?

     Снова пожала плечами Орли. И даже чуть не фыркнула: что, дескать, за глупость этот Робин спрашивает, неужто сам не понимает? Однако же сдержалась, чин по чину ответила:

     — Так я сколько уже в Глентуи живу-то — почитай, с самого Белтейна!

     Тут уже Робин посмотрел на Орли иначе — пожалуй, даже с уважением, и с немалым.

     — Хм... Меньше, чем за полгода? Неплохо! А матушка твоя так же язык освоила?

     — Матушка?.. Не, она до сих пор только по-нашему. Ну, так на рынок-то кто у нас всегда бегает? Я и бегаю — а как на рынке в Кер-Сиди без британского? Гаэлов там мало, а кто и бывает — таким торгует, что нам без надобности. Я вот так, на рынке, и по-гречески немножко выучилась! Знаешь, как у них «здрасьте» говорят? «Хэрэ», вот! А как спросить у грека «Почем пять локтей полотна», знаешь?

     — Не знаю. Вот уж полотно мне без надобности! — Робин аж рассмеялся. — Впрочем, как знать: может, на что и сгодится, так что, пожалуй, поучусь я у тебя греческому — только не сейчас... Эх, жаль, твой дар шерифу не покажешь: не оценит точно!..

     — Скажешь тоже — дар! — хмыкнула Орли. — Вон как монах тот ругаться принялся, я ж ничего, почитай, не поняла, только и разобрала, что это по-гречески! А если ты не разбираешь, как тебя ругают, — куда ж это годится?

     А сама, против воли своей, вдруг зарделась от гордости: опять ее сам Робин Добрый Малый похвалил! Правда, тут же на него и обиделась: увидела, что тот смеется, да так, что аж слезы утирает.

     А как отсмеялся Робин да отдышался, так и заявил ей:

     — Да тебе, красавица, никакому лицедейству и учиться не надо! Такое, бывает, сказанешь, что ни один мим нарочно не додумается! Жаль только, что ты всё это по-ирландски говоришь: тебя шериф ни за что слушать не станет. А если он еще и зятька своего непрошеного вспомнит... — и Робин выразительно провел ребром ладони себе по шее.

     Задумалась Орли: и не поймешь, гордиться тут собой или обижаться еще больше? Но желание помочь пересилило обиду.

     — А если я по-британски попробую?

     Робин в ответ только поморщился:

     — А если по-британски... Знаешь, как говорят в здешних краях: «Не пугай лошадей: понесут — не остановишь!» Может, в Бате или в Тамуэрте оно и прокатило бы: там и бриттов полно, и, почитай, все благородные камбрийский знают. А в имении ты только шерифа разозлишь — вот и всё!

     И тут Орли прищурилась, хитро посмотрела на Робина:

     — Значит, сакса я разозлю? А его слуг? Там же и бритты есть: я сама двух девиц видела. Глядишь, они и проведут!

     Робин ладонью по столу хлопнул так, что аж от боли сморщился, — и тут же разулыбался:

     — А вот это мне уже нравится, красотка! Может, и выгорит! Давай, переодевайся! — и, поймав вопросительный взгляд Орли, пояснил: — Вон в куче одежку себе поищи — чтобы поярче была и чтобы бегать и лазать не мешала!.. Да отвернусь я, не бойся! Могу даже наружу вылезти.

     А затем и правда отправился к выходу.

     * * *

     Ждать Робину пришлось долго. Стоя возле закрытой двери, он битый час слушал доносившееся из-за нее бесконечное шебуршание, перемежавшееся частыми вздохами. Наконец дверка в склоне холма распахнулась, и из темноты тулмена высунулась рыжая голова с двумя длинными косами, а потом выбралась и вся Орли, одетая в когда-то богатое, но уже основательно потрепанное и выцветшее платье — саксонского покроя, красное, с белыми, расшитыми цветочными узорами воротником и манжетами. Выбралась — и тут же гневно налетела на Робина:

     — А скажи-ка, откуда это всё добро тут взялось? Твои дружки-разбойнички награбили? Или ты сам?

     Тот только в ответ только плечами пожал:

     — Ты когда-нибудь слышала, чтобы старый Хродберт кого-нибудь убил или, там, последнее отнял? А уж после разговора с Хранительницей... Не выдумывай, в общем! И давай-ка сыщи себе пояс — без него у англов девушки не ходят! На дальней стене посмотри — там много что висит!

     И Орли, по-прежнему недовольная, но присмиревшая, снова скрылась в тулмене. Однако на этот раз пропадала она там недолго. Вскоре же из глубины землянки раздался ее радостный крик:

     — Ух ты! Да это же праща! Настоящая! Робин, ми-и-иленький! — и тут же вдруг почему-то: — Эй, дорогу!

     С этим-то криком Орли из тулмена и выскочила: лицо раскрасневшееся, рот в улыбке до ушей, зубы блестят, как жемчужины. Бежит Робину навстречу — и веревочную пращу над головой раскручивает. Тот от неожиданности аж в сторону шарахнулся — потом только разглядел, что праща-то пустая, незаряженная.

     Поманил Орли пальцем:

     — Эй, красавица! Вот уж воевать мы точно не будем — с шерифовой дружиной все равно не справимся... Своего-то рыцаря не забыла?

     Орли, похоже, даже не сразу и поняла, о каком рыцаре речь: остановилась, задумалась. Потом встрепенулась:

     — Дар ивы-то? Что ты, Робин! Я его крепко-накрепко к веревочке привязала да на шею повесила — нипочем не потеряется! И записки Этнин тоже при мне!

     И опять засияла — того и гляди, снова пращу над головой раскрутит!

     Посмотрел Робин на расхрабрившуюся ирландку, вздохнул:

     — Вот что, красавица! Оставь-ка ты пращу в тулмене — спокойнее будет... — и совсем уж было собрался в тулмен вернуться — чтобы тоже одеться, как миму подобает.

     Да только еще раз на Орли глянул — а та глазами хлопает, побледнела — и не поймешь: то ли расплачется сейчас, то ли в драку полезет.

     Поморщился Робин, вздохнул, рукой махнул:

     — Ладно, оставь при себе, так и быть, — только спрячь получше... Ох, и влипнем мы с этой пращой!

     А Орли, все еще бледная, но уже ободрившаяся, опять удивила. Улыбнулась чуточку:

     — Ой, Робин, Робин! Чем тебе так моя праща-то не угодила? Гляди, как я могу!

     Подобрала с земли камень, взвесила на ладони. Показала на старый сухой вяз, стоявший шагах в пятидесяти.

     — Видишь дупло? А теперь смотри!

     Вложила камень в кожаное ложе, вскинула руку, ловко закрутила пращу над головой. Хлопо́к — и камень понесся к дереву, прямо к едва приметной дырочке в стволе. Глухой стук — и он исчез в дупле.

     Орли опустила руку, гордо посмотрела на Робина, приосанилась.

     — Вот так!

     Посмотрел на ирландку Робин, покачал головой. Задумался. Помолчал, переводя взгляд то на лицо Орли, то на зажатую в ее руке пращу. Наконец спросил:

     — Хм... Слушай, красавица... А если я себе кружку на голову поставлю — сможешь сшибить и меня не задеть?

     Тут Орли и сникла:

     — Не, лучше не надо. Мало ли что: одинаковых камней не бывает, ошибиться недолго.

     А Робин вдруг улыбнулся. Кивнул Орли:

     — Вот и я не смог бы. Ладно. Подожди здесь, я сейчас.

     И исчез в тулмене.

     * * *

     Суэйнсуик, деревенька, выросшая век назад на месте сгоревшей камбрийской фермы, с виду мало изменилась со времен королевства Хвикке. Все так же тек между ее домов ручей Лэм-Брок, славившийся своей целебной водой, все так же плескалась в нем пятнистая форель. Всё такие же деревянные хижины под высокими двускатными крышами стояли вдоль его берегов, всё так же — или почти так же — звучали голоса живших в этих хижинах людей, разговаривавших на германском наречии. Лишь бывалый и внимательный путешественник, обошедший разные англосаксонские королевства вдоль и поперек, может быть, удивился бы, прислушавшись к говору здешних крестьян и узнав по нему англов с севера Мерсии. И в самом деле, люди эти были переселены сюда Пендой, отцом нынешнего мерсийского короля, лет тридцать назад с верховий Трента на место изгнанных саксов.

     Если верить заставшим те времена старикам, поначалу англы роптали и мечтали о возвращении на берега родной реки. Со временем, однако же, они пообвыклись на новом месте, а родившаяся уже в Суэйнсуике молодежь и вовсе стала считать эти края своей родиной. Однако до конца деревня, пожалуй, все еще не оправилась: об этом говорили и разбросанные тут и там между построек темно-зеленые пятна крапивы, извечной спутницы старых пожарищ и развалин, и длинный заброшенный дом с провалившейся посередине крышей, стоявший в стороне от остальных, но на самом видном месте, словно нарочно напоминая о событиях давно прошедшей войны. Нехорошие слухи ходили об этом доме: будто бы до сих пор обретается в нем зарубленный в те давние времена сакс, будто бы выходит он по ночам из развалин, и горе тому, кто повстречается ему на пути...

     Вот в этот-то дом и привел Робин Орли. Привел — и велел ждать, носа наружу не высовывать, — а сам отправился на поиски какого-то Свамма. Кто такой этот Свамм, объяснять он так и не стал, лишь буркнул на прощание «сама увидишь». И осталась растерянная Орли одна среди обломков гнилых досок да глиняных черепков. Вот и сыскала она деревянную колоду, подтащила ее к большой щели в стене, да на колоду эту и уселась.

     Ждала, ждала Орли возвращения Робина — а тот всё не возвращался и не возвращался. И скоро она совсем заскучала: темно, одиноко, словом перемолвиться не с кем. Попыталась было сквозь щель деревню разглядеть — только не видно было почти ничего, лишь жнивье да ивовые кусты. Тогда вытащила Орли из-за ворота своего бронзового рыцаря. Сначала просто его рассматривать принялась, а потом, как в детстве, когда играла с деревянной куклой, заговорила на два голоса — за себя и за него.

     — Эй, рыцарь мой верный, что слышно о ши о нашей?

     — Почтенная госпожа моя! Обошел я весь Придайн, видел и великих королей, и доблестных воинов, и благочестивых монахов, и дерзких разбойников, спрашивал всех их о нашей ши — и не дождался ответа.

     — Видел ли ты следы ее на здешних дорогах, верный мой рыцарь?

     — Обошел я все дороги Придайна, почтенная моя госпожа! Видел я следы и людей, и коров, и свиней, даже след огромного груагаха повстречал возле Хабрен, но следов нашей ши не встретил.

     — Искал ли ты ее в заезжих домах, верный мой рыцарь?

     — Был я в заезжих домах и Кер-Мирддина, и Кер-Леона, и Бата, вдоволь мяса наелся, славным элем допьяна напился...

     Как Орли про эль вымолвила — так сразу вдруг и замолчала. Вспомнила, что Этнин из-за этого самого эля гейс нарушила, — и проснулась у ирландки в сердце притихшая было тревога. Полезли в голову всякие нехорошие мысли — одна другой противнее. Вот рыцарь этот — разве для того он ей ивою подарен, чтобы с ним, как с куклой, играть? Или зачем, например, было страшного косматого великана-груагаха всуе поминать? Почудилось ей даже, что груагах уже и к дому явился, смотрит на нее сквозь щель в стене огромными глазищами. Одному только Орли и порадовалась — что подружку-ши свою вслух по имени так и не назвала: авось еще большей беды на нее не накликала!

     Когда вернулся Робин, Орли так и сидела у дальней стены на колоде, уткнувшись лицом в подол платья и обхватив голову руками. Услышав скрежет несмазанных дверных петель, она тут же встрепенулась, подскочила. Стремглав подбежала к двери, встала в проходе. И ахнула. Воскликнула:

     — Вот это да! Это же настоящий фэй... — и осеклась.

     И правда, было чему удивиться: рядом с Робином стоял крохотный человечек, едва достававший тому макушкой до пояса, однако же взрослый и даже немолодой, с несколькими светло-желтыми прядями поседевших волос в темно-рыжей шевелюре. Стоял он на совсем коротких, почти младенческих, ножках, отчего туловище его казалось несоразмерно длинным. Но вид человечек имел очень опрятный, даже щегольский: чисто выбритое чуть полноватое лицо, ровно подстриженные короткие волосы, явно новенькая красная туника и такие же красные штаны до колен. А еще — желтые кожаные башмаки, несоразмерно большие для его роста.

     Слегка переваливаясь, человечек подошел к Орли, остановился перед ней, посмотрел снизу вверх, оценивающе обвел взглядом. И надолго застыл, прижав палец к пухлому подбородку. А у Орли в голове все это время только одно и вертелось: «Человек или фэйри? Фэйри или все-таки человек?»

     Наконец Робин прервал молчание:

     — Ну, что скажешь, Свамм? Годится ли она на что?

     Спросил по-ирландски. Это Орли отметила, удивилась — и мысленно Робина поблагодарила. Должно быть, это он нарочно — чтобы она тоже поняла. А то принялись бы эти двое между собой по-саксонски балакать — и попробуй хоть что-нибудь разбери!

     — На вид — так себе, — отозвался человечек тоже по-ирландски неожиданно звучным низким голосом и потрогал у себя под глазом — должно быть, намекнул на все еще красовавшийся на лице у Орли синяк. — Однако же то, что я расслышал снаружи, мне понравилось. Но дай мне еще подумать.

     Тут Орли еще больше встревожилась. А ну как убедит Робина коротышка этот не брать ее с собой в дом шерифа! Ну... Тогда она сама туда пойдет, благо теперь при праще! А камней можно и по дороге насобирать, так-то!

     Однако Робин, стоявший сейчас у человечка за спиной, заулыбался и подмигнул Орли. Кивнул: мол, всё идет как надо.

     — Что ж, Орли, вот теперь можно тебе моего дружка и представить. Свамм это, лицедей, мне не чета, когда-то перед самим королем Пеадой представления давал.

     — Здешние меня Сваммом прозвали, — с важным видом принялся объяснять крошечный человечек. — Грибом, значит. А так-то я Эрк ап Кэй, родом из Думнонии... Эй, ты чего оробела, десси? Подменышей не видала, что ли? — и вдруг расхохотался: — Видишь, с кем связалась — что старина Робин, что я! Ну всё, теперь берегись: пока саму такой же, как мы, не сделаем — не отстанем!

     — Эй, Свамм! Не пугай девочку, — Робин грозно глянул на человечка, и тот сразу же умолк, насупился. — Ей и так досталось. Да и не за шутками твоими она сюда аж из-за Диведа пришла.

     И ухмыльнулся: — Сам бы ты ведь столько нипочем не прошел, а?

     Раньше, может быть, Орли и сама похихикала бы вволю над смешным неуклюжим человечком. Но тут вдруг подружку свою холмовую вспомнила, которая даже врагов своих жалела, — а Свамм-то этот разве враг? Ну, и что смешного-то в росте его? И вдруг так жалко ей Свамма стало! Правду ведь Робин сказал: ну вот разве пойдешь куда-нибудь далеко на таких коротеньких ножках? И от врага ведь на них тоже не убежишь!.. Да только разве дело это, над маленьким да беспомощным смеяться?!

     Вспыхнула Орли как маков цвет. О том, что даже самые крошечные фэйри еще и как умеют за себя постоять, от нахлынувших чувств и позабыла вовсе. Воскликнула с досадой:

     — Эх, Робин, Робин! А говорят, ты бедных не обижаешь!

     — Это Свамм-то бедный? — хмыкнул Робин в ответ. — Мне до Свамма... Ты сама-то на него посмотри! Чтобы я — да в такой роскошной одежке расхаживал!

     Орли и повернулась к Свамму — а тот опять смеется, только теперь уже тихо-тихо, рот ладонью зажал, а сам на нее искоса поглядывает. А потом взял да и поклонился Орли — низко-низко, будто королеве:

     — Ох, и спасибо тебе, девчушка, что за меня вступилась! Только мы с Робином давно как братья — обид друг на друга не держим. Бывает, он надо мной смеется, а бывает, что и я над ним!.. А ты, Робин, небось, всё мне завидуешь? Вот и завидуй молча: тебе-то, чай, полотна на портки поболе моего надобно!

     И оба, Робин и Свамм, покатились со смеху. А ошарашенная Орли так и осталась стоять да Свамма рассматривать. Только видела она его теперь уже иначе, совсем другим. Да это же истинный герой, никак не меньше Кухулина! Вот всякий ли смог бы так смеяться над своей немощью?! Да если бы у нее самой такие ноги, как у него, были...

     Как о ногах Орли подумала, так в испуге чуть не перекрестилась — да в последний миг остереглась: а вдруг он и правда фэйри-подменыш, среди людей живущий, а веры Христовой все равно не принявший! А уж как она о подменышах задумалась, так и пропавшую Савин вспомнила, и то, как Этнин на тех злосчастных посиделках всем настоящие сидовы уши показала... А у Свамма-то уши обычные, человеческие!

     А как отсмеялись старые друзья, так и взял Свамм Орли в оборот. Первым делом зыркнул на нее строго-престрого — так что та о его крошечном росте враз позабыла. Потребовал:

     — Давай-ка всё еще раз расскажи!

     Орли, и так растерянная, даже не поняла толком, что́ от нее хотят. Принялась было, как Робину в «Белом олене», все их с Этнин злоключения рассказывать — начиная с самого похищения Санни. Но Свамм быстро прервал:

     — Не то! Весь свой разговор с бронзовым рыцарем повтори — про сиду, про дороги, про следы! Как будто нас тут нет!

     Тут Орли еще больше растерялась. Промямлила чуть слышно:

     — Не... Я так не смогу... Кто ж такое на людях делает?.. — и раскраснелась, глаза потупила.

     Свамм в ответ лишь фыркнул недовольно:

     — Вот мы, мимы, и делаем! И тебе придется — если, конечно, ты, и правда, хочешь подружек своих вызволить! А теперь гляди!

     И вдруг вытянулся во весь свой невеликий рост, горделиво расправил плечи, выставил вперед ногу. А затем чуть нараспев произнес густым солидным голосом по-камбрийски:

     — Уезжаю я нынче надолго, Кайна, жена моя! Смотри же за хозяйством, как полагается, да на нового соседа нашего не заглядывайся!

     И тут же словно подменили Свамма: он нелепо отклячил зад, всплеснул маленькими пухлыми ручками, состроил умильную улыбку и заверещал тоненьким пронзительным голоском, совсем не похожим на недавний:

     — Ах, Йестин, муженек мой, возвращайся поскорее!

     Орли даже рот открыла от изумления: слыхать-то про мимов она прежде слыхала, а вот представлений их до сих пор так и не видела... Но не успела она опомниться, как Свамм выпрямился, хитро посмотрел на нее — и гордо заявил уже своим обычным голосом:

     — Вот так это и делается, девчушка! — а потом подмигнул и добавил: — Ну что, будешь у меня учиться?

     * * *

     Обучать Орли лицедейству Свамм решил у себя дома. Днем, правда, к нему не пошли — Робин отговорил: «ни к чему лишний раз в деревне светиться». Вот и сидели они втроем до самых сумерек в заброшенном саксонском доме. Свамм принялся было прямо там показывать всякие нужные для мима штучки, да только быстро от затеи от этой отказался: чересчур темно оказалось. А потом как-то неприметно завязалась беседа. Говорили о том о сем: о здоровье, о видах на урожай в Мерсии и в Думнонии, о родных местах Орли, о былых путешествиях Свамма по Британии. Свамм сумел то ли припомнить, то ли выдумать множество смешных историй, так что Орли, на время позабыв обо всем, вволю нахохоталась. А вот Робин отмалчивался: других слушал, а о себе не рассказывал ничего. Обсуждать недавние странные события в Бате он тоже не захотел: сказал лишь, что надо посмотреть, как оно будет дальше, — и как-то незаметно перевел разговор на целебные источники. Молчали и о самом главном — о судьбе Этнин и Санни. Да Орли об этом и заикнуться лишний раз боялась: а ну как какой-нибудь злой ши подслушает! И только когда изрядно стемнело, Робин выглянул наружу. Выглянул — и призывно махнул рукой: пора идти!

     За дверью на Орли обрушился противный мелкий, но хлесткий дождь. Роскошное саксонское платье тотчас отяжелело и облепило тело, а косы намокли и гирями потянули голову к земле. Как же не хватало ей сейчас плаща с капюшоном! Вот и брела Орли следом за Робином, сгорбившись и стуча зубами от холода. Брела и про себя гадала: что-то за жилище у Свамма, у этого не то человечка, не то фэйри: дом хоть это или тулмен подземный, а то и вообще какое-нибудь дупло в большом дереве? И найдется ли там у него очаг, рядом с которым можно было бы обсохнуть и согреться? А Свамм шел вразвалочку позади нее с безмятежнейшим видом, словно бы не замечая льющейся с неба воды. И не просто шел, а еще и напевал что-то совсем несуразное — да еще почему-то и по-гаэльски:

     Мой дедушка умер и мне завещал

     Шесть славных лошадок и к ним еще плуг,

     Таю́дли тиу́м, таю́дли тиу́м!

     Мыши в амбаре, в котле и вокруг!

     Лошадок я сбыл и корову купил -

     Жаль, дед не узнал, как хитер его внук!

     Таюдли тиум, таюдли тиум!

     Мыши в амбаре, в котле и вокруг!33

     Первый куплет Орли прослушала с раздражением, после второго заулыбалась. А после третьего, в котором неугомонный наследник променял корову на теленка, даже подхватила припев. И странное дело: стоило ей запеть, как холод словно бы отступил, перестал чувствоваться. Ну, не чудо ли? А уж когда простак из песни остался совсем гол как соко́л, Орли про дождь и вовсе позабыла — хохотала до упаду! И даже не заметила, как добралась до Сваммова жилища.

     Оказалось, зря она беспокоилась. В доме жил Свамм, в доме! В самом что ни на есть настоящем и большом, в каменном, даже с гленскими стеклами в больших окнах. И жена у Свамма оказалась вполне обычной бритткой — так что даже нашлась подходящая для Орли одежда. Куда хуже пришлось Робину: вот уж ему-то ни во что Сваммово было бы не влезть точно! Так что пока Робин сушился у очага, Орли, переодетая в сухое, с наслаждением дремала, усевшись на скамеечку и привалившись к стене.

     Сваммова жена Гвен, черноволосая женщина средних лет, неожиданно высокая и худощавая, странно и даже забавно смотревшаяся рядом с коротышкой-мужем, оказалась гостеприимной и заботливой. Мало того, что она подобрала Орли подходящее платье, так еще и досыта накормила незваных гостей. И даже предложила им дорогого греческого вина — чтобы отогреться.

     От вина Орли вежливо, но решительно отказалась. Для себя она еще в заброшенном доме решила: раз перед Этнин провинилась — значит, должна теперь сама ее гейс соблюдать! На гейс, не уточняя, и сослалась. Но вот когда Гвен предложила ей ненадолго прилечь, то не устояла, поддалась искушению. А очутившись в кровати, поняла, что «ненадолго» не получится: встать она себя уже не заставит!

     Гвен ласково посмотрела на засыпающую Орли, понимающе улыбнулась и тихонько вышла из комнаты, погасив напоследок свечу. А Орли осталась блаженствовать в чистой и мягкой постели и сквозь дремоту слушать доносящиеся из-за перегородки обрывки разговора, перемежающиеся стуком кружек:

     — Что ты затеял хоть, старина Робин? Зачем тебе к Неметоне понадобилось?

     — Я всю правду сказал тебе, Свамм! Хочу ей добром за добро отплатить. А если Неметона над Мэйрион моей сжалится, позволит ей в Глентуи вернуться — я хоть со спокойной душой в Сид уйду, когда отец позовет.

     — Всё надеешься, Робин?

     — Ага, Свамм. Как мне жить-то иначе?

     — Я тоже надеялся. Всё детство верил, что явится за мною настоящая матушка — в белом платье, с золотыми волосами... Смешно сказать: когда я уже с труппой славного Пирана по стране разъезжал — и то всё ее среди зрителей высматривал. А теперь давно уже не жду. Да и куда мне от Гвен от своей? Отъездил старый Свамм по миру, всё! А ведь и ты уже не молод, дружище! Подумай: может, ну́ их, холмы-то?

     — Это потому, Свамм, что Гвен тебя и правда любит. А Мэйрион моя, я же вижу, до сих пор по рыцарю своему тоскует. Так что ей, может, без меня только лучше будет. А я... У меня же и метка сидова на теле есть, и перстень отцовский в матушкином доме хранится... Ну, давай еще по одной, что ли?

     Глава 26. Ночной разговор

     «Я что-нибудь придумаю! Что-нибудь придумаю!»

     Танька повторяет это уже который раз — мысленно, боясь произнести вслух. Ведь даже Санни не предложила никакого выхода — Санни, которая выросла в этом доме!

     А в памяти сиды, сто́ит ей только отвлечься от привязавшейся фразы, тут же всплывает голос королевы Альхфлед — вежливый, приветливый, но все же с едва заметной фальшивой ноткой. Видимо, не ошибается поверье, будто бы фэйри чуют любую ложь. Вот и Танька почуяла — и даже почти не удивилась, когда после радушного приглашения в гости оказалась заперта в этой комнатушке.

     Сейчас Танька чувствует себя совсем одинокой. Да, в комнате она не одна, но ни с кем и словом-то не обмолвишься! После нескольких бессонных ночей тяжелым, беспокойным сном забылась Санни. Прямо за столом со счастливой улыбкой заснул обнадеженный Танькиным обещанием несчастный принц Кердик... то есть Кэррадок. Наверное, королева Сэнэн баловала сына, звала «любимым»34 — а теперь вот досталась ему злая мачеха, точь-в-точь как в нянюшкиной сказке про веретено... И, конечно же, Таньке вспоминается еще один Кэррадок — героически погибший в Думнонии брат бабушки Элейн, тот самый, в смерти которого толстый греческий монах обвинил Танькину маму. Ох, и странная, и загадочная эта история!

     А в комнате кромешная тьма, и даже сидовское ночное зрение не помогает. Сало в светильнике давно выгорело, и он погас, испустив напоследок шлейф удушливо-вонючего дыма, совершенно забившего все остальные запахи. Но зато Танька больше не прячет уши, и теперь они замечательно ловят самые разные звуки — а звуки доносятся со всех сторон. Вот пошевелилась, ойкнула и тяжело вздохнула спящая Санни, вот прошептал во сне что-то по-камбрийски Кердик — то ли «рука», то ли «сытый»: слова эти звучат так похоже... А вот переругиваются о чем-то на саксонском языке двое мужчин за стеной — шепотом, лишь изредка в речи их прорываются слова в полный голос. Жаль, не понять ни слова — вдруг что-то важное?.. Эх, вот что мешало ей и правда походить в Университете на курсы мерсийского языка — или хотя бы у Санни языку поучиться!.. Санни? Да ведь она же здесь! Но разве можно ее будить?

     Скрипит далекая дверь, и вот уже кто-то тихонько идет по залу, чуть шаркая ногами. Шелестит, цепляясь за настланную на пол солому, длинная одежда — женское платье, что ли? Но шаги при этом не похожи на женские. Странно! И почему-то тревожно.

     Тем временем человек в длинной одежде явно приближается. Вот совсем рядом раздается голос англа-стражника, уже знакомого, того самого, что приносил еду. И опять, конечно же, не понять ни слова! А вот кто-то стражнику отвечает — уверенно, повелительно — и отчего-то очень знакомым голосом...

     Вдруг тихо лязгает железо, затем приоткрывается дверь. Отсвет факела, темный силуэт низенького человека в рясе. Глаза сиды быстро приноравливаются к освещению, и Танька отчетливо различает пухлое красное лицо, курчавую бородку и маленькие, похожие на вороньи, черные глазки. Отец Гермоген!

     Опасливо глянув на сиду, монах поворачивается к стоящему рядом стражнику, кивает. Тот выходит вперед, манит Таньку громадной ручищей:

     — Зу, э́лвин, гэ ут!

     Сердце у Таньки проваливается куда-то вниз, замирает. Перехватывает дыхание. Вдруг напоминают о себе тягучей ноющей болью все недавние ушибы и раны: и стертые ноги, и разбитая губа, и сломанный зуб. А следом, заставляя забыть о боли, в голове взрывается дикая смесь самых разных чувств и мыслей: испуг, гнев, недоумение — а еще любопытство. Откуда здесь взялся отец Гермоген — словно почуял, что его здесь вспоминали?! Что ему от нее, от Таньки, надо? И почему этот негодяй вообще на свободе — ведь сэр Талорк отвел его в Бат?

     Тем временем в комнату входит стражник. Двигаясь осторожными шагами, он приближается к сиде, тяжелой глыбой нависает над ней, протягивает к ее плечу толстенную руку — но, едва дотронувшись, опасливо ее отдергивает, поворачивается в сторону отца Гермогена. Однако там лишь благоразумно прикрытая дверь, из-за которой доносится тихое бубнение на греческом языке: «О катэко́н эн воифе́йя то эпси́стоу»... Хвалебная песнь царя Давида, верное средство от нечистой силы! Вот ведь как: пришли за сидой — а сами-то ее боятся, особенно этот трусливый греческий монах!

     Таньку боятся — но и ей самой страшновато. На мгновение в ней даже просыпается дикое, первобытное желание испуганного зверька: нырнуть под стол, затаиться, спрятаться. И, повинуясь ему, сида даже чуть приподнимается со стула и заглядывает под столешницу. Приподнимается — но тут же вновь садится. На смену непроизвольному порыву вдруг приходит понимание: нет, так нельзя! Тебя все равно найдут, только еще и перевернут всю комнату вверх дном, переполошат Санни и принца... Да и надо же разобраться, в конце концов: чего от тебя хотят?

     Вздохнув, Танька решительно поднимается из-за стола и тихо, стараясь никого не разбудить, скользит к выходу. А стражник — тот не церемонится с пленниками: шагает следом за ней тяжело, громко, напоследок с силой хлопает дверью, гремит связкой ключей.

     Потом они долго, пробираясь между столами и спящими вповалку на соломенном полу воинами, идут через длинный зал: впереди — отец Гермоген, за ним на изрядном расстоянии — Танька, а позади всех — стражник. Наконец монах распахивает дверь.

     Во дворе Таньку встречает глубокая ночь. Капает мелкий дождик, звезд совсем не видно, лишь ущербная луна размытым силуэтом проступает сквозь низкие облака. И опять в голове вспыхивает глупое звериное желание: рвануться, побежать куда глаза глядят, забиться в какое-нибудь укромное место, а то и перемахнуть через стену... Это ведь так просто: люди — они же сейчас почти ничего не видят: что толку с этого жалкого факела!

     И вновь Таньке удается справиться с собой. Ну разве можно оставить в беде подругу и этого принца — странного, бестолкового, но все-таки так располагающего к себе?! Вдруг в памяти всплывает фраза из маминой сказки: «Ты всегда будешь в ответе за того, кого приручил». А значит, надо обязательно взять себя в руки, чего бы это ни стоило! Взять — и пройти весь путь — чтобы потом, может быть, вернуться к друзьям. А для начала — подавить в себе эту дурацкую дрожь в коленках, на что-то отвлечься, лучше всего — на смешное... И вдруг Танька и правда хихикает: в голову ей приходит неожиданное сравнение. Вот ведь как забавно получилось: рыжая сида с острыми звериными ушами сейчас оказалась на месте принца из сказки, а настоящий принц — на месте то ли рыжего лиса, то ли вообще розы!

     Где-то вдалеке то и дело раздается пронзительное «ки-ви́и» — так кричат хорошо знакомые Таньке крупные бурые в пестринку совы35. Попискивая, в мокрой траве возится какой-то мелкий зверек — то ли лесная мышь, то ли полевка. Топоча и фыркая, дорожку перебегает деловитый ежик. А Танька тем временем продолжает воевать со своим страхом. Ах, тебе страшно от неизвестности? Ну так считай, что ты просто на экскурсии, просто вышла послушать звуки ночной природы — как на практике с мэтром Финном!

     Возмущенно стучит кулаком под ребро тут же проснувшийся «цензор» — оказывается, ему не нравится, даже когда ты лжешь лишь самой себе! Впрочем, и без «цензора» поверить в увлекательную прогулку, наверное, не вышло бы: не успевает Танька пройти и сотни шагов, как стражник позади что-то громко и грозно кричит на своем языке — то ли ей, то ли отцу Гермогену. Монах тут же поворачивается и, подслеповато вглядываясь сиде в лицо, вдруг торопливо выкрикивает по-камбрийски — хриплым дрожащим голосом, совсем не похожим на тот, каким он вещал калхвинедцу в Уэстбери:

     — Стой, стой, отродье преисподней! Иди в дом!

     И правда, сейчас они стоят возле небольшой, но опрятной, ухоженной хижины. Через приоткрытую дверь Танька замечает сполохи слабенького огонька, а доносящийся из нее легкий запах расплавленного воска подсказывает: горит дорогая свеча наподобие церковной. И вновь становится боязно: неужели же ее решили поселить здесь, отдельно от друзей?.. Но нет, это вряд ли! В хижине явно кто-то есть: даже на расстоянии слышны шорохи и шумное, прерывистое дыхание. А может быть, это часовня? Да, пожалуй, на то похоже: с чего бы в обычном доме жечь церковные свечи? И что с того, что на домике нет ни шпиля, ни даже креста: говорила же Санни, что христиане появились здесь совсем недавно! Ну, не успели еще обустроиться — вот и объяснение! И Танька, чуть успокоившись, смело заходит внутрь, опередив и стражника, и отца Гермогена.

     Однако внутри хижина оказывается вовсе не похожей на часовню. Никаких икон, никакого убранства. Застеленный соломой пол, прямоугольный стол, небольшой очаг, несколько скамеек. На скамейках сидят двое мужчин в черных рясах: один, в черной круглой шапочке — горбоносый сухощавый старик с курчавой бородой, второй, с непокрытой головой — средних лет толстяк с бритым лицом и с огромной, занимающей почти всё темя, тонзурой.

     При появлении Таньки толстяк с тонзурой тотчас же вскакивает, отступает к дальней стене и размашисто крестится. Горбоносый же не двигается с места и вдруг заговорщицки подмигивает сиде — однако вслед за тем повторяет жест толстяка36. А стражник-англ тут же больно сжимает Танькино плечо сильными пальцами.

     — Станд роу, де́рин! — рычит он сиде прямо в ухо. Та вздрагивает от неожиданности, пошатывается — но все-таки удерживается на ногах.

     А двое мужчин в рясах молча разглядывают ее.

     Вскоре, однако, бритый обладатель тонзуры нарушает тишину. Кашлянув, он обращается к своему товарищу на койне — языке, заметно отличающемся от хорошо знакомого Таньке классического греческого, но все таки не настолько, чтобы быть ей совсем непонятным:

     — Ну, и каково твое мнение, отец Хризостом?

     — Похожа, — выносит вердикт горбоносый. — Той же породы, что и их Хранительница. А может, и правда дочь...

     — Здешняя королева узнала ее, — кивнув, перебивает бритый. — Да, это Этайн. Танка — кажется, в семье ее называют так.

     — Странное имя, — задумчиво откликается горбоносый отец Хризостом. — Не похожее ни на бриттское, ни на гаэльское. Встречается разве что у остроготов, но у них оно мужское.

     — Воистину странное, — соглашается бритый. — И само наречие, на котором Немхэйн общается с дочерью, тоже удивляет. Брат Ансельм, прежде бывавший в Далмации и во Фракии, вроде бы признал в нем язык славян.

     — Славян? — по-прежнему задумчиво переспрашивает отец Хризостом — и тут же сам себе отвечает: — Впрочем, почему бы и нет? Пела же Немхэйн славянскую песню на свадьбе Пеады... Что ж, это можно и проверить!

     И вдруг, повернувшись к Таньке, с ласковой улыбкой спрашивает ее на чудно́м, полупонятном языке:

     — А́ли мя разби́раши, отрокови́че?

     Вот так! Только что этот монах рассматривал и обсуждал Таньку, словно бы та была экспонатом в музее, а теперь вдруг пытается говорить с ней на мамином языке, на языке Учителя! На языке, на которым они с мамой обсуждали самое сокровенное, на языке колыбельных песен раннего детства: нянюшка Нарин пела их на камбрийском, почему-то упорно избегая родного ирландского, а мама — на русском...

     А изобразить добрую улыбку пытается теперь уже и толстяк с тонзурой — только получается это у него плохо, фальшиво: глаза остаются всё теми же — настороженными, враждебными.

     Ну, и к чему устраивать это нелепое представление, к чему лживо улыбаться, к чему коверкать мамин язык?! Отчаянная обида захлестывает Таньку, слезы застилают глаза. И, позабыв про всё, она вдруг устремляет взгляд на отца Хризостома и горячо восклицает по-русски:

     — Да зачем же вы лжете! Зачем пытаетесь казаться добрыми — а сами... Вы и принца обманули, и короля Пеаду!..

     И тут же отец Хризостом, задумчиво кивнув и так и не спрятав улыбки, поворачивается к товарищу:

     — Да, несомненно, она ответила по-славянски. Но это, однако же, не наречие тех племен, что осели на Балканах. Я думаю, так изъясняется какая-то отдаленная ветвь славян — возможно, те, что живут на востоке за Эльбой, — и, тут же вновь повернувшись к сиде, дружелюбно продолжает, сначала на том же языке, похожем на исковерканный русский: — Благо́дарам тя, де́войче! — а потом, перейдя вдруг на камбрийский: — Дитя мое, с чего ты решила, что тебя обманывают? Мы и вправду хотим тебе добра.

     — Добра? — фыркает сида в ответ. — И поэтому держите взаперти меня и моих друзей?

     — О, это для вашего же блага, дитя мое! — бойко откликается отец Хризостом всё с той же дружелюбной улыбкой. — Здешние англы — они очень злы и на несчастных бриттов и гаэлов, и на народ холмов. А ведь бедный принц Кердик — наполовину бритт. Что же до несчастной твоей подруги, согрешившей с гаэлом, то это поистине чудо, что она спаслась от мучительной смерти. Так что возблагодарите господа нашего Иисуса Христа за то, что он надоумил королеву так вовремя приехать сюда и взять вас под защиту! А иначе бы... — и монах, перекрестившись, печально вздыхает.

     А Танька подавленно молчит, пытаясь осмыслить услышанное. Ну не была она готова столкнуться с такой явной, бесстыдной ложью — да еще и в устах почтенных ученых людей! Нет, среди преподавателей в Университете, конечно, попадались и лукавые, и неискренние, и несправедливые, как мэтр Бонифаций. Бывало и так, что на лекциях им рассказывали о каких-то вещах, которые позже опровергались, — но это же были просто ошибки, а не осознанная ложь!

     И, конечно же, ей опять не удается скрыть своих чувств! Сида чувствует, как щеки ее прямо-таки вспыхивают огнем — должно быть, они вот-вот станут совсем фиолетовые!.. Нет, лицо-то можно попытаться спрятать, наклонив голову, но как быть с ушами?.. Они же сейчас откинутся совсем назад, чуть ли не к затылку, как у разъяренной собаки!

     Но отец Хризостом, видимо, совсем не разбирается в сидовых ушах. И понимает он поникший Танькин вид, должно быть, по-своему. Чуть заметно кивнув кому-то за ее спиной, он елейным голосом произносит:

     — Фиск, мин би́рэ, а́лин хэ́о, уэ́лдэ!

     И Танька ощущает, что железная хватка стражника, все это время сдавливавшего ее плечо, вдруг ослабевает.

     А отец Хризостом, смиренно опустив глаза, вновь обращается к ней:

     — Дитя мое, я думаю, мы сможем вывезти вас отсюда — всех троих, прямо в Камбрию, в Кер-Сиди.

     Сердце Таньки вдруг подпрыгивает в груди, принимается бешено колотиться. А следом и уши радостно взмывают вверх — вот только маленький червячок сомнения никуда не девается. А еще в голове у сиды упорно крутится мысль: она ведь точно где-то уже слышала имя этого монаха!

     А отец Хризостом, выдержав паузу и печально вздохнув, между тем продолжает:

     — Правда, нам придется уговаривать королеву — она ведь боится отпускать вас в такой опасный путь! Но... Брат Якоб, — отец Хризостом кивает на прислонившегося к стене толстяка, — кажется, придумал выход.

     Отец Хризостом опять ненадолго замолкает — а затем продолжает совсем тихо, почти шепотом:

     — Дело в том, что королева очень надеется на помощь нашей миссии. Только вот оказать ее мы не в силах: не знаем средства. Но, может быть, то, в чем она нуждается, известно тебе? Тогда мы бы смогли помочь ей — и заодно уговорить ее отправить вас в Глентуи под надежной охраной.

     И тут вдруг в разговор встревает толстый брат Якоб. Перебив велеречивого отца Хризостома, он немедленно переходит к делу:

     — Скажи, дитя, что ты знаешь об эликсире, возвращающем молодость?..

     Брезгливо поморщившись, отец Хризостом бросает на брата Якоба недовольный взгляд. Тот сразу же обрывает фразу, склоняет голову и принимается шептать какую-то молитву. А отец Хризостом, скорбно покачав головой, продолжает:

     — Ох... Воистину, Господь даровал брату Якобу не только живой ум, но и чересчур поспешный язык. Но, дитя мое, не держи обиды на смиренного служителя Святой Церкви. К тому же брат Якоб со свойственной ему прямотой сказал то, что он думает. Да, он полагает, что вашей почтенной матушке ведома тайна этого эликсира... И, поверь, брата Якоба можно понять. Все ведь знают, что леди Хранительнице определенно больше полувека от роду. Однако согласись, дитя мое, что с виду ей не дашь и двадцати лет!

     «Хризостом, Хризостом, — вертится всё это время в голове у Таньки. — Откуда же я знаю это имя?»

     А отец Хризостом замолкает и, вперив в нее печальный взгляд, застывает явно в ожидании какого-то ответа.

     «Хризостом?» — вновь мысленно переспрашивает себя Танька — и вдруг находит ответ! Да уж не тот ли это самый отец Хризостом, которого так расхваливал доверчивый принц Кердик, — «умный, добрый, почтительный»?.. Выходит, всё, что надо и монахам, и королеве, — это секрет вечной молодости сидов? Эх, знали бы они, чем приходится за эту молодость платить — может быть, ее и не пожелали бы вовсе!

     И в воображении своем Танька переносится на два года назад, в те жуткие осенние дни.

     * * *

     Приближение обновления мама почувствовала заранее, недели за полторы. Как Танька узнала уже потом, первое, что мама тогда сделала, — написала кучу распоряжений на случай своей смерти — для Сената Британии, для Малого Сената Глентуи, для своей семьи... И только потом уже организовала себе, как она это назвала, «кокон для превращения». В маленькой комнатушке на нижнем этаже Жилой башни служители быстро обустроили не то спальню, не то больничную палату — с точно такой же увешанной всяческими приспособлениями кроватью, как у папы в клинике, и с целым шкафом лекарств. Вскоре в башне плотно обосновались тетя Бриана и мэтресса Нион, а папа стал необычно рано возвращаться из Университета. И все втроем каждый вечер надолго пропадали в этом «коконе», а потом папа еще обсуждал с тетей Брианой какие-то врачебные дела, связанные с маминым здоровьем.

     Спустя примерно неделю из Алт Клуита примчался взволнованный Ладди — и еще несколько дней Танька провела вместе с ним в тревожном ожидании. И, наконец, настал вечер, когда мама со всеми попрощалась. Вышло это на редкость буднично, вовсе не страшно — как будто бы она просто куда-то надолго уезжала. А потом за мамой окончательно закрылась дверь ее «кокона»...

     На следующий день в Кер-Сиди объявили, что леди Хранительница заболела, неприятно, но не очень тяжело. Новые приятели-первокурсники Таньке, конечно, сочувствовали — но особо за ее маму никто из них не беспокоился. А Танька теперь каждый раз после занятий стремглав неслась в Жилую башню, не задерживаясь ни на миг. Очутившись же дома и наскоро перекусив, она, вопреки обыкновению, не спешила тотчас в кровать, а устраивалась возле «кокона» в беспокойном ожидании новостей. Вслушивалась в доносящиеся из-за двери звуки — тяжелое прерывистое дыхание, редкие тихие стоны, еще более редкие бессвязные слова на камбрийском и на русском... Провожала тревожным взглядом тетю Бриану и ее добровольных помощниц нянюшку Нарин и мэтрессу Нион каждый раз, когда те ныряли в «кокон». Встречала выходивших из «кокона» расспросами: как там мама, всё ли с ней в порядке, когда она поправится?.. Но мэтресса Нион всегда лишь лучезарно улыбалась в ответ, а нянюшка пожимала плечами — и обе молчали. Тетя Бриана же отделывалась короткими дежурными фразами: «пока нет причин волноваться», «всё идет как положено» — а сама каждый вечер, едва дождавшись папу, сразу же отправлялась вместе с ним в мамину библиотеку. Папа доставал с полки два-три тома полного пособия по физиологии сидов, вооружался самодельным словариком и принимался что-то надиктовывать тете Бриане, переводя с «сидовского» языка на камбрийский. Та внимательно слушала, кивала головой, делала пометки в своей тетрадке — а потом, случалось, посылала нянюшку Нарин за какими-то снадобьями в клинику...

     День пролетал за днем, а у мамы, казалось, ничего не менялось. Изредка она на час-другой приходила в себя — и тогда к ней тут же устремлялись и тетя Бриана, и мэтресса Нион, и нянюшка — а вот Таньку в «кокон» не пускали ни в какую.

     Однажды, уже ближе к концу обновления, когда папа и тетя Бриана вроде бы чуточку повеселели, Таньке все-таки удалось выпросить разрешение навестить маму после учебы. Как же радовалась она тогда, с каким нетерпением ждала конца последней пары! А по дороге домой даже забежала ненадолго к своему новому приятелю Олафу и нарвала у него в саду целую корзинку вкусных краснобоких яблок — угощение для мамы.

     Только вот угостить маму так и не получилось. Увидев корзинку, тетя Бриана тут же развела руками и покачала головой, так что растерявшаяся Танька едва не расплакалась. Правда, тетя сразу же и объяснила, в чем дело. Оказалось, что именно в эти дни у мамы вовсю рассасывалась старая печень и вместо нее отрастала новая. Поэтому-то мама уже больше недели ничего не могла есть и вообще приходила в себя очень редко и очень ненадолго. Какие уж тут яблоки!

     Чуть успокоившись, Танька осторожно протиснулась в узкую дверь «кокона», бесшумно подбежала к кровати — и растерянно остановилась.

     Мама лежала в постели без сознания — маленькая, беспомощная, неподвижная, свернувшаяся калачиком. Лохмотья отставшей кожи на покрытой черными струпьями зеленоватой щеке, спутанные волосы, кровавые разводы на совсем недавно перестеленной простыне — и тяжелый «больничный» запах, заполнявший всю комнату, куда более сильный, чем в коридоре. Конечно же, мама никак не отозвалась на Танькин голос, лишь чуть заметно шевельнула ухом — но, скорее всего, это было просто случайным совпадением.

     Кажется, целую вечность Танька просидела, тихо всхлипывая, у маминого изголовья. Потом до ее макушки дотронулась теплая, вкусно пахнущая мятой и ромашкой рука.

     — Пойдем, рыжик! — тетя Бриана ласково провела ладонью по Танькиной голове. — Всё у мамы твоей идет хорошо, не печалься. Еще дня четыре — и встанет она на ноги. Может, даже сразу и очнется. А может, еще денек побродит в забытье по комнате — иногда бывает и так, но это не страшно — надо всего лишь запереть дверь.

     * * *

     Тогда, конечно же, всё закончилось благополучно. Как раз на пятые сутки после того посещения мама окончательно пришла в себя. Обошлось даже без хождения по «кокону» в беспамятстве: как по-научному объяснила тетя Бриана, на этот раз обновление не затронуло коры больших полушарий головного мозга. Похудевшая, ослабшая, но удивительно помолодевшая, казавшаяся теперь лишь немного старше Таньки, мама в считанные дни вернулась к обычной жизни и к обычным делам — разве что поначалу чересчур быстро уставала. Сбросившие с себя груз забот папа и тетя Бриана стали говорить даже, что на этот раз обновление, хоть и началось на целых два года позже обычного, прошло на удивление гладко, без серьезных осложнений. И только Танька, не раз примерявшая мысленно на себя недавнее мамино состояние, никак не могла отделаться от преследовавшего ее страха. Липкая, неприятная мысль то и дело пробиралась к ней в голову, заставляя лиловеть от стыда и прятать глаза: «Какие же люди счастливые! Пусть они и стареют, пусть и рано умирают, но зато они знают сидовские обновления лишь со стороны, а не как мама и не как потом придется узнать мне!»

     Мыслью этой так хотелось поделиться с мамой, не для того, чтобы та ее поддержала, — наоборот, чтобы помогла прогнать! Но разве можно было напоминать маме, только что прошедшей обновление, о ее недавних муках? И Танька, улучив момент, прямо в Университете заговорила с тетей Брианой — вернее, уже с мэтрессой Брианой: одно дело дом, совсем другое — Университет!

     — Что ты, Танни! Да разве можно роптать на такое! — мэтресса Бриана ахнула, всплеснула руками. — Ты даже представить себе не сможешь, как много людей согласилось бы и на куда бо́льшие мучения, только бы не стареть!

     — А почему нельзя не стареть без этих мучений, без обновлений? — не подумав, брякнула тогда в ответ Танька — и сама себе ужаснулась. Ну надо же было такое сказануть: мало тебе вечной молодости, так еще чтобы и без мучений! Глянула на тетю — не обиделась ли? Но нет: та смотрела на нее по-прежнему ласково — правда, еще и как-то необычно задумчиво... Смутившись, Танька все-таки продолжила: — Ну, или пусть бы каждый мог сам решить, кем ему быть, — хотя бы раз в жизни, как те два брата, Элронд и Элрос, один из которых выбрал судьбу сида, а другой — судьбу человека!

     Но мэтресса Бриана, увы, не знала ничего ни об Элронде, ни об Элросе: она ведь вообще никогда не слышала сказок о Срединной Земле. Оттого-то, должно быть, и поведала она тогда Таньке совсем о других существах — и не о людях, и не о сидах.

     — Давай-ка я тебе кое-что покажу, Танни, — мэтресса Бриана жестом пригласила Таньку к себе в кабинет, усадила там за стол, разлила из термоса кофе по двум чашкам. — Есть у меня в лаборатории один мальчик, Гури ап Ллара, старательный такой, терпеливый и очень наблюдательный. Так вот, как-то раз задался он вопросом, как это так у нас в стаканчиках из червячков-личинок получаются мушки. И принялся он мушиные куколки резать и смотреть под микроскопом — выяснять, что в них делается на первый день, что на второй, что на третий, что на четвертый, что на пятый... Всё развитие куколки зарисовал — до самого вылупления мушки. И знаешь, что оказалось?

     Мэтресса Бриана выдвинула ящик стола, вытащила, немного покопавшись, пухлую папку. Разложила по столу листочки пергамента. Загадочно улыбнулась:

     — Посмотри-ка, Танни, для начала вот этот рисунок. Видишь? Почти всё старое разрушается — и мышцы, и внутренности. Остаются мозг, нервные узелки и волокна — а еще сердце и будущие яичники — ну, или семенники. И больше почти ничего! А теперь смотри вот сюда! — мэтресса Бриана пододвинула к Таньке другой листок. — Видишь: вот это — растущее крыло, а вот это — будущая нога. Вот тут видны новые мышцы, а тут прорастает трахея. Всё это развивается из особых зачатков, которые есть уже у червячка, но по-настоящему трогаются в рост только после того, как он превращается в куколку. Ну, сообразила, к чему я тебе это рассказала?

     Увы, не поняла тогда Танька ничего. В том и призналась, честно покачала головой. Мэтресса Бриана огорченно вздохнула.

     — А подумай-ка получше, Танни!.. Ладно, подсказываю. Допустим, старое в куколке разрушилось бы, а вот этих самых зачатков в ней не оказалось? Что бы с такой куколкой стало?

     — Ну, погибла бы, конечно! — Танька недоуменно пожала плечами. — Только при чем тут это всё, мэтресса Бриана?

     — А очень даже при том! — мэтресса Бриана даже чуть нахмурилась — правда, тут же улыбнулась. — Ты книгу-то про устройство своего тела читала? Помнишь, что происходит с вами при обновлениях: старые органы разрушаются, а новые развиваются из стволовых клеток, хранящихся в особых обновительных железах? А у обычных людей новому-то вырастать и не из чего: никаких обновительных желез у нас отродясь не бывало... Ну вот, кофе совсем остыл! — мэтресса Бриана отхлебнула из своей чашки и чуть слышно вздохнула. — И ничего уж тут, Танни, не поделать!

     В общем, хоть и поняла тетя Бриана Таньку, хоть и не обиделась на нее, но ничем и не утешила. Вышло, что у людей одна судьба, а у них с мамой — другая: людям — стареть, сидам — каждые десять лет мучиться. А удастся ли хотя бы когда-нибудь эту несправедливость исправить — разве что через много столетий, когда ученые придумают, как управлять старением. И, хоть домой она вернулась и не совсем уж в расстроенных чувствах, мама почувствовала неладное. Пришлось во всем признаваться — и в своих размышлениях о старости и об обновлениях, и в разговоре с тетей Брианой. Вот тогда-то Танька и услышала впервые историю про остров Нуменор, жители которого решили оружием завоевать себе бессмертие, но добились лишь страшного наказания. Кажется, мама пыталась объяснить ей на этом примере, что такие сложные проблемы нельзя решать поспешно и без должных знаний — но Танька поняла рассказ по-своему...

     И на следующий день ей приснился кошмар.

     Громадная, неотвратимая волна надвигалась с моря, накатывалась на землю. Была глубокая ночь, усыпанное звездами серебро неба освещало мирно спящий город, так похожий на родной Кер-Сиди. Потом волна обрушилась на дома, погребла под собой и людей, может быть, вовсе и не повинных в том, что их соотечественники дерзнули пойти войной на страну вечной юности, и домашних животных, наверное, даже не подозревавших ни о старости, ни о смерти, а просто живших рядом с человеком, верно служа ему из века в век. А когда море успокоилось, на месте цветущего края ничего и никого не было — одна бескрайняя свинцово-серая рябь.

     Этайн, как Лютиэн, летучей мышью носилась над волнами, тщетно стараясь найти кого-нибудь живого, выплывшего — а потом вдруг поняла, что в обличье крошечного зверька у нее не хватит сил помочь даже маленькому ребенку. И тогда она, позабыв обо всем, обернулась собой настоящей — и, бескрылая, рухнула в равнодушно колыхавшуюся под ней воду...

     * * *

     Воспоминания пронеслись вихрем, оставив после себя частый пульс в висках и дрожь в коленях. Исчезли и мама, и тетя Бриана, и свинцовые волны над Нуменором. Танька по-прежнему стоит в маленькой хижине перед двумя монахами, а третий прячется где-то за ее спиной, рядом с англом-стражником. Смуглый, бородатый, чем-то похожий на демона с иконы, изображающей Страшный суд, отец Хризостом все так же неотрывно смотрит на нее, ожидая ответа...

     — Нет никакого эликсира! — решительно заявляет Танька. — Нет и быть не может!

     Снова нетерпеливо вмешивается толстый брат Якоб:

     — Значит, колдовской обряд? Или тайный ход из башни в ваш этот самый Аннон?

     «Нет же! Не обряд и не ход! Не ищите ни снадобий, ни заклинаний, ни путей в волшебные страны: ничего такого у нас нет! Просто мы с мамой другие!» — горячие, взволнованные, честные слова уже готовы вырваться на свободу, и лишь в последний миг внезапная мысль останавливает Таньку: «Да ведь если я сейчас прямо откажу им — они же ни за что не выпустят отсюда ни меня, ни Санни, ни принца! А так все-таки остается какая-то надежда — хотя этот монах, отец Хризостом, конечно, и лжет!»

     — Я постараюсь всё объяснить. Но мне надо подумать, подготовиться... — как же тяжело даются сиде эти слова! И как же настороженно слушает их притаившийся где-то в груди, прямо возле трепещущего сердца, «цензор»! Слушает, явно недовольствует — но пока все-таки молчит, словно бы сомневается!.. Преодолевая тягучее сопротивление своего мучителя-«цензора», Этайн тихо произносит: — Только дайте мне, чем и на чём писать!

     И, окончательно успокаивая его, тихо, едва слышно, добавляет:

     — Правда, я боюсь, мое объяснение вам не поможет...

     Глава 27. Навстречу друг другу

     — Так, девочка, вот это уже лучше! Только выходи к зрителям помедленнее... Ну что это такое? Расправь плечи, не сутулься!.. Ладно, годится. Теперь говори свои слова!.. Да не «дулькис» же, а «дукис» — от этого весь смысл меняется!.. Ну вот что с тобою делать?

     Свамм, примостившись на скамейке возле окна, наблюдал за старавшейся изо всех сил Орли. То и дело он давал ей какие-нибудь указания, потом иногда одобрительно кивал, иногда сокрушенно качал головой. Стоявшая рядом со Сваммом Гвен тоже внимательно следила за происходящим, но почти все время молчала, стараясь никак не выдать своих чувств. Лишь после одной особенно нелепой ошибки ирландки она не удержалась: чуть слышно хихикнула и тут же прикусила губу, смущенно спрятав глаза. Увы, Орли этот смешок все-таки расслышала — и, густо покраснев, выскочила из дома, хлопнула дверью, разревелась. Гвен поспешила следом и вскоре привела ее обратно — еще всхлипывающую, но уже робко улыбающуюся. А потом, сменив Свамма, сама взялась за ее обучение. Теперь вместо требовательных и чуть насмешливых указаний Свамма в комнате слышался мягкий, одновременно и решительный, и успокаивающий голос Гвен:

     — Погоди-ка, не торопись! Давай попробуем еще разочек... Умница, отлично! А теперь еще раз!

     Вот так Орли и провела весь день. С раннего утра и до самой темноты она училась выступать перед зрителями у Свамма и Гвен: жена Свамма тоже оказалась бывшей лицедейкой. Вдвоем те попытались вбить в голову бедной девушке с мунстерского хутора едва ли не всё, что знали и умели сами. И, несмотря на все старания, под конец чуть не опустили руки.

     Нет, Орли вовсе не была бестолковой или чересчур неуклюжей. А когда она поддалась уговорам и, сначала смущаясь, но потом осмелев, повторила весь свой разговор с бронзовым рыцарем, Гвен ее даже чуточку похвалила. Беда у Орли оказалась совсем другая — но непоправимая. Мимы — они ведь не только считали себя наследниками римского театра, но и представления свои обычно давали на латыни — пусть и на испорченной, вульгарной. Ну, разве что в деревнях, случалось, переходили на камбрийский. А Орли...

     А Орли по-настоящему хорошо говорила только по-гаэльски. Даже по-камбрийски она хоть и бойко тараторила, но чудовищно коверкала слова — сама это понимала, но ничего с собой поделать не могла. А с другими языками дело обстояло и того хуже: она могла с горем пополам объясниться на греческом койне и кое-что понимала на вульгарной латыни, но самостоятельно не могла связать на ней и двух слов. Ну, и еще знала несколько слов и фраз на саксонском: успела нахвататься по дороге. И всё. А хуже всего было то, что выучить нужные для представления слова, не понимая их, Орли была не в состоянии совершенно. Ну и как ей было выступать перед публикой — молча, что ли?

     Конечно, ни поправить Орли камбрийский язык, ни, тем более, научить ее латыни времени не было. Вот и принялись лицедеи искать какой-нибудь другой выход. Сначала Свамм по неосторожности предложил: а пускай ирландка ирландку и играет, — и даже придумал ей такие слова, чтобы можно было обойтись одними лишь гаэльским и ломаным камбрийским. И ведь вроде бы выходило неплохо. Только вот Орли слова эти повторять наотрез отказалась, да еще и обиделась. Очень уж позорная доля ей доставалась — и для нее самой, и для всего ее клана. Еще бы: много ли чести в том, чтобы корчить из себя перед шерифом подвыпившую драчливую бестолочь, какими любят представлять себе ирландцев их давние враги саксы? И тогда Свамм предложил кое-что другое, да настолько удачное, что Орли приободрилась и даже дуться на него перестала.

     И все-таки обида, пусть и недолгая, похоже, не прошла для Орли бесследно. Ночью она долго не могла заснуть, хотя постель ее была по-прежнему мягкой и свежей, да еще и никто больше не разговаривал за перегородкой. Сон к Орли все не шел и не шел, зато в голову ей лезли всякие мысли, одна другой неприятнее. А вдруг Слэвин забыл ее, нашел себе в Африке или Египте какую-нибудь нахальную девицу? Девица эта вдруг отчетливо нарисовалась в ее воображении: нагая, пышнотелая, полногрудая, с распущенными смоляно-черными волосами до колен; она то бесстыдно кривлялась перед Орли, то льнула к смотрящему на нее телячьими глазами Слэвину, обнимала его смуглыми руками... Полноте, одернула себя Орли, нашла о чем думать! Да пусть лучше Слэвин изменит ей, чем погибнет!

     А следом вспомнились попавшие в беду подруги — Санни и Этнин. Вот уж о ком сто́ит сейчас беспокоиться! Со Слэвином-то, может, сейчас всё и в порядке — да, в конце концов, грех воину бояться битвы! А вот девчонки — их же могут как овец зарезать, и даже колдунья-ши Этнин, поди, за себя не постоит — опять врагов своих пожалеет... Выходит, нельзя им с Робином завтра ошибиться, никак нельзя!

     Орли тяжело вздохнула, повернулась на другой бок, принялась гнать от себя смурные мысли. Образы и Слэвина, и подруг стали отступать перед картинами родной Иннишкарры — изумрудных лугов, петляющей среди них голубой Ли, знакомого домика с островерхой соломенной крышей... Забылись и война, и пожар, и бегство. И наконец пришел долгожданный сон.

     В красном саксонском платье она стояла с пращой и камнем перед беснующейся толпой. Перекошенные бородатые лица вопили — на разных языках: гаэльском, британском, саксонском, греческом — но все одно и то же: сбей, сбей, сбей! А над этой толпой, как Иисус на иконе в соборе Кер-Сиди, на высоченном деревянном кресте был распростерт Робин. Но голова его вовсе не лежала безжизненно на плече, как на том изображении Спасителя. Нет, Робин держал ее прямо — и на темени его виднелась прозрачная и блестящая, как вода в водопаде, стеклянная кружка, до половины наполненная янтарным элем.

     «Сбей! Сбей! Сбей!» — голоса становились всё громче, всё настойчивее. Откуда-то она знала: если она собьет эту кружку камнем, отпустят и Робина, и девчонок. И вот Орли сделала шаг вперед, подняла руку. Завертелась, засвистела веревка...

     Камень, вращаясь, медленно плыл по воздуху. А Робин спокойно смотрел, как он приближается, — и улыбался...

     * * *

     Едва над дальним холмом показался желто-оранжевый краешек солнца, в имении шерифа Кудды закипела жизнь. Пусть даже в гости к шерифу пожаловала сама королева, дел-то хозяйственных никто не отменял. А уж для челяди от таких важных гостей стало только больше хлопот.

     Вот так и Мабин: толком даже не проснулась, а уже отправилась за ворота с двумя ивовыми корзинами, полными откипяченного господского белья. А что она не выспалась, так это немудрено: третью ночь уже маялась бессонницей — с того самого дня, как королева прямо в хозяйском имении пленила древнюю богиню Сулис. Разве ж уснешь, если в голову только и лезут всякие страхи? Вот что будет теперь с родниками Кер-Ваддона: вдруг они потеряют целебные свойства или вовсе иссякнут? А уж о том, что ждет несчастных камбрийцев, если старые боги от них окончательно отвернутся, лучше и не думать! И ведь ни Мабин, ни Севи вовсе не хотели такой беды. Хитрая Севи — та надеялась даже, что Сулис избавит их теперь от строгого и жадного хозяина. А получилось вот так...

     Опустив голову, сонная и печальная Мабин добрела до ручья, вывалила мокрое белье на берег, села рядом. Вспомнила вдруг, как еще три дня назад она беззаботно хвасталась перед осторожной, даже трусоватой Севи тем, что поила госпожу ручьевой водой. С того-то хвастовства все беды и начались: вот надо же было поблизости оказаться самой Сулис верх Ноденс!.. А ведь не так уж и обманывала Мабин свою хозяйку: ручей-то здешний и правда почитался целебным. Может, и не такой большой силой, как в источниках Кер-Ваддона, обладала его вода, но англы из Суэйнсуика ею вовсю лечились... Эх, видно, и правда не терпит волшебный народ никакой лжи!

     Мабин сидела на покрытой росой траве, не замечая, как промокает ее одежда, и никак не могла заставить себя взяться за полоскание белья. Мысли в ее голове сменяли одна другую, становясь все печальнее и печальнее. Почему же Сулис, могучая богиня-целительница, так легко позволила себя схватить? Неужели же была права старая ключница Хедра, когда говорила, будто бы прежние боги после ухода короля Артура вовсе лишились своей силы? А может, и Неметона, родная сестра Сулис, склонила голову перед богом христиан как раз-таки от своего бессилия?

     Вздохнула Мабин, потянулась было за пахнущей мылом хозяйкиной нижней рубахой — и раздумала, махнула рукой. Совсем уж страшная мысль пришла ей в голову: а что, если Сулис — не сестра Неметоны, а сама Неметона и есть? Говорил же прибившийся как-то раз к слугам на ночлег бродячий друид-ирландец, будто бы Морриган, Бадб и Неметона — не три сестры, а три обличья одной и той же богини! Так отчего бы не быть у нее и четвертому обличью, и пятому?.. А уж если королева из народа англов пленила Хранительницу Британии — это же беда, какой, кажется, не бывало на Придайне со времен окаянного тощего Вортигерна! Ну, и зачем стараться, полоскать тяжеленное белье, если теперь всему конец?! И случилось это из-за нее, из-за дуры!

     Снова в воображении Мабин нарисовалась хитроватая, ленивая, однако добрая и веселая Севи, с которой она вечно то ссорилась, то мирилась. Вспомнился и немолодой, но все равно красивый и ловкий рыцарь-элметец Эйдин ап Кинвелин, тот, что давно заглядывался на Мабин и однажды пообещал ее выкупить и взять в жены. Мабин после этого даже стала втайне от всех приглядываться к уютным домикам в предместье Кер-Ваддона... А теперь, похоже, все ее мечты разбились вдребезги! И так горько и досадно стало несчастной Мабин, что она разрыдалась во весь голос.

     Опомнилась Мабин от отчаянного крика. Кричала девушка — совсем рядом, громко, испуганно, почему-то по-ирландски. Мабин только одно слово и разобрала — «банши». Ну, кто такие банши, она представляла себе хорошо: эти фэйри водились и на Эрине, и на Придайне, только камбрийцы называли их иначе — гурах-и-рибин, старухи полосы́. Не дай бог услышать плач и стенания гурах-и-рибин: тот, кого она помянет в своем крике, недолго проживет на этом свете! Вот и испугалась Мабин не на шутку. Подскочила она, корзину опрокинула, заозиралась по сторонам — а никакой страшной старухи-то нигде и не оказалось!

     Зато совсем поблизости обнаружились двое каких-то непонятных людей — старик и девушка. Старик был невысокого роста, с бритым лицом и по-римски коротко остриженными желтоватыми волосами. Одетый в ярко-красную куртку, украшенную зелеными узорами, и в узкие желтые штаны, он мог бы, пожалуй, сойти за щеголя-богача — вот только на его одежде красовались многочисленные заплаты и следы штопки. Девушка же, ростом чуть повыше старика, плотненькая, какими бывают хорошо знакомые с сельским трудом молодые крестьянки, и прямо-таки ослепительно рыжая, была наряжена в поношенное красное саксонское платье, расшитое цветочными узорами на манжетах и воротнике. Вцепившись в руку своего спутника, она с ужасом смотрела на Мабин — а старик, закусив губы и весело блестя глазами, едва сдерживал смех. И выглядела эта пара так странно, так нелепо и потешно, что слезы у Мабин тут же высохли, а на губах ее сама собой нарисовалась улыбка. Даже страх — и тот не то чтобы совсем улетучился, но изрядно ослабел. Однако опасение все-таки осталось.

     — Где это вы увидели банши, почтеннейший? — осторожно спросила Мабин — и снова осмотрелась вокруг. Потом, не дожидаясь ответа, решила на всякий случай повторить вопрос по-ирландски — как уж умела, конечно. Так-то до разговоров с ирландцами, кроме, разве что, друидов да монахов, Мабин обычно не снисходила и вообще очень их не жаловала — за драчливость, за неумеренную любовь к крепкому элю, а главное — за былые разбойничьи набеги, память о которых на родине ее предков передавалась из поколения в поколение. Но когда где-то рядом прячется гурах-и-рибин — тут уж с кем угодно заговоришь с перепугу!

     Ирландский язык, по правде говоря, у Мабин получился своеобразный — почитай, одни камбрийские слова, перековерканные на гаэльский лад. Так что едва лишь старик вопрос услышал, как тут же не выдержал, расхохотался. Да и девушка, хоть его руку и не отпустила, заулыбалась и покраснела, да так густо, как только рыжие и умеют. А потом вдруг и вовсе удивила — заявила, произнося камбрийские слова с противным ирландским выговором:

     — Да это же мы тебя́ за банши приняли!

     Тут у Мабин от сердца и отлегло — да так, что она обо всех своих недавних беспокойствах позабыла. А старик вдруг принялся расспрашивать ее о том о сем. И говорил он по-камбрийски совсем не как его рыжая спутница: чисто, правильно, разве что чуть шепелявя, как истинный гвентец. Обрадовалась Мабин, что по крайней мере хоть старик — не ирландец, да на радостях всё ему о себе и рассказала: и что родители ее — пленные мятежники из Кередигиона, и что отдали их еще при доброй королеве Сэнэн здешнему шерифу в услужение вроде как на пять лет, да только, похоже, об освобождении так и забыли... Даже про славного элметского рыцаря — и про того поведала. И как-то незаметно выложила ему все свои огорчения и страхи — и о плененной Неметоне, и о близком конце Британии.

     Покачал головой старик:

     — Выходит, ошибся я: думал, ты родом из Калхвинеда... А насчет Неметоны не беспокойся: в Кер-Сиди сейчас она, у себя дома, — уж это я точно знаю. Сдается мне, у вас какую-то другую сиду поймали, а какую — чего не ведаю, того не ведаю. Может быть, это и не Сулис вовсе: она же имя тебе свое не назвала.

     Тут рыжая ирландка вдруг дернула старика за рукав, принялась что-то шептать ему на ухо — пока тот ее не одернул. А Мабин растерянно смотрела на обоих и никак не могла решить: то ли радоваться ей за Хранительницу, то ли сочувствовать неведомой жительнице холмов. И вообще: вроде бы хорошо, что не случилось самой большой беды, да вот только можно ли верить этому непонятному старику, знающемуся с ирландцами? Ох, и зачем она так много ему о себе разболтала!

     А пока Мабин раздумывала, как бы выведать, кто перед ней такие и откуда они знают про Неметону, старик заговорил с ней сам:

     — А скажи-ка, красавица, правду ли говорят, будто бы почтенный сэр Кудда всегда рад доброму миму?

     Тут-то в голове у Мабин, наконец, всё и сложилось. Ну конечно же, лицедеи! Кто же еще будет расхаживать по британским дорогам в таких одеждах, сразу и роскошных, и бедных? Лишь одно ей показалось удивительным и подозрительным: с какой это вдруг стати в лицедеи подалась ирландка — где ж такое слыхано-то?

     Ну, а раз это лицедеи... Уж с ними-то Мабин иметь дело было не привыкать: сколько их уже перебывало на ее памяти в шерифовом поместье! Глеоманы со своими лирами, что англы, что саксы — о, те знали себе цену! В сенном сарае глеоману переночевать не предложишь, объедками с господского стола не накормишь: как же, служитель самого́ их поганого Вотана! А запоет такой певец — хоть уши затыкай: ни складу ни ладу. Мимы-гистрионы, те, что почитали себя римлянами, даром что сами бывали кто бриттом, а кто и вовсе приблудным франком с материка, нравились Мабин куда больше. Они и привередами такими не были, и представления давали веселые: иногда ей удавалось урывками кое-что подсмотреть. Правда, к глеоманам хозяин был почему-то благосклоннее и платил им щедрее. А вот камбрийских и ирландских бардов он не жаловал совсем. Настолько не жаловал, что стоило барду объявиться у ворот, как того нещадно гнали прочь — и хорошо еще, если следом собак не спускали.

     Когда Мабин представила себе нахальную рыжую ирландку, дерзнувшую заявиться к хозяину, сначала она даже возликовала: ох, и достанется же той! Правда, тут же смекнула: пожалуй, под горячую руку вместе с девицей может попасть и старик. А старика ей стало жалко: как-никак, добрую весть принес, да и вообще... Оттого и объяснила ему всё как есть:

     — Глеоманам своим саксонским хозяин всегда рад, мимам — когда как, а бардам к нему лучше и не соваться.

     Кивнул старик, сказал что-то рыжей по-ирландски — должно быть, перевел. Та, к разочарованию Мабин, даже не огорчилась: наоборот, тоже ей благодарно кивнула и почему-то заулыбалась. А улыбка у ирландки оказалась такой заразительной, что и Мабин нежданно-негаданно улыбнулась в ответ — даже сама себе удивилась.

     А старик пояснил — опять на камбрийском, только уже с чуть заметным франкским выговором — и как только Мабин поначалу его не заметила?

     — Вот мы как раз мимы и есть. Даем представления на римский вкус. — и, словно уловив неприязнь Мабин к рыжей девице, добавил: — Ирландских песен не поем. Ну так как, проводишь к шерифу?

     * * *

     Опустив голову, Танька стояла перед задумчиво смотревшим на нее отцом Хризостомом. Прошло уже бог весть сколько времени — а тот всё молчал. Зато шептал молитву за молитвой, перебирая четки, стоявший подле него брат Якоб. А за спиной у сиды слышались ровное дыхание стражника и тяжелое пыхтение отца Гермогена. Но отчетливее всего Танька слышала собственный пульс в висках — частый, неровный, повторяющийся короткими вспышками боли в разбитой губе.

     Наконец отец Хризостом коротко кивнул.

     — Хорошо, дочь моя... Брат Якоб, сделай милость, раздобудь девочке церы и стило... Впрочем, нет, не так. Потом принесешь ей в келью чернила, перо и пергамент, — и, обращаясь уже к кому-то за Танькиной спиной, ласково произнес: — Фиск, мин би́ре, фо́лг зо́нэ мэ́гдэн хриг, уэ́лдэ!

     Тут же на Танькино плечо опустилась тяжелая рука. Знакомый голос стражника рявкнул прямо в ухо:

     — Зу, де́рин! Не слэп! Гэ ут, снел!

     Не понимая языка, но повинуясь какому-то наитию, Танька повернулась и направилась к выходу. Отец Гермоген, стоявший у двери с каменным выражением лица, отшатнулся с брезгливой гримасой, едва она с ним поравнялась. Толкнув дверь, сида выскочила из хижины — и облегченно вздохнула. Напоследок мелькнула нелепая мысль: «Попрощаться забыла — невежливо же!» — но возвращаться и исправлять оплошность совсем не захотелось. Впрочем, это, должно быть, и не получилось бы: за Танькиной спиной уже тяжело топал стражник — наверное, он и должен был вести ее дальше... Интересно, куда? Что этот отец Хризостом назвал кельей — какую-нибудь хижину, где ее запрут одну?

     Снаружи Таньку встретили утренняя прохлада и легкий, едва заметный ветерок, принесший запах сена с окрестных лугов. Ярко сияли звезды, но серебро неба на востоке уже разбавилось розовым: близился рассвет. Множество звуков обрушилось на чуткие Танькины уши, заставив их непроизвольно встрепенуться и задвигаться. Из маленького сарайчика слышалось попискивание мышей, за каменной стеной журчала вода, где-то поблизости хрюкала свинья. Со стороны далекого лесистого холма с плоской вершиной донесся крик петуха — сначала один, затем другой, третий... Мыкнула корова, истошно залаяли собаки — а потом вдруг Танька уловила человеческие голоса, мужской и женский, далекие, тихие, но вполне отчетливые и явно приближающиеся. Женский голос сразу показался знакомым, но лишь узнав ирландскую речь, Танька сообразила, кого он ей напоминает: Орли! Конечно же, Орли! Неужели догадалась, где их искать? Но с кем она идет, что за спутника себе нашла?..

     Сердце у Таньки возбужденно заколотилось — но тотчас же на смену радости пришло беспокойство. Ох, только бы не всполошился сейчас стражник, не забил тревогу, услышав чужие голоса! Украдкой сида обернулась, глянула на него: тот как ни в чем не бывало шагал за ней следом с угрюмо-равнодушным выражением лица. Успокоенно выдохнула: нет, не услышал! Потом осенило: а с чего бы стражнику вообще тревожиться: он же наверняка ни о какой Орли и не ведает. Да мало ли кто может идти по проселочной дороге! И вообще, может, она обозналась, может, это совсем и не Орли... Ну и хорошо, если не Орли — не хватало еще, чтобы и она тоже попала в плен!.. Нет, пожалуй, пока рано и радоваться, и огорчаться: совсем же еще непонятно, и кто идет, и куда. Надо просто как-то успокоиться!..

     Но успокоиться никак не получалось. Как ни боролась с собой Танька, сердце ее отчаянно билось, а мысли сменяли друг друга всё быстрее и быстрее, путаясь друг с другом и становясь всё сумбурнее. Вдруг пришел испуг: только бы опять не началась беда с головой, та, что впервые случилась в Кер-Сиди и напомнила о себе в Гвенте!..

     Тяжелые шаги за спиной неожиданно затихли. Сида вздрогнула, остановилась.

     — Гэ зи́дер! — стражник несильно, но больно толкнул ее в плечо, развернув в сторону знакомого большого дома — того самого, в котором она когда-то оставила своих товарищей по несчастью. Странно: совсем еще недавно Танька так боялась, что ее насовсем разлучат с остальными пленниками — а тут вдруг огорчилась своему скорому возвращению: ну вот, сейчас из-за нее разбудят Санни и принца Кердика, не дадут им поспать...

     Но те, как оказалось, вовсе не спали. Еще идя по большому залу, Танька услышала доносившиеся из-за двери их комнатушки тихие голоса. Вскоре она разобрала шепот принца:

     — Как же ее жалко! Такая замечательная девушка — и такие ужасные уши... Вот за что господь так наказал ее? — и гневную отповедь Санни:

     — Придержите язык, принц! Может быть, по меркам своего народа Танни — настоящая красавица, и уж точно не нам с вами судить об ее ушах. А уж если вы вспомнили о боге, то лучше помоли́тесь за ее жизнь — кто знает, куда и зачем ее увели!

     Танька жадно слушала такие знакомые, такие родные голоса — и чувствовала, как по ее щекам текут слезы. Захлестнуло чувство благодарности и нежности — к обоим сразу: к принцу — за то, что жалеет ее, к Санни — за то, что защищает. И наплевать на то, что они ругаются друг с другом: сейчас она вернется к ним, помирит!

     А потом похолодело в груди. Непрошеная мысль, совсем простая, но пугающая, вспыхнула у Таньки в голове: а вдруг в этом доме найдется еще одна комната — для нее одной? Но нет, стражник остановился около знакомой двери, загремел засовом. Один из спавших на полу воинов зашевелился, громко рыгнул, пробормотал непонятную саксонскую фразу... Непроизвольно Танька шарахнулась в сторону, прижалась к стене. Сердце ее на мгновение замерло — и тут же забилось с удвоенной силой. Перед глазами всё поплыло, закружилось. Чувствуя, что пол уходит из-под ног, сида сделала шаг к стражнику и, уже не очень отдавая себе отчета в том, что делает, попыталась ухватиться за его руку...

     — Хвэ́зер?! — негромко, но грозно рыкнул тот. — Хриг!

     Танька, вновь не понявшая ни слова, испуганно остановилась, растерянно застыла с протянутой рукой. А стражник вдруг сам шагнул к ней. Миг — и его тяжелая ладонь оказалась на Танькином плече. Толстые пальцы вцепились в тело железной хваткой — не вырвешься! Рывком стражник развернул Таньку к двери. Скрип петель, грубый толчок в спину — и сида влетела в комнату. С разгону пробежав несколько шагов, она врезалась в стол, взмахнула руками — и, потеряв равновесие, шлепнулась лицом в грязную солому под лязг засова.

     Заперев дверь, стражник тревожно огляделся. Быстро поднес к лицу руки, испуганно уставился на них, словно ожидая увидеть ожоги. Облегченно выдохнул, потянулся к вороту. Вытащил спрятанный под туникой оберег — крошечное железное подобие меча на цепочке. Прошептал короткую молитву Тиу, однорукому богу войны. И стремглав кинулся прочь из дома.

     * * *

     — Как вы, великолепная? — послышался тихий голос принца Кердика, сразу и встревоженный, и очень усталый. Прямо перед Танькиными глазами появилось его лицо — изможденное, бледное, с черными полукружьями под глазами.

     — Да жива я, жива! — радостно выдохнула сида в ответ. — Господи, как же хорошо, что мы опять все вместе!

     Странное дело, она и вправду чувствовала себя счастливой — словно бы не просто вернулась от этих непонятных и неприятных монахов, а по-настоящему освободилась из плена. И даже несчастный вид принца казался ей легко поправимым пустяком: вот сейчас она поднимется — и сразу же непременно придумает, как его поддержать!

     — Вам помочь? — принц участливо посмотрел на Таньку и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Только, позвольте, сначала я встану сам.

     Тут же где-то позади раздался тихий смешок Санни. И лишь теперь Танька сообразила: да они же с принцем стоя́т друг перед другом на четвереньках! Ужаснулась: неужели сбила его с ног, неужели ушибла? А ведь все лечебные бальзамы и примочки остались далеко: что-то в «Белом Олене», а что-то и вовсе в Кер-Леоне... Даже стало неловко за подругу: нашла над чем смеяться!

     По счастью, оказалось, что беспокойство ее было напрасно: принц поднялся быстро, легко. Оказавшись на ногах, он стряхнул с себя соломенную труху, неловко улыбнулся Таньке и растерянно застыл, смущенно покраснев, как девушка — то ли от Танькиного нелепого вида, то ли от собственного недавнего падения. Впрочем, опомнился принц очень скоро — и повел себя, как подобает истинному рыцарю: почтительно поклонился, протянул руку. Благодарно кивнув, Танька оперлась на нее и попыталась встать, как положено благовоспитанной юной леди: легко, непринужденно, изящно. Однако попробуй проделай это, когда у тебя такая неудобная поза, да еще и дрожат колени! Вот и получилось так, что хуже не придумаешь: стоило Таньке лишь чуточку привстать, как ее нога предательски заскользила по соломе. Ойкнув, сида отпустила руку принца — и опять шлепнулась на четвереньки.

     Взвилось облако пыли, пахну́ло прелью. Танька мотнула головой, чихнула. Потом непроизвольно глянула вниз, на гору измятых желто-бурых стебельков. И вдруг застыла в удивлении: среди соломы поблескивал, отсвечивая синевой, крошечный осколок то ли смальты, то ли металла. Не задумываясь, протянула руку, схватила — тот оказался неожиданно легким и таким хрупким, что тут же развалился на части.

     Подбежала Санни, наклонилась над Танькой — ее изукрашенное синяками и царапинами лицо оказалось совсем рядом, заставив сердце сиды сжаться от сострадания, — подхватила ее под руку, кивнула принцу. Вдвоем они, наконец, помогли ей встать. Пошатываясь, Танька добрела до стула, устало плюхнулась на него. И наконец положила свою находку на стол.

     Сидам редко нужна лупа: их глаза куда лучше человеческих различают мелкие предметы. Вот и Танька легко обошлась без нее: даже в полутьме без особого труда рассмотрела свою находку во всех деталях. Конечно же, это оказались и не металл, и не стекло, а всего лишь остатки какого-то насекомого — обломки его твердых надкрылий. И как только она не догадалась сразу: как будто бы никогда не видела блестящих жуков!

     — Что там у тебя, Танни?.. Ух ты! Неужели самоцвет?

     Санни пристроилась рядом, с каким-то преувеличенным, неискренним любопытством вглядывалась в ее находку. Но при этом, казалось, вовсе не шутила: наоборот, в ее голосе Таньке вдруг почудилась нотка горечи. Так и не поняв настроения подруги, сида почувствовала лишь одно: сейчас лучше не огорчать ее, не разочаровывать. Но и соврать, конечно же, тоже не смогла. Ответила как получилось. Вышло если не весело, то хотя бы бодро:

     — Что ты, откуда здесь самоцветы? Жук это какой-то. Мертвый, сухой. Даже уже не жук, а обломки жука. Но все равно красивый! И, наверное, редкий: я таких еще никогда не видывала. Жаль, для коллекции уже не подойдет...

     А Санни в ответ вдруг улыбнулась и вздохнула:

     — Все-таки счастливая ты, Танни!

     — Не выдумывай! — Танька покачала головой. — Просто у меня же глаза другие, сидовы... — и, заметив недоумение на лице подруги, пояснила: — Они человеческих глаз в чем-то лучше, а в чем-то намного хуже. Да, я могу и очень мелкое разглядеть, и очень далекое, и в полутьме вижу — зато, бывает, совсем не замечаю, что́ от меня чуть сбоку делается. Люди видят, а я нет! Так что...

     Санни перебила ее, не дала договорить:

     — Нет-нет, я вовсе не о том! Ты ведь и вправду любишь то, чему тебя учат: вот, каким-то жуком восторгаешься, а я, наверное, его бы и не заметила! И Падди мой такой же — целыми вечерами сидит возле своих лягушек, наблюдает за ними, записывает. А я... — Санни грустно посмотрела на Таньку, вздохнула. — А меня отец просто взял да и отослал в Кер-Сиди — согласия и не спрашивал. Король ему приказал отправить одного из детей на учебу — вот я и поехала. Я же для него самая бесполезная была: младшая дочь, ни кожи ни рожи, подходящего жениха на примете нет... А жуков ты непременно поищи еще: вряд ли он тут один-единственный. Только потом глаза свои не трогай: мало ли, еще ядовитый какой-нибудь попадется — помнишь, мэтр Гури предупреждал... Вдруг тебя и правда на кого-нибудь выменяют — вот и будет что привезти в Университет!.. Слушай, а куда тебя Фиск водил?

     — Фиск? — Танька глянула на подругу с недоумением, но тут же сообразила: — А, поняла! Это тот злющий стражник, который все время рычит?

     — Ну да, — Санни кивнула, вздохнула. — Вот-вот, рычит. И что злющий — это точно. Фиск давно, много лет, отцу моему служит — а всё простой воин, никак выбиться наверх не может. Наверное, оттого и лютует... Думаешь, я спала? Да я тогда сразу проснулась — только виду не подала. А вот монаха, того, что с ним пришел, я никогда прежде не видела.

     — И хорошо, что не видела! — горячо воскликнула Танька, с ужасом вспомнив во всех подробностях приключившееся в Уэстбери. — Я-то с ним еще по дороге встретилась. Знаешь, из-за него Морлео... в общем, мой новый друг... человека убил! Может, и нехорошего человека, но все равно... А водили меня знаешь зачем?! — сида гневно фыркнула. — Узнать тайну вечной молодости, вот! Они думают, что есть какое-то зелье: выпил — и стал как мы с мамой! Или что у нас из Жилой башни прорыт ход в Аннон: слазил туда — и сразу помолодел!.. Даже не на Авалон почему-то — наверное, маме слишком много чести туда гулять... — Танька снова фыркнула, теперь уже иначе: сразу и недовольно, и насмешливо, и с горечью продолжила: — Эх, да если бы всё было так просто — разве мама стала бы делать из этого тайну! Да она бы всех научила, как остановить старость! А эти — они же хотят узнать секрет зелья для одной лишь королевы!

     — Для королевы? — задумчиво переспросила Санни. — Подожди-ка!.. И поэтому они разговаривали с тобой среди ночи, когда все спят? Нет, здесь что-то не то... Ну, и как ты им ответила?

     — Пока никак, — Танька пожала плечами. — Пообещала им всё написать — а что писать, и не знаю. Ведь если я напишу правду, о том, что мы по-другому устроены...

     И, вдруг оборвав фразу, замолчала, печально опустила уши.

     Санни глянула на нее, вздохнула, потом с усилием изобразила на лице улыбку:

     — Вот что, Танни! Не забивай ты себе этим голову! Не знаешь, что писать — ну так и не пиши! Я вот теперь вообще запретила себе заглядывать вперед. Просто радуюсь тому, что есть сейчас: нос и уши на месте, сижу в тепле, солома мягкая, меня кормят-поят, друзья рядом — что еще и надо?!

     И замолчала, неподвижно застыв и странно блестя глазами.

     Танька посмотрела на принца — тот сидел, облокотившись на стол, с задумчивым видом и вертел в руках соломинку. Должно быть, почувствовав на себе взгляд сиды, он вдруг кивнул — то ли подтвердил слова Санни, то ли просто так — да какая, в конце концов, разница! Конечно, им всем сейчас невесело, это понятно — но ведь Санни действительно права: нужно заставлять себя радоваться жизни — чтобы продержаться вопреки всему! Назло лживым монахам, назло вероломной королеве Альхфлед!

     Внезапно Танька выскочила из-за стола. Воскликнула — бодро, звонко, весело:

     — Знаете, ребята! А я, пожалуй, так и поступлю! Все равно у меня нет ни чернил, ни пера, ни бумаги — да и слава богу! Пойду, и правда, жуков искать — а об этой писанине дурацкой даже думать не стану! А монахи — пускай они идут лесом, полем, болотом да торфяником!

     И решительно направилась к куче соломы.

     * * *

     Робин и Орли обосновались на вытоптанной лужайке неподалеку от ворот: провести их внутрь имения Мабин, конечно же, не смогла. Впрочем, Робин на это и с самого начала особо не надеялся, а уж когда узнал о визите королевы... В общем, и тому-то, что начальник охраны смилостивился и разрешил мимам выступить возле стены, а не погнал прочь, надо было радоваться как настоящему чуду. Кажется, Орли тоже это поняла: вздохнула, но приняла как должное. Что ж, придется им теперь надеяться на еще большее везение...

     — Эй, мим, о чем задумался? Обещал представление — ну так и начинай!

     Кричал тощий парень — высоченный, но по-подростковому нескладный. Кричал по-камбрийски — Робин даже узнал элметский выговор: был у него в Уэстбери знакомый из «легиона сирот». Но этот, конечно, никаким легионером не был: и молод был чересчур, и одет в какие-то обноски. А стоял парень посреди кучки зрителей — маленькой, но на редкость разношерстной.

     Робин внимательно рассматривал их всех — чтобы не ошибиться в важных мелочах. Вот кучка ребятишек — и совсем малышня, и постарше: как же без них? Эти поспеют всюду, было бы только на что поглазеть — хоть на представление, хоть на поединок, хоть на казнь.

     Вот двое стариков-англов — один однорукий, другой с безобразным шрамом через всё лицо. Ну, с ними всё ясно: мерсийцы-ветераны — может, кередигионской усобицы, а может, даже Зимнего похода на Хвикке. Что ж, эти бриттам боевые товарищи, съели с ними пуд соли — значит, перед ними можно играть и на камбрийском. Это хорошо: девочке-ирландке все-таки будет попроще.

     Вот две молодые камбрийки. По одежде — служанки. Пожалуй, это еще лучше: если представление служанкам понравится, с них, может, и станется придумать, как провести лицедеев внутрь... Ага, Мабин им уже что-то нашептывает!

     А вот монах-ирландец — а может быть, и бритт — их, пока выговор не услышишь, не различишь: и одеваются в одно и то же, и лбы себе бреют одинаково. Этот явно оказался здесь случайно: растерянно озирается, крестится, шепчет молитвы. Скорее всего, пришел по каким-то надобностям в Бат — да так туда и не попал. Эх, узнать бы у него, что там творится, хотя бы в окрестностях, — вот только сейчас это совсем никак! А вот шутить на божественные темы при нем, пожалуй, не сто́ит!

     Так, а где же гезиты, где шерифовы дружинники, где, наконец, сам шериф? А нет никого — и это тоже понятно: у шерифа же гостит ни много ни мало королева Мерсии. Как же все-таки некстати она сюда заявилась: чего доброго, весь замысел из-за нее порушится!.. Ладно, потом будет видно!

     Робин еще раз обвел публику взглядом, потом обернулся к стоявшей чуть позади него Орли, подмигнул ей, ободряюще улыбнулся. Шепнул по-камбрийски — тихо, но так, чтобы та услышала:

     — Ну, красавица, начали!

     Орли выступила вперед, тряхнула головой — распущенные огненные волосы водопадом обрушились на плечи. Широко улыбнулась. Вскинула левую руку с зажатым в ней большим греческим тимпаном. Ударила по нему правой рукой — раз, другой, третий — и закружилась в танце, выстукивая несложный ритм всё громче и громче, всё быстрее и быстрее — спасибо Гвен и за инструмент, и за науку!

     Что ж, пора и ему тряхнуть стариной, вспомнить молодость!

     Вылетел к публике — словно сорок лет с плеч скинул! И сразу вошел в роль. Принял страдальческую позу, состроил печальную гримасу. И громко, протяжно прокричал, почти пропел, устремив взгляд на стоящую среди зрителей Мабин:

     Должно быть, дьявол нашептал

     Мне в жены девку взять немую!

     По слову доброму тоскую

     Я так, что кушать перестал!

     Слова для представления они со Сваммом и Гвен придумывали, пока Орли спала. Особо не мудрствовали: брали куски старых сатир и сшивали их вместе, лишь изредка досочиняя совсем новое. И все равно работа оказалась трудной. А ведь так надо, чтобы зрители это представление приняли, чтобы кто-нибудь расхвалил его шерифу!..

     Робин перевел взгляд на Орли — та, всё так же широко улыбаясь, кружилась и вовсю колотила в тимпан. Хорошо колотила: и ровно, и не чересчур громко — слова не заглушала, а правильное настроение поддерживала, молодец! Потом окинул глазами публику — ага, служанки уже дружно хихикают, а Мабин пуще всех.

     А потом посмотрел на ворота. И вдруг увидел, как те приоткрылись и в них показался немолодой длинноносый мужчина, закутанный в темно-синий плащ.

     * * *

     Есть на свете такая игра-головоломка, которую леди Хранительница называла странным, жужжащим, как запутавшаяся в волосах пчела, словом «пазл». Танька помнила пазлы с раннего детства: когда-то давным-давно мама подарила ей несколько нарезанных на кусочки картинок, и из этих кусочков она собирала то дракона, то корабль, то рыцаря на коне. Довольно быстро игра эта ей наскучила — больше всего огорчало то, что ничего нового из одних и тех же кусочков собрать было невозможно: то ли дело рисование! Вот и отправились пазлы в дальний ящик с нелюбимыми игрушками, а потом и вовсе потерялись...

     А теперь старая игра словно бы вернулась к Таньке — после того, как та наковыряла в куче соломы целую пригоршню обломков синих блестящих жуков: отдельно надкрылья, отдельно ножки, отдельно головы, отдельно куски туловищ. Сейчас она пыталась собрать из этого крошева хотя бы одного целого жука — а тот никак не желал складываться. Глупое, бессмысленное занятие? Может быть — но какая разница, как это выглядит со стороны, если впереди пугающая неизвестность, от которой так хочется отрешиться?

     Да, поначалу Танька взялась за эту кропотливую работу, просто чтобы отогнать печальные мысли и вообще назло врагам — но не заметила, как увлеклась по-настоящему. Вскоре она собирала свой пазл самозабвенно, с упоением — так, что Санни и принц притихли и сидели неподвижно, боясь помешать.

     И жук все-таки собрался — небольшой, едва ли не в два раза мельче хорошо знакомых Таньке майских хрущей, весь блестяще-синий, со стройным приплюснутым телом, с большими выпуклыми глазами, длинноногий, длинноусый37. Никогда прежде не виданный — и все-таки удивительно знакомый. И, может быть, несущий спасение!

     

     — Санни, Санни!!! Смотри скорее, кто у меня получился!

     Та пододвинула стул к подруге, присела рядом, с недоумением посмотрела на составленного из кусочков жука, пожала плечами.

     — Ну, жук как жук! Мэтр Гури всяких показывал — по-моему, и таких тоже... А может, и не таких — не помню уже.

     И осеклась: должно быть, заметила Танькины досаду и огорчение. Продолжила, запнувшись: — Нет, он, конечно, красивый — только немножко страшноватый...

     А Танька в ответ недовольно фыркнула — и тут же возбужденно, радостно воскликнула:

     — Да разве же дело в том, что он красивый? Санни, посмотри внимательнее! Ну же! Помнишь экскурсию на верфь? Помнишь испорченные дубы? Помнишь мастера Сигге и его рассказ? А жуков этих — их ведь здесь очень, очень много!

     Ну как же можно было забыть тот майский поход — нежданный-негаданный, но от этого ничуть не менее интересный? Устроил его Олаф — договорился с отцом. На следующий день почти вся «двоечка» явилась в деканат, прямиком к мэтрессе Александре, с просьбой отпустить их в среду с занятий по римскому праву на экскурсию по верфи. Почти — потому что Танька благоразумно к друзьям не присоединилась — чтобы своим неумением врать ничего не испортить. Была в этой затее маленькая хитрость: сэр Эгиль был согласен принять гостей в любой день, а вовсе не только в среду. Но кто бы упустил такую возможность сбежать под благовидным предлогом со сдвоенного семинара нелюбимого преподавателя?

     А на верфи оказалось и правда здорово! Здорово, несмотря на то, что встретивший студентов пожилой ирландец в рабочей одежде и не подумал показывать им доки и строящиеся в них корабли, а сразу же повел на склады. Здорово, потому что на Таньку еще по дороге обрушился новый, неизведанный мир. Перекликались между собой рабочие, стучали плотницкие топоры, звенели молоты в якорной кузнице, пыхтела паровая машина, от смолокурен ветер доносил вкусный запах соснового дегтя. А мастер Сигге Барквид, молодой, веселый, бойко рассказывавший с певучим скандинавским акцентом о вверенном ему хозяйстве — штабелях дубовых бревен и досок — и при этом успевавший украдкой любоваться стройной белокурой Санни, был таким милым!

     Да и слушать мастера Сигге было интересно — и неважно, что рассказ его был не о морских путешествиях и даже не об устройстве кораблей и доков, а всего лишь о древесине: как ее заготавливают, как сушат, как вымачивают в морской воде... Оказалось, даже выбрать в лесу правильное дерево — это целое искусство! Не всякий дуб, сосну или ясень можно пустить в такое ответственное дело, как строительство корабля: имеет значение и форма ствола, и его прочность, и вес, и упругость. А уж если в древесине завелась гниль или поселились черви, то дерево, каким бы хорошим и крепким ни казалось с виду, годится лишь на дрова.

     Под конец экскурсии мастер Сигге показал «двоечке» порченное червями дубовое бревно. Кора на нем в нескольких местах была содрана, и в обнажившейся древесине виднелись большие овальные дыры. А потом Сигге продемонстрировал и самого червя — огромного, чуть ли не с палец длиной, бугристого, желтовато-белого, с просвечивающим кое-где через полупрозрачную кожу темным содержимым, с раздутой наподобие капюшона передней частью, из которой торчала коричневая голова с короткими черными челюстями. Извлеченный из бревна, червь вяло шевелился на ладони мастера, а тот с преувеличенно брезгливым выражением лица ходил от студента к студенту и каждому предлагал потрогать страшное чудище. Студенты — те вели себя по-разному. Серен, увидев червя прямо перед носом, взвизгнула и отскочила. Санни немного поморщилась, однако дотронулась до него кончиком мизинца. Падди хмыкнул, осторожно переложил червяка на свою ладонь, немного покатал по ней и вернул обратно. Танька... К ней мастер Сигге подошел с опаской и так и не решился протянуть ладонь. А она не осмелилась попросить дать ей дотронуться до червя — разрывалась между любопытством и страхом.

     Но вот кто поступил тогда по-настоящему неожиданно, так это Олаф. Мало того, что он решительно ухватил червяка двумя пальцами, так еще и тщательно рассмотрел его со всех сторон, поднеся к самым глазам. А затем задумчиво спросил, изрядно озадачив мастера Сигге, кажется, до сих пор не слыхивавшего о метаморфозе насекомых:

     — Почтенный мастер, а какой жук должен из него получиться?

     Потом они по очереди — и Олаф, и Танька, и даже переборовшая себя Серен, и вся остальная «двоечка» — долго ковыряли ножом несчастное бревно, пытаясь отыскать взрослого жука или хотя бы куколку. В конце концов повезло Падди: именно он, удачно отколупнув кусок отставшей коры, наткнулся на большую полость, в которой, закинув на спину невероятно длинные изогнутые членистые усы, неподвижно сидел громадный буро-черный жучище38. Именно Падди и нес потом торжественно свою находку в Университет. Отогревшийся в его руке жук изо всех сил старался высвободиться: вертел головой, угрожающе щелкал заостренными на концах челюстями, размахивал усами, больно ударяя ими по пальцам, яростно скреб и толкался ногами. А страшный червяк был в итоге доверен Таньке, и та, гордая своей смелостью, шагала, держа его на ладони, позади Падди.

     

     

     — А-а-а... Вот ты о чем!.. Да помню я, помню, — вздохнула Санни. — И бревно источенное, и жука.

     И никакой радости, никакой надежды не появилось в ее глазах. Да как же так? Танька с удивлением посмотрела на подругу.

     — Санни?..

     Та опять вздохнула. Повела плечом.

     — Думаешь, жуки тебе стену проточили? Так это не те. Ну да, тоже усатые, но мельче намного и цвета другого. Да хоть бы и такие же были: что тебе толку от дырок в бревне?

     Танька разочарованно фыркнула, с досадой махнула рукой. Принялась теребить Санни, убеждать ее:

     — Да при чем тут бревно? Смотри: стенка же из теса! Из тонкого!.. А жуки пусть и не те, но все равно же похожие — наверняка у них личинки тоже дерево точат!.. Ну давай попробуем, а? Постучим по доскам — вдруг рассыпятся! Хуже-то не будет!

     Не убедила. Санни снисходительно посмотрела на нее, вздохнула, принялась терпеливо втолковывать:

     — Ну, Фиск прибежит на стук. Или Тида Одноглазый — тот еще хуже: Фиск хотя бы девушек не лапает. Лучше уж сиди спокойно!

     И неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Кердик. Тихо сидевший в уголке в начале разговора, к его концу принц как-то неприметно перебрался к той самой соломенной куче. И пока Санни объясняла Таньке, почему не надо шуметь, он внимательно, насколько позволял слабый свет масляной лампы, рассматривал доски наружной стены в тщетной надежде разглядеть в них червоточины. А потом, так ничего и не отыскав, просто наудачу слегка нажал на одну из них — самую широкую. И та внезапно переломилась — легко и почти беззвучно, обнажив многочисленные извилистые ходы, из которых посыпались головастые белесые червячки. А в затхлую полутемную комнату ворвался пахнущий речной водой и луговыми травами свежий ветер.

     И хлынул солнечный свет — ослепительно-белый, слепящий, сжигавший Танькины глаза. Охнув, сида зажмурилась, вскинула руку, загораживаясь от пылающего солнечного диска, светившего из образовавшейся в стене дыры прямо ей в лицо.

     А потом раздался гордый возглас принца Кердика:

     — Леди Саннива, вы свободны!

     * * *

     Представление вовсю приближалось к концу. Несчастный муж уже успел сыскать лекаря для своей немой жены, лекарь уже уединился с ней якобы для лечения... Робин играл обоих — и мужа, и лекаря — даже не переодеваясь, лишь то набрасывая, то скидывая капюшон и говоря на разные голоса. Зрители, по счастью, оказались непривередливы и, вопреки всем опасениям, этому не возмутились: вполне искренне хохотали, иногда рукоплескали и то и дело выкрикивали обоим героям всяческие советы. Оставалось отыграть лишь последнюю сцену, в которой так и не исцеленная и едва не обесчещенная жена должна была устроить праведную расправу над мужчинами. А сейчас Орли опять танцевала и била в тимпан — сразу и поддерживала зрителям правильное настроение, и давала изрядно уставшему Робину возможность перевести дух.

     Робин и правда отдыхал. Незаметно отойдя в сторону, он прислонился к стволу росшей на краю поляны молодой липки, прикрыл глаза — да так и застыл, подставив лицо лучам не по-сентябрьски жаркого солнца. Неожиданно, совсем некстати, на него нахлынули воспоминания. В памяти всплыл такой же не по-осеннему солнечный сентябрьский день бог весть сколько лет тому назад, когда юный послушник со странным, непривычным для камбрийского слуха франкским именем Хродберт, изгнанный за богохульную проделку из глиусингского монастыря Кор Теудус, печально брел по дороге на запад, в сторону Гвира, всё дальше и дальше от родного Гвента...

     — Эй, парень! Не скажешь, это дорога на Кер-Ллухур?

     Спрашивавший выглядывал из нагнавшей Хродберта крытой повозки, влекомой парой мохнатых длинноухих мулов. Бритоусый как истинный римлянин, говорил он тем не менее на чистейшем камбрийском, да еще и с гвентским выговором. Этого только не хватало — еще, чего доброго, узнает сына поварихи Радалинды из заезжего дома Кер-Леона! А что будет с матушкой, если та узнает, что его вышибли из монастыря — уж лучше и не думать... Однако идти пешком дальше тоже не хотелось. Решение Хродберт принял быстро. Оглядел бритоусого — и по лишь ему ведомым, но до сих пор ни разу не подводившим признакам счел того безобидным простаком. Ухмыльнулся:

     — Подвезете туда — скажу!

     Вот так и прибился Хродберт к труппе мимов, что странствовала по Придайну под предводительством старого думнонца Пирана ап Кенуина. И провел в ней целых семь славных лет. Сдружился и с веселым коротышкой-подменышем Эрком — с тем самым, что потом осел в Мерсии и обзавелся прозвищем Свамм, — и с ворчливым толстяком Мадроном, и с ветреной красоткой Дероуэн, и с земляком-гвентцем Франсисом, когда-то так кстати согласившимся его подвезти... А потом пути их разошлись — по его собственной дурости: попутал бес Хродберта, к тому времени давно уже откликавшегося на имя Робин, не вовремя подшутить над жадным епископом. Пришлось от мимов уходить — чтобы не подставлять под удар старых товарищей. И началась совсем другая жизнь — та, которая прославила Робина Доброго Малого на всю Британию...

     Здесь, у ворот поместья, Робин почувствовал себя словно вернувшимся в те давние времена. Снова вытоптанный лужок на обочине дороги — сколько же раз такие поляны возле городских стен служили сценами для странствующих лицедеев! Снова жадные до зрелища зрители — сейчас они кричали от восторга, но попробуй только им не угоди: тут же кто-нибудь, не раздумывая, запустит в тебя комком грязи, а то и камнем. И снова ожидание самой главной награды для лицедея — аплодисментов...

     К реальности Робина вернуло противное жужжание. Вздрогнув, Робин открыл глаза. Отмахнулся от назойливого слепня, кружившегося возле уха, — и мысленно поблагодарил его: вовремя же заявился кровопийца, не дал заснуть! Оторвался от дерева, шагнул навстречу Орли, едва приметно кивнул ей. Повернулся к зрителям. Обхватил голову руками, согнулся, всем своим видом показывая ужас.

     Орли отбросила в сторону тимпан. Теперь в ее руке появилась длинная веревка. Стремглав подлетев к Робину, «немая жена» взмахнула ею... Миг — и веревка со свистом пронеслась совсем рядом с его спиной, обдав холодом — однако же до тела не дотронулась. Нет, какая же все-таки меткая рука у ирландки!

     Веревка свистнула еще раз, потом еще... Орли торжествующе мычала, усердно изображая немую, а Робин боялся шевельнуться: не ровен час, зацепит! — и только жалобно вскрикивал после каждого свиста. А зрители покатывались со смеху, шумели, кто-то принялся восторженно выкрикивать: «Не-ма-я! Не-ма-я!» Оставалось совсем немного: пробежаться по поляне, растянуться на ней, потом подняться, возгласить заключительные слова... И всё — как говорил магистр Пиран, пла́удитэ, ки́вэс!39

     И вдруг толпа умолкла. Одна лишь веревка продолжала свистеть во внезапно воцарившейся тишине: видно, Орли так увлеклась, что ничего не замечала. А ведь что-то явно произошло! И, как назло, Робину, согнутому в три погибели, было не распрямиться, не попав под удары, — а значит, ничего не рассмотреть...

     Всё разъяснилось через считанные мгновения. Совсем рядом раздался низкий голос, властно произнесший по-саксонски:

     — Эй, девка, а ну-ка покажи свою веревку!

     * * *

     Солнце нещадно пекло́, словно наверстывая упущенное за время недавних дождей и предчувствуя скорое возвращение ненастья. Пекло и ослепляло: жмурились даже принц и Санни с их нормальным человеческим зрением. А у Таньки перед глазами плавало, медленно меняя цвет, круглое пятно. Сейчас оно было сине-фиолетовым, и через него просвечивали чахлые травинки и валявшиеся среди них серые щепки и черные катышки овечьего помета.

     Опершись на руку принца, Танька стояла с опущенной головой, прятала лицо от солнца, щурилась. За спиной остался шерифов дом, зиявший теперь черной дырой в дощатой стене, но до свободы пока было далеко: впереди, шагах в тридцати, возвышалась еще одна стена — наружная, тянувшаяся вокруг поместья, выстроенная из желто-бурого камня. Ветер доносил из-за нее до Танькиных ушей человеческие голоса: гомон, смех, восклицания на саксонском и камбрийском языках. И всё это — и солнце, и ветер, и стена, и голоса, и даже саднящая боль в глазах — казалось каким-то нереальным, как в сновидении.

     Сильно кружилась голова. Так сильно, что Таньке казалось: если бы не поддерживающая ее рука принца, она бы сейчас ни за что не удержалась на ногах. А еще голова наотрез отказывалась соображать. Как раз в это время Санни что-то упорно втолковывала принцу — а Танька всё никак не могла сообразить, почему не понимает ни слова. Потом только догадалась: да они же говорят между собой по-саксонски!

     И тут же, словно услышав Танькины мысли, Санни перешла на камбрийский.

     — Танни, бежим скорее! Туда! Пока они не хватились!

     И, подхватив сиду под руки, Санни и принц побежали. Не к стене — к стоявшему чуть в стороне от нее маленькому сарайчику, состоявшему, казалось, из одной соломенной крыши. Не успела Танька толком сообразить, что происходит, как оказалась в полумраке землянки.

     — Мин бре́го, сэт ско́лдэ бе́о хэр! — быстро проговорила Санни, указывая принцу на середину засыпанного соломой пола. Перехватила вопросительный взгляд Таньки, пояснила по-камбрийски: — Тут был тайный ход наружу — на случай осады. Если остался — уйдете им... Мой принц, помогите мне: я одна не подниму!

     И, наклонившись, решительно ухватилась за край дощатого щита, просвечивающего сквозь тонкий слой соломы.

     Щит поднимали втроем: Танька тоже помогала изо всех сил, несмотря на кружащуюся голову. Под щитом обнаружился темный лаз с почерневшей от времени крутой деревянной лестницей. Из него сразу же повеяло запахом прелых листьев и потянуло холодом.

     — Ну! Ребята, скорее! Смелее, мой принц! Танни!.. — Санни запнулась, шепнула со вдруг усилившимся саксонским акцентом: — Кланяйся там Падди, передай ему от меня спасибо за счастливое время!

     И, заметив, что друзья стоят и растерянно смотрят на нее, воскликнула, не давая им опомниться: — Ну же! Спускайтесь быстрее, не спите!

     Но принц, всё так же недоуменно глядя на Санни, не двинулся с места.

     — А вы, прекрасная леди?

     — А я... — Санни снова запнулась, вымученно улыбнулась. — А я остаюсь. Ребята, вы очень славные, мне с вами было очень хорошо, но так надо... Будьте счастливы!

     И повернулась к двери.

     Опешивший принц растерянно смотрел ей вслед и молчал. А Таньку вдруг захлестнула яростная горячая волна недоумения, досады и гнева. Что же получается: они с Орли зря проделали весь этот путь? Да и не может Санни так просто взять и отречься от Падди — нет, здесь что-то не то! Потом вдруг подумалось: а ведь не отправься они в Мерсию, наверняка остались бы живы и кер-мирддинский вышибала Марх, и калхвинедец из Уэстбери! — и сида, не заботясь, как это должно было выглядеть со стороны, громко выкрикнула:

     — Да не слушайте ее, принц Кэррадок! Разве вы не видите: она не в себе! — и, вцепившись Санни в руку, поволокла ее обратно вглубь землянки, прочь от двери. — Да помогите же! Вы же хотите ее спасти, правда?

     Танькины слова подействовали: с принца словно спало оцепенение. Покраснев то ли от натуги, то ли от стыда, он быстро подхватил Санни под руку с другой стороны. Вдвоем они подтащили ее, рыдающую, обмякшую и уже не сопротивляющуюся, к лестнице. Танька, решительно отправившаяся в тайный ход первой, так и не отпустила руки подруги, и та покорно, тихо всхлипывая, последовала за ней. Замыкал маленькую процессию принц Кердик, смущенный, прятавший глаза, но крепко державший Санни за другую руку.

     Под ногами чавкала жирная грязь, поблескивала вода. Вскоре, впрочем, ход повернул, и стало так темно, что даже сидовы глаза перестали видеть. С десяток шагов Танька прошла вслепую, потом наступила на невидимый во мраке камень, едва не упала и лишь чудом не подвернула ногу. Вскрикнула — и тут же уловила эхо, отразившееся от совсем близкой преграды. Сердце ёкнуло: впереди тупик! Ловушка? Но рука уперлась в доски — и тут же скрипнули несмазанные петли. Дверь открылась неожиданно легко, откинулась настежь. И по несчастным Танькиным глазам вновь ударил яркий дневной свет.

     * * *

     Они сидели среди густых ивовых кустов на берегу ручья. Принц расположился чуть в стороне, а Этайн приводила в чувство Санни. Устроив голову подруги у себя на коленях, сида перебирала ей волосы, гладила макушку, стараясь не дотрагиваться до ссадин и порезов, покрывавших ее обритую половину. Гладила — и тихонько нашептывала, успокаивая, как ребенка:

     — Подожди немножко: слева волосы у тебя скоро подрастут — я зелье такое знаю, чтобы им чуточку помочь, — а справа мы их подстрижем, подравняем — и будешь ты опять красивая-красивая! Падди увидит, обрадуется... И ничего страшного в коротких волосах для девушки нет! Знаешь, ведь и мама у меня тоже любит коротко стричься.

     «Цензор» о себе не напоминал: Танька ведь ни в чем не лгала — лишь умалчивала, что волосам все равно придется отрастать несколько недель. Впрочем, Санни и сама, должно быть, всё понимала — но не перечила, лишь смотрела на подругу сразу и растерянно, и виновато, и с глубоко затаенной надеждой. И как будто бы собиралась сказать ей что-то важное, но никак не могла решиться.

     — Ты не молчи, говори, Санни... Легче же станет, — пожалуй, Танька и сама никогда не смогла бы объяснить, где она находила нужные слова. Может быть, когда-то слышала похожие от нянюшки Нарин? Но нет, вряд ли...

     Санни жалобно посмотрела на Таньку, вздохнула.

     — Танни, понимаешь... Разве ж я по волосам своим плачу? У меня ведь там мать осталась — а я сбежала. Отец теперь на ней сполна отыграется... А я уже туда не вернусь: духу не хватит. Да и Падди стоит перед глазами... Значит, спину ему всю разбили?.. О норны, его-то вы так за что?.. — и вдруг, безо всякого перехода, спокойно, рассудительно продолжила, приподнимаясь: — Уходить отсюда надо. Если там хватятся... Я сама не понимаю, как нас еще во дворе не поймали — там же вечно кто-нибудь бродит.

     Танька задумалась, потом хлопнула себя по лбу. Воскликнула:

     — Так ведь снаружи какое-то сборище было — люди шумели, веселились, кричали. Наверное, все туда и ушли! — и, запнувшись, задумчиво добавила: — И знаешь, Санни... Я ведь на рассвете слышала в той стороне голос Орли, — только сама себе не поверила... А сейчас там тихо почему-то, странно!

     — Орли? — Санни удивленно глянула на Таньку. — Ей-то что здесь делать? Разве она не в Кер-Сиди? — а потом задумчиво посмотрела на просвечивавшую сквозь ивовые ветви далекую желтовато-бурую стену. И вдруг вскрикнула: — Ой! Танни, смотри-ка! Что это там?

     Следуя взгляду подруги, Танька повернула голову, всмотрелась вдаль. И испугано ахнула. Потому что там, наверху стены, стояли двое: желтоволосый мужчина в разноцветной одежде, застывший неподвижно с чем-то блестящим на голове, и напротив него метрах в двадцати — Орли в незнакомом красном платье с цветастыми рукавами, раскручивавшая пращу над головой.

     Глава 28. Именем Сената и народа Британии!

     Кер-Леон, Гвент. Несколькими часами раньше

     Кер-Леон спал. Бледный свет луны освещал городские дома и каменные крепостные стены. Ночь была звездная, а значит, холодная. Разумные люди в такие ночи по улицам не бродят. Ну, разве что влюбленные — впрочем, кто сказал, что влюбленные так уж разумны? А еще — ночные стражники: этим-то деваться точно некуда! Кто же еще защитит спящих горожан и от вырвавшегося на свободу огня, и от крадущегося в темноте вора или грабителя? Хорошо все-таки, что прежний король Гвента Атруис ап Мейриг превратил в Кер-Леоне, в своем маленьком Риме, пожарную стражу в самую настоящую когорту вигилов!

     Вот и сейчас вдоль внутреннего периметра городской стены, звякая железом, двигались три стражника. Двое из них, тучный низенький Марк ап Мартин и высоченный жилистый Теудур ап Пеулин, оба пожилые и бывалые, немало лет уже прослужившие в городской страже, степенно шли привычной дорогой, изредка перебрасываясь парой-другой слов. Третий вигил, двадцатилетний Тидно ап Педрог, самый молодой из дозора, брел чуть в стороне, кутаясь в черный с желтым форменный плащ и зябко поводя плечами. Иногда он нарочно замедлял шаг, а потом нагонял товарищей бегом в надежде чуточку согреться. Но теплее все равно не становилось. Не помогали ни пробежки, ни шерстяная туника, давеча купленная у забредшего в «Золотой Козерог» незнакомого мерсийца, ни выпитая там же, в каупоне, большая кружка доброго эля. Увы, уже который вечер подряд еду в «Козероге» подавала не юная Кати, а старая Брона, супруга Плегги, женщина, конечно, славная и уважаемая, но... Хоть и не могло быть такого никак, а все равно Тидно казалось, что прежде, когда эль наливала Кати, тот был и вкуснее, и забористее.

     Тидно вспомнил хорошенькое личико Кати, обрамленное темно-русыми кудряшками, и печально вздохнул. Вот когда он теперь ее увидит? Угораздило же бедняжку так неудачно упасть и ушибить руку! А вообще, конечно, в городе в последнее время творились странные дела. Не раз и не два слышал Тидно от завсегдатаев «Козерога» о двух девчонках, разжегших драку в каупоне. Правда, сам-то он, придя туда на следующий день после той самой драки, уже ничего не застал — разве что поломанную мебель. А ведь одно дело узнать историю из чужих уст и совсем другое — увидеть всё собственными глазами!

     Посмотреть, сказывали, тогда было на что. Почтенный Родри ап Ллин, видевший и даже утихомиривавший драчунов, божился: стоило только одной из девчонок, тощей да рыжей, запеть — и пикты тут же дружно набросились на ирландцев, да еще и вроде как не по своей воле: ноги сами понесли их в драку, а руки сами принялись месить несчастных. Отец Иероним из греческой миссии уже который день объяснял городским ротозеям, будто бы это не просто девчонки какие-то являлись в каупону, а самые что ни на есть демоницы из преисподней. Тидно не верил. Чтобы от одной лишь песни лишиться разума и ни с того ни с сего броситься в драку — где же такое слыхано? Да такие песни умеет петь разве что леди Хранительница! А с чего бы самой Неметоне вдруг являться в «Золотой Козерог»? То-то и оно! Правда, то, что и пикты эти, и ирландцы, и сами девчонки куда-то сгинули в ту же ночь, все-таки настораживало. Впрочем, с ирландцами-то вроде бы всё было понятно, да и то как посмотреть: обычных бузотеров к магистру оффиций не отправляют, а уж чтобы потом о них не было ни слуху ни духу...

     От размышлений Тидно оторвал негромкий возглас почтенного Теудура:

     — Стой! А ну-ка, замри!

     Молодой вигил послушно замер: возглас явно адресовался ему. А пренебрегать указанием старшего в дозоре — искать себе на голову неприятностей. Между тем Теудур повернулся к шедшему рядом товарищу:

     — Марк, ничего не слышишь? Мне кажется или нет?

     Тот пожал плечами, остановился. Помолчал, прислушиваясь. Наконец задумчиво произнес:

     — Не пойму. Вроде где-то конные. А может, мерещится. Давай-ка к воротам — мало ли что!

     Теудур кивнул в ответ. Тидно тоже кивнул — хотя его вроде бы ни о чем не спрашивали. А лучше бы, между прочим, спросили: стук копыт он слышал вполне отчетливо. Звук доносился с запада, со стороны Ронды. Это успокаивало: Нортумбрия находилась далеко на севере, континент — далеко на юге, а больше опасностей ждать было неоткуда. Впрочем, и с Нортумбрией-то давно был мир, но, как говорится, излишняя осторожность не вредит...

     Соображения свои Тидно придержал при себе: кому сейчас до них дело! Но тоже ускорился. Все-таки сейчас у юго-западных ворот было только двое вигилов — а встречать неизвестных конных всяко лучше впятером, чем вдвоем. Вдруг подумалось: а ведь когда-то давным-давно в крепости размещалось несколько сотен, а то и тысяч воинов! Впрочем, даже старожилы не могли припомнить тех времен. Тидно знал и любил свой Кер-Леон совсем другим — мирным, дружелюбным, радушно встречающим гостей. И за то, чтобы родной город оставался таким и впредь, Тидно готов был сражаться — с пожарами, с ночными разбойниками, а если понадобится — то и с вражескими воинами. А что на его долю за целых полгода службы не выпало ни одного потушенного пожара и ни одного пойманного грабителя — так всё еще впереди!

     Когда поравнялись с воротами, к Тидно обернулся почтенный Теудур:

     — Давай-ка наверх, мало́й! Одна нога здесь, другая там — глянешь, что за люди за стеной, и бегом обратно!

     У Тидно от радости перехватило дыхание: наконец-то доверили настоящее дело! Пронесся вверх по лестнице — сам не заметил, как очутился наверху. Выскочил на стену между двумя башнями, аккурат над воротами. Всмотрелся в открывшийся сверху вид на окрестности.

     В общем, успели они, кажется, вовремя. Кавалерийский отряд как раз поравнялся с амфитеатром и уверенно приближался к воротам. Всадники ехали открыто, не таясь: подкованные копыта цокали по мостовой, в лунном свете блестели наконечники длинных копий. На круглом щите переднего воина Тидно углядел темное изображение дракона. Облегченно перевел дух: свои! И стремглав кинулся вниз — докладывать об увиденном.

     Теперь он наконец увидел привратников. Старик Мархелл ап Гладис сосредоточенно смотрел в окошко, врезанное в дубовую створку ворот: наблюдал за всадниками. Молодой Гуитир, ровесник Тидно, стоял чуть сбоку от Мархелла и сжимал в руке копье.

     Между тем Теудур тихо подошел к Мархеллу, осторожно дотронулся до его плеча:

     — Ну, что там?

     Тот вздрогнул, резко обернулся:

     — А, это ты?.. Пока не разглядеть. Пусть приблизятся еще. Если что, ударю в набат.

     — Я дракона на щите разглядел — попытался встрять Тидно. — Нашего, вроде. Не желтый...

     Теудур бросил взгляд на него, молча кивнул.

     — Встали, — задумчиво произнес вновь прильнувший к окошку Мархелл. — Трое спешились, идут сюда. Шлемы камбрийские.

     А затем снаружи раздался высокий женский голос, сразу и повелительный, и усталый:

     — Именем Сената и народа Британии, отворить!

     Мархелл отшатнулся от окошка. Спросил строгим голосом:

     — Кто такая?

     В ответ прозвучало гордое:

     — Леди Вивиан верх Ллиувеллин, рыцарь дружины Святой и Вечной! Назначена временно исполняющей обязанности легата гарнизона Кер-Леона. Вот приказ!

     Тидно изумленно уставился на глухую створку ворот, словно надеялся разглядеть сквозь нее говорившую. Та самая Вивиан! Имя отважной лучницы из дружины Хранительницы ставилось после Дин Гира вровень с именами рыцарей Артура. Трудно было даже представить себе ее здесь, глухой ночью перед запертыми городскими воротами. Шевельнулась вдруг неприятная мысль: уж не самозванка ли это?

     Мархелл потянул Тидно за рукав. Шепнул тихонько:

     — Посмотри-ка, мало́й! Глаза болят что-то, никак не разгляжу!

     Про себя Тидно ухмыльнулся. Будто не знает никто, что почтенный Мархелл слаб в грамоте? Так нет же, опять хитрит — в который уже раз!

     Однако же сделал вид, что поверил, — проявил уважение к старому служаке.

     А когда глянул на подсвеченный странным бледно-желтым светом лист пергамента — остолбенел. Сначала увидел мелкие убористые буквы, совсем не похожие на размашистый почерк короля Моргана. А потом разглядел подпись — большую букву «N» с изящной завитушкой. И рядом с ней — узор, какой бывает, когда приложишь к листку смоченный в чернилах палец. Здесь палец был совсем маленьким, почти детским. И хорошо знакомым — по распискам Хранительницы.

     Написано было всё честь по чести. Так Тидно почтенному Мархеллу и сказал. Тот стремглав бросился отпирать ворота.

     * * *

     Легендарная леди Вивиан оказалась совсем не такая, как Тидно представлял себе, слушая рассказы ветеранов о Берникийской войне. Вовсе не великанша, подобная Ахрен, сражавшейся на стороне Гвидиона ап Ллуда во времена старых богов. Наоборот, невысокая, щуплая — но жилистая и гибкая. Темные волосы с проседью, собранные в короткую толстую косу. Тонкий, чуть заметный шрам через щеку. И большие серо-зеленые глаза, обрамленные едва различимыми морщинками.

     Леди Вивиан стояла перед все еще не пришедшими в себя вигилами. Из-под ее короткого кавалерийского плаща в свете факела серебром отблескивала легкая кольчуга. Двое рыцарей застыли чуть позади воительницы. А за воротами всхрапывали кони и позвякивало оружие.

     Вивиан обвела вигилов взглядом — всех пятерых по очереди.

     — Эй, воины! Кто из вас бывал в патриаршей миссии? Прово́дите без лишнего шума?

     Неожиданно для себя Тидно сделал шаг вперед. Вытянулся, поднес кулак к виску. Представился, как положено:

     — Тидно ап Педрог, клан Вилис-Нейрин! Эмитуларий когорты вигилов Кер-Леона!.. Леди легат...

     Запнулся, тут же исправился. Продолжил, чувствуя, как щеки краснеют от волнения: — Конечно, провожу, леди легатесса! Бывал у греков в миссии не раз!

     Леди Вивиан чуть улыбнулась, кивнула. Махнула рукой. Тут же в открытые ворота бесшумными тенями заскользили пешие воины в темных, сливавшихся с сумраком улиц плащах. Сначала Тидно даже показалось, что помощь его не особо и требуется: воины уверенно устремились к бывшей римской казарме, третий год служившей братским корпусом миссии. Вовсе не считавший себя неповоротливым увальнем Тидно едва поспевал за ними.

     Но, оказалось, позвали его не зря. Едва воины в темном оцепили здание, леди Вивиан встала подле двери. Поманила Тидно к себе. Тихо, почти шепотом приказала:

     — Ну, вигил, стучи! — и погрозила пальцем — не поймешь, то ли в шутку, то ли всерьез: — И чтобы никаких глупостей!

     Тидно пожал плечами, хмыкнул. Уж предупреждать греков он точно ни о чем не собирался! Не нравились ему ни красноречивый пройдоха отец Иероним, ни подчеркнуто смиренный и благостный отец Софроний, ни тем более суетливые пронырливые служки, из которых добрая половина была никакими не греками, а самыми что ни на есть саксами и англами. И не просто не нравились, а не вызывали доверия. А почему — он и сам не понимал. Зато доверял Хранительнице. И теперь чувствовал: всё идет как до́лжно.

     А потому Тидно решительно подошел ко входу в казарму и изо всех сил забарабанил в дверь.

     Ждать пришлось недолго.

     — Что надо? — изнутри послышался недовольный голос, по-гречески напевно выговаривавший камбрийские слова.

     — Ночная стража! Отоприте! — Тидно произнес это как можно увереннее. Перевел взгляд на леди Вивиан — та одобряюще кивнула.

     В двери приоткрылось маленькое окошечко. Изнутри мелькнул отблеск пламени, потом потемнело. Послышались шарканье ног и тихое бормотание. Наконец лязгнул засов.

     Дверь приоткрылась совсем чуть-чуть, но этого хватило. Один из рыцарей с силой дернул ее — и под жалобный звон лопнувшей железной цепочки распахнул настежь. Тут же за спиной у Тидно вспыхнул странный желтый свет, обрисовал низенькую тучную фигуру, облаченную в темную рясу. Монах испуганно отшатнулся. Поздно: два воина метнулись к нему, прижали к стене. Тут же десяток рыцарей ворвался в здание, не дав опомниться находившимся там людям.

     И гленской сталью зазвучал на всю казарму голос леди Вивиан:

     — Именем Сената и народа Британии я, Вивиан верх Ллиувеллин, легат гарнизона города Кер-Леона, объявляю вас арестованными!

     * * *

     Сказать, что лежать в госпитале Эмлин не понравилось — не сказать ничего. Белые стены, резкие запахи лекарств, полные непонятных слов разговоры врачей — всё это чудовищно раздражало. Да и смысла там находиться она для себя не видела. Обезболивающим бальзамам не доверяла: лучше уж боль, чем обманное, вызванное зельем облегчение. А зажить ушибы и так заживут!

     Еще сильнее угнетала неизвестность. С новостями в госпитале и так-то дело обстояло неважно, а Эмлин еще и поселили в отдельную палату. И о том, что происходило за пределами больничных стен, ей оставалось только гадать. Между тем из памяти никак не уходил обрывок бумаги из «Золотого Козерога».

     Отдав леди Хранительнице ту записку, Эмлин могла бы с чистой совестью о ней забыть. По меркам своей прежней службы, она и так превысила свои обязанности. Более того, совершила тяжкое преступление! «Делай, что должен — свершится, чему суждено», — так давным-давно сказал кто-то из великих римлян, то ли Сенека, то ли Марк Аврелий, и то же вбивали в головы будущим скрибонам в школе сэра Эмилия. Эмлин оказалась хорошей ученицей. Поначалу она оберегала от опасностей леди Хранительницу, позже — ее дочь, а остальное ее не касалось. Самое большое, что было позволительно, — это доложить о замеченном непорядке комиту.

     Однако несколько дней назад всё переменилось. Этайн, ее подопечная, решительно отказалась от личной охраны — и Эмлин, не числившая за собой никаких особых подвигов, вдруг оказалась в дружине Хранительницы, рядом с прославленными героями. Это было почетно — но неожиданно и непривычно. Жить как раньше — просто хорошо делать свое дело — уже не получалось. От рыцарей Круглого Стола ждали куда большего.

     Когда Эмлин сообщила Этайн, что по просьбе родителей будет сопровождать ее в Мерсию, она сказала полуправду. На самом деле ехать вызвалась она сама — впрочем, упрашивать леди Хранительницу и сэра Тристана не пришлось. Оставить свою давнюю подопечную наедине с большим миром верная скрибонесса сочла бы предательством — а предотвратить поездку, как бы того ни хотелось, она не могла. А еще — Эмлин стыдилась себе в этом признаваться — это была попытка хотя бы ненадолго вернуться к прежним обязанностям и к прежней жизни.

     Впрочем, из этой попытки все равно ничего не вышло. Дальняя дорога, череда сменявших друг друга новых и новых лиц — всё это разительно отличалось от привычной обстановки Кер-Сиди. Приходилось всё время быть начеку: опасные неожиданности могли подстерегать Этайн где угодно.

     А потом Эмлин пришлось делать очень тяжелый выбор. На одной чаше весов оказалась безопасность доверявшей ей девочки. На другой — судьба всей Британии. Эмлин понимала: как бы она ни поступила, потом все равно нашлось бы за что себя укорять.

     Так в итоге и вышло — хотя, казалось бы, доверить заботу об Этайн старому знакомому было замечательным решением. Как ни убеждала себя Эмлин, что Плегга — опытный и надежный агент, на сердце у нее все равно было неспокойно. А еще, сама себе удивляясь, она тревожилась за Орли, нежданно-негаданно ставшую для Этайн по-настоящему близкой и верной подругой. Зато о дочери батского шерифа Кудды Эмлин и думать не хотела, а если когда и вспоминала, то лишь с досадой: будь эта Саннива послушнее — глядишь, никому бы никуда ехать и не пришлось! Что без той поездки вряд ли бы так своевременно нашлась записка с тайнописью, в голову ей почему-то не приходило.

     В общем, ничего удивительного не было в том, что уже на следующее утро Эмлин оставила госпиталь и явилась к леди Хранительнице — проситься назад в Кер-Леон. Выглядеть она старалась бодрой и отдохнувшей, шагала подчеркнуто твердо, героически преодолевая боль и одеревенелость во всем теле. Конечно, обмануть Хранительницу все равно не получилось: та сразу же углядела синяки под глазами и негнущиеся руки и ноги. Однако же обратно в госпиталь ее не отослала, лишь велела ехать в Гвент не верхом, а в колеснице, да еще и отправила туда с ней вместе троих скрибонов из дневной стражи, свежих и бодрых.

     Колеснице Эмлин обрадовалась: будет в чем везти домой девочек! К тому же она оказалась боевой «росомахой» на стальных рессорах — шла легко, не тряско. Это было кстати: после недавней бешеной скачки Эмлин мучилась от боли, сидя даже на мягкой больничной койке. Так и отправилась она со своим маленьким отрядом в Гвент: сама — на колеснице, остальные — верхом. Дорога была хорошо знакомая: через Кер-Мирддин, через Лланхари, через деревеньку Брин-Деруэн с мостом через Таф. Ехали то рысью, то быстрым шагом. И все это время Эмлин упорно казалось, что они движутся слишком медленно и непременно опоздают к чему-то очень важному. Изредка отряд останавливался на привал — и тогда Эмлин устраивалась отдельно от остальных рыцарей, ложилась на траву и угрюмо смотрела на уходившую на восток дорогу. Умом понимала: лошадям нужно дать отдохнуть — но после потери верной Ночки сердцу не было дела до двух незнакомых упряжных.

     До стен Кер-Леона добрались глубокой ночью. Неподалеку, возле амфитеатра, обнаружился устроившийся на отдых конный отряд. Приблизившись, Эмлин с удивлением узнала гвардейскую алу Глентуи: в лунном свете блестел бронзой и серебром ее штандарт — дракон, несущий крест. Мелькнула пугающая мысль: неужели гленцам пришлось отбивать город у мятежников? А если это так, то что же сейчас с девочками?

     Сначала показалось, что опасения не напрасны: городские ворота, вопреки обычаю, были открыты, и возле них вместо обычного охранника-вигила стоял гленский гвардеец, закутанный в красно-зеленый плед. Вскоре, однако, нашелся и пожилой вигил в желто-черном клетчатом гвентском плаще: тот просто стоял неподалеку в тени арки, не бросался в глаза.

     Вигил-то и заговорил с Эмлин первым: потребовал представиться. И то, что он произносил камбрийские слова с чуть шепелявым местным выговором, показалось добрым знаком: старая гвентская стража продолжала исполнять свои обязанности!

     Преодолевая боль в ногах, Эмлин решительно соскочила на брусчатку. Протянула вигилу бумагу. Тот немного повертел ее в руках и передал гвардейцу. Гвардеец, осветив листок синим огоньком спиртовой зажигалки, долго рассматривал подпись и отпечаток пальца леди Хранительницы, потом вытянулся, прижал кулак к виску.

     — Рис ап Ллойд, клан Вилис-Кэдман. Помощь требуется, леди рыцарь?

     Мотнула головой. Спохватилась, коротко поблагодарила. Отдала вожжи Кею, самому молодому из ее спутников-скрибонов. Дальше пошла пешком. Двое других скрибонов, Идрис и Тревор, тоже спешившись, последовали за ней.

     Сначала Эмлин медленно, на всё еще плохо повинующихся одеревеневших ногах миновала ворота. Отсалютовала запоздало вскинувшему кулак в приветствии старику-вигилу. А дальше, всё ускоряясь, направилась к «Золотому Козерогу» — по главной улице, мимо темных силуэтов новых домов и старинных римских казарм.

     То там, то здесь она замечала светящиеся окошки: несмотря на глухую ночь, многие горожане не спали. Окна каупоны тоже светились. Этому Эмлин обрадовалась: авось не спит и Плегга!

     Однако стучать в дверь пришлось долго. Изнутри слышались приглушенные голоса, и среди них Эмлин поначалу отчетливо различала знакомые хрипотцу и мерсийский акцент Плегги, однако открывать никто не торопился. А потом Плега вдруг замолчал.

     Немного подождав, Эмлин ударила в дверь снова — изо всех сил, так, что затрещала дубовая доска. Крикнула:

     — Отворить! Именем Сената и народа Британии!

     Это помогло. Послышались шаги — мягкие, шаркающие, совсем не похожие на уверенную походку Плегги. Потом раздался недовольный женский голос:

     — Подождите, сейчас открою!

     Из двери выглянула дородная женщина в белой ночной рубашке. Исподлобья глянула на Эмлин. Не дожидаясь вопросов, сонно пробурчала:

     — Нет мужа. Вчера к родне уехал. Далеко — на север, в Веогорну...

     И замолкла на полуслове.

     Скрибонов учили многому. В том числе и разбираться в выражениях лиц. По тому, как жена Плегги прятала глаза и облизывала губы, Эмлин сразу поняла: лжет. Вновь стало очень тревожно. Приказала женщине:

     — Пропусти́те!

     Предъявленная бумага подействовала: женщина посторонилась, жестом пригласила внутрь. И, уткнув взгляд в пол, прислонилась к стене.

     В пиршественной зале тускло светила одинокая масляная лампа. Посетителей ожидаемо не оказалось. Зато у входа обнаружились двое мужчин — плечистый темноволосый здоровяк с висячими усами и щуплый белоголовый юноша, почти подросток.

     Здоровяк сделал полшага навстречу Эмлин, однако глянул на поникшую жену Плегги, на стоящих позади Эмлин двух рыцарей — и молча отступил назад. Зато, чуть поклонившись, торопливо заговорил юноша:

     — Я Снелла, сын хозяина. Вы леди Эмлин? Идемте, я провожу вас к отцу.

     И направился в сторону кухни.

     * * *

     В кухне оказалось еще темнее, чем в зале. Единственная горевшая здесь лампа была совсем тусклой и нещадно чадила.

     Плеггу Эмлин увидела сразу. Тот неподвижно сидел за столом боком к двери, положив голову на столешницу. В свете лампы маслянисто блестел его лоб — пожалуй, даже ярче, чем стоявший на столе пузатый медный кувшин. Рядом с кувшином в темной луже валялась опрокинутая набок глиняная кружка. Пахло вином, жареным луком и копотью.

     Снелла остановился возле двери, задумчиво постоял. Нерешительно сделал шаг через порог, вновь застыл на месте. Наконец, смущенно отведя взгляд от открывшейся перед ним картины, проговорил на отрывистом наречии северных англов:

     — Отец, к тебе пришли!

     Плегга пошевелился, медленно поднял голову. Исподлобья глянул на Эмлин, пробормотал по-камбрийски:

     — А, это ты? Хорошо, раз так... — и, переведя хмурый взгляд на Снеллу, продолжил по-англски: — Выйди-ка, сынок, и прикрой дверь. У нас тут с леди свой разговор.

     Дождавшись, пока Снелла ушел, Плегга поднялся на ноги. Выдвинул из-под стола табурет, поманил Эмлин рукой.

     — Ну здравствуй, Галчонок! Будешь?

     И, не дожидаясь ответа, потянулся к кувшину.

     От неожиданности Эмлин растерялась, замешкалась. Вдруг нахлынули старые, еще детские воспоминания. В школе сэра Эмилия у учеников были разные клички: Лис, Котелок, Трехглазый, Певец... Сама она, черноволосая, худенькая, вечно нахохленная, звалась в те времена Галчонком. А вот у Плегги прозвища не было: слишком взрослым он был уже тогда, чтобы им обзавестись.

     Однако взяла себя в руки быстро. Села за стол. Спросила с вымученной усмешкой, предчувствуя неладное:

     — Моим скрибонам тоже нальешь? Или погонишь их прочь, вслед за сыном?

     Плегга криво ухмыльнулся в ответ, дохну́в хмельным перегаром:

     — Да пусть пьют: жалко мне, что ли? Все равно в последний раз гуляю! Сама мне голову срубишь или кто из них?

     У Эмлин сердце так и оборвалось. Раз уж Плегга приготовился к смерти, значит, стряслась беда с Этайн!

     Виду, однако же, удалось не подать. Спросила спокойно, уверенно, словно сама и без того всё знала:

     — Как это случилось?

     Плегга махнул рукой. Устремив взгляд в точку, сбивчиво заговорил, мешая камбрийские слова с англскими:

     — Прозевал я, Галчонок. Они рано утром ушли: все еще спали, и я тоже. Так из виду и потерял. Должно быть, к пиктам прибились... Ты не подумай, я всё, что поручено королем, делал. За контрабандистами вот следил — думаешь, это просто?.. Об одном прошу: ты хоть перед сыном меня не позорь! Раз я заслужил — ну, так и заруби тихо. Или лучше зелья какого-нибудь дай: ну, перепил старый Плегга да и душу господу отдал... Уж лучше так, а иначе... ну, каким он меня запомнит?.. Эх, да все равно ты ничего не поймешь, Галчонок: у самой-то, небось, у тебя детей так и нет!..

     Должно быть, Плегга хотел сказать что-то еще, но вдруг запнулся.

     Эмлин побледнела. Почувствовала: перехватило дыхание. Однако с собой справилась. Ровным голосом произнесла, медленно выговаривая слова:

     — А ты умеешь быть жестоким! Впрочем, агенту иначе и нельзя — та́к ведь, дукенарий?

     И замолчала, глядя в полные сразу и тоски, и пьяной удали глаза Плегги и не особо ожидая ответа.

     Сначала глаза застил гнев. Потом стало доходить услышанное. И вдруг в голове вспыхнула радостная мысль: «А ведь Плегга сказал, что они ушли, а не погибли!» Сразу отлегло от сердца — может, даже больше, чем следовало бы.

     Эмлин встрепенулась, выпрямилась. И подчеркнуто насмешливо продолжила, все еще чувствуя, как предательски дрожит ее голос:

     — Только ты малость ошибся, Плегга! Я не считаю себя одинокой. Мне Великолепная — как дочь. Говори всё, что знаешь!

     Плегга подошел к столу. Поднял валявшуюся на боку кружку, поставил на стол. Плеснул в нее темно-красной жидкости из кувшина. Придвинул к Эмлин.

     — Выпей! Не бойся, не отравлю... Обожди, сейчас и этим... твоим рыцарям налью!

     И, пошатываясь, направился к посудной полке.

     А Эмлин рассеянно посмотрела на кружку и вновь погрузилась в размышления. Может, и к лучшему, что девочки ушли из этого города: кто знает, все ли здешние заговорщики обезврежены! Вдруг пришла на ум совсем уж неприятная мысль: а на чьей стороне король Морган — вдруг он поддержал греческих монахов? После давнего предательства кередигионского Клидога она, кажется, не удивилась бы и такому.

     Мысль эту Эмлин решительно погнала от себя прочь. Задумалась над другими, более насущными вопросами. Вот куда направились Этайн и Орли — в шерифово поместье, в Бат или, может быть, прямо в Тамуэрт? Каким путем они двинулись — посуху или по Хабрен? И у кого теперь это всё выяснять — не у Плегги же, проспавшего всё на свете — и заговор, и девочек!.. Ох, только бы не случилось с ними что-нибудь по дороге!

     Поднялась. Глянула на суетливо рывшегося в мисках и кружках трактирщика — агентом его не хотелось называть даже в мыслях. Сдержала в себе вздох. Был ведь когда-то Плегга совсем другим. Пришел в школу Эмилия взрослым, а схватывал всё, почти как молодой. Может быть, не блистал способностями, однако и в бестолочах не ходил. Но, видимо, полтора десятка лет беззаботной жизни в спокойном местечке сделали свое дело...

     На всякий случай Эмлин все-таки задала вопрос:

     — Что-нибудь еще знаешь, Плегга?

     Тот обернулся, помотал головой.

     — Я всё, что знал, тебе сказал.

     И снова уткнулся в посуду.

     Поморщилась:

     — Что же, на том спасибо! Живи, я тебя не трону. Правда, и пить с тобой не стану. Я служу леди Хранительнице, ты — королю Моргану. Вот он пусть с тебя и спрашивает! Могу лишь посоветовать: попроси об отставке. Впрочем, это твое дело. А я буду делать свое!

     Через силу усмехнулась, прибавила:

     — Запомни, англ: камбрийская галка — птица правильная: ее сам дьявол боится!

     И вышла из кухни.

     * * *

     Оказавшись в зале, Эмлин сразу же почувствовала на себе чей-то напряженный взгляд. Всмотрелась в потемки, разглядела светлые волосы. И тут же услышала сбивчивый шепот:

     — Леди рыцарь!..

     Узнала сразу: сын Плегги, Снелла.

     А тот вышел из темноты и, запинаясь и проглатывая слова, тихо произнес:

     — Я всё слышал, леди рыцарь... Понимаю, что подслушивать недостойно, но... Спасибо, что пощадили отца — поверьте, он все-таки хороший человек!

     Эмлин кивнула. С такой оценкой Плегги она могла бы поспорить — но зачем огорчать мальчика? Собралась было продолжить путь к выходу — однако Снелла встал на пути и заговорил вновь, горячо, взволнованно:

     — Леди рыцарь, выслушайте меня! Я очень виноват перед принцессой Этайн... Расскажу вам всё, что знаю, честное слово! Они на «Чайке»... на куррахе господина Киллина ап Крайта уплыли куда-то по Хабрен — мы с Кати их проводить хотели, но не успели... то есть проспали.

     А вот это уже было важно. Эмлин напряглась.

     — По Хабрен? В Уэстбери или дальше, к Кер-Глоуи?

     Снелла замялся.

     — Вы спроси́те у Овита ап Гервона, нашего барда, леди рыцарь: он больше моего знает. И, леди, лучше обождите до утра у нас: господин Овит в «Золотой Козерог» заходит часто. Я и вам, и господам рыцарям комнаты подберу... Если хотите, я вам покажу ту комнату, где ночевали леди принцесса с подругой. Там и вещи их остались.

     Подумав, Эмлин кивнула.

     Глава 29. Суматоха

     Орли задержала руку на взмахе, обернулась. Увидела стоящего совсем рядом высокого сухопарого сакса в темно-синем плаще. Что сакс — поняла еще раньше: разве такой грубый язык с каким-нибудь другим спутаешь? А вот слов разобрать не сумела. Но, судя по тому, как он их произносил, слова эти были очень нехорошие.

     Переспрашивать не осмелилась: остереглась. Очень уж похож был сакс на Санни. Те же большие светло-серые глаза. Тот же длинноватый нос — только у Санни он особо в глаза не бросался, а вот сакса делал похожим на журавля, птицу, как известно всякому гаэлу, жадную и злобную. А ну как это сам Кудда и есть? Про нелюбовь отца Санни к ирландцам Орли была наслышана еще в Кер-Сиди.

     Пока она размышляла, как поступить, с саксом заговорил Робин. Заговорил по-камбрийски, да еще и бросил на Орли быстрый, но выразительный взгляд. Та сразу поняла: сейчас надо слушать внимательно!

     — Почтенный господин шериф! — медленно, растягивая слова, принялся объяснять Робин саксу. — Что же в том дурного, что моя ученица вертит веревкой, как пращой? Да, с пращой она и правда управляться немножко умеет — но как же без этого? — он вздохнул, развел руками. — Мы же с ней вдвоем странствуем по всему острову — а сколько в лесах лихих людей шастает! И сейчас-то у нее в руке никакая не праща — простая веревка...

     Орли напряглась. «Господин шериф»! Точно, Кудда!

     Кудда хмуро посмотрел на Орли, потом ухмыльнулся. И вдруг поманил рукой кого-то из толпы:

     — Хэй, Ти́ла!

     И тут же, расталкивая зрителей, к нему устремился высоченный лохматый детина в черной саксонской тунике. Пробившись к Кудде сквозь толпу, детина почтительно поклонился:

     — Йи́сэ, мин ре́ва!

     Кудда едва заметно кивнул в ответ. Потом показал детине на Орли:

     — Йиф хэ́о зин ли́сэрэ!

     И неожиданно, по-прежнему ухмыляясь, обратился к Орли по-камбрийски с лающим саксонским выговором:

     — Эй, ирландка! Ну-ка покажи, на что ты способна!

     От неожиданности Орли побледнела, замерла. Выходит, напрасны были все их придумки с немотой? А Кудда довольно осклабился:

     — Что вытаращилась, десси? Думала, не узна́ю? Не надейся: я столько ирландцев на своем веку повидал!

     Между тем детина в черном уже протягивал ей свою пращу. Орли, так и не опомнившаяся после своего разоблачения, покорно взяла ее, повертела в руках. Веревка оказалась заметно толще и длиннее, чем та, что лежала в ее дорожном мешке, и в голове у Орли сразу же поднялся целый ворох мыслей. Как хорошо было бы сначала опробовать пращу! А потом... Ох, с каким удовольствием она влепила бы потом этому саксу камнем прямо в лоб — чтобы неповадно было ему и над гаэлами насмехаться, и своей дочери казнь готовить, и Этнин в плену держать!

     — Ну что, ирландка? — насмешливо произнес Кудда. — Потешишь душу старого воина — покажешь, что такое ирландские пращники? Как, сумеешь не посрамить славу Этайн О'Десси?

     У Орли сердце совсем упало. Нет, конечно же, она слышала о храброй предводительнице ирландских пращников, когда-то давным-давно сложившей голову в Рождественской битве под Кер-Нидом. Только вот Этайн — та́к ведь звали еще и ее холмовую подругу, а под прозвищем О'Десси были записаны в гленских бумагах и дядюшка Охад, и его сын Кайл. Ох, неспроста назвал это имя окаянный длинноносый журавль Кудда!

     Однако собралась с силами, испуга не показала.

     — Не посрамлю! Я из того же клана, что и доблестная Этайн Сто Куррахов, почтенный шериф! — заявила гордо, громко, да еще и на чистом камбрийском — ну, во всяком случае, ей самой так показалось. — Дал Каш, септ И Кашин!..

     И вдруг запнулась. Потому что глянула на Робина. А тот только что за голову не хватался: стоял, не сводя с нее глаз, и то и дело подносил палец к губам: молчи, молчи!

     Между тем Кудда подошел к Орли поближе.

     — Септ И Кашин... — он повторил совсем тихо и очень медленно, словно наслаждаясь звучанием этих слов. — Какое знакомое название! Явился как-то раз ко мне паренек по имени Оффа — так о́н всё про какого-то О'Кашина толковал.

     Кудда приблизился к ирландке совсем вплотную, сверкнул взглядом — и вдруг сильными цепкими пальцами больно ухватил ее за подбородок. Прошипел едва слышно:

     — А ну говори, скэмлэ́сэ рэ́дэ уи́кке! За Саннивой явилась?

     Орли, может быть, что-нибудь ответить и попыталась бы — но попробуй скажи хоть слово, когда тебя держат за челюсть! Впрочем, Кудда и не ждал ответа. Посмотрел ей прямо в глаза, усмехнулся. Процедил сквозь зубы:

     — Счастье твое, ирландка! Добрые вести у меня в доме, а не то бы...

     И разжал пальцы.

     А потом продолжил уже громко, так, чтобы слышали все:

     — Эй, ты! Сможешь попасть из пращи — отпущу с миром!

     Кудда даже еще сказать не успел, куда именно надо попасть, а у Орли весь недавний сон перед глазами так и встал. Всё, сейчас этот похожий на журавля сакс заставит ее стрелять в Робина!

     Но Кудда, как оказалось, задумал другое. Показал на того самого детину, который отдал Орли свою пращу.

     — Смотри, ирландка! Вот мой воин, Тила. Праща — у тебя. У него — лук. Хочу посмотреть, кто кого! Одолеешь Тилу — уйдешь с миром вместе со стариком.

     Сначала Орли даже обрадовалась: не придется стрелять по Робину. И только потом испугалась. А как не испугаться? Выйти против лука с пращой — это же почти все равно что безоружной! Да пока она веревку раскрутит, лучник и выстрелить успеет, и еще после выстрела отдохнуть! А стрелять без раскрутки, по-гречески, Орли так толком и не научилась: камни у нее летели совсем недалеко.

     Должно быть, Кудда и сам понимал, что это будет не поединок, а убийство. Он хмурился, поглядывал на толпу, прямо с веселого представления попавшую на совсем другое зрелище. Впрочем, многие были довольны и такому продолжению: мальчишки с жадным любопытством глазели на Орли; одетая по-камбрийски девушка не отрывала влюбленных глаз от детины в черной тунике; два молодых сакса оживленно переговаривались, тыкая пальцами в длиннющий, в рост человека, лук, которым тот уже успел вооружиться... Однако радовались явно не все. Вздыхала, с жалостью глядя на Орли, пожилая женщина в синем платье с зеленым фартуком. Высокий мужчина с проседью в темной бороде с недовольным видом что-то втолковывал стоявшему рядом с ним белобрысому подростку, то и дело показывая рукой то на Орли, то на Тилу, то на самого шерифа. А трое стражников, собравшись кучкой, бурно спорили. Орли даже показалось, что один из них выкрикнул по-камбрийски «Не по обычаю!» Сначала она даже не поверила своим ушам: стражники, судя по одежде и бородам, явно были саксами. Ну, или англами — Орли отличать одних от других за несколько месяцев жизни на Придайне так и не научилась.

     Однако крик «Не по обычаю!» повторился. Тут Орли разглядела наконец кричавшего: им оказался стоявший неподалеку от стражников усатый воин-камбриец в пледе незнакомой расцветки. Рядом с камбрийцем она с удивлением увидела Мабин: та теребила его за руку, что-то тихо, но настойчиво втолковывала. А потом камбриец закричал снова — теперь уже по-саксонски.

     В ответ стражники одобрительно зашумели. Один из них, седой, с одутловатым лицом, вдруг вышел вперед, воздел руку к небу, потряс кулаком. Прокричал что-то по-саксонски, обращаясь явно к Кудде.

     Кудда повернулся к толпе. Что-то отрывисто крикнул в ответ — и все разом замолчали. И тогда вдруг в тишине раздался голос Робина — тихий, дребезжащий, совсем немощный:

     — Послушай старика, почтенный шериф! Не принесет славы такой поединок ни твоему воину, ни моей ученице! Если победит мужчина — скажут, что невелика доблесть застрелить пращницу из лука. А если вдруг победит девушка — станут смеяться над твоим воином!

     Кудда нахмурился, злобно зыркнул на Робина. Потом перевел взгляд на недовольных стражников, поморщился. На мгновение задумался, потом ухмыльнулся:

     — Говоришь, такой поединок славы не принесет? А что бы тебе, старый мим, тогда самому не прославиться? Может, ты с ней и сразишься?

     Робин почтительно поклонился, вздохнул, развел руками:

     — Не те мои годы, почтенный господин шериф! Слабыми стали мои руки, не натяну я тетивы. Да, по правде сказать, и не хочу я сражаться — ни пращой, ни луком. Я лицедей, мое оружие — слово да смех.

     Кудда брезгливо скривился. Бросил — словно в лицо Робину плюнул:

     — Трус!

     А тот лишь тихо рассмеялся в ответ да покачал головой:

     — Ошибаешься, почтенный шериф. Вот в чем только меня не обвиняли, но уж не в трусости! А если не веришь...

     Робин нагнулся, подхватил с земли камень. Подержал на руке. Продолжил решительно:

     — Смотри, шериф! Я положу этот камень себе на голову. А она пусть стреляет — пока не собьет или его, или меня!

     Камбриец, стоявший рядом с Мабин, крякнул, дернул себя за ус. Женщина в синем платье ахнула.

     Кудда обвел зрителей взглядом. Прокричал им что-то по-саксонски. Повернулся к Орли:

     — Что ж, он выбрал сам! Сшибешь с первого раза — отпущу обоих. Нет — пеняйте на себя!

     Потом замолчал, задумался. И вдруг ухмыльнулся. Снял с пальца блеснувшее серебром кольцо. Снова что-то крикнул сразу же загомонившей толпе. И, осклабившись, процедил, обращаясь к бледной как полотно Орли:

     — Камень — это слишком просто. Пусть вместо камня будет вот это!

     Поднес кольцо к самому ее лицу. Продолжил с глумливой улыбкой:

     — Эй, ты, ирландка, радуйся! Попадешь в него — подарю. Будешь помнить щедрость шерифа Кудды!

     * * *

     Вот и сбывался страшный сон Орли. Она стояла на крепостной стене с пращой в руке, а впереди безмятежно улыбался Робин, и на голове его блестела серебряная искорка. Не было только криков «Сбей!»: люди внизу напряженно молчали.

     Рука сама нащупала спрятанного на груди бронзового рыцаря. Губы шепнули: «Помоги мне!» Вдруг показалось, что рыцарь потеплел и шевельнулся. А потом перед глазами как живые предстали подруги: весело смеющаяся белокурая Санни, доверчиво распахнувшая зеленые глазищи Этнин... Сердце Орли сжалось. Какая разница, собьет она это проклятое кольцо или же промажет: все равно освободить их уже не получилось!

     Но опять сумела собраться с силами. Успокоила себя: главное — вырваться живыми отсюда сейчас, а потом Робин непременно что-нибудь придумает. Значит, нужно еще побороться!

     Орли перекрестилась. Прошептала «Отче наш» — по-ирландски, как научили в родной Иннишкарре. Потом быстро проговорила короткую молитву Бригите — слышанную от матери, передававшуюся изустно со времен старых богов.

     Подбросила на ладони свинцовую пулю. Та оказалась неожиданно тяжелой. Прежде Орли с такими де́ла иметь не приходилось: обходилась камнями. Подумалось: вот бы подобрать удачный камешек, а пуля — ну́ ее! Но ничего подходящего под ногами не валялось.

     Снова себя успокоила: подумаешь, свинец! Просто надо представить себе, что это не маленькая пуля, а большой камень — и всё получится!

     Расправила веревку. Медленно надела петли тяг на пальцы: одну — на указательный, другую — на средний. Вложила пулю в ложе пращи. Огляделась. И замерла.

     Вокруг стояла звенящая тишина. Множество людей смотрели на нее снизу — и все молчали: и праздные зеваки-зрители, и Кудда, и сакс в черной тунике, и Мабин. Потом вдруг откуда-то принесся шальной слепень, с жужжанием закружился вокруг Орли.

     Совсем некстати ей вспомнилась Иннишкарра. За два года до бегства семьи Орли с Эрина на заливных лугах по берегам Ли вдруг появилось видимо-невидимо слепней. Тогда пастухи все время жаловались, что эти твари не дают покоя коровам, что из-за них стало меньше молока. Люди тоже страдали от их укусов, покрывались волдырями, иные даже заболевали горячкой40. Сам епископ Шенах отслужил в Корки мессу во избавление от казни египетской, а местная ведьма Барбре увидела в нашествии мерзких кровососов происки ши, обидевшихся за что-то на людей, и очень дурной знак. Вскоре и в самом деле кто-то из братьев Слэвина повздорил с сыновьями Брэндана Мак-Ноэ, эоганахтами из Глендамнаха, и притихшая было старая вражда разгорелась вновь...

     Слепень не отставал от Орли, назойливо вился вокруг нее, норовя пристроиться то на руке, то на лице, то на спине, отвлекая, мешая сосредоточиться. Но это-то и придало ей решительности: надо стрелять прямо сейчас, пока страх перед дурным предзнаменованием не захватил ее совсем! И Орли подняла руку.

     Робин передвинул кольцо с макушки на темя, чуть приподнял голову, ободряюще подмигнул. И замер, не шевелясь. А Орли уже сосредоточенно раскручивала пращу. Сейчас она смотрела только на серебряную блестку на голове Робина и не замечала больше ничего — ни басовитого гудения веревки, ни жгучей боли от укуса слепня, все-таки усевшегося у нее между лопаток, ни саднящих кровоподтеков на подбородке, ни крика одного из стражников, ни доносящегося со стороны Бата конского топота.

     А потом она вдруг неведомым чувством ощутила: пора! Быстро распрямила указательный палец, отпуская тягу и отправляя пулю в полет. Выдохнула. И рухнула на колени, чувствуя, как бешено колотится сердце, и не воспринимая больше ничего — ни победного звона сбитого кольца, ни радостного возгласа Робина, ни рева ликующей толпы.

     * * *

     — Мой шериф! Мой шериф!

     Всадник в рваной тунике ворвался на лужайку на взмыленном коне и, разметав людей, устремился прямиком к Кудде. Подлетев к нему вплотную, перегнулся через лошадиную шею. Проговорил заплетающимся от усталости языком:

     — Мой шериф, беда! Валлийцы Моргана... переправились через Северн41... От Уэстбери движется конница... прямиком к Бату... Не меньше пяти дюжин рыцарей!

     Кудда умел быстро принимать решения. И уж точно не был трусом. Вестника узнал сразу: Уине, гезит из отборного отряда, стоявшего в Уэстбери. Этот из-за пустяка не примчался бы!

     Задачи для себя определил быстро. Прежде всего — обеспечить безопасность королевы. Потом — мчаться в Бат и организовывать его оборону.

     И начал действовать. Коротко поблагодарил Уине — и отправил его отдыхать. Поискал своих дружинников среди толпы. Нашлось немного: Тила, Уинфрис, Хэрд-лучник, старый Уэмба да еще бритт Эйдин. Пятеро. Выходит, остальные дрыхнут!

     Кудда недовольно поморщился. Сгоряча даже помянул сине-белую Хелл — владычицу мира мертвых. Тут же торопливо перекрестился, пробормотал непонятные греческие слова молитвы новому богу, как учил отец Хризостом.

     Однако быстро совладал с собой. Обдумал положение еще раз — и успокоился. Поднять дружину — дело недолгое. К тому же у королевы есть своя охрана — шестеро крепких нортумбрийцев. Одно только нехорошо: те не знают здешних дорог и деревень. Ну так, значит, нужно выделить им кого-то в помощь!

     Перебрал в голове всех пятерых дружинников из толпы. Бритта отмел сразу: приставлен королем, а значит, ненадежен. Осталось четверо. Вспомнил, как Уэмба грозил кулаком — отмел и его тоже. Выбрал Уинфриса как самого толкового. Жестом подозвал к себе.

     Тот подлетел без промедления:

     — Да, мой шериф!

     Кудда выдавил из себя подобие одобрительной улыбки. Тут же тихо, но жестко приказал:

     — Иди, поднимай нортумбрийцев. Вывози́те гостью!

     И, предупреждая возможные вопросы, сразу пояснил:

     — Пока в Дигерик. Если потребуется — дальше, в Киппанхамме.

     Уинфрис озадаченно почесал затылок.

     — Которую из двух, мой шериф?

     Кудда вновь выругался: вот тебе и толковый дружинник! Сплюнул, процедил сквозь зубы:

     — У которой уши, как у людей, дубина!

     Однако тут же задумался. А ведь и правда, что делать с высокородными пленниками — изнеженным сынком короля и глупой дочкой этой звероухой Хранительницы? Промелькнула даже мысль: срубить головы, и дело с концом! Потом сообразил: за их жизни в случае чего можно будет поторговаться. Чуть поколебался: вспомнил довольно-таки мрачные легенды о торге с эльфами. И все-таки решился, махнул на сказки рукой.

     Сначала хотел оставить при пленниках Фиска. Однако раздумал: сильный воин, хорошо владевший ножом, был нужнее в Бате.

     — Эй, Уэмба!

     Старый дружинник подошел неспешно, с достоинством — однако поклонился, как положено.

     Кудда удовлетворенно кивнул.

     — Будешь стеречь мальчишку и длинноухую девку! Возьмешь кого-нибудь из кэрлов в помощь.

     Потом спохватился, вспомнил про жену. Быстро добавил:

     — Скажешь Осмунду: пусть немедленно вывозит леди Леофлед в Дигерик южной дорогой.

     Уэмба вновь поклонился.

     — Мой шериф, а с молодой леди что делать?

     И снова Кудда задумался. О ком речь, сообразил сразу: о Санниве. Но вот как с ней поступить, быстро решить не смог. Поколебался, пытаясь отогнать некстати проснувшуюся жалость. Но не отогнал. Выдавил из себя с деланным равнодушием:

     — Тоже постережешь.

     Повернулся и направился к воротам. Все срочные распоряжения были отданы. Больше шерифа в поместье ничто не держало. Оставалось напоследок переговорить с королевой, проститься с женой и не мешкая ехать в Бат.

     * * *

     Долго разыскивать себе помощника Уэмбе не пришлось. Возле ворот ему попался на глаза толстяк Осмунд, управляющий поместьем. Тот, как обычно, был при деле: за что-то отчитывал понуро стоявшего перед ним Барри, молодого кэрла из калхвинедских бриттов. Встреча оказалась очень кстати: Уэмба сразу и передал Осмунду приказ вывозить леди Леофлед, и забрал Барри себе в подручные. Барри, узнав о том, что ему придется сторожить пленников, еще больше помрачнел, однако покорно кивнул и поплелся следом в шерифский дом.

     Длинный зал встретил Уэмбу полумраком. Горели лишь несколько масляных ламп. В их тусклом, неверном свете дружинники собирались в поход: возились с поддоспешниками и кольчугами, звенели оружием, громко переговаривались друг с другом. Сначала Уэмба только по голосам и узнавал своих знакомых. А того, кто был нужен, он смог отыскать, лишь когда глаза худо-бедно привыкли к слабому освещению. Высоченный звероподобный верзила стоял с самым удрученным видом в глубине зала возле чадящей лампы и сосредоточенно рассматривал правую руку. Казалось, ничто больше его не занимало.

     — Фиск! — позвал Уэмба.

     Верзила не откликнулся, даже не повернул головы. Оторвался он от своего странного занятия, лишь когда почувствовал руку Уэмбы на своем плече. Пробурчал, как всегда, неприветливо:

     — Что тебе, старый?

     Уэмба сразу же перешел к делу:

     — Ключ от кладовки с пленными при тебе?

     Фиск хмуро кивнул, левой рукой потянулся к поясу.

     Чтобы Фиск был левшой, Уэмба прежде никогда не замечал. Виду, однако, не подал: зачем лезть не в свое дело? Продолжил как ни в чем не бывало:

     — Давай сюда. Шериф приказал.

     Фиск с трудом отцепил от пояса ключ, затем неловко, едва не выронив, подал его Уэмбе — по-прежнему левой рукой.

     Тут уж Уэмба не утерпел. Полюбопытствовал:

     — А с рукой у тебя что?

     — Чешется, зараза, — мрачно прогудел Фиск в ответ, показывая покрытую волдырями ладонь. — Вот как до девки этой синемордой дотронулся, так и маюсь — с самого утра. Не иначе, заколдовала!

     Уэмба хмыкнул. Можно подумать, с Фиском такое впервые случилось! Давно все в дружине уже приметили: сто́ило только тому повозиться с травой или сеном, как у него тотчас же начиналась чесотка. Так что колдовство это, похоже, было давним, к дочке Хранительницы отношения не имевшим.

     Однако же переубеждать Фиска Уэмба не стал: спорить с ним всегда выходило себе дороже. Наоборот, подыграл ему — сочувственно посоветовал:

     — Сходил бы ты в миссию к монахам — может, те заклятье и снимут!

     — А и то правда, — неожиданно легко согласился Фиск. — Дело сказал, старый! — и, по-прежнему угрюмо рассматривая ладонь, побрел к выходу.

     Проводив Фиска взглядом до двери, Уэмба облегченно выдохнул. Потом краем глаза глянул на Барри: тот злорадно ухмылялся. Уэмба не утерпел, весело подмигнул бритту. Вечно злобного и туповатого, не понимающего шуток Фиска недолюбливали многие.

     В ответ Барри спрятал ухмылку и сразу помрачнел, насупился. Да и у самого Уэмбы веселое настроение быстро улетучилось. По правде говоря, старый воин понимал Барри. Быть тюремщиком — невелика честь ни для гезита, ни для кэрла. Однако приказ шерифа полагалось выполнять. Так требовала данная Уэмбой много лет назад клятва верности, и он не собирался от нее отступать.

     Первым делом следовало проведать пленников, убедиться, что у них всё в порядке. Поманив за собой Барри, Уэмба направился к кладовке. Остановился перед дверью. И вдруг насторожился: из щели дул прохладный ветерок. Это было странно, неправильно.

     Встревоженный, Уэмба приложил к двери ухо. И ничего не услышал. За дверью стояла тишина. Полная тишина. Подозрительная тишина.

     Уэмба громко звякнул ключом о засов. Для верности стукнул еще кулаком в дверь. Вновь прислушался. Выждал некоторое время. И опять ничего не услышал.

     Уже всё понимая, но еще не веря себе, Уэмба приоткрыл дверь. Заглянул внутрь — в глаза ударил яркий дневной свет. От неожиданности Уэмба отпрянул в сторону. Однако быстро опомнился. Быстро распахнул дверь настежь. Увидел огромную дыру в стене, присвистнул. Хмыкнул:

     — Кажется, старине Фиску не поздоровится!

     Переглянулся с Барри. И вдруг оба весело захохотали.

     * * *

     Орли едва помнила, как их с Робином снимали со стены, как незнакомые люди довели ее, сразу и радостную, и опустошенную, до большой ивы и усадили в тени на кем-то заботливо расстеленный плед. Да и то, что происходило потом, казалось чем-то не всамделишным, никак к ней не относящимся, — разве что врезался в память хриплый крик примчавшегося на коне сакса: «Мин ре́ва! Мин ре́ва!» — и назойливо крутился в голове, не переставая. Даже когда Мабин, позабыв всю свою неприязнь к ирландцам, принесла ей большой ломоть свежего хлеба и полный кувшин эля, Орли оказалась настолько отрешенной от всего, что не сообразила сказать спасибо.

     К элю она не притронулась — честно соблюла наложенный на себя гейс. А вот хлеба поела. Но половину ломтя все-таки оставила — для Робина. А потом привалилась к покрытому серой морщинистой корой древесному стволу и замерла, закрыла глаза. Конечно же, задремать не получилось: в висках отчаянно стучала кровь, в ушах продолжал звучать отчаянный крик сакса, а перед глазами, как наяву, ослепительно сверкало проклятое шерифово кольцо. Хотелось сразу и плясать от радости, и не шевелиться.

     Так и просидела Орли в тени большой ивы бог весть сколько времени. А потом вдруг услышала знакомые шаги. Открыла глаза. И, конечно, увидела совсем рядом с собой Робина. Тот стоял, загораживая собой шерифово поместье, смотрел на нее и ухмылялся.

     — Ну и сильна же ты спать, красавица!

     Орли тряхнула головой, поправила косы, пощупала спрятанного на груди бронзового рыцаря. Поднялась на ноги, оправила платье. Уперла руки в бока. И вдруг напустилась на Робина — точь-в-точь как ее мать ругала отца и братьев, когда те вытворяли что-нибудь не то:

     — Да кто же ты после этого, а? Ну вот надо же было тебе додуматься — такое саксу присоветовать! Ему-то потешиться — в радость, а мне... А если бы у меня рука дрогнула?

     — Не дрогнула же! — Робин пожал плечами, однако и ухмыляться перестал. — Только не реви, пожалуйста!

     А у нее и правда из глаз ручейками текли слезы, катились по щекам, капали на платье.

     Орли растерянно посмотрела на Робина, через силу улыбнулась. Кивнула:

     — Не буду, ладно.

     И разрыдалась пуще прежнего.

     Робин поморщился, недовольно потряс головой. Сдвинул косматые брови, прикрикнул грозно:

     — Всё-всё, хватит уже! — а потом вдруг широко улыбнулся: — Ладно, красавица. Хочешь, хорошую новость скажу?

     Орли всхлипнула, вытерла рукавом нос. Глянула на Робина исподлобья, тщетно пытаясь скрыть любопытство.

     — Ну... — Робин выдержал паузу, снова улыбнулся. — В общем, сбежали твои друзья от шерифа.

     Орли где стояла, там и села — прямо на траву и плюхнулась. Только и выдохнула:

     — Робин!..

     А тот постоял, полюбовался на ошалевшую от неожиданного известия Орли, продолжая улыбаться:

     — Это Мабин мне добрую весть принесла. Сбежали, точно сбежали. Вот пока мы с тобой представление давали, они из-под замка и выбрались. Хочешь — верь, а хочешь — нет, а они стенку в доме разломали, во как! Мабин говорила, там управляющий ох и лютовал, пока сам не уехал. Да оттуда сейчас, почитай, все убрались — одни только слуги и остались!

     Дар речи у Орли, как оказалось, не пропал. Но язык слушался все-таки плохо. Выговорила еле-еле:

     — А они где?..

     Робин понял вопрос по-своему, принялся обстоятельно рассказывать:

     — Ну, шериф со своими гезитами по южной дороге унесся. Все в кольчугах, при оружии. Надо думать, в Бате какая-то заваруха — они и кинулись на подмогу...

     Вот уж до этого проклятого журавля Орли дела сейчас не было: убрался — и слава богу!  Даже кольцо его серебряное даром ей не сдалось! А уж о том, чтобы ради его поганого лба опять брать в руки пращу, и думать было противно.

     Между тем Робин продолжал:

     — Еще какие-то конные, наоборот, на север...

     А что с Этнин-то, что с Санни? Орли не выдержала. Замотала головой:

     — Нет-нет, они, они-то где?

     — А, они... — Робин, наконец, понял, о ком шла речь. Вздохнул: — Да кто ж их знает!  Искать надо.

     Тут Орли сразу на ноги вскочила.

     — Так что же мы тут прохлаждаемся, Робин? — и вдруг запнулась: — А ты хоть эль-то под деревом нашел? Я тебе там и хлеб оставила.

     * * *

     Узкая тропинка тянулась вдоль высоких, еще по-летнему зеленых ивовых зарослей. И все-таки осень уже напоминала о себе: раскидистые макушки торчавших тут и там высоких стеблей лесного дягеля были уже совсем бурыми. За кустами весело журчала вода: там прятался узкий ручей, тот же самый Лэм-Брок, что и в Суэйнсуике. Испуганно щелкала мелкая пичуга.

     Робин медленно шел по тропе, то и дело отхлебывая эль из кувшина. Иногда он останавливался и напряженно вслушивался в окружающие звуки. Тревожили лязг, звон и крики, доносившиеся издалека с юга, со стороны Бата. Еще больше беспокоила тишина в ближних окрестностях: только журчание воды, птичьи крики да стрекотание кузнечиков — и никакого человеческого голоса, никакого шороха в кустах.

     По правде говоря, Робин не особенно надеялся на успех. Просто искать-то беглянок было больше и негде: не в полях же! К тому же тропинок по ту сторону ручья вроде бы поблизости не было, ни старых, ни новых — это обнадеживало. Но вот если девчонки догадались пойти прямо по руслу — всё, пиши пропало: не найдешь следов! А ведь они вообще могли так и не выйти из-за наружных стен, а спрятаться где-то в поместье. Шерифова дочка-то, поди, в нем все ходы-выходы знала, а может, даже в детстве в прятки играла!

     И все-таки Робин помалкивал: не хотел раньше времени огорчать Орли. А та шла за ним следом, старательно рассматривала траву возле тропы, заглядывала под кусты. И вымученно улыбалась, когда он оборачивался. А Робин уже прикидывал, как действовать дальше. Кричать очень не хотелось: в поместье оставалось еще немало людей. И, конечно, не все там, как Мабин, радовались побегу пленниц. А уж надеяться на то, что про них, как про Робина с ирландкой, позабыли в кутерьме, и вовсе не приходилось. И оставался, пожалуй, только один выход.

     Робин еще немного поколебался — и все-таки решился. Обернулся:

     — А ну-ка, подержи немного!

     Сунул опешившей Орли в руки уже совсем пустой кувшин. Достал из-за пазухи свистульку, поднес к губам. В этот раз не зарянкой засвистел, как на лесной поляне, а изобразил песенку зяблика, совсем как настоящую, с росчерком в конце. Подмигнул ирландке, ободряюще улыбнулся.

     Песня зарянки — такой условный знак был у Красного Рина, его давнего приятеля-разбойника, в прошлом году обосновавшегося со своей ватагой в заброшенном тулмене возле Бата. Зарянки, не зяблика. Но Робин и не ждал, что Рин откликнется на призыв. Сгинул куда-то Рин и никакой весточки ему не оставил. Робин надеялся совсем на другое — на то, что хоть кто-нибудь из беглянок да обратит внимание на зяблика, запевшего так несвоевременно, осенью.

     Сначала ничего не изменилось. Потом в густых ивовых зарослях у излучины ручья Робину показалось какое-то шевеление — тут же, впрочем, прекратившееся.

     Робин вновь обернулся к Орли.

     — А ну-ка помаши рукой, красавица! — посмотрел на нее, задумчиво стоявшую с кувшином в руке, хмыкнул: — А хочешь — так и кувшином махни, только подними повыше!

     * * *

     Орли, по-видимому, так до конца и не поняв, зачем, честно махнула пару раз — сначала свободной левой рукой, потом кувшином.

     Шевеление в кустах возобновилось. Потом среди ветвей мелькнула рыжая голова, тут же снова исчезла. Тут уж Орли всё поняла — бросила кувшин, стремглав побежала к зарослям.

     — Орли! — послышался знакомый девичий голос, по-саксонски отрывисто произносивший ее имя. — Орли, Орли!

     Из-за ивовых ветвей выглядывала едва узнаваемая, с разбитым лицом, со странно замотанными вокруг головы волосами, но все равно самая настоящая Санни!

     И Этнин тоже была здесь: выглядывала из соседнего куста, щурилась, шевелила торчащими из-под растрепанных волос острыми ушами. А еще с ними был какой-то паренек, худенький и странно бледный, похожий на девушку тонкими чертами лица.

     — Ну вот, — счастливо улыбнулась Этнин, глядя на Санни. — Я же тебе говорила: Орли идет с другом. А ты не верила!

     Интерлюдия. Диспут в хижине

     Имение шерифа Кудды. Несколькими часами раньше.

     Едва лишь дверь хижины закрылась за Этайн и Фиском, отец Гермоген облегченно вздохнул.

     – Воистину, слава тебе, Господи: убрал с глаз чудище адское! – пробормотал он, размашисто перекрестился и продолжил уже громче греческим напевным речитативом: – В тот день поразит Господь мечом своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское...

     Когда отец Гермоген дошел до слов «жилища будут покинуты и заброшены, как пустыня», он вдруг вскрикнул, обвел хижину испуганным взглядом – и стремглав выскочил прочь, громко хлопнув дверью.

     Двое других монахов переглянулись. Брат Якоб вздохнул, перекрестился со скорбным видом.

     – А ты что думаешь, брат Якоб? – задумчиво спросил отец Хризостом.

     – Опасаюсь я за его рассудок, – хмуро отозвался тот. – Впрочем, после пленения северными дикарями повредиться в уме, и правда, было немудрено.

     – Я сейчас не о Гермогене, – отец Хризостом брезгливо поморщился. – Я об этой девице с лошадиными ушами.

     – Не знаю, что и сказать, – брат Якоб пожал плечами. – Это ведь ты, досточтимый отец Хризостом, второй год обретаешься в здешнем захолустье, находящемся под властью подобного же существа. А в наших благословенных краях люди, слава Господу нашему Иисусу Христу, – брат Якоб вновь перекрестился, – похожи на людей, а бессловесные твари божии – на животных, как им и подобает. Скорее это уж я должен был бы спросить твое мнение.

     – Вот как? – отец Хризостом усмехнулся, сощурил большие темные глаза. – Что ж, я охотно им поделюсь.

     Брат Якоб хмыкнул, однако посмотрел на своего собеседника с любопытством.

     – Я полагаю, что родство здешней Хранительницы с покойным базилевсом Ираклием – досужие байки, попавшие на благодатную почву и подкрепленные удачными совпадениями, – принялся важно вещать отец Хризостом. – Что́ с того, что несчастная сирота базилисса Анастасия, страдавшая в плену у диких степных варваров, согласилась признать в самозванке свою сестру? Думаю, ради того, чтобы вырваться от авар и очутиться хотя бы в каком-то подобии цивилизованного мира, она могла бы решиться и не на такое. Про мнение же Пирра, полуслепого старика, отпавшего под конец жизни от истинного православия в ересь, подобную ложному учению Нестория, я и вовсе не хочу говорить42. А вот кто она такая на самом деле?.. – тут отец Хризостом загадочно улыбнулся. – Я полагаю, разговор с ее дочерью всё прояснил. Надо думать, так называемая Немхэйн явилась из какого-то дальнего варварского племени, по языку похожего на печально известный народ славян, терзающий северные окраины Империи.

     – Но славяне – они же, хоть и варвары, все-таки внешне походят на людей, а эта... – с сомнением откликнулся брат Якоб. – Одни ее уши чего сто́ят! Воистину прав был достопочтенный Гонорий, архиепископ Кентерберийский: демоница и есть!

     – Уши? – отец Хризостом пожал плечами. – И что? Полноте, брат Якоб! Жили же некогда в Мармарике псоглавцы, которые принимали святое крещение и достигали спасения, и даже святой Христофор, как учит предание, происходил из одного из таких племен. Напротив, разве не ведаешь ты, какие привлекательные образы, случается, принимают бесы? Вспомни хотя бы обольстительнейшую демоницу, являвшуюся святому Антонию! К тому же Немхэйн не боится ни крестного знамения, ни христианской молитвы, не чурается ни исповеди, ни приобщения святых даров. Прежде же и вовсе случалось так, что она сама несла мирянам слово божие! Загадка здесь совсем в другом: откуда она владеет знаниями, неведомыми даже мудрецам Египта и Вавилона?

     – Я бы не исключал, что она все-таки демон, – с сомнением покачал головой брат Якоб, – только демон очень сильный. Посуди сам: разве может человеческая женщина, происходящая от Адама и Евы, а следовательно, несущая в себе первородный грех, совершенно не постареть за столько лет? И, между прочим... Ведь если ее дочь не солгала и никакого эликсира не существует, то сама мысль искать здесь снадобье для его святейшества43...

     – Что до возраста Немхэйн, – перебил отец Хризостом, – то думается мне, что молодость ее происходит не от мнимой демонической природы, а, как я уже говорил, от неких древних знаний, вовсе не обязательно греховных. И, между прочим... – отец Хризостом сделал паузу, глянул на брата Якоба, чуть улыбнулся, – здешнее поверье утверждает, что создания, подобные Немхэйн и этой Танке, вообще не способны лгать. Так что, возможно, нам надо лишь подождать обещанного письменного объяснения. Увидишь, я окажусь прав в своих предположениях.

     Глава 30. Робин и Мэйрион

     Бог знает сколько времени они пробирались вдоль русла Лэм-Брока, то ныряя вместе с тропой в гущу ивняка, то выбираясь на мокрый прибрежный луг. Шли гуськом: впереди — Робин, позади него — сида, следом — дочка шерифа, за той — Орли, а позади всех — принц Кердик. Робин пока только эти два имени уверенно и помнил: Орли — потому что был почти неразлучен с ней уже третий день, Кердика — потому что не знать, как зовут наследника мерсийского престола, живя на Придайне, было просто невозможно. Имя шерифовой дочки, совсем простое и довольно обычное среди саксов, почему-то никак не удерживалось в его голове. Эта забывчивость тревожила Робина, пугала, напоминала о подступавшей старости, с которой он не желал смиряться и в которую отказывался верить. С именем же сиды и вовсе выходила нелепица. Все звали ее по-разному: молодой принц — леди Этайн, саксонка — Танни, Орли — Этнин, а то и просто «холмовой», сам же Робин то и дело мысленно норовил назвать ее Неметоной. А сида и в самом деле внешне изрядно походила на мать: тоже худенькая, тоже рыжеволосая, с такими же заостренными звериными ушами, с такими же огромными глазами — только зелеными, а не серыми. И лицо у нее было таким же благородно-бледным — правда, украшенным большим темно-фиолетовым кровоподтеком под нижней губой.

     Впрочем, обе ее спутницы выглядели не лучше. У Орли к темной отметине под глазом добавились свежие черные отпечатки шерифовых пальцев на подбородке. Лоб, щеки и скулы саксонки покрывали синяки и царапины. Вид избитых молоденьких девчонок заставлял Робина страдать — а еще будил в нем острое желание примерно наказать обидчиков. Только вот и злобный шериф, и глупый мальчишка, ударивший сиду, находились далеко, да и все равно сейчас разбираться с ними было некогда. Увы, месть, похоже, приходилось отложить надолго. Робина ждали другие, куда более насущные дела. И первым из них было отвести беглецов в менее опасное место.

     В начале пути Робин попытался было чуточку развеселить своих спутниц: спросил, из-за какого рыцаря они подрались. Те немного похихикали в ответ, больше из вежливости, а потом совсем помрачнели. Робин и сам чувствовал, что шутка не удалась.

     Дальше шли молча. Под ногами хлюпала вода, тропинка то и дело ныряла в лужи. Имение Кудды уже едва виднелось вдалеке — но возвращаться на торную дорогу Робин все равно опасался.

     — Почтенный Робин, — раздался вдруг позади робкий тоненький голосок Неметониной дочки, — а почему мы идем не в Бат, а куда-то на север?

     Робин остановился. Обернулся, показал на поднимающиеся со стороны города клубы дыма.

     — Видите, леди, что там сейчас делается?

     Сида понуро кивнула, вздохнула.

     В ответ тоже очень захотелось вздохнуть — однако Робин сдержался. Какой уж тут Бат — особенно после новостей, которые рассказали Мабин и ее приятель-рыцарь! Стычка в Уэстбери, гвентская конница на пути к городу — от этого всего веяло временами Зимнего похода и разгрома Хвикке. И, конечно, на пути разгоряченных воинов, хоть камбрийцев, хоть мятежных мерсийцев, ни девушкам, ни мальчишке-принцу лучше было не оказываться.

     Подумав, Робин пояснил:

     — Мы идем сейчас к моим старым друзьям, — и, поймав тревогу в огромных глазах сиды, на всякий случай ободряюще добавил: — Не беспокойтесь, леди: Свамма и Гвен ваша подруга уже знает!

     Да, сейчас он вел беглецов в Суэйнсуик, к подменышу Свамму. Вообще-то там тоже было небезопасно: долго ли добраться войне до мерсийской деревеньки, лежащей на дороге в гвентский Кер-Кери44? Но у Свамма и Гвен — Робин это отлично помнил — на лужайке позади дома паслись две невзрачные с виду, однако сильные и выносливые лошадки — гвинедские горные пони. А неподалеку от лошадок у них стоял наготове старый, но крепкий лицедейский фургон — свадебный подарок покойного магистра Пирана. Вот у Робина и вызревала, медленно, но верно, грешная мысль: а не попробовать ли вывезти на нем дочь Неметоны в Керниу, к Мэйрион? Грешная, потому что она означала дальний путь через почти всю Думнонию, а потом, скорее всего, еще и морское плавание в Кер-Сиди. Впрочем, даже такой безумной затее он находил неплохое оправдание: сейчас и правда лучше всего было держаться подальше от гвентской границы, а южная дорога подходила для этого как нельзя лучше. Зато, мечтал Робин, как всё может измениться в жизни Мэйрион, если она сумеет найти общий язык с молодой сидой!

     * * *

     Мэйрион... Та, с кем народная молва связала Робина крепко-накрепко. Та, что действительно много лет как была его женой — но так и не стала ему преданной подругой. Та, что приветливо встречала мужа в маленькой хижине возле дубовой рощи каждый раз, когда он возвращался из дальних странствий, и спокойно расставалась с ним, когда он уходил опять. Та, что когда-то давным-давно родила Робину сына, такого же ослепительно рыжего, как и он сам в молодости, но до сих пор по ночам, думая, что муж ее спит, часто плакала и шептала совсем другое имя...

     Впервые Робин услышал о ней больше тридцати лет назад. Это были легендарные времена, о которых потом бардами было сочинено немало баллад. Позади была победа над Хвикке, но Камбрии всё еще противостоял куда более сильный враг — Уэссекс, королевство западных саксов-гевиссеев. А далеко на юге вовсю бушевала война. Уэссексу, захватившему бо́льшую часть Думнонии, яростно сопротивлялись жители маленького княжества Керниу — родины короля Артура и последнего оплота думнонских бриттов. По большей части вчерашние земледельцы и рудокопы, от отчаяния они взялись за оружие и подняли его против бывалых саксонских воинов. Камбрия и союзная ей Мерсия помогали защитникам Керниу как могли, но силы все равно казались неравными. Робин тогда внимательно следил за всеми долетавшими оттуда слухами: ведь из Керниу родом были его старые друзья-мимы: магистр Пиран, Эрк, Мадрон, Дероуэн. И, конечно, одним из первым узнал о Проснувшемся.

     Сначала добрую весть принес в Гвент славный Гервон ап Дилан, бард из Порт-Эсгевина, морем вернувшийся в родной город из сражающегося Керниу. Вернувшийся — и в тот же день спевший в заезжем доме почтенного Родри ап Идана новую балладу. Балладу о Проснувшемся, об Артуровом рыцаре: тот будто бы возник прямо из пламени костра, разожженного язычниками-саксами в священной роще Тинтагеля, и будто бы вынес оттуда, спас от мучительной смерти юную бриттку по имени Мэйрион, предназначенную в жертву кровожадным германским богам... Двадцать гвентских добровольцев уплыли потом с бардом в Думнонию — на помощь отрезанным от соплеменной Камбрии, осажденным, но не сдающимся бриттам.

     А слухи продолжали множиться с каждым днем. Рассказывали разное. Что на борьбу с захватчиками поднялась уже вся Думнония. Что сам лес присоединился к войне и рядом с людьми против ненавистных саксов теперь сражались деревья, точь-в-точь как в поэме Талиесина. И что во главе волшебного лесного войска будто бы стояли Проснувшийся и та самая Мэйрион, вдруг оказавшаяся могущественной ведьмой, ученицей Неметоны.

     Странное дело: Робин, хорошо знавший цену слухам и сам, бывало, их намеренно распускавший, в этот раз им верил. Может быть, потому, что отчаянно жаждал услышать хорошие новости о друзьях. А может, и просто потому, что он, сын осевшей в Гвенте вольноотпущенницы из франков и неведомого ирландского сида, сам считал себя бриттом и страстно желал думнонцам победы. Только вот главные умения Робина — обхитрить ротозея, проучить жадину, устроить злую, но смешную каверзу — казались ему на войне бесполезными, ненужными. Оттого и странствовал он по-прежнему по Камбрии, от Гвента до Гвинеда, от Диведа до Моны — да промышлял, как всегда, большим и малым плутовством, — пока ненароком не разозлил Неметону. И вот тогда пришлось ему откупаться от леди Хранительницы — да не деньгами, а помощью. Оказалось вдруг, что от ловкого плута прок на войне все-таки есть, да еще и какой! Ох, и настранствовался он в те времена по Придайну, выполняя Неметонины поручения: побывал и в Дал Риаде, и в Нортумбрии, и в Уэссексе тоже, а под конец объявился даже в захваченном саксами куске Думнонии. И насмотрелся вволю всякого, и наслушался.

     Конечно же, слухи оказались правдивы не во всем. Нет, не выходили на бой с саксами древние тисы и могучие дубы: воевали не деревья, а люди. Незваным пришельцам несли смерть меткие стрелы думнонских лучников, таившихся среди густых зарослей. Но возвращавшиеся с запада саксы, похоже, верили в колдовство местных «уэлов» — так, «чужими», они называли бриттов. Оттого-то и брали они теперь во все походы жрецов-годи — служителей воинственного Тиу, оттого-то и полыхали жертвенные костры по всему востоку Думнонии. А местные бритты, от которых Робин по Неметонину поручению выспрашивал все подробности восстания, рассказывали ему о доблестном сэре Кэррадоке ап Придери, о его отважной и хитроумной подруге Мэйрион-озерной…

     Сэра Кэррадока по рассказам этим Робин узнал сразу: хорошо помнил по Диведу. Но разрушать легенду о Проснувшемся, конечно же, не стал, лишь в который уже раз порадовался своей наполовину человеческой крови, не мешавшей говорить святую ложь во имя праведного дела. А вот вспомнить Мэйрион он тогда так и не сумел, хотя учениц Неметоны встречал в Кер-Сиди не раз. Однако же то, как ее описывали, в голове отложилось, да так подробно, что Робин видел Мэйрион в своем воображении словно наяву. Видел, как мчалась она с развевающимися пшеничными волосами в самую гущу битвы верхом на рыжей как огонь лошади, с белым штандартом в руке. Как объясняла что-то мудреное графу Аррансу, а тот важно кивал, да на деле так ничего и не понял и едва не погубил своих рыцарей ни за что ни про что. И как однажды, не выдержав, выплакала одной не в меру болтливой старухе свое горе — что Проснувшийся только и думает о своей Неметоне, а на нее, на Мэйрион-озерную, даже и не смотрит.

     Робин уже исполнил всё обещанное леди Хранительнице и собиралcя возвращаться в Глентуи, когда случилась беда. Рассказывали о ней по-разному. Кто-то божился, что сам видел, как во время осады Кареска шальная стрела ударила Проснувшегося в глаз. Другой человек уверял, что случилось это всё ни в каком не в Кареске, а возле маленького деревянного бурга неподалеку, и не стрелой был сражен сэр Кэррадок, а саксонским копьем. Третий и вовсе рассказывал про мост через Уск и про засевшего возле него в засаде пращника. Но все сходились в одном: тяжело раненый в голову рыцарь на третий день скончался. Еще говорили, что до последнего мига своей жизни он повторял и повторял имя Неметоны, что в горячечном бреду принимал за нее сидевшую рядом и рыдавшую Мэйрион...

     А еще рассказывали, что на следующий же день после похорон появилась Мэйрион перед повстанцами — с коротко, по-вдовьи, обрезанными волосами, с черными тенями под ввалившимися красными глазами, непривычно бледная и суровая. Появилась — и объявила, что отныне берет на себя всё руководство восстанием. А потом призвала к себе клановых вождей — обсуждать большой поход на восток.

     И на смену прежней легенде пришла новая. Раньше в Думнонии больше вспоминали короля Артура, теперь же заговорили о второй королеве Боудикке. А Мэйрион словно бы жила за двоих — за себя и за Проснувшегося. И успевала одна, казалось, столько же, сколько прежде с ним вместе.

     А Робин впервые увидел Мэйрион только в Кер-Сиди, вскоре после победы. И получилась их встреча совсем неожиданной и совсем неправильной. Это потом уже узнал он, что́ произошло в тот день на праздничном пиру. Что Неметона спросила тогда у Мэйрион, какую награду она желала бы, а та в ответ потребовала вернуть ей Кэррадока. Что леди Хранительница развела руками и сказала, что не в ее власти возвращать к жизни погибших. Что белая как полотно Мэйрион крикнула Неметоне: «Погубительница!», что швырнула ей в лицо монетку с просверленной дырочкой — давнюю награду за заслуги в войне с Хвикке. Что к Мэйрион-озерной, к героине Думнонии, бросились охранники с обнаженными клинками. Что Неметона, вспыхнувшая лиловым, как вересковый цвет, остановила охрану, не допустила кровопролития, но велела вывести Мэйрион вон из зала...

     А тогда Робин увидел лишь странно бледную девушку, с отрешенным лицом шедшую в сторону свинцово-серой, покрытой мелкой рябью волн Туи. Девушка добрела до берега — да так, как была, в нарядном праздничном платье, и ступила прямо в реку, и пошла дальше, забираясь всё глубже и глубже. В какой-то миг платье девушки вздулось пузырем, она неловко взмахнула руками... Тут-то Робин, наконец понявший происходившее, и бросился следом.

     Когда он выволок девушку на берег, та была без сознания. А когда пришла в себя — недоуменно, даже разочарованно посмотрела на склонившегося над ней Робина и тут же отвернулась, устремила неподвижный взгляд куда-то вдаль.

     А Робин рассматривал ее и удивлялся. Удивлялся и восхищался не виданной прежде красотой. Большие синие глаза, золотистый оттенок коротко остриженных светло-русых волос, чуть заостренные, хоть и человеческие, не как у Неметоны, уши — всё кричало Робину: у девушки в роду, как и у него у самого, был кто-то из волшебного народа! И сердце его сжималось и таяло от вспыхнувшей в нем непривычной нежности к загадочной, но явно очень несчастной незнакомке.

     Потом девушка равнодушно соглашалась на всё, что бы Робин ей ни предлагал. Протянул ей удачно нашедшееся в суме яблоко — та покорно съела его, недоуменно повертела оставшийся огрызок в руках, словно впервые увидела — и отдала Робину. Взял за руку, повел в свое временное пристанище — безучастно поплелась за ним следом. И так же равнодушно кивнула, когда Робин, удивляясь себе, вдруг предложил ей стать его женой.

     Позже Робин сам недоумевал от произошедшего. Недоумевал — но все-таки радовался. А Мэйрион потихоньку обвыкалась, приноравливалась к своей новой, совсем иной жизни. Странствовала вместе с мужем пешком по Камбрии. Неумело, но старательно хозяйничала в их часто сменявшихся жилищах. Бывало и так, что вместе с Робином пряталась от разъяренных обывателей, в очередной раз обведенных им вокруг пальца. И, казалась, отреклась от всего бывшего с нею прежде — как когда-то отказалась от своего аннонского имени Ллиувелла, принимая святое крещение. Но до конца так и не оттаивала. Часто сидела погруженная в какие-то думы, ничего не замечая вокруг, — и никогда не делилась ими с Робином. Поначалу обрывала всякие попытки не то что расспросить ее о Думнонии, но даже завести разговор о чем-то, с нею связанном. Постепенно Мэйрион вроде бы немного отпустило: она стала вспоминать о тех временах сама — но все равно избегала упоминать о Проснувшемся. И по-прежнему вздрагивала и бледнела каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал при ней о леди Хранительнице.

     А Робин, хоть и старался выглядеть, как прежде, веселым и беззаботным, страдал, глядя на медленно истаивавшую жену. И однажды, очень кстати получив весточку от магистра Пирана, все-таки решился: предложил перебраться вместе в Думнонию — туда, где Мэйрион почитали как освободительницу, а не попрекали испорченным праздником и оскорблением Святой и Вечной.

     Сначала Мэйрион вроде бы оживилась. На предложение это согласилась с радостью, даже сама отыскала каких-то ирландцев, не знавших ни ее, ни Робина в лицо, и те подрядились перевезти их на куррахе в Керниу. И пока плыли через залив, Мэйрион то и дело вглядывалась в приближавшийся думнонский берег, и на лице ее Робин читал надежду.

     Но стоило сойти на сушу, как Мэйрион словно подменили. Неверными шагами, пошатываясь то ли после недавней морской качки, то ли от усталости, она отошла подальше от берега — и остановилась. Растерянно посмотрела на свежеотстроенную каменную крепость Тинтагеля, на молодые дубовые деревца, высаженные на месте сожженной саксами священной рощи, на окруженную аккуратной оградкой обугленную мертвую иву. И, вдруг склонив голову, тихо прошептала подоспевшему мужу:

     — Робин, я не хочу всё это видеть... Давай заберемся куда-нибудь совсем далеко-далеко в глушь, где меня никто не узна́ет! Будем жить вдвоем, я научусь ткать, научусь готовить вкусную еду, стану лечить фермеров — я умею это, еще в Анноне обучена...

     И они обосновались на самой дальней окраине Керниу, возле неведомо почему заброшенной, недостроенной старинной крепости, звавшейся местными фермерами Вороньей, Кер-Бран — то ли в честь древнего короля Брана Благословенного, то ли просто из-за многочисленных угольно-черных ворон, облюбовавших окрестные деревья. Робину и Мэйрион сильно повезло: по соседству с дубовой рощицей нашелся явно бесхозный, но вполне пригодный для жилья домик. Сначала, впрочем, не обошлось без неприятностей: на второй день к ним заявился вождь здешнего клана и с ходу предложил чужакам убраться из священных угодий Брана. Однако Робин не был бы Робином, если бы не сумел с ним поладить. А вскоре и остальные жители перестали их сторониться, хотя и долго не признавали совсем уж своими.

     Мэйрион быстро обжилась в тех краях и, казалось, наконец-то оттаяла душой. Она почти по-детски радовалась странному и смешному, необычному даже для Думнонии местному говору, перенимала из него непривычные для камбрийца словечки, обучалась премудростям выращивания овощей — а еще увлеченно собирала в здешних полях и лесах лекарственные травы. Вскоре Мэйрион и в самом деле приобрела славу толковой знахарки. А спустя еще какое-то время фермеры стали всерьез подозревать в ней тайную друидессу — однако же прямо о том не спрашивали, и ей не приходилось ни лгать, ни отпираться. Зато право Мэйрион и ее мужа жить в хижине покойного хранителя Брановой рощи местные жители, похоже, больше не ставили под сомнение. А самое главное: здесь и правда никто не узнавал прославленную освободительницу Думнонии — и Мэйрион этому только радовалась.

     Со стороны могло показаться, что у Робина и Мэйрион настали счастливые времена. Они больше не странствовали по свету, жили в своем доме мирной фермерской жизнью, у них подрастал маленький Родри. Вот только под покровом кажущегося благополучия медленно, но верно вызревало нечто совсем другое. Вечным бродягой Робином всё больше овладевали охота к перемене мест и жажда приключений — он списывал это на сидову кровь, но все-таки, пусть и с трудом, до поры до времени справлялся с собой. А на Мэйрион каждую весну наваливалась мучительная, звериная тоска, и тогда она, забывая о сыне и о муже, начинала отчаянно рваться в Камбрию — чтобы не то отомстить за свою поломанную жизнь сиде-разлучнице, не то наконец с нею помириться.

     В десять лет, не выдержав частых ссор между родителями, сбежал из дому Родри. Потом до Робина не раз долетали слухи о вдруг объявившемся в Керниу проказливом рыжем букке, обманывавшем доверчивых селян. На словах Робин сочувствовал фермерам, пострадавшим от зловредного фэйри, но, узнавая подробности его новых и новых проделок, втайне все больше гордился своим отпрыском. Мэйрион же отнеслась к побегу сына до странности равнодушно — лишь еще чаще стала заговаривать о возвращении в Камбрию, в Кер-Сиди.

     А потом сорвался с насиженного места и Робин. Однажды ранним февральским утром он просто собрал немудреные дорожные пожитки и, поцеловав на прощание так до конца и не проснувшуюся жену, пустился в путь. Всю весну провел он в Мерсии и Камбрии и лишь к самому Калан-Маю возвратился домой. В странствиях своих Робин промышлял, как когда-то в молодости, обманом богатых простаков — а заодно пытался найти следы давно не дававшего о себе знать Родри.

     Это же повторилось и на второй год, и на третий, и на четвертый... В дороге, случалось, до него долетали слухи о сыне, но теперь они уже не радовали: тот то и дело прятался от правосудия в гвентских или поуисских лесах. Слыша такое, Робин каждый раз морщился: не передалось, видно, все-таки Родри отцовское изящество в плутовском искусстве. Еще досаднее было узнавать про сына совсем уж дурные вещи: где-то он обобрал до последней нитки глуповатого, но доброго и безобидного священника, где-то совершенно разорил доверчивую многодетную вдову, где-то расстроил брак любящих друг друга парня и девушки. А молва, конечно же, приписывала все эти выходки самому Робину, и теперь ему то и дело приходилось оправдываться перед старыми друзьями и просить у них прощения за сыновьи грехи. В довершение всего, Мэйрион как-то очень уж легко мирилась с его долгими отлучками — и это тоже угнетало Робина, как никогда остро чувствовавшего свою случайность и ненужность в ее жизни.

     В позапрошлую весну Мэйрион вдруг удивила: нежданно-негаданно стала просить Робина, чтобы тот взял ее с собой в Камбрию. И вместо тайной вылазки пришлось чинно, будто богатые фермеры на целебные воды, ехать с ней вдвоем через всю Думнонию аж до самого Бата. Всю дорогу Мэйрион пряталась в глубине брички: боялась, что ее кто-нибудь узна́ет. И, сидя позади Робина, не переставая рассказывала ему, о чем молчала прежде много лет: о своем странном детстве посреди болот Аннона, о недолгой, но памятной жизни в Кер-Сиди, о войне с Хвикке... Странное дело: вопреки обыкновению, теперь она то и дело вспоминала Хранительницу, даже находила для нее добрые слова. Робин искренне радовался этому: ссора жены с Неметоной казалась ему растянувшимся на годы нелепым недоразумением.

     Однако примирения с сидой, на которое он надеялся, так и не случилось. Оказавшись в Уэстбери, Мэйрион вдруг раздумала переправляться через Хабрен. Бог весть сколько времени простояла она на дощатом причале, задумчиво рассматривая полупрозрачные, окутанные желтовато-зеленой дымкой распускающихся листочков заросли вязов на противоположном, гвентском берегу. А потом вздохнула, развернулась — и молча пошла прочь...

     * * *

     — Спасибо вам огромное, господин Робин!

     Голос Неметониной дочки оборвал воспоминания, вернул в действительность. «Что-то больно уж часто я прошлое вспоминаю: уже второй раз за сегодня. Неужто и правда старость?» — от этой грустной мысли, и прежде иногда уже появлявшейся, в этот раз почему-то было особенно больно.

     Но показать огорчение он все-таки себе не позволил — наоборот, бодро улыбнулся:

     — Полно вам, леди! Нам шагать еще и шагать. Вот до деревни доберемся — тогда и благодарите!

     — Да-да, разумеется, — девчонка быстро кивнула, и странные уши ее смешно дернулись. — Я уже отдохнула и готова идти, правда!

     Робин удивленно глянул на сиду. Какая же она, оказывается, слабая: полутора миль не прошли — а уже устала!

     И тут же устыдил себя: да эти трое — они же, небось, после темницы едва живы! Виду, впрочем, не подал, лишь решил идти дальше помедленнее. А потом то и дело оглядывался: все ли в порядке с его подопечными?

     Оказалось, оглядывался не зря. Не прошли и четверти мили, и сида вновь остановилась, испуганно посмотрела на Робина. Показалось вдруг, что глаза у нее сделались огромными-преогромными, а еще — что она совсем побледнела — хотя куда уж больше-то? А потом сида вдруг зажмурилась и быстро прижала ладошку к носу. И между ее тонкими полупрозрачными пальчиками заструилась кровь — вовсе не синеватая, как почему-то ожидал Робин, а такая же ярко-красная, как у всех людей.

     Как ни странно, неладное сразу же почувствовала Орли — хотя и шла далеко позади. Робин даже не успел толком сообразить, что происходит, а она уже подбежала к пошатнувшейся, оседавшей на землю подруге, подхватила ее под мышки. Воскликнула своим певучим мунстерским говорком:

     — Этнин, Этнин, да что с тобой?.. Ну, помоги же, Санни!

     Глава 31. Опять в дорогу

     Темная пещера... Нет, скорее, подвал какого-то дома: стены здесь ровные, и под ногами гладкий пол. А еще — очень тесно. Если верить эху, отражающемуся от стен, — шагов семь в длину, пять в ширину. Каменный мешок.

     И в этом мешке — Санни.

     Руки и ноги Санни замотаны противной липкой паутиной, крепко-накрепко связаны ею: не высвободишься, даже не шевельнешься! Да она и не пытается освободиться: неподвижно висит в безобразном мешке-коконе, безвольно опустив голову. А сверху над Санни нависает мохнатое страшилище с восемью круглыми неподвижными глазами, зловеще поблескивающими в полумраке. Страшилище суетится, деловито ощупывает жертву двумя длинными волосатыми членистыми отростками...

     Этайн растерянно стоит перед готовящимся пожрать ее подругу громадным пауком, и в голове ее вертится лишь одна мысль: не успела, не успела! И все-таки рука ее вопреки всему уже тянется к поясу, туда, где должна висеть верная Сувуслан. Но находит лишь пустоту...

     Потом память услужливо сообщает: да ты же подарила шашку Морлео! И все, что осталось у тебя, — это зажатый в другой руке фиал, маленький стеклянный сосуд, заключающий в себе волшебный свет утренней звезды, свет Эарендила. Но фиал почти темен: ясное пламя, которого так боятся Морготовы твари, едва теплится на его донышке — и как пробудить его, неведомо...

     И тогда Этайн в отчаянии восклицает, моля о помощи светлую валиэ:

     — А Элберет Гилтониэль!

     И фиал вдруг ярко вспыхивает, и страшное мохнатое чудище шарахается от Санни и стремительно уносится прочь...

     Сначала Танька ощутила запахи — не затхлую вонь каменной темницы, а обычные запахи деревенского подворья. Пахло сеном, лошадьми, дымом очага, а сильнее всего — свежеиспеченным хлебом. Потом сквозь чуть приоткрытые веки она уловила свет. Теплый дневной свет, совсем не похожий на бело-голубое пламя волшебного фиала. А сама Танька лежала на чем-то мягком и была заботливо укрыта тяжелым, но совсем не колючим то ли одеялом, то ли пледом.

     Значит, и замотанная паутиной Санни, и огромный паук, и фиал — всё ей приснилось? Но тогда как же славно, что это был всего лишь сон!

     Танька чуть повернула голову, шевельнула ухом, направила его в сторону раздававшихся неподалеку голосов. Прислушалась. Узнала мунстерскую напевную скороговорку Орли, улыбнулась. И только теперь окончательно распахнула глаза.

     Солнечные лучи пробивались сквозь маленькие мутные стеклышки окна, зайчиками прыгали по серой оштукатуренной стене и закопченному деревянному потолку. В углу под потолком старательно плел свою сеть паучок, маленький и вовсе не страшный. А всё остальное загораживала ширма из небеленого льняного холста.

     Танька пошевелилась, попыталась приподняться. Не получилось: голову тотчас же словно сжало невидимым обручем, а перед глазами всё закружилось и поплыло. Охнув, сида опустилась обратно на постель.

     И за ширмой сразу же послышался шепот.

     — Проснулась?

     — Кажется. Хочешь, я загляну?

     — Погоди, давай я сначала Гвен позову!

     Две девушки, Орли и еще кто-то, переговаривались между собой по-ирландски. Впрочем, вторую собеседницу Танька тоже быстро узнала — по знакомому саксонскому акценту, от которого так и веяло родной «двоечкой». Санни, ну конечно же!

     И, словно в подтверждение догадки, над ширмой показалось лицо Санни.

     — Проснулась, Танни? Ну, как ты? Получше?

     А Танька смотрела на университетскую подружку и не узнавала ее. Санни больше не походила ни ту белокурую юную красавицу, какой она была в Кер-Сиди, ни на обезображенную синяками горемыку с нелепо обритой наполовину головой, какой увидела ее Танька в шерифовом доме. Теперь щеки Санни светились розовым румянцем, а совсем короткие волосы делали ее похожей на мальчишку-подростка. Но вот выражение глаз, наоборот, прибавляло Санни возраст, словно бы она стала сразу на дюжину лет старше.

     И все равно Санни улыбалась — да так заразительно, что Танька, позабыв про недавний приступ головной боли, улыбнулась в ответ. И лишь потом, опомнившись, спросила с тревогой:

     — Санни!.. Сколько же дней я проспала?

     В ответ Санни улыбнулась еще шире:

     — Да не так и долго, подружка! Мы тебя вчера вечером уложили, а сейчас утро, — и, словно подслушав мысли в Танькиной голове, весело пояснила: — Мне Гвен синяки своими красками замазала. И остригла меня тоже она — уж лучше так, чем с половиной волос ходить. Верно ты тогда мне посоветовала, спасибо! Правда же, я теперь красивая? — и, проведя ладонью по короткому ежику волос, совсем тихим шепотом добавила: — Знаешь, зато теперь, по-моему, принц перестал на меня та́к смотреть — а я и рада!..

     И, вдруг отчего-то смутившись, запнулась. Потом продолжила:

     — Ну как ты, Танни?

     Танька пожала плечами в ответ:

     — Да я и сама не пойму. Во сне такое увидела, что и пересказывать не хочется. И встать не получилось: сразу голова закружилась и заболела. А так, пока лежу, — вроде, ничего.

     Санни нахмурилась, задумчиво посмотрела на сиду.

     — Слушай, а вдруг у тебя это самое ваше обновление?

     Танька молча помотала головой: рано. В книжке же написано: лет до семнадцати — восемнадцати никаких обновлений быть не может, организм к ним еще не готов.

     А потом вдруг обрадовалась. Не то чтобы в ее семье делали из обновлений совсем уж большую тайну, но особо о них тоже не рассказывали. Значит... Сердце сиды вдруг взволнованно забилось.

     — Ты знаешь про обновления! Выходит, нас нашла леди Эмлин и тебе про них рассказала! — радостно воскликнула она — и тут же поморщилась от немедленно вернувшейся боли, вновь сжавшей голову в тиски.

     — Нет, не нашла пока. Нам про сидовские обновления рассказала Орли, — покачала головой Санни. — А ей и правда всё давным-давно объяснила леди Эмлин — на всякий случай. Ты не бойся: Орли с нас со всех взяла клятву молчать, даже с принца. И не сердись на нее: просто когда ты заболела...

     Санни не успела договорить: раздался еще один голос — юношеский, ломающийся:

     — А что такое «элберет», великолепная?

     Танька повернула голову, поймала спросившего в поле зрения. И улыбнулась, узнала принца Кердика. Тот перегнулся через ширму и смотрел на нее с любопытством.

     А в следующее мгновение Танька ужаснулась: на ней же одна лишь нижняя рубашка! Спохватилась, быстро натянула на себя одеяло до самого подбородка. И, облегченно выдохнув, но так и не успокоившись, сбивчиво принялась объяснять:

     — Элберет?.. Ну, это из наших старинных преданий... Так звали древнюю королеву, сотворившую звезды на небе...

     И тут Танька увидела, как от восторга могут вспыхивать глаза. А принц, позабыв обо всех приличиях, ворвался к ней за ширму и возбужденно воскликнул:

     — Из преданий сидов? Вот это да! Великолепная, можно вас спросить?..

     Договорить принц не успел: подоспевшая Орли решительно ухватила его за руку и оттащила прочь. А вместо принца перед Танькой появилась незнакомая черноволосая женщина. Решительно выгнав всех остальных из комнаты, женщина сразу же принялась ее обихаживать. Пришлось подниматься на ноги. Голова больше не болела, только кружилась, но каждый шаг давался с большим трудом. И когда Танька вновь очутилась в постели, то облеченно вздохнула.

     — Выпейте это, леди! — женщина протянула ей чашку — на редкость знакомую, явно гленской выделки.

     Танька с трудом приподнялась — голова вновь напомнила о себе приступом мучительной боли — и покорно отпила глоток. В чашке оказался ароматный, чуть горьковатый травяной настой. Танька уловила в нем пряный запах чабреца, но были там еще и какие-то другие, незнакомые ей растения.

     — Этим зельем поделилась со мной старая Эадбург, — гордо пояснила женщина, — а уж она-то свое дело знает! Скоро вам непременно полегчает, леди.

     Танька допила настой, благодарно улыбнулась.

     — Спасибо!.. Как мне вас называть, почтенная госпожа?

     — Гвенифер верх Мадрон, леди! — женщина церемонно поклонилась.

     Выговор госпожи Гвенифер казался странным — такого Танька не слыхивала еще никогда. И имя ее тоже было непривычным: камбрийка назвалась бы иначе, Гвенвайр или Гвенвивар.

     Должно быть, госпожа Гвенифер заметила Танькино удивление, потому что она вдруг улыбнулась и пояснила:

     — Не удивляйтесь моему имени, леди: я же родом из Керниу! Да вы зовите меня просто Гвен, так вам будет проще.

     — Из Керниу? — Танька посмотрела на Гвен с еще бо́льшим любопытством: Керниу — это же поистине легендарная страна! Когда-то Танька читала народные предания, записанные по маминому поручению в разных частях Придайна, и об этом маленьком княжестве рассказывалось в них так много! Где-то там, в Керниу, на скале возле самого моря возвышалась крепость Тинтагель, в которой будто бы был рожден король Артур, и неважно, что нынешние ее стены, отстроенные по проекту Хранительницы, были совсем новыми, хорошо если в два раза старше Таньки. А неподалеку от крепости росла дубовая роща, в которой когда-то в древности друиды поклонялись Танькиной маме — это было так странно, особенно если знать, что не только деревья той рощи, но и сама мама гораздо моложе тех времен...

     Гвен поймала Танькин взгляд, кивнула. И принялась воодушевленно рассказывать:

     — Я родилась в Босвене, леди. Это такой маленький городок в Керниу, почти деревня, по здешним меркам. Пара улиц, монастырь святого Петрока и много-много оловянных шахт вокруг. Зато неподалеку от города раскинулась огромная вересковая пустошь Гоэн-Брен с синими озерами и зелеными холмами. Рассказывают, что как раз там-то, возле озера Доз-Мере, ваша матушка и вручила королю Артуру волшебный меч Каледвулх. А на самом высоком из холмов, Бронн-Веннели, нашли свой последний приют в каменных гробницах короли прежних времен. Они умерли так давно, что даже самые древние старики не знают их имен. Но небеса до сих пор оплакивают их, и от Бронн-Веннели по всему Керниу то и дело разбегаются проливные дожди. Местные жители верят, что это сама пресветлая Дон плачет по своим погибшим детям.

     Увлекшись, Гвен принялась и дальше рассказывать о своей родной стране, о ее самых красивых, о самых загадочных, самых волшебных местах — о навек застывших в танце каменных девах Плув-Веряна, о странном сооружении из обломков скал, воздвигнутом неведомыми великанами подле Морваха, о заброшенной Вороньей крепости, почерневшие от времени камни которой до сих пор помнили тяжелую поступь своего прежнего владыки Брана Благословенного...

     А Танька слушала Гвен и чувствовала, как на ее глаза наворачиваются слезы. Вроде не было ведь ничего особенного ни в сами́х древних могилах, ни в плаче по упокоившимся в них властителям неведомых королевств прошлого, ни даже в легенде о сгинувших в давние времена великанах: мало ли похожих рассказов слышала и читала Танька у себя в Кер-Сиди! Но Гвен сумела так рассказать обо всем об этом — а может, помогла еще и навалившаяся на Таньку неведомая болезнь — что в душе сиды ожили давно пугавшие и мучившие ее образы. А вдруг в глубине этого самого Бронн-Веннели скрывается еще и зловещий пустой бруг, мертвый город, будто бы оставленный когда-то ее народом? И оттого, что в таких сидовских селениях на самом деле никогда никто не жил, Таньке вовсе не становилось легче. Наоборот, она только больше страдала от этого знания. В памяти всплыла вдруг старая, нелепая обида на брата, так и не понявшего ее слез после первой вылазки в тулмен возле Кер-Сиди. А что тут понимать-то? Даже последним в роду быть лучше, чем вытащенным из небытия плодом чьего-то воображения! Может, потому-то и оживила Танька тот тулмен, устроив в нем себе лабораторию, может, потому же и цеплялась так упорно за мамины сказки о Срединной Земле?..

     — Простите, леди, я чем-то опечалила вас?

     Гвен, оборвав рассказ, встревоженно всматривалась в Танькино лицо.

     А Танька тихо вздохнула. Ну почему сидам так трудно дается даже самая пустяковая ложь? Как бы не пришлось огорчить ни в чем не повинную Гвен!

     Но нужные слова все-таки нашлись: правду можно ведь тоже сказать по-разному. Танька вымученно улыбнулась:

     — Что вы, госпожа Гвен! Даже если вы меня и опечалили немного, все равно спасибо вам огромное! Это было замечательно: я словно балладу слушала! А от хорошей баллады и поплакать не грех. Вы, наверное, бардесса, госпожа Гвен?

     Щеки у Гвен порозовели. Смущенно потупившись, она покачала головой, проговорила, словно бы оправдываясь:

     — Я просто лицедейка, леди. Дочка мима, жена мима и сама мимесса. Нам положено быть чуточку бардами. Но баллад я не складываю. Вот Эрк мой — он это умеет.

     * * *

     После того, как Гвен ушла, Танька опять погрузилась в полудрему. Однако заснуть по-настоящему так и не удалось. Во-первых, перед ее глазами как наяву стояла и никак не хотела исчезать таинственная пустошь Гоэн-Брен. В воображении она рисовалась бескрайней, уходящей за горизонт, лилово-розовой от цветущего вереска, и над нею одиноко возвышалась мрачная громада Бронн-Веннели с каменными пирамидами гробниц на вершине и с пустыми темными анфиладами залов в глубине. Образ этот одновременно и пугал, и притягивал, заставляя сердце трепетать, а фантазию — дорисовывать всё новые и новые детали.

     А во-вторых, ее то и дело навещали друзья. Несколько раз приходила Орли: осторожно заглядывала поверх ширмы, долго смотрела на Таньку, но каждый раз принимала ее, лежавшую с полуприкрытыми глазами, за спящую и тихонько уходила. Появлялась и Санни: та тоже боялась ее потревожить, но один раз все-таки подошла к самой постели и поправила одеяло. Разуверять подруг в своем крепком сне не хотелось: их заботливая предупредительность была так приятна!

     Но потом до Таньки добрался неугомонный принц Кердик. Сначала он долго сидел возле ширмы и добросовестно старался не шуметь — только это не особо помогало: Танька слышала и его частое дыхание, и тихое бормотание, различала даже отдельные слова, но не понимала их. Получалось, что принц, хотя и владел в совершенстве камбрийским языком, хотя и просил называть себя камбрийским именем, сам с собой разговаривал все же по-англски. Впрочем, сейчас Танька была даже рада этому: как ни посмотри, а подслушивать — это неправильно... Но стоило ей шевельнуться, как принц осторожно кашлянул.

     — Вы не спите, великолепная? — спросил он, чуть выждав.

     В ответ Танька лишь вздохнула. Потом вежливо подтвердила:

     — Я не сплю, принц Кэррадок.

     Принц помолчал, снова кашлянул. Потом осторожно спросил:

     — Великолепная, а можно с вами поговорить?

     На этот раз вздох удалось сдержать. Впрочем, это было уже нетрудно: проснулось любопытство. Однако ответила Танька, как подобает благовоспитанной леди: спокойно, почтительно, даже чуть холодно:

     — Да, я слушаю вас, принц.

     И вдруг, к ужасу своему, чуть не рассмеялась: вспомнила ни с того ни с сего, как они стояли друг перед другом на четвереньках! Смех этот сдержать оказалось куда труднее, чем вздох. Но помогла головная боль: милосердно напомнила о себе, спасла от позора.

     Принц, однако же, по-видимому, ничего не заметил. Погруженный в себя и при этом явно взволнованный, он подошел к кровати и остановился, теребя рукав туники и никак не осмеливаясь заговорить. Конечно же, Танька подумала, что принц спросит что-нибудь о Санни, даже приготовилась утешать незадачливого влюбленного. Однако разговор пошел совсем о другом. Поколебавшись, принц наконец решился:

     — Вы читали «Энеиду» Публия Вергилия Марона, великолепная?

     «Энеиду» Танька, конечно же, читала: как-никак, дочь римской императрицы! И не только читала: даже помнила наизусть несколько отрывков. Оттого, не задумываясь, и продекламировала в ответ на латыни:

     Битвы и мужа пою, что первый с прибрежия Трои

     Прибыл к Лавинским брегам в Италию, роком гонимый.

     Много скитаться ему по земле и по морю судила

     Сила всевышних и гнев незабывчивый злобной Юноны...

     Забывшись, сида чуть приподнялась на постели. И сразу же замолчала: боль снова сдавила виски.

     А принц, опять ничего не заметив, восторженно подхватил текст:

     Много и в бранях терпел, пока, состроивши город,

     В Лаций не внес он богов, откуда и племя латинов,

     И Албане отцы, и стены высокого Рима45.

     Блеснув глазами, Кердик радостно посмотрел на Таньку и увлеченно продолжил:

     — Я и не сомневался, великолепная, что вы тоже любите Вергилия и его «Энеиду»! Вот и я давно порываюсь написать историю своих предков — подобно тому, как Вергилий написал поэму об Энее, предке императора Октавиана Августа. Благочестивый Эней когда-то покинул разрушенную греками Трою и нашел своему народу новый дом в Италии. Точно так же и мой далекий предок, король Икел, приплыл на наш остров с континента...

     «И разорил цветущий Кер-Лерион, и предал смерти несметное количество бриттов», — мысленно продолжила Танька, вспомнив университетские лекции по истории, — однако опять справилась с собой, не произнесла вслух. Но принц словно услышал ее: заговорил об этом сам.

     — Я догадываюсь, великолепная, о чем вы сейчас подумали, — с досадой произнес он. — Но Икел со своими воинами пришел сюда не как завоеватель, а как союзник, как защитник британских городов от диких пиктов и гаэлов, и не его вина, что англов вероломно обманули, нарушили договор!

     «Дикие пикты и гаэлы — надо же было такое выболванить! Господи, как же хорошо, что принца сейчас не слышат ни Морлео, ни Кайл! А Орли? Если она где-то поблизости...» — Танька представила себе ссору между друзьями и ужаснулась. А еще почувствовала, как ее саму захлестывает жгучая обида.

     Принц, должно быть, и сам понял, что сказал что-то не то. Покраснев, он вдруг опустил голову.

     — Простите, великолепная... Это были другие времена, дикие нравы... И, вы ведь знаете, я сын королевы Сэнэн, в моих жилах тоже течет гаэльская кровь!

     — Но я не сержусь на вас, принц, — улыбнулась сида. «Цензор» не возмутился: рассердиться по-настоящему на этого странного мальчишку, чем-то неуловимо напоминавшего мэтра Рори Мак-Артура, она и правда не могла. А обиду она, конечно же, задавит, не позволит ей разрастись!

     Танькиной улыбке принц обрадовался, приободрился. И вновь удивил. Пряча глаза, он робко, но в то же время настойчиво произнес:

     — Должно быть, вы уже устали от меня, великолепная. И все-таки, как бы то ни было... Вы ведь знакомы с древними преданиями сидов! И, я же помню, что-то знаете про короля Эомера! Помогите мне, пожалуйста! Это очень важно для моей поэмы: ведь Икел и Ви́нта, первые короли англов на Придайне, приходились ему сыновьями. Расскажите мне про Рохан, пожалуйста!

     * * *

     Принц Кердик понимал, что ведет себя неправильно. Конечно же, то, что леди Этайн заболела, его искренне огорчало. Помочь ей он решительно ничем не мог, но и создавать лишних неудобств совершенно не желал. И поэтому сейчас отчаянно злился на себя. На то, что не давал ей покоя, что не смог справиться со своим любопытством. Злился — и все равно не в силах был себя остановить — с того самого мига, как услышал ее странное восклицание во сне. «А Элберет Гилтониэль!» — эти загадочные слова не были похожи ни на один из знакомых ему языков, от них веяло седой, сказочной стариной!

     — Расскажите мне про Рохан, пожалуйста! — проговорил Кердик, едва сдерживая волнение. Сейчас Великолепная решительно скажет «нет», обидится, возмутится...

     — Принц, я не очень много знаю про эту страну, — леди Этайн отчего-то смутилась, щеки ее сделались густо-лиловыми. — Конечно, я постараюсь вспомнить всё, что слышала от мамы. Только...

     Договорить ей Кердик не дал:

     — Как бы то ни было, какими бы недостойными ни остались мои предки в памяти сидов — все равно расскажите о них! Я не обижусь, даже если узнаю что-нибудь совсем постыдное. Ведь истина — важнее всего, какой бы горькой она ни была!

     Леди Этайн как-то странно посмотрела на него и вдруг улыбнулась:

     — Вы мне всё больше напоминаете одного моего учителя, принц Кэррадок! Но выслушайте же меня...

     Однако принц опять не дослушал.

     — Великолепная, очень вас прошу, расскажите мне хотя бы про короля Эомера! Мне это действительно очень важно!

     Взгляд больших глаз леди Этайн стал совсем несчастным: Кердику даже показалось, что сида взмолится сейчас о пощаде. Снова мелькнула горькая мысль: «Господи, что же я творю-то! Может быть, ей сейчас из-за болезни трудно говорить!» Пряча глаза, чувствуя, как пылают щеки, принц стоял подле кровати и мучительно боролся с собой, разрываясь между угрызениями совести и сжигавшим его любопытством. Но когда он совсем было уже решился попросить извинения и уйти, сида вдруг кивнула:

     — Хорошо, принц!

     И начала рассказывать. О бескрайних равнинах, покрытых зеленой травой, и о пасшихся на них неисчислимых табунах лошадей. Об отважных и свободолюбивых людях, живших среди этих равнин и с раннего детства проводивших в седле больше времени, чем на земле. О раскинувшемся на высоком холме у подножья гор Эдорасе, главном городе Рохана и резиденции его королей. О самих королях — гордом Теодене и отважном Эомере. О леди Эовин, храброй племяннице короля Теодена, под видом юноши отправившейся на войну...

     А Кердик слушал сиду и силился всё запомнить. А еще — ловил в ее рассказе знакомые образы, привычные имена. То и дело он перебивал Этайн, то что-нибудь переспрашивая, то просто радуясь замеченному сходству — а иногда, наоборот, ему огорчаясь.

     — Брего, Теоден... — задумчиво повторял он. — По-нашему «брего» означает «принц». А «теоден» — это просто «вождь». Как странно, что такие простые имена были у великих королей Рохана! Но, может быть, беспощадное время не сохранило их настоящих имен?.. Грима? Так на нашем языке называют шлемы с личиной — должно быть, вы видели такие, великолепная... Да, этот изменник — он, конечно, тоже может быть моим соплеменником, хотя мне и горько это сознавать.

     Что произвело на принца самое удручающее впечатление — так это рассказ леди Этайн о Гриме Червеусте, коварном лазутчике врага, втершемся в доверие к королю Теодену и надолго лишившем его воли. Целая вереница образов прошла перед внутренним взором Кердика: льстивые и коварные монахи-греки из патриаршей миссии — после произошедшего в шерифовом имении он уже не восхищался умным и добрым отцом Хризостомом, а люто его ненавидел; нортумбрийский лекарь, погубивший его мать, королеву Сэнэн, и так и избежавший заслуженной кары; наконец, сама нынешняя мерсийская королева Альхфлед, попытавшаяся захватить власть, едва лишь отец отправился в военный поход...

     Мрачный от воспоминаний, Кердик стоял у изголовья кровати и повторял про себя имена королей и героев, названия рек и городов. Хотя леди Этайн и говорила, что помнит про Рохан совсем немного, все равно ему было трудно удержать в голове такое обилие неизвестных ему прежде имен и событий. И сейчас он больше всего боялся что-нибудь забыть, что-нибудь перепутать...

     Внезапно Кердика осенила совсем простая мысль: зачем же он, подобно ирландскому филиду, пытается удержать весь рассказ леди Этайн в памяти, если его можно взять и записать?! А ведь в этом доме живут лицедеи римской школы, явно грамотные... Да он же, вроде бы, и сам видел здесь на столе чернильницу и перо!

     Мысль эта быстро овладела Кердиком, увлекла его, подчинила себе. Даже чувство неловкости перед леди Этайн если и не исчезло у него совсем, то отступило, притихло. Не в силах сдержать себя, принц быстро проговорил, обращаясь к сиде и не замечая ее усталого и одновременно тревожного взгляда:

     — Великолепная, позвольте мне отлучиться ненадолго! Кажется, у хозяев этого дома есть пергамент и чернила, так я у них попрошу...

     И, не дожидаясь ответа, выскочил из-за ширмы.

     В комнате, однако же, больше никого не оказалось. Но с улицы через дверь доносились громкие голоса. Чуть поразмыслив, принц выглянул наружу.

     А во дворе кипела жизнь. Хозяйка дома, госпожа Гвен, отдавала какие-то распоряжения молодому англу в крестьянской одежде. Хозяин, странного облика коротышка чуть ли не в два раза ниже жены ростом, ковырял в зубах соломинкой и задумчиво наблюдал за тем, как Орли, леди Саннива и двое незнакомых принцу одетых по-деревенски мужчин перетаскивали вещи из дома в громоздкую крытую повозку. Всё это оказалось настолько неожиданным, что Кердик растерялся. Обескураженный, он стоял возле двери и не знал, что предпринять. Просить письменные принадлежности у занятой делом хозяйки было неловко, а хозяина, подозрительно походившего на подземного эльфа, он, к своему стыду, побаивался. Между тем госпожа Гвен, заметив принца, прервала разговор, почтительно ему поклонилась.

     Всё еще недоумевая от происходящего, Кердик переступил наконец через порог. Сделал пару шагов по тропинке. Хозяйка, заметив это, сама поспешила навстречу.

     — Простите, принц, за самоуправство... — госпожа Гвен вновь поклонилась. — Эрк мой с Робином говорят, что здесь опасно оставаться. По правде сказать, я тоже так думаю. Есть тут неподалеку деревенька Кальвестон — вернее сказать, была... Так вот, вчера кэрлы шерифа отступали из Уэстбери, и Кальвестон попался им на пути. Ну, они и отвели там душу: всё разграбили, всё сожгли!

     Сначала принц совсем растерялся от услышанного. Казалось, невзгоды миновали — и вот снова беда, пусть теперь уже не у него самого, как недавно, но ведь у жителей его страны, у подданных мерсийского короля! А рассчитывать на отцовскую помощь сейчас ну никак не приходилось!

     И тогда Кердик задал себе вопрос: как бы повел себя на его месте отец? А потом, подражая ему, деловито спросил:

     — А с людьми что?

     Госпожа Гвен хмуро посмотрела на него, вздохнула:

     — Говорят, почти все спаслись, прячутся по лесам. Но кого-то вроде бы убили. Так что здешние тоже решили уходить. Ну, вот и мы собираемся — как все...

     Смутившись, госпожа Гвен принялась оправдываться:

     — Принц, мы бы и рады остаться оборонять деревню, но я, по совести говоря, оружия в руках сроду не держала. А из Эрка воин и вовсе никакой, вы же видите... Вы не подумайте, мы и девушек заберем, и вас! Повозка у нас большая, лошади сильные...

     И вдруг запнулась, замолчала.

     А Кердика переполняли обида и бессильный гнев. На вероломную мачеху. На самодура и изменника Кудду. На трусливых крестьян. А заодно — на вздумавшую распоряжаться им и его друзьями думнонскую лицедейку! Сейчас он чувствовал себя роханским королем Теоденом, только что освободившимся от наведенного врагом морока. И, подобно тому королю из стародавних времен, рвался в бой. Да что «рвался» — в своем воображении он уже мчался на белогривом коне впереди дружины верных гезитов навстречу врагу, обнажив разящий клинок меча! Только вот наяву не было у Кердика ни боевого коня, ни даже захудалой клячи, ни прославленного меча, подобного Хэругриму Теодена, ни хотя бы скрамасакса46. А самого его, как малого ребенка, собрались посадить в повозку и увезти в безопасное место!..

     — Что с вами, принц? — госпожа Гвен встревоженно смотрела на Кердика. — Вам нездоровится?

     Глаза у госпожи Гвен были большие, серо-голубые, а взгляд — заботливый и очень добрый. Так когда-то смотрела на Кердика покойная мать, если он недужил. И от этого взгляда растаяла вся решимость принца дать достойной опор нахальной простолюдинке. Нет, обида до конца не ушла — но от гнева не осталось и следа.

     — Со мной всё в порядке, госпожа Гвен! — принц натужно улыбнулся, спрятав глаза. — Благодарю за заботу.

     И торопливо вернулся в дом.

     Решение, как поступить, он принял.

     * * *

     В углу под потолком суетливо перебирал ножками, бегал туда и сюда паучок — достраивал ловчую сеть. Лежа в постели, Танька наблюдала, как он выпускал из кончика толстого брюшка паутинную нить, как натягивал ее, помогая себе задними ногами. Следить за работой паука было интересно. И, самое главное, занятие это неплохо отвлекало от неприятных мыслей. А мысли эти так и роились у нее в голове — причем вовсе не из-за болезни. Недомогания своего сида почему-то совсем не боялась, лишь недоумевала: ну почему с нею опять приключилась какая-то неприятность? Но как же не хотелось быть обузой для Гвен и ее мужа, для этих славных людей, уже второй день терпевших у себя в доме целую ораву нахлебников! А еще было очень неловко перед принцем. Вот разве можно было так и не объяснить ему, что Эомер из Рохана никак не может быть предком мерсийских королей? Но нет же, оставила бедного Кердика в заблуждении!

     Этот обман угнетал Таньку, хотя «цензор» и не возмущался: она ведь не сказала принцу ни единого слова неправды — всего лишь не договорила, что вся история Рохана была придумана одним замечательным университетским мэтром из другого мира! И все равно ей было очень неуютно. Положа руку на сердце, Танька не могла назвать произошедшее совсем уж случайностью. Дело было не только в том, что принц убежал, так ее и не дослушав. Ей и самой в глубине души вовсе не хотелось его разубеждать. Ведь она так мечтала обзавестись хотя бы одним единомышленником, которому тоже были бы до́роги сказания о Срединной Земле! Но находить себе союзников ценой лжи — нет, это все-таки было бы неправильно!

     Поэтому, услышав хлопо́к двери и знакомые шаги принца, Танька оживилась. Сейчас она всё исправит, всё ему объяснит! Да, наверное, она огорчит принца. Да, наверное, ей тоже будет очень больно от этого признания: она же сама почти уверовала в правдивость этих сказаний, хотя мама даже называла ей имя человека, их придумавшего. Но ведь правильно говорили ей сначала мэтр Рори Мак-Артур, а потом и сам принц Кердик: истина — важнее всего!

     А принц стремительно влетел к ней за ширму, не спросив разрешения, даже не предупредив — так что опять пришлось спешно натягивать на себя одеяло. Шумно дыша, он быстро, чуть ли не на одном выдохе проговорил:

     — Великолепная, простите меня за бесцеремонное вторжение! Хочу с вами проститься — и поблагодарить за всё! За спасение, за рассказ о Рохане и короле Эомере... И поклонитесь от меня леди Санниве — пусть Господь хранит и вас, и ее!

     И так же быстро выбежал прочь, оставив сиду в недоумении.

     * * *

     — Давайте-ка покушаем, леди! — Гвен появилась из-за ширмы, держа в руках большую оловянную тарелку — аппетитно дымящуюся, распространяющую вокруг себя аромат овсяной каши. А когда Гвен пристроила тарелку на табурет, когда в руке у Таньки оказалась ложка…

     Какое же это было счастье, получить после тюремной холодной перловки настоящую, правильную еду! В прежние времена Танька не особенно жаловала овсянку, но сейчас она показалась поистине божественным кушаньем. Да, в принесенной Гвен каше откровенно не хватало соли, а масло в ней почему-то было зеленоватым и имело странный ореховый привкус — но все равно она была невероятно, безумно вкусна! Танька поспешно проглотила первую ложку, поморщилась от боли в обожженном языке — и все равно тут же зачерпнула вторую.

     — Простите уж, леди, — Гвен смущенно опустила глаза. — Овсянка у нас на воде да на конопляном масле: молока-то нет. Ну, вы же видите, какие времена настали...

     — Что вы, что вы, — проглотив кашу, сида решительно замотала головой. — Всё очень-очень вкусно! — и тут же продолжила совершенно некстати: — Госпожа Гвен, а принц сейчас где?

     — А принц — он боевой оказался, — неожиданно оживилась Гвен. — Весь в отца! Пробежался по деревне, отыскал старосту — вот ведь какой прыткий! Теперь они уже вдвоем распоряжаются, готовятся жителей в лес вывозить.

     — В лес? Зачем? — Танька чуть не выронила ложку от удивления.

     — Так страшно же — по деревням шерифовы головорезы бродят! Вот принц со старым Суизином и решили — женщин и детей спрятать, а мужчин вооружить косами да топорами... Ой! — Гвен вдруг всплеснула руками. — Я же вам не сказала! Мы ведь тоже собираемся — в Керниу, в мои родные края! Орли и леди Саннива уже вещи ваши собрали. А Эрк сейчас как раз обряд проводит — шелковинок в дорогу зазывает.

     — В Керниу?.. — переспросила всё больше недоумевающая Танька. Ложка наконец выпала из ее руки — по счастью, не на пол, а всего лишь на простыню.

     — Ну да, леди... — быстро закивала Гвен. — Вы уж простите, но старая Эадбург как про шерифовых кэрлов-разбойников услыхала, так первая и сбежала — а больше знахарок-то поблизости и не найдешь. Ну, вот Робин и предложил довезти вас до своей Мэйрион — та-то у себя в Анноне небось славный народ не раз лечила. Уж Эрку моему она точно эллилов прострел убрала, а ведь не то что Эадбург, даже кер-ваддонские лекари за него не брались! Да и нам пора дом менять — и так уже совсем на одном месте засиделись. Мы же гистрионы, народ бродячий! А Керниу — чай, не Пиктавия: бог даст, дня за четыре доберемся.

     Гвен как-то странно поглядела на Таньку, помолчала. Потом, почему-то шепотом, добавила:

     — Но если вы дальней дороги боитесь, леди...

     А у Таньки глаза светились восторгом. Ведь она, может быть, скоро увидит своими глазами всё, о чем так увлекательно рассказывала госпожа Гвен: и волшебное озеро, где будто бы навсегда упокоился меч Артура, и таинственные круги из огромных каменных плит, и мрачный холм Бронн-Веннели с древними гробницами, и даже древнюю крепость короля-великана Брана! И, позабыв и про оставшегося в плену своих заблуждений принца, и про наверняка торопящихся домой в Кер-Сиди подруг, юная сида радостно воскликнула:

     — Что вы, что вы, госпожа Гвен! Да я с такой радостью побываю в ваших родных краях! А уж если еще и повстречаюсь там с самой Мэйрион Думнонской — это будет просто чудесно! Мама так много о ней рассказывала!

     * * *

     Робин стоял у стены Сваммова дома, слушал через приоткрытое окно разговор Гвен с сидой и ликовал. Ликовал и не верил своей удаче. Всё складывалось так хорошо, что лучше было и не придумать.

     Как же кстати заговорил он этим утром со Сваммом и Гвен о жизни в Суэйнсуике! Оказалось, не так уж хорошо им в этой деревне и жилось. Другой язык, другие обычаи, да еще и вечно настороженное отношение местных жителей к коротышке Свамму — всё это угнетало, мешало чувствовать себя по-настоящему дома. К тому же целебные воды Бата и Лэм-Брока, на которые они надеялись, поселяясь в этих местах, больной спине Свамма помогали не особо. Так что стоило Робину вовремя напомнить Гвен о ее родном городе, как она тут же загорелась мыслью о возвращении в Керниу — да еще и увлекла ею Свамма! И даже внезапная болезнь Неметониной дочки пришлась как нельзя кстати. Вот разве иначе удалось бы уговорить Гвен и Свамма отвезти ее к Мэйрион?

     Удача эта напоминала Робину о давних временах, о его самых славных проделках, изящных, остроумных и все-таки никогда не обходившихся без толики везения. И, что особенно его радовало, совесть у Робина на сей раз была чиста как никогда: оставаться в Суэйнсуике и правда становилось всё опаснее и опаснее. А в том, что Мэйрион сможет исцелить захворавшую сиду, он даже не сомневался.

     * * *

     Дневной сон у Таньки был неприятным. Снилась ей лилово-розовая от цветущего вереска пустошь Гоэн-Брен — а над ней зловеще нависали громады темных холмов, увенчанные каменными пирамидами надгробий. Над пирамидами поднимался густой туман, он светился, его клубы принимали причудливые формы, напоминая то людей, то птиц, то неведомых многоногих тварей. Потом вдруг откуда-то в памяти всплыло странное, жутковатое слово «упокоища» — и тут же она увидела себя, Орли и Санни словно бы со стороны — неподвижно лежащими в каменном склепе в нарядных праздничных платьях, с золотыми венцами на головах, с синими пиктскими узорами на лицах. А рядом стоял принц Кердик с пылающим мечом в руке и готовился нанести удар по тянувшейся к ним невероятно длинной тонкой зеленовато-серой руке со скрюченными пальцами...

     Проснулась Танька от собственного крика. Сердце ее бешено колотилось, тягучая боль сдавливала виски. А в голове крутилась одна лишь мысль: где друзья, всё ли с ними в порядке?

     Приподняла голову — и тут же услышала торопливые шаги, узнала по ним Орли — а следом раздался такой родной ее голос:

     — Бегу, бегу, Этнин! Что с тобой, холмовая? Водички принести? Она здесь целебная!

     — Орли!.. — Танька радостно улыбнулась, увидев знакомые веснушки и всё еще непривычные толстые огненно-рыжие косы. — Нет-нет, со мной всё хорошо... А с тобой, с Санни, с принцем?

     И прикусила себе язык. Вот ведь дурища-то ушастая: чуть про свой сон не брякнула! А разве можно такое Орли рассказывать: она же весь этот ужас за пророчество сочтет! Вот угораздило же тебя, Танька, родиться сидой: будешь теперь за каждое свое слово в ответе!

     — Да хорошо всё, — быстро ответила Орли, зачем-то потрогав Таньке лоб. — Мы уже и вещи уложили, и лошадей запрягли, и даже господина Свамма в колесницу посадили. Тебя только и ждали: будить не хотели. Ты идти-то сможешь? — и, не дожидаясь ответа, тут же выскочила из-за ширмы, закричала в окошко: — Санни, Санни! Беги сюда: Этнин проснулась!

     * * *

     Крытая повозка, запряженная двумя невысокими коренастыми лошадками, была уже подогнана к самому дому. Орли и Санни подвели к ней Таньку, бережно поддерживая под руки. Гвен ждала их, устроившись на передке, на месте возницы. Увидев девушек, она подвинулась, поманила их рукой. И тут же в глубине повозки мелькнула пухлая рука Свамма.

     — Ну, вот и славно! — улыбнулась Гвен. — Все шестеро путешественников собрались: три девушки, Робин да мы с Эрком. Теперь можно и в путь!

     — Шестеро? — уже обо всём догадавшись, но еще не поверив до конца, переспросила Танька. — А принц где?

     — Так в деревне же, — пряча глаза, ответила Орли. — Как же ему уезжать-то отсюда, если короля нет? Здешние только на Кердика нашего и надеются! — и тихо добавила шепотом: — Я его хотела уговорить с нами ехать — и так, и сяк с ним, а он ни в какую!

     Танька вздохнула. Покачала головой. И тихо ответила:

     — Он прав, Орли.

     Уже забираясь в повозку, Танька обернулась напоследок — и сердце ее оборвалось.

     Вдалеке на деревенской улице рядом с несколькими мужчинами в крестьянской одежде, вооруженными косами и кольями, стоял принц Кердик и махал рукой. А над высокой крышей одного из домов трепетало на ветру зеленое полотнище с грубо, явно наспех начертанным на нем вздыбленным белым конем — знамя Рохана.

     Глава 32. Исцеление

     Тихо скрипят колеса, постукивают ободья о камни мощеной дороги, мерно цокают копыта лошадок. Сквозь парусину, обтягивающую верх и бока повозки, то и дело пробиваются птичьи голоса — то трескотня потревоженного дрозда, то скрипучий крик сойки, то карканье вороны. Лежа на тянущейся вдоль борта полке, прикрыв глаза, Танька слушает эту музыку странствий, а еще вдыхает доносящиеся снаружи дорожные запахи — пыли, сена, конского пота, с нет-нет да и врывающимися терпкими примесями то свежескошенной травы, то срубленной ольхи, то торфяного дыма. Но вот смотреть ей сейчас вроде бы и не на что. Внутренность фургона изучена, кажется, уже во всех подробностях, а снаружи почти ничего и не увидеть: много ли разглядишь через узкую прореху в едва приоткрытом пологе? Даже лошадей, тянущих фургон, — и тех видно едва-едва.

     Упряжкой теперь правит Робин, недавно сменивший Гвен на облучке. Сама же Гвен устроилась напротив Таньки, между Сваммом и Санни. А рядом с сидой, у самой ее головы, примостилась непривычно молчаливая Орли. Да и остальные тоже притихли. Изредка Санни тихо бросает Свамму несколько отрывистых саксонских слов, тот шепотом отвечает — и всё. А что́ они друг другу говорят — не поймешь!

     Начиналась поездка неплохо. Свежий воздух и новые впечатления вроде бы оживили Таньку, она даже перебралась к самому пологу и какое-то время, приникнув к проему, с увлечением рассматривала окрестности. Вскоре, однако, ей опять стало нехорошо: разболелась голова, сжало виски, потом носом пошла кровь. Орли всполошилась, заставила остановить лошадей, долго ее обихаживала, останавливала кровь, как умела... И теперь вот приходится ехать лежа — так хотя бы не болит голова. Но мутная пелена перед глазами все равно никуда не девается...

     Стук под колесами внезапно затихает, и даже звук копыт становится другим — мягким, приглушенным.

     — Поспи, холмовая, — шепчет Орли, наклонившись к самому Танькиному уху. — Робин на проселок повернул, теперь трясти не так будет.

     Шепот подруги сейчас по-настоящему тихий — не только по людским, но и по сидовским меркам: щадит слух, не бьет по барабанным перепонкам. Кажется, прежде только мама и умела шептать ей на ухо так осторожно, так нежно, так ласково: даже у нянюшки Нарин это не получалось. И как только Орли, обычно такая шумная, сумела рассчитать силу своего голоса?

     Танька благодарно кивает, улыбается, потом поворачивается к дощатому борту повозки, закрывает глаза, пытается задремать — но сон приходит не сразу.

     * * *

     Пахло дымом — не зловещей гарью пожарищ, а мирным уютным торфяным дымком деревенского очага. И звуки снаружи доносились самые что ни на есть деревенские: печальные вздохи коровы, настороженное всхрапывание лошади, довольное похрюкивание сытой свиньи. А еще — шелестящее ночное стрекотание зеленых кузнечиков, совсем не похожее на лязгающие звуки дневных песен их пестрых собратьев.

     Танька приподнялась на локте, осмотрелась. Увидела затянутые тканью стены, заставленные мешками и сундуками деревянные полки, спящих на двухъярусном подобии кровати людей. И некоторое время мучительно соображала, где очутилась. На ужасную шерифову темницу было не похоже. На уютный дом Свамма и Гвен — тоже. Потом осенило: да она же в лицедейской повозке!

     И тут же снаружи послышались шаги — частые, легкие, женские. Потом потемнело. Фургон качнулся, скрипнуло колесо. А следом мягко, по-ласочьи, в повозку взлетела Гвен.

     Узнав добрую знакомую, Танька приветливо улыбнулась. Но та, безразлично скользнув взглядом по ее лицу, уверенно направилась к полке напротив, дотронулась до одного из спящих. Тот шумно вздохнул, поднялся на постели, повертел головой. Робин, ну конечно же! И понятно, почему госпожа Гвен не ответила на улыбку: просто не разглядела, ей же темно!

     — Робин, твоя очередь, — шепнула Гвен. — Смотри, осторожнее: ветер — в сторону деревни. Еще собаки учуют, чего доброго...

     — Разберусь, — хмыкнул тот, — не впервой!

     И, по-молодому легко вскочив на ноги, юркнул в проем полога. А Гвен, немного помешкав, опустилась на освободившуюся полку — да так и осталась сидеть, чуть пригнувшись и подперев рукой подбородок. Ох, странно-то как!

     Подождав немного, Танька решилась. Шепнула тихонько, чтобы никого не разбудить:

     — Госпожа Гвен...

     Гвен не отозвалась, даже не шевельнулась. Как все-таки сложно с этими людьми: то они не видят ничего, то не слышат!

     — Госпожа Гвен! — повторила Танька чуть громче.

     Тут наконец Гвен вздрогнула, повернулась к сиде.

     — Вы не спите, леди? Вот же мы неловкие какие: вас разбудили!.. Или вам нехорошо?

     Ну вот, еще и всполошила почем зря добрую женщину! Танька испуганно замотала головой:

     — Что вы, что вы! Я сама проснулась. Мы же с мамой всегда так: до глубокой ночи не спим.

     Гвен поднялась. Сделала пару неуверенных шагов. Наклонилась над Танькой. Шепнула:

     — Может, вам на улицу надо? Так вы не стесняйтесь!

     Танька благодарно кивнула. Потом опомнилась: Гвен же кивка не разглядеть! Ответила тихонько:

     — Вы так любезны, госпожа Гвен! Да, если можно...

     Гвен кивнула. На ощупь подала Таньке руку. Осторожно помогла подняться. И, заботливо поддерживая под руку, помогла спуститься по лесенке.

     Снаружи оказалось безветренно и, несмотря на ясное небо, неожиданно тепло. Ущербная, но все равно яркая луна и крупные звезды освещали опушку молодого леска. Покрытые перистыми листьями ветви одинокого ясеня замерли над тонувшим в густом молочно-белом тумане серым стволом. В проселочной колее светились серебром дождевые лужи. Неподвижно застыли на поросшем зеленой отавой лугу выпряженные лошадки — одна цвета лесного ореха, черногривая и чернохвостая, другая серая в яблоках. Превозмогая головокружение, Танька огляделась. Увидела неподалеку пару ольховых кустов и стожок сена между ними. А позади кустов тянулся плотный высокий частокол, из-за которого виднелось несколько островерхих крыш.

     — Хотели в деревне переночевать, да только староста внутрь не пустил... — виновато шепнула Гвен. — Ну, его понять можно: время-то неспокойное. Вот мы тут и приткнулись: всё же не посреди леса. А ночь чудесная, теплая — будто бы разгар лета!.. Вы туда не ходите, леди: там Робин устроился, сторожит нас... Вот здесь кусты тоже хорошие, густые.

     Обратная дорога давалась трудно. Головокружение немного унялось, но зато виски сдавила мучительная боль. Однако к фургону Танька упорно шла сама, не прося помощи. И затруднять Гвен не хотелось, и почему-то вдруг подумалось: если вести себя как здоровая, то и эта дурацкая, такая несвоевременная хворь испугается и хотя бы на время, но отступит.

     — Ну вот, никак вам и полегчало, — Гвен радостно улыбнулась. — Глядишь, отлежитесь, выспитесь — всё и вовсе пройдет!

     В ответ Танька ничего не ответила. Правду говорить не хотелось, ссориться с «цензором» — тоже. Понимала уже: не пройдет. Как сваренной Гвен каши поела, так сразу о причине своей болезни и догадалась. Но делиться догадкой так ни с кем и не стала: неловко было беспокоить радушных хозяев. А еще — очень уж не хотелось быть какой-то особенной, не такой, как все. Да и сомнения в срочности тоже были: мама же когда-то вот так очень долго продержалась... Мама — или, вернее, мамин Учитель? Нет, наверное, все-таки мама: организм-то все равно был ее. Между прочим, точно такой же сидовский организм, как и у Таньки. Значит, почему бы и не потерпеть ей еще несколько дней до Кер-Сиди — ну, или хотя бы до мирного, спокойного, сытого Керниу?

     До фургона оставалось совсем чуть-чуть, меньше полусотни шагов, когда Танька поймала на себе напряженный, умоляющий взгляд Гвен.

     — Великолепная, — Гвен потупила глаза. — Простите меня, славная леди... Можно с вами потолковать, пока все спят? Здесь же тепло...

     — Да-да, конечно, — не задумываясь, кивнула сида. А Гвен вдруг взволнованно, горячо зашептала:

     — Боюсь я, леди, очень боюсь... Был тут недавно у Эрка моего с Робином разговор — не для моих ушей, но я же все равно подслушала! Так вот, Робин-то, выходит, до сих пор всё ждет, что его ваши... простите, леди... что его славный народ к себе позовет — к отцу, значит... Ну, и Эрк... Тот, правда, и сам отнекиваться принялся, и Робина отговаривать, только я же всё вижу... Неладно у него с тех пор на душе стало, ох, неладно! Вас вот увидел — глаза так и загорелись! Нет-нет, не так загорелись, вы не подумайте!.. Он же столько лет свою матушку ждал... — Гвен вдруг запнулась, потом продолжила совсем тихо взволнованной скороговоркой: — Эрк ведь не родной Кэю и Трессе, подменыш он — это и ведьмы говорят, да и так понятно. У него же и наружность такая вот, и дар великий есть: песни складывает, будто сами Талиесин и Анейрин ему на ухо шепчут... Леди сида, посоветуйте, что делать! У вас же матушка такая славная — по-настоящему славная, не лукавлю! Может, она брату своему замолвит словечко, чтобы Эрка не тревожили, чтобы мне его оставили... Я же о нем тоже хорошо забочусь, леди!

     — Но, госпожа Гвен... — Танька растерянно остановилась. — Госпожа Гвен, да что вы! С чего вы решили, что мамин брат хочет забрать себе вашего мужа?

     — Но Эрк же из вашего народа, так ведь, леди? Или, — Гвен посмотрела на Таньку с отчаянной надеждой, в лунном свете блеснула вдруг слеза на ее бледной щеке, — все-таки не из вашего?

     Нет, тут уж точно надо сказать правду! Танька вздохнула. Помолчала, собираясь с духом. И решительно заговорила, чувствуя, как виски сжимаются от боли, как качается, словно на волнах, земля под ногами:

     — Да разве господин Эрк хоть чем-нибудь похож на меня или на маму? Вспомните хотя бы, какие уши у меня и какие у него! Что вы, госпожа Гвен! Человек он самый настоящий, это я вам как сида говорю! Просто у него болезнь такая.

     — Болезнь... — задумчиво повторила Гвен. — Болезнь! Господи, какая же я была глупая! — И вдруг торопливо, глотая слова, зашептала, сверкая широко раскрытыми глазами: — Леди, я никогда не думала, что... что смогу быть так счастлива оттого, что мой Эрк болен!.. Вы только ему этого не говорите, леди! Да-да, не говорите... Ни того, что я вас просила о помощи, ни того, что он не фэйри... то есть... — Гвен снова запнулась, смущенно замолчала.

     А Танька шла, опустив голову, и думала. Боль в висках и непривычные, ни с чем не сообразные мысли мучили, не отпускали, сплетясь в один колючий клубок. Услышанное никак не желало укладываться в голове. Разве мог бы обрадоваться чьей-нибудь болезни дедушка Эмрис? А отец — даже страшно представить себе, что́ бы он устроил Гвен, скажи та при нем вот такое! Но сейчас почему-то казалось, что Гвен права — может быть, не совсем, не до конца, но в чем-то совершенно определенно!

     Уже взбираясь по лестнице в фургон, Танька обернулась и быстро прошептала, отчего-то стыдясь своих слов:

     — Я не скажу, госпожа Гвенифер, не бойтесь! Даже если он сам меня спросит, промолчу, не стану отвечать. Только не просите меня лгать, пожалуйста: мне это очень трудно...

     — Спасибо, леди! — Гвен благодарно улыбнулась.

     * * *

     И опять Танька лежала на жесткой дорожной постели. Головная боль наконец отступила, зато отчаянно урчало в животе. И, конечно же, попросить что-нибудь поесть было просто немыслимо. Во-первых, она и так чувствовала себя нахлебницей добрых Гвен и Эрка — Сваммом коротышку-лицедея Танька теперь не называла даже в мыслях. А во-вторых, Гвен, должно быть, смотрела уже бог весть какой сон. С Орли тоже было не поболтать, не отогнать разговором с ней чувство голода: та тихо посапывала на верхней полке, прямо над Танькой.

     Да и остальные тоже вроде бы спали. На верхнем ярусе второй кровати, напротив Орли, шептала во сне что-то по-саксонски Санни. Храпел Эрк, притулившийся в торце повозки на совсем короткой полочке — да много ли места ему было и надо? Ровно дышала завернувшаяся с головой в плед Гвен. Нет, все-таки ночь — время, когда людям положено спать. Так то ж людям... А она, сида, как всегда, неправильная!

     Поворочавшись в постели, Танька уткнулась носом в деревянную стенку, добросовестно закрыла глаза... Ох, лучше бы она этого не делала! Сон, конечно же, так и не пришел. Зато как наяву встал перед глазами праздничный стол, ломящийся от всяких вкусных вещей — краснобоких яблок, полных терпковатого верескового меда пчелиных сотов, коричневых лесных орехов. И, конечно же, от мяса и рыбы в самых разных видах — и в жареном, и в вареном, и в запеченном...

     Тихо вздохнув, Танька погнала виде́ние прочь. Но оно оказалось упрямым и никак не желало уходить. Не помогало ничего — ни рассматривание обстановки внутри фургона, ни вызываемые из памяти образы — от безобидной бабочки, порхающей над лугом, до должного, казалось бы, отвратить ото всяких мыслей о еде черного с рыжим жука-могильщика, деловито закапывающего в рыхлую садовую землю дохлую мышь. Хуже того, в Танькиной голове завелась совсем безумная мысль. А что, если выбраться наружу и дойти до леска? В фургоне все спят — значит, никто ее не хватится. Зато если там удастся найти куст лещины, то можно будет нарвать орехов на всех!

     Боролась с этой мыслью Танька долго, но безуспешно. Наконец, не в силах противостоять соблазну, попыталась подняться.

     Стоило ей сесть, как фургончик качнулся — или ей показалось? Голову вновь сжало невидимым, но тугим обручем. Всё же, опершись на край постели, Танька смогла встать. Пошатываясь, сделала пару шагов к лазу наружу.

     И услышала удивленный шепот:

     — Леди?..

     Испуганно обернулась назад. В ее сторону всматривалась Гвен — встревоженная, вовсе не спящая.

     Господи, как же хорошо, что люди плохо видят в темноте! Чувствуя, как пылают щеки, Танька растерянно пробормотала:

     — Я вас разбудила, госпожа Гвен?

     А та, приподнявшись, обеспокоенно шепнула:

     — Что случилось, леди?

     Пришлось признаваться. Стесняясь нелепости своей затеи, Танька едва слышно ответила:

     — Да я за орехами сходить хотела... Я же ночью вижу хорошо — что мне сто́ит их нарвать?

     Гвен перевела взгляд куда-то за плечо Таньке, вздохнула:

     — Ох, леди! Какие уж здесь орехи-то, рядом с деревней: детишки, поди, всё давно оборвали! Да и вообще не надо бы туда ходить: еще собаки залают, чего доброго — всю деревню разбудят.

     Помрачнев, Танька вернулась к постели. Осторожно, стараясь не шуметь, присела с краю. Помолчали. Потом Гвен вдруг оживилась:

     — А знаете что, леди! У меня ведь с собой есть лепешки с сушеной смородиной. Давайте полакомимся, пока остальные спят, — отметим маленький праздник, о котором больше никому не нужно знать!.. — и, словно угадав завертевшийся на Танькином языке вопрос, тут же добавила: — Да вы не беспокойтесь: мы только свои доли съедим, чужого не тронем. Я же обо всех позаботилась: целую дюжину испекла. А орехов мы с вами непременно наберем в другой раз!

     Тут уж Танька не выдержала искушения, сдалась. Предложила, правда, взять лишь по одной лепешке — чтобы осталось еще и для следующего раза. Сама отыскала их в большой корзине, припрятанной как раз под полочкой, на которой спал господин Эрк. И, похоже, очень удивила Гвен тем, как легко нашла корзину в кромешной темноте.

     А потом они вдвоем выбрались из фургона и, закутавшись в пледы, пристроились на его дышле: Гвен внизу, у самой земли, а Танька чуть повыше. Голова у Таньки сейчас совсем не кружилась и почти не болела, ее даже можно было запрокинуть и любоваться сиявшим во всем великолепии звездным небом. Сразу же отыскалась похожая на звериную голову с разинутой пастью Большая Медведица — сида видела вовсе не привычный людям семизвездный ковш, она легко различала в ней никак не меньше пяти дюжин ярких звезд. Когда-то Танька даже обижалась на Кайла, не замечавшего на небе страшной медвежьей пасти, — а тот лишь улыбался в ответ: «Где уж мне, Танни, разглядеть такое! Это только сиды и могут: сама же говоришь, что вы эльдар, звездный народ». Господи, как же давно это было!

     Вспомнив тот разговор, Танька невольно улыбнулась. Ох, знал бы Кайл, где очутилась сейчас дама его сердца, в каких дальних краях любуется на звезды! Но тут же вдруг появилась тревога, погасила улыбку. Сколько же людей знают уже ее сокровенную тайну, ее мечту о Срединной Земле?! Нет-нет, она ничего лишнего Кайлу не говорила, лишь ответила когда-то на его вопрос, как сиды называют себя на родном языке. Вот только Кайл запомнил всё сказанное ею слово в слово, а она тогда даже не поняла, почему — ну и глупая же была!

     А потом Танька и вовсе помрачнела: сообразила, что рассказывала о Срединной Земле еще и Орли — это не говоря уже о принце Кердике! И, выходит, дорассказывалась — до знамени Рохана над мерсийской деревней! Хорошо хоть, с Морлео не поделилась...

     Одернула себя: не о том думаешь! Кайл и Ладди сейчас на войне — а ты не о них беспокоишься, а о всяких глупостях! Вздохнула.

     И сразу же встрепенулась задумчиво сидевшая рядом Гвен. Шепнула Таньке тихонько, словно боялась разбудить спящих в фургоне:

     — Знаете, леди, а я ведь тоже заснуть не могла. Лежала, лежала — а сон никак не приходил. А тут и вы поднялись... Ну разве могла бы я подумать, что буду так вот запросто сидеть на бревне и разговаривать с внучкой той самой Дон, слезы которой век за веком проливаются над моею Босвеной!

     Тут Таньке и вовсе захотелось провалиться под землю. Ну какая из нее внучка Дон! Дон — это же легендарная праматерь древних богов, которую чтут и в Камбрии, и на Эрине. Великая, могучая. А она, Танька, кто? Да просто девчонка — только уши и глаза неправильные! Но ведь и отречься от такого родства невозможно: все же верят, что ее мама — та самая Немайн, дочь Дон и Ллуда. Даже показать, что тебе неловко, — и то нельзя!

     Но не провалилась — и даже не сбежала от Гвен. Справилась с собой, как бывало уже не раз, — лишь спрятала глаза, да еще сами собой печально опустились уши. А в голове вертелась только одна мысль: хоть бы Гвен не стала ее ни о чем расспрашивать!

     А Гвен и правда ничего спрашивать не стала. Протянула баклажку со знакомым уже травяным настоем:

     — Это вам вместо эля, леди. Спасибо Орли: предупредила о вашем гейсе!.. Ой, смотрите, звезда упала!

     И правда, прямо над Танькиной головой, в той части неба, где раскинулись похожее на бегущего ушастого сида созвездие Персея, промелькнула черточка метеора.

     — А вот еще одна! — воскликнула Гвен. — Смотрите, как красиво!

     Это был самый замечательный пир на Танькиной памяти! Еще не успевшая зачерстветь овсяная лепешка, начиненная кисловатой, но ароматной смородиной, показалась ей вкуснее самых изысканных праздничных кушаний. Не хватило разве что горячего цикориевого кофе с медом и сливками — а тепловатый терпко-горький настой заменял его все-таки плохо. Но все равно это было так здо́рово: теплой безветренной ночью любоваться падающими звездами под песни кузнечиков!

     * * *

     Сон Орли привиделся славный. Вновь стоял в Иннишкарре целый и невредимый домик Кормака Мак-Бриана, да и само селение — Орли это точно знала — было еще не одиноким хутором, как в последние годы, а самой настоящей деревней из почти двадцати домов. Матушка, молодая, совсем без морщин на лице, без желтых прядей в огненно-рыжих волосах, возилась у жаровни и напевала себе под нос песню — ту самую, слышанную от Свамма, про шесть славных лошадок. От жаровни вкусно пахло хлебом и почему-то смородиной. Это было странно: с кислыми до оскомины, но так вкусно пахнущими красными смородиновыми ягодами Орли познакомилась только на Придайне, в Мунстере же их не бывало отродясь. Но сейчас матушка уверенно, вовсе не удивляясь, горсть за горстью зачерпывала смородину из корзины и щедрой рукой сыпала в сероватое овсяное тесто. А потом вдруг протянула по свежеиспеченной лепешке ей и невесть откуда взявшемуся младшему брату Кормаккану, тому, что уже два года как пропал без вести:

     — Ешьте вот! Мясо-то надо бы нашей ши оставить: не может она без него!

     Тут-то Орли и проснулась — да сразу за голову и схватилась. Вот же почему Этнин болеет: у проклятого сакса-то ее, поди, вовсе не кормили! Мало того, у лицедеев тоже ведь ни мяса, ни рыбы не нашлось, одни лишь хлеб да каша. Ну, и сама холмовая тоже молодец: нет бы попросить у хозяев подходящей ей еды: те бы непременно уж что-нибудь да придумали!

     Сон у Орли как рукой сняло. Догадкой нужно было срочно поделиться — с Робином, с Санни, с лицедеями. А прежде всего — расспросить саму Этнин — и заодно отругать как следует! Вот как только проснется она, так сразу и...

     И вновь Орли удивилась: внизу было совсем тихо, не слышалось дыхания ни Этнин, ни Гвен. Зато снаружи, из-за стенки, доносились тихие, приглушенные голоса. Осторожно, чтобы не потревожить шумом спавшую напротив нее Санни, Орли сползла вниз. Вдруг почувствовала доносившийся откуда-то из-под Сваммовой лавки запах овсяного хлеба и смородины — вещий, выходит, был сон! Тут же предательски заурчало в животе.

     Тихонько вздохнув и проглотив слюну, Орли пробралась к выходу, прижалась ухом к матерчатому пологу. Уловила бриттскую речь. Узнала Гвен: та что-то увлеченно рассказывала, только вот бо́льшую часть слов было не разобрать. Потом расслышала еще и голос Этнин. Обрадовалась: ни будить ее не придется, ни ждать, пока проснется, — а дело-то, похоже, неотложное! И, чуть поколебавшись, осторожно высунула голову наружу.

     Оказалось, уже вовсю светало. Догорали последние звезды, но за крышами деревенских домов полыхала заря, и редкие облачка, похожие на разбросанные по небу клоки овечьей шерсти, были подсвечены розовым. Дул легкий прохладный ветерок, носил над полянкой пушинки бодяка и осенние летучие паутинки.

     Этнин и Гвен нашлись совсем неподалеку. Одна сидела на дышле повозки у самой земли, уткнув подбородок в колени и задрав вверх уши, а другая стояла перед ней и обеими руками чертила какие-то знаки в воздухе.

     — Было это на самом севере Кередигиона, у гвинедской границы, — Гвен говорила совсем тихо, но все-таки разборчиво. — Не совсем у моря, но недалеко. Мы тогда в Гвинед ехали, а Эрк все мечтал побывать у могилы Талиесина — ну, я и уговорила отца завернуть туда по пути...

     Орли вовсе не собиралась подслушивать — но попробуй утерпи, когда рядом с тобой рассказывают какую-то увлекательную историю. Любопытство ее и подвело. Высунувшись чуть сильнее, Орли едва не потеряла равновесие. На ногах все-таки удержалась: успела ухватиться за стенку. Однако повозка покачнулась, скрипнуло колесо.

     Этнин вздрогнула, дернула ушами. Потом повернула голову. Воскликнула сразу и приветливо, и удивленно, и испуганно:

     — Ой, мунстерская!.. А что ты не спишь — мы тебя разбудили?

     — Так я выспалась уже, — соврала Орли: еще не хватало, чтобы Этнин из-за такого пустяка огорчилась! И тут же заговорила о том, что считала по-настоящему важным: — Послушай-ка, холмовая! Ты когда последний раз мясо ела?

     — Я?.. — щеки Этнин вдруг стали стремительно лиловеть. Вздохнув, сида отвела глаза, опустила голову.

     — Ага, — кивнула Орли. — Небось, еще в Гвенте? Вот и болеешь теперь, горюшко ты мое!

     И, подумав, добавила: — Да я и сама хороша: совсем тебя забросила...

     — Мясо? — удивленно переспросила Гвен.

     — Ну да, — подтвердила Орли. — Холмовой народ — он же такой: долго без мяса не может. Ну, или без рыбы на худой конец.

     И, заметив еще большее недоумение Гвен, продолжила:

     — Да я прежде и сама этого не знала — пока леди Эмлин не рассказала. А Этнин — она, выходит, уже который день голодает: с каши-то ей толку мало. Небось, оттого и заболела!

     А потом глянула на свою подругу-ши. И ужаснулась. Этнин, только что беззаботно и радостно слушавшую рассказ Гвен, было не узнать. Она по-прежнему сидела на толстой жерди дышла, но сгорбилась еще больше, сжалась совсем в комок и тихо, почти беззвучно рыдала. И уши ее теперь не торчали бодро вверх, а бессильно свисали.

     Встревоженной птицей метнулась Орли к подруге. Соскочила с высокого передка фургона — хорошо хоть удержалась на ногах, не шлепнулась на коленки.

     — Этнин, Этнин!

     — Орли... — прошептала сида сквозь всхлипывания. — Я... не хотела... не хотела вспоминать, что я не человек!.. Я же как все была — и в беде, и в радости!.. Ну почему всё так несправедливо?.. Нет-нет, не обнимай, пожалуйста, — а то сейчас вместе со мной расплачешься!..

     «Не обнимай» — ага, так Орли и послушалась! Как же иначе подругу утешать-то? Ну, а если и расплачется — что такого-то в том? Можно подумать, ей, сестру, брата и даже дом родной потерявшей, привыкать плакать?!

     А следом откуда ни возьмись подоспела и Санни, тоже прижалась к Этнин, принялась гладить по голове. И тоже захлюпала носом.

     * * *

     Ох, и ревели они втроем — сида, ирландка и шерифская дочка! Ко всему прочему, девчонки еще и разбудили своим плачем собак — те так разлаялись, что хоть уши затыкай. Робин, наблюдавший за окрестностями со старого ясеня, встревожился не на шутку. Наверняка ведь собаки всю деревню на ноги подняли — того и гляди, местные сюда заявятся. И не приведи господи, если кто-нибудь его узнает!

     Причины для опасений у Робина имелись веские. Выменять на батском рынке у здешнего мельника дюжину мешков отменной пшеничной муки на старый засаленный колпак — такое помнится долго. Уж пять лет — точно не срок. И не застань путешественников ночь именно возле Кэйнесхамме, останавливаться в этой деревне он бы не согласился нипочем.

     Так что Робин решил поторопиться. Легко, как в молодости, спрыгнул с дерева. Подбежал к заливающейся слезами куче-мале. Недоуменно послушал рыдания, сокрушенно вздохнул — да и полез в фургон будить Свамма: уж кто-кто, а тот успокаивать плачущих женщин умел! Оказалось, впрочем, что Свамм уже проснулся. Не оттого, что выспался, — тоже от шума. А Гвен — та и вовсе не спала.

     Им-то Робин и препоручил заплаканных девчонок. А сам пошел запрягать лошадей.

     Не успел он самую малость. Оставалось всего лишь пристегнуть вожжи к уздечкам, когда за спиной раздались шаги. Обернувшись, Робин так и застыл с вожжой в руке, спрятав тревогу под маской давно выученной ухмылки.

     К нему приближались трое крепких мужчин. Впереди, помахивая толстой терновой дубиной, шагал широкоплечий чернобородый великан в рваной и измазанной углем синей тунике. Грубые мозолистые ладони, въевшаяся в лицо копоть, след старого ожога на щеке — всё выдавало в нем кузнеца — а значит, силищей он должен быть обладать неимоверной. Под стать великану были и остальные двое гостей, если и уступавшие ему в росте, то ненамного. Утешало только одно: знакомых среди них вроде бы не было.

     Пришедшие остановились возле самого фургона.

     — Эй вы! Сказано же было убраться! — сходу вместо приветствия заявил кузнец. — Ну, теперь берегитесь!

     Робин осторожно огляделся. Убедился: никого из девчонок поблизости нет. Мысленно поблагодарил Свамма: догадался увести их прочь. Чуть успокоился. Потихоньку стал изобретать спасительную хитрость.

     Однако решилось всё куда проще. Полог фургона вдруг зашевелился, и из-за него показалась рыжая голова Свамма. Оглядев гостей, Свамм тихонько хмыкнул. Затем, покряхтывая, осторожно спустился на землю. Немного отдышавшись, вразвалочку направился к по-прежнему угрюмо рассматривавшему Робина кузнецу. И, подойдя к нему вплотную со спины, радостно воскликнул по-англски:

     — О! Никак старина Пэга!

     Кузнец резко обернулся, чуть попятился, близоруко всмотрелся в лицо коротышке. И вдруг тоже расплылся в улыбке.

     — Ха! Свамм-весельчак! Сказывали же, ты больше не странствуешь. Врали, выходит?

     И, повернувшись к своим спутникам, махнул рукой:

     — Эти дурного не сделают, ручаюсь!

     * * *

     Девчонки отыскались в фургоне: сидели кучкой на постели сиды, перешептывались. Слёз и всхлипываний больше не было и в помине: наоборот, то и дело раздавалось тихое хихиканье. A Гвен, устроившаяся наособицу и в разговоре не участвовавшая, задумчиво мурлыкала себе под нос песенку — Робин разобрал знакомые слова:

     — Такая белоликая, как золото коса,

     Куда идешь ты, девушка-краса?

     — Я, добрый сэр, к прозрачному иду ключу,

     От земляничных листьев красиве́е стать хочу!47

     Песенку эту, про девушку и портного, Робин помнил хорошо: когда-то давным-давно ее любила напевать в дороге веселая лицедейка Дероуэн. Так что мотив он подхватил легко:

     — Такая белоликая, как золото коса,

     Позволь пойти с тобою, девушка-краса!

     Гвен оборвала песню, повернулась. Обрадованно воскликнула:

     — Ой, Робин! Как же хорошо, что ты пришел!

     И тут же перешла к делу:

     — Слушай, Робин, нужно бы где-нибудь мяса добыть. Я же знаю, ты непременно что-нибудь да придумаешь!

     — Мяса? — удивленно переспросил тот — Может, дотерпим до Керниу?

     Гвен мотнула головой, взволнованно заговорила громким шепотом:

     — Робин, да выслушай же меня! Орли думает, что Этнин заболела от неправильной еды. Говорит, сидам нужно очень часто есть мясо — ну, или хотя бы рыбу. Им будто бы даже в посты скоромное разрешают. Вот что: загляни-ка в деревню, поспрашивай: вдруг кто продаст окорок или курицу? И не вздумай затевать там своих проделок: не до того!

     Робин даже растерялся. Да где же это слыхано, чтобы с ним так разговаривали! Та́к разве что жена мужу указывать может — да и то, пожалуй, только если она в браке главная. А кто Гвен Робину? Ну, давняя знакомая, которую он помнил еще сопливой девчонкой. Ну, жена старого друга. И что с того?

     Некоторое время Робин безмолвно стоял, переваривал обиду. Потом опять заговорила Гвен, должно быть, истолковавшая его молчание по-своему:

     — Да пойми же, Робин: кто со мной, с незнакомой женщиной, да еще и с бритткой, станет разговаривать в англской деревне? Они же Эрка, и того толком слушать не стали: позубоскалили чуток, новости обсудили — а продать-то так ничего и не продали.

     Тут только до Робина и дошло: не приказывает ему Гвен ничего, всего лишь просит — только от волнения плохо выбирает слова. А обратиться-то ей больше и не к кому. Потом вспомнилось вдруг ему, что Мэйрион почему-то никогда не пела — даже маленький Родри рос без колыбельных песен. Стало сразу и неловко, и грустно, а от воспоминаний о жене и сыне защемило сердце.

     И все-таки, отводя глаза, Робин тихо промолвил:

     — Извини, Гвенифер, я в этих краях куда угодно пойду, но только не в Кэйнесхамме.

     Гвен вздохнула:

     — Ясно с тобой всё, Добрый Малый: и тут наследил. Эх!..

     И так глянула на Робина, что тому захотелось провалиться сквозь землю. И почти не осталось сил сопротивляться.

     Чуть подумав, Робин кивнул в ответ, уклончиво ответил:

     — Гвен, я подумаю.

     И, отводя глаза, повернулся к выходу.

     Далеко от фургона Робин не пошел, устроился возле колеса прямо на земле, благо роса уже высохла. Задумался. Одолевали сомнения. Неужели же Неметонина дочка заболела всего лишь оттого, что давно не ела мяса? Да быть такого не может: где же слыхано, чтобы фэйри болели от такого пустяка! Эллилы вот, например, прекрасно одними грибами обходятся и живут себе припеваючи. Да что эллилы: сам Робин, сын сида, случалось, не видел мяса месяцами — и ничего! Наверняка ошиблась рыжая ирландка, наверняка что-нибудь не так поняла.

     О том, что его матушка была вовсе не из волшебного народа, Робин вспоминать сейчас не хотел. А еще настойчиво, но безуспешно отгонял от себя упорно всплывавшие в памяти рассказы, не раз слышанные от камбрийцев и ирландцев: про охоту тилвит тег на оленей, про волшебных свиней Мананнана, про то, как кто-то из ирландских сидов воровал жарко́е у фениев... По всему выходило, что любили фэйри мясо, ох, любили. Но ведь любить — еще не значит нуждаться! А стало быть, причина болезни Неметониной дочки вполне могла быть совсем в другом.

     Как ни странно, Робина эта мысль утешала и ободряла. Нет, разумеется, он вовсе не желал Этайн зла. Однако быстрое исцеление сиды грозило разрушить весь его тщательно продуманный замысел. Ну, а так все-таки оставалась надежда на удачу — тем более, что, как казалось Робину, ничего по-настоящему опасного в этой болезни не было.

     * * *

     Хоть и старалась Санни держаться перед подругами бодро, на самом деле на душе у нее было очень неспокойно. Конечно же, она волновалась за Падди, но тот хотя бы нашелся живым, пусть и избитым; спасибо Танни: обрадовала хорошей вестью. Сильнее тревожила неведомая судьба матери. После своего возвращения домой Санни видела леди Леофлед в имении всего один раз, да и то мельком. Но ее опущенные плечи и погасший взгляд успела разглядеть — и запомнила, должно быть, навсегда. А что стало с матушкой теперь, после побега пленников, — об этом боязно было даже подумать. Отец — он бывал разным. Иногда — справедливым и рассудительным. Иногда же в него словно вселялся какой-то злой и упрямый дух, и тогда он вымещал свое дурное настроение на всех попадавшихся на глаза, не разбирая ни правых, ни виноватых. Ох, только бы весть о побеге пришла к отцу не в такое время!

     А еще Санни чувствовала себя виноватой перед сидой. Разве могла она представить себе, что маленькая, домашняя Танни помчится к ней на помощь из далекого Кер-Сиди через всю Камбрию?! А та взяла — и пустилась в далекий путь, да еще и под конец сама попала в беду. А что получила в ответ? Злые насмешливые слова вместо благодарности? Глупую, бессмысленную попытку отказаться бежать вместе с ней и с принцем? Ну, добейся Санни тогда своего, останься одна в темном чулане — кому бы стало от того лучше? Уж точно ни Падди, ни ей самой — да и матушку это тоже вряд ли бы обрадовало.

     Мучительные мысли эти стали являться Санни не сразу. Сначала все чувства ее притупились от пережитого. Потом пришло радостное чувство свободы. И лишь потом — осознание произошедшего. Было ли случившееся волей старых богов или же бога христиан, которому она недавно вручила свою душу, было ли оно наказанием за своеволие или же испытанием — всего этого Санни не знала и боялась даже гадать, лишь по давней, еще детской привычке шептала каждое утро молитвы доброй Эостре — чтобы та берегла матушку и Падди.

     Сегодняшние обнимашки с Танни помогли ей мало — разве что подарили возможность чуточку забыться. И успокоение, и приятная безмятежность пришли совсем ненадолго и быстро развеялись, словно их и не было. А вот чувство общности осталось. Теперь Санни ощущала мучительный недуг сиды так же остро, как если бы страдала им сама. И не просто не могла остаться равнодушной — всё существо ее требовало действий.

     Шептались они с Орли и Танни не так уж и долго. Вскоре сида, должно быть, обессиленная болезнью и недавним плачем, прилегла на постели, свернулась калачиком и быстро заснула. Орли, бережно укрыв ее пледом, выбралась из фургона, отправилась по каким-то своим делам. А Санни осталась предоставлена сама себе.

     Сначала она просто приходила в себя, с трудом возвращалась к действительности. Потом до сознания стали долетать голоса: совсем рядом разговаривали Гвен и Робин, что-то тихо, но горячо обсуждали. Не утерпела, прислушалась. Разобрала слова, с трудом одолев и без того странный, да еще и искаженный скороговоркой выговор уроженки Керниу. Поняла самое главное: для Танни нужно срочно добыть мясо, Гвен никто из здешних жителей не станет и слушать, а Робин помогать ей в этом деле не берется.

     Сначала Санни изрядно огорчилась, даже обиделась на Робина. А на жителей деревни и вовсе разозлилась: неужели же этим англам так трудно торговать с чужаками! Однако быстро остыла. Сообразила: сама-то она, конечно, тоже нездешняя, но ведь не бриттка, а все-таки саксонка, язык англов для нее почти родной — так, может, ей повезет больше? И решилась. Дождалась, пока Гвен закончила разговор с Робином. А потом тихонько подсела к ней.

     — Госпожа Гвенифер, а можно я попробую купить мяса в деревне?

     Гвен в ответ вздохнула, пожала плечами. Помочь, однако же, согласилась. Отыскала в лицедейских запасах саксонский платок. Санни обрадовалась: можно спрятать под ним стриженую голову! А уж когда Гвен выдала ей дюжину потертых медных монет — и вовсе той низко поклонилась.

     Снарядилась в деревню Санни не быстро. Платок — это, конечно, было хорошо, но вот с остальной одеждой оказалась настоящая беда. Рубище, в котором она сбежала из отцовского имения, сгинуло в доме у Свамма. Впрочем, хоть и было то платье саксонского покроя, показываться в нем в деревне все равно не стоило. Изорвано и испачкано оно было до того, что, пожалуй, его постеснялась бы надеть даже последняя нищенка. А из Суэйнсуика Санни выехала и вовсе одетая как бриттка: в чуть великоватом старом платье Гвен — правда, клановой ленточки себе не повязала. Ну, так а что ей было повязывать? У немногочисленных мерсийских саксов кланы если когда и были, то в такой седой древности, что ни названий их, ни цветов, поди, не помнили даже старики. А нацепить себе на платье красно-бело-желтую ленточку Дал Каш Санни не осмелилась, хоть Орли и предлагала отрезать кусочек от своей. Вот когда ее замужество призна́ет наконец старейшина гленских десси, тогда...

     Как вспомнила Санни про рыжую подругу-ирландку, так та сразу и объявилась — словно услышала. Пришла Орли, правда, раздосадованная и поникшая: оказывается, ходила с пращой по окрестным полям, да вышло, что напрасно. Думала подбить для больной сиды куропатку или хотя бы жаворонка — только вот ни одной птицы поблизости так и не встретила. То ли люди своими войнами всех распугали, то ли — ирландка боялась этого больше всего — вредил нарушенный Танни гейс.

     Об истории с этим злополучным нарушением запрета Санни была уже наслышана. По правде говоря, саксонку одолевали большие сомнения: ну не на жреческом же священном кольце клялась Танни никогда не пробовать хмельного! Но спорить с подругой не хотелось, да и все равно вряд ли бы она ее переубедила. Об ирландских поверьях и об ирландском упрямстве Санни знала хорошо, да и с Орли не вчера познакомилась. Так что она просто рассказала о своей задумке

     Узнав, куда собирается Санни, Орли сразу оживилась. Предложила ей свое красное платье — то, в котором они с Робином давали представление. Конечно же, подошло платье плохо. Оно и для Орли-то было великовато, а уж на худенькой Санни и вовсе повисло как на пугале. Но по покрою оно все-таки было самым настоящим саксонским — пусть и с уэссексскими узорами, а не с мерсийскими. Подумав, Санни все-таки решилась отправиться в нем в деревню.

     Должно быть, разговор со Сваммом и в самом деле успокоил местных жителей. Во всяком случае, никто не выскочил навстречу с угрозами, никто не погнал прочь. Возле распахнутых настежь ворот вообще оказались только двое мальчишек лет восьми-девяти и девчонка чуть постарше, что-то бурно обсуждавшие.

     К ним-то Санни и решилась обратиться. Заговорила, старательно подражая матушкиной манере:

     — Ребятишки, а где тут у вас…

     Договорить Санни не успела. Один из мальчишек, тощий, белобрысый, хмуро посмотрел на нее и хмыкнул:

     — Хвикке, что ли?

     Девчонка тут же яростно замотала головой:

     — Скажешь тоже! Где ты у хвикке такие узоры видел?

     — Все равно же саксонка! — отозвался белобрысый мальчишка, брезгливо скривившись. — Ты только послушай, как она говорит-то!

     И передразнил, проглатывая звуки:

     — Р'битишки, а де тыт в вас!

     Тут Санни спохватилась — да уж поздно было. Обратилась-то к мальчишкам и девчонке она, конечно, на своем родном языке — как привыкла разговаривать дома. Только вот те были детьми англов-переселенцев, и хоть наречие их и походило на саксонское, выговор изрядно отличался. И теперь маленькие англы почуяли в ней чужачку, то ли презренную хвикке, то ли и вовсе уроженку враждебного Уэссекса.

     Тем временем деревенская девчонка противно хихикнула. А второй мальчишка, темноволосый крепыш, быстро нагнулся, взмахнул рукой — и тут же в Санни полетел кусок сухой коровьей лепешки, не больно, но обидно шмякнулся об ее плечо.

     — Попал! — радостно завопил темноволосый мальчишка. — Мерсия!

     Дети бесновались, прыгали вокруг, выкрикивали злые, обидные слова. За первым куском навоза полетел другой, третий. Ком жидкой грязи ударил в рукав, оставил на нем большое темное пятно. А Санни растерянно стояла перед воротами, и глаза ее застилали слезы.

     — А ну брысь отсюда, мелочь! — раздалось вдруг за спиной.

     Вздрогнув, Санни обернулась. Возле нее стоял давешний кузнец — точь-в-точь как его описал Робин в разговоре с Гвен: высоченный, широкоплечий, чумазый. Стоял и грозно смотрел на белобрысого. А потом зыркнул и на темноволосого, а потом и на девчонку. Те враз присмирели, а затем и вовсе порскнули кто куда.

     Кузнец довольно ухмыльнулся:

     — Так-то!

     И вопросительно посмотрел на Санни.

     Санни вытерла глаза. Собралась духом, решительно выпалила:

     — Почтенный господин, выслушайте меня! Больная у нас — ей мясо нужно. Помогите, пожалуйста, подскажите, у кого можно купить хоть окорок, хоть курицу! Я заплачу, вот!

     И потянулась к висящему на поясе кошелю.

     Кузнец выслушал — да и развел руками:

     — Рад бы помочь, милая девушка, да только нечем! Сами с весны без мяса сидим.

     И для пущей убедительности добавил:

     — Слышите же: никто не мычит, не блеет, даже не кудахчет.

     — А как же... — жалобно выдохнула Санни и, не договорив, замолчала.

     Кузнец поморщился.

     — Вот что, девочка! Раз уж тебе так без мяса невтерпеж, езжай-ка в Стоуи — там вроде люди побогаче нас будут. А нам головы не морочь: и так болят.

     И, отвернувшись, пошагал в ворота.

     С опущенной головой прибрела Санни обратно к фургону. Робин, одиноко сидевший на дышле и, казалось, дремавший, при ее приближении вдруг оживился: вскинул голову, хитро блеснул глазами. Хмыкнул:

     — Ну что, сходила?

     — Сходила, — грустно подтвердила Санни. — Только... В общем, нет у них ничего. Ни коров, ни овец, ни свиней, ни кур.

     В ответ Робин мрачно ухмыльнулся. Сплюнул:

     — Ага, нет... Больше верь им! То-то вся дорога у деревни копытами размешана. Да и свинью я точно слышал. Но, как говорится, на нет и суда нет — спасибо уж на том, что бока не намяли!

     И, словно в подтверждение его слов, неподалеку раздалось протяжное мычание коровы.

     — Ну вот, — подытожил Робин. — Убедилась?

     Санни печально кивнула. Потом, подумав, добавила:

     — Он в какую-то Стоуи ехать посоветовал — будто бы там могут мясо продать.

     — Стоуи... — задумчиво повторил Робин. — Ну, не знаю даже. Подумать надо.

     * * *

     По правде говоря, поначалу Робин ни о каком заезде в Стоуи и не помышлял, хотел без промедления отправляться в Керниу. Однако обстоятельства распорядились иначе. Неметониной дочке, вроде бы еще утром выглядевшей вполне сносно, к середине дня стало совсем плохо: разболелась голова, онемели ноги и, в довершение всего, поднялся жар. Несчастная сида бессильно лежала в постели, лицо ее заострилось, уши обвисли, под глазами проступили темные тени, а сами глаза, громадные, широко распахнутые, зловеще отсвечивали красным в полумраке фургона.

     Вокруг больной суетились Гвен и Орли: обихаживали ее, поили ее какими-то снадобьями — но помочь по-настоящему, конечно, не могли. И все-таки держались они бодро и между делом успевали нашептывать своей подопечной что-то веселое, отчего та иногда улыбалась и даже тихонько смеялась в ответ. А вот Саннива после своего неудачного похода в Кэйнесхамме совсем сникла. В фургон она так и не вернулась. Выглянув из-под полога наружу, Робин нашел ее неподалеку: опустив голову, девушка с мрачным видом сидела прямо на мокрой траве и, казалось, не замечала вовсю капавшего на нее противного мелкого дождика.

     На Робина увиденное произвело гнетущее впечатление. Пришло запоздалое раскаяние: если сида не доживет до встречи с Мэйрион, если умрет по дороге, в том будет прежде всего его вина — его, так гордившегося своей неповинностью ни в одной смерти. А ведь что стоило ему не отмалчиваться, не тянуть время, а помочь той же Санниве в ее походе в деревню — уж если не отправиться с ней вместе, то подсказать какую-нибудь хитрость или хотя бы предостеречь от ошибок!

     А следом за раскаянием явилась решимость. И родился замысел.

     Робин соскочил с облучка, быстро прошел с десяток шагов. Остановившись возле печальной Санни, широко улыбнулся. И, заговорщицки подмигнув, поманил ее пальцем.

     * * *

     Обычно старостами в деревнях выбирали людей бывалых, проживших долгую жизнь, убеленных сединами. Но почтенный Бада, староста Стоуи, вовсе не считал себя стариком. Старший сын мельника добился этой должности на деревенском сходе, когда у него на голове еще не было ни одного седого волоса, да и теперь, спустя немало лет после своего избрания, был по-прежнему силен и телом, и умом — по крайней мере, сам он искренне полагал себя таковым.

     Этим утром Бада, сидя в старинной англской телеге — новомодных камбрийских бричек он не признавал, считал чересчур хлипкими — направлялся на доставшуюся от отца мельницу. Он спешил и все время понукал лошадей: дело было срочное. Вчера с полдороги вернулся домой один из сельчан, собравшийся было на городской рынок. Вернулся не просто так, а принес тревожные слухи: то ли свергли короля, то ли убили королеву, то ли батский шериф оказался изменником и сбежал от правосудия. И хотя из сбивчивого рассказа перепуганного крестьянина Бада так ничего толком и не понял, он решил подстраховаться — вывезти из мельничного амбара к себе домой, под защиту крепкой дубовой деревенской ограды, все запасы зерна и муки.

     Конечно, для такого дела требовались помощники. Вместе с Бадой ехали его взрослые сыновья Кюне и Эска, такие же крепкие, как и он сам, способные играючи перекидать в телегу тяжеленные мешки, а если понадобится — то и дать отпор грабителю. Надо сказать, грабителей Бада и в самом деле опасался: как известно, неурядицы в королевстве — самое время для разбойников.

     Поначалу Бада волновался: то и дело осматривался по сторонам, вглядывался в склоны окрестных холмов. Однако привычная, знакомая дорога довольно скоро его успокоила. Благополучно миновав отворот на Кэйнесхамме, Бада и вовсе расслабился. До мельницы оставалось совсем недалеко: вон за тем терновым кустом дорога круто спустится вниз, побежит вдоль ручья, перемахнет через запруду...

     — Бать, глянь-ка! — тревожный голос Эски прервал благодушную дремоту, заставил встрепенуться. — Никак к нам направляются?

     И правда, телегу нагоняли двое всадников. Впереди на невысокой серой в яблоках лошади быстрым шагом ехал седобородый старик, закутанный в синий плащ. За ним на столь же низенькой гнедой лошадке труси́л белобрысый коротко остриженный паренек, совсем юный, безбородый и безусый, чертами лица чем-то неуловимо напоминавший хорошо знакомого окрестным жителям шерифа.

     Поравнявшись с телегой, старик натянул поводья, бросил на Баду надменный взгляд. Проговорил по-англски с отчетливым северным выговором:

     — Эй, фермер! Проводи-ка нас к своему старосте!

     — Ну, я и есть староста. Чего надо-то? — нарочито спокойно отозвался Бада, неприметно нащупывая висевший на поясе нож.

     Старик брезгливо поморщился, проворчал вроде бы себе под нос, но вполне слышно:

     — Да... Ну у вас тут и нравы — чурбаны, как есть чурбаны неотесанные... Ну да ничего, наш Тида вразумит вас быстро! — и вдруг грозно возвысил голос: — Нож свой живо убери, червь навозный! Перед тобой Бертольф, гезит на службе королевы, и Кинхельм, сын вашего шерифа, — легким кивком старик указал на мальчишку.

     Услышав второе имя, Бада встрепенулся, выронил нож — тот, жалобно звякнув, ударился о дно телеги. Кинхельм, младший сын Кудды, несмотря на почти отроческий возраст, уже успел прославиться буйным и непредсказуемым нравом, поэтому с ним следовало вести себя осторожно и почтительно. На всякий случай сделав предостерегающий жест сыновьям: сидите, мол, смирно, не дурите! — Бада выбрался из телеги и вежливо поклонился сначала старику гезиту, а потом и Кинхельму, отчего тот совсем по-девичьи покраснел.

     Гезит в ответ чуть ухмыльнулся, однако милостиво кивнул. Кивнул и Кинхельм — торопливо, едва заметно.

     Бада совсем уж было успокоился, собрался пожелать благородным господам счастливой дороги да и поспешать на мельницу. Потом вспомнил: они же его зачем-то искали! И тут же услышал властный голос гезита:

     — Ну что, староста, покажешь нам деревню?

     Пришлось разворачиваться и возвращаться домой. Предчувствия у Бады были самые что ни на есть мрачные, всю дорогу он хмурился, то и дело срывал дурное настроение на своих ни в чем не повинных лошадях, то прикрикивая на них, то даже охаживая кнутом. Недовольство его передалось и сыновьям: те понуро рассматривали едущих рядом всадников и молчали, позабыв про свои обыкновенные шутливые перебранки.

     Возле деревенских ворот гезит спешился и тут же направился к стене. Брезгливо дотронувшись до подгнившего, проточенного червями бревна, что-то недовольно проворчал себе под нос. Потом махнул рукой, подзывая Баду:

     — Эй, староста! А ну покажи-ка нам самый большой дом!

     Бада насторожился. Самый большой дом в деревне как раз его и был. Принимать же незваных гостей совершенно не хотелось. И ладно бы просто незваных — ясно же как божий день, что о доме они спросили неспроста: того и гляди, сами там поселятся бог весть на сколько дней, а его семью выселят или, того хуже, заставят прислуживать. Однако попробуй откажи таким важным господам! С трудом удержавшись от печального вздоха, Бада покладисто кивнул.

     Белобрысый шерифов сынок так и въехал в деревню верхом, благо ворота в Стоуи уже который год стояли без верхней перекладины. Лишь очутившись возле дома Бады, Кинхельм наконец соизволил слезть с лошади. Именно слезть, не соскочить — вышло это у него почему-то на редкость неуклюже: не иначе, перебрал накануне крепкого эля. Однако к дому он подошел вполне твердым шагом, не шатаясь. У порога Кинхельм обернулся, быстро глянул на старика гезита и, решительно распахнув дверь, скрылся внутри. Вскоре послышался растерянный голос Эббе, жены Бады — та вроде бы в чем-то оправдывалась, но в чем именно, было не разобрать. Да Бада особо и не вслушивался: сейчас его занимало совсем другое. Первым делом он поспешно отозвал подкрадывавшегося к гезиту пса — была у его Клыка такая подлая привычка, внезапно и молча нападать сзади. Потом вдруг вспомнил про свою младшую дочь, красавицу Хвите. Встревожился: не хватало еще, чтобы она попалась на глаза молодому повесе! Поискал Хвите глазами по двору, не нашел, заволновался еще больше: неужто она в доме?

     Однако вроде бы обошлось: Кинхельм очень быстро вернулся. И тотчас же, не обращая внимания на вновь поклонившегося Баду, направился к гезиту.

     — Тесновато, пожалуй, но слуг можно поселить вон там, — Кинхельм показал на стоявшую по соседству маленькую хижину. — А так дом очень даже неплох.

     Говорил Кинхельм хриплым шепотом, совсем не вязавшимся с его юным видом. Впрочем, когда он надсадно раскашлялся, Бада сообразил, в чем дело: да парень же сильно простужен! Догадка эта вовсе не обрадовала: не хватало еще, чтобы болезнь расползлась по всей семье, а то и по деревне! И теперь мысли старосты занимало лишь одно: как бы выпроводить важных гостей с миром, не вызвав их недовольства?

     Между тем старый гезит одобрительно кивнул и повернулся к Баде. Затем торжественно вымолвил, взирая на него сверху вниз:

     — Честь тебе большая выпала, староста! Будешь принимать в своем доме саму королеву!

     Кинхельм кашлянул вновь. Баде стало не по себе. Хуже того, внезапно у него у самого запершило в горле и сжало грудь. Судорожно сглотнув, Бада усилием воли подавил рвавшийся наружу кашель. Но спокойнее от этого не стало. А гезит еще и подлил масла в огонь, спросил:

     — Кстати, а у вас в деревне лекарь есть?

     Сначала Бада совсем всполошился. Но ведь, как известно, абы кого в старосты не выбирают. Может, и был он трусоват, однако соображал быстро. И мог иной раз даже в самой большой неприятности найти полезную сторону. Вот и сейчас растерянность у него быстро прошла.

     Бада тяжело вздохнул, снова, в который раз уже, поклонился старику. И сокрушенно развел руками:

     — Нет лекаря, ваша милость! Была прежде ведьма, да уж год как померла. Вот в Кэйнесхамме — там знахарка хорошая: хоть и молодая, а дело свое знает. Так вы бы лучше туда и езжали — там и дом на постой найдется...

     Перевел взгляд на шерифова сына — тот задумчиво кивнул. На душе у Бады стало чуть поспокойнее.

     Но тут заговорил гезит — недовольно, брезгливо:

     — В Кэйнесхамме? В эту нищую деревню, где не могут ни принять королеву достойно, ни даже предложить ей подобающий обед? Да проще перевезти сюда тамошнюю ведьму!

     Сердце у Бады вновь упало. Мало того, что его грозятся выставить из дома, мало непонятной хвори у непрошеных гостей, так еще к нему в деревню того и гляди притащат эту зловредную девку! А если и ведьму тоже поселят в его доме? Представив себе такое, Бада содрогнулся: слухи о ней ходили в округе весьма нехорошие.

     — Но дом-то там просторнее, почтенный Бертольф. И хозяева куда как вежливее. Вот только с едой плохо, это правда, — хрипло отозвался Кинхельм и вновь закашлялся.

     Обиду Бада сумел сдержать. Сообразил вовремя: сейчас не тот случай, чтобы кичиться вежеством да размерами дома. Тесно им у него — вот и замечательно, пускай едут хоть в Кэйнесхамме, хоть еще куда-нибудь — главное, чтобы подальше. А что до пропитания королевы — ну, ради такого им можно и подсобить!

     И, собравшись духом, осторожно заговорил, переводя взгляд то на Кинхельма, то на старика:

     — Почтенные господа, может, вам и правда лучше поехать в Кэйнесхамме? А что до еды — так неужто же у нас ее для само́й королевы и не найдется? Самое лучшее подберем, не сомневайтесь!

     Старый гезит задумчиво посмотрел на Кинхельма. Тот пожал плечами, потом кивнул.

     Против ожидания, еды взяли незваные гости не так уж и много: пару свиных окороков, баранью ногу, горшок коровьего масла да еще пару фляг эля на дорогу — не позарились ни на сыр, ни на муку. Зато у Бады словно упала гора с плеч. Пусть теперь голова болит у других — а Стоуи будет жить спокойно!

     Провожал Бада посланцев королевы со всем почтением: поклонился, пожелал хорошей дороги и еще долго стоял в воротах. А когда те, нагруженные провизией, наконец исчезли за холмом — облегченно вздохнул.

     Едва деревня скрылась из виду, всадники остановились.

     — Уф-ф!.. — выдохнул Робин, сдирая с лица фальшивую бороду. — Ну, всё прошло как по маслу — даже сам такого не ожидал. А ты молодец, не растерялась! И с кашлем хорошо придумала: я бы, пожалуй, сам до такого и не догадался.

     Переодетая юношей Санни смущенно потупила глаза:

     — Да я просто голос свой настоящий прятала — вот и хрипела. А закашлялась поначалу и вовсе нечаянно.

     Робин в ответ лишь хмыкнул:

     — Ну и зачем в этом признаваться?

     * * *

     Свежий ветер дует Таньке в лицо, развевает рыжие волосы, щекочет ими чуть вздернутые уши. А раз уши у сиды приподняты — значит, она определенно чему-то радуется. Это знают и сама Танька, и Орли, и Санни, а теперь, кажется, выучили уже и все остальные. Вот и Гвен бросила на сиду взгляд и разулыбалась, даже песенку веселую запела. А всё почему? Да потому что больная пошла на поправку!

     Добытое Робином и Санни мясо и правда помогло. К утру у Таньки спал жар и прошло онемение ног. Да и голова у нее хоть и продолжала немного кружиться, больше не болела. Новость эта обрадовала всех. Светился от гордости Робин. Смущенно прятала сияющие глаза Санни. Безуспешно старалась сдержать бурное ликование Орли. Эрк — тот и вовсе удивил: преподнес сиде специально сочиненную к ее выздоровлению шуточную оду мясу48 — и когда только успел? А Гвен лишь скромно улыбалась — хотя именно она-то, ведавшая запасами нужных в лицедейском деле вещей, и снабдила Робина и Санни всем необходимым для вылазки в Стоуи.

     С таким радостным настроением и пустились в путь. Планов не поменяли: по-прежнему направлялись в Керниу. Танька этим была довольна. Стоило только отступить болезни, и в ней с новой силой вспыхнуло любопытство. Впереди — Думнония, таинственная, волшебная!..

     И вот Танька сидит на облучке рядом с Гвен. Та, мурлыча под нос смешную, хотя и чуточку грубоватую песенку, правит лошадьми. Чавкают по раскисшей дороге копыта. Лицедейский фургончик движется медленно, раскачивается, наклоняясь из стороны в сторону, скрипит деревянными ребрами. Чутким сидовским ушам слышно, как Эрк, устроившийся, как всегда, у задней стенки, то и дело тяжко вздыхает: жалеет и лошадей, и повозку. А ведь совсем неподалеку, всего в каких-то нескольких километрах, тянется вымощенный булыжником римский тракт — по крайней мере, так учили Таньку на уроках географии. Но перебраться на него нельзя: опасно. Кто знает, какие встречи могут там приключиться? Остановил же когда-то их возле Бата витан-изменник Лудека — и это ведь было еще мирное время! Впрочем, Лудека обошелся с ними, в общем-то, по-доброму — теперь, побывав в плену у Кудды, Танька вспоминает его даже с теплотой. Да и изменник ли он на самом деле — попробуй разберись! А вот опять повстречаться со злобным Фиском или с приторно-елейным отцом Хризостомом — бр-р...

     Однако надолго дурные мысли у Таньки не задерживаются. Из-за туч выглядывает луч солнца — и тут же настроение у сиды опять становится радостным. Она жмурится от яркого света — но все равно блаженствует. Эх, жаль нет с собой очков — с ними было бы еще лучше! Но очки, должно быть, так и остались в «Золотом Козероге» в далеком Кер-Леоне. Зато Орли и Робин спасли ее полевой дневник, все ее записи, все наблюдения — это ли не счастье? Какие же они все-таки молодцы!

     Дорога вьется меж холмов, бежит то по буроватым, отцветшим вересковым пустошам, то среди колючих зарослей сплошь увешанных сизыми плодиками терновых кустов, иногда ненадолго ныряет под сень дубовых рощиц. То и дело Таньке хочется попросить Гвен остановить фургон, чтобы полюбоваться на особенно живописный известковый холм или речную долину, а заодно насобирать растений и насекомых для коллекции. Только вот нет при ней сейчас ни гербарной папки, ни баночек, ни коробочек. Вот и остаются интересные места позади — одно за другим…

     * * *

     Солнце вновь спряталось за тучу, как раз когда фургон вынырнул из очередной дубравы. Вот только что сквозь просветы между дубовыми ветвями виднелось голубое небо — а теперь уже принялся накрапывать, застучал по полотняной крыше противный осенний дождик. А вместе с солнцем ушло и радостное настроение — и не только у одной Таньки. Притихли, перестали весело перешептываться за пологом Орли и Санни. Как-то особенно тяжко вздохнул Эрк. А Гвен вдруг оборвала песню на полуслове. Спросила, заботливо поправив на Таньке плед:

     — Не боитесь промокнуть, леди? Хотите — перебирайтесь внутрь. А то еще простудитесь, чего доброго.

     Танька покачала головой, попыталась улыбнуться:

     — Что вы, госпожа Гвен! Мы же почти никогда не болеем. — и, тут же почувствовав вдруг легкий тычок «цензора» под ребро, исправилась: — Ну, то есть не простужаемся.

     «Цензор» удовлетворенно притих. А Гвен, похоже, все-таки заметила совсем недолгую Танькину заминку — потому что вдруг ни с того ни сего спросила:

     — Простите, леди, за дерзкий вопрос. Но верно ли то, что рассказывают про волшебный народ, — что вы будто бы всегда говорите только правду?

     Танька в ответ снова мотнула головой. Ответила, как думала:

     — Нет, госпожа Гвен. Нам ложь дается труднее, чем другим — намного труднее. Но... ведь бывает по-всякому. Иногда сказать правду еще хуже, чем солгать. Но вам я никогда не лгала, правда! — и зачем-то твердо добавила: — И ни за что лгать не буду, обещаю!

     Гвен задумчиво кивнула. А потом вдруг шепотом спросила:

     — Скажите, леди, а болезнь Эрка очень опасна?

     Танька ответила не сразу. Она долго сидела молча — вспоминала, что отвечали на такие вопросы отец и тетушка Бриана, что рассказывала на своих занятиях мэтресса Анна Ивановна. Утешительного получалось мало. Но ведь госпожа Гвен хочет правды!

     Вздохнув, Танька заговорила — тоже шепотом. Сообразила: не нужно, чтобы Эрк сейчас ее слышал.

     — Я не знаю, госпожа Гвен. Но вообще любая болезнь — это плохо: обязательно чем-нибудь да мешает в жизни. А у господина Эрка она, скорее всего, еще и наследственная. Вы не знаете, у него среди родственников нет никого с таким ростом?

     Ответила — и почувствовала, как щеки ее заливает краска. Ну вот зачем она спросила про родственников — как будто это чем-нибудь могло помочь господину Эрку? Получается, просто из любопытства?

     Гвен печально кивнула. И вымолвила чуть слышно:

     — Кери, дочурка наша. Крохотная была совсем… И семи лет не прожила, не уберегли мы ее. Заснула однажды в дороге — а утром и не проснулась.

     — Простите, госпожа Гвен. Я не знала... — Танька смутилась, запнулась.

     — Ничего, — Гвен мягко улыбнулась. — Давно это было, мы уже пережили. А вам спасибо, леди — за правду!

     Потом они долго молчали. Поникшая Гвен сосредоточенно смотрела на дорогу. Танька тоже больше не вертела головой, не разглядывала окрестностей. Прикрыв глаза, она тихо сидела рядом и вспоминала казавшиеся теперь такими давними события в Кер-Сиди: лекцию о наследственности, обморок мэтрессы Изангильды, разговор с тетушкой Брианой в ее кабинете... Какими же нелепыми казались сейчас Таньке ее тогдашние страхи! Подумаешь, путать зеленый цвет с красным! Вот отцу же это никак в жизни не мешает — ни управлять своим факультетом, ни учить студентов, ни лечить больных. А сэр Кэррадок? Разве помешала ему цветовая слепота стать прославленным героем, легендой Думнонии? Да ведь и при куда худших болезнях можно быть и счастливым, и нужным для других. Вот, скажем, господин Эрк — маленький, беспомощный, почти калека. А как его любит Гвен, как боится потерять! И какой же он все-таки талантливый, большой поэт — и разве маленький рост и короткие ноги ему в этом препятствуют? Танька вспомнила несколько строк из его «оды к выздоровлению» — и невольно улыбнулась.

     А потом обернулась к Гвен — и увидела, что та вопросительно и задумчиво смотрит на нее. Смутилась, торопливо пояснила:

     — Я господина Эрка вспомнила — он такой славный!

     И Гвен тут же оживилась, улыбнулась в ответ:

     — Да, Эрк — он замечательный!

     * * *

     К середине дня Танька стала клевать носом. Было очень обидно: дождь к тому времени закончился, но облака с неба никуда не делись: настала самая лучшая погода для чувствительных сидовых глаз. Однако как ни старалась Танька бороться с дремотой, надолго ее сил не хватило. Последним, что запомнила она перед тем, как окончательно провалиться в сон, был теплый бок сидевшей рядом Гвен. А как Танька оказалась потом внутри фургона на своей дорожной постели, да еще и под теплым пледом — это так и осталось для нее загадкой.

     Спала Танька крепким сном без сновидений — должно быть, впервые за много дней. А когда проснулась, фургон стоял неподвижно. Она была совсем одна: внутри фургона никто не шевелился, не слышалось ничьего дыхания. Зато снаружи доносились знакомые голоса и тянуло дымком костра.

     Танька осторожно приподнялась — и вдруг неожиданно легко вскочила на ноги. Сделала пару шагов — и сама себе не поверила: никакого головокружения не было и в помине! Решительно шагнула вперед, откинула полог. И лихо спрыгнула с облучка.

     Приземлилась она не очень удачно, на четвереньки, однако совсем не ушиблась и даже не испачкала платья. Тут же поднялась. И, прикрыв глаза, принялась ловить чуткими ушами близкие и дальние звуки.

     Звуков было много. Потрескивал жадно пожиравший хворост костер. Весело булькал висевший над ним котелок. Санни и Робин, устроившиеся возле огня, неторопливо переговаривались на англском языке. Неподалеку от них слышалась ирландская речь: господин Эрк расспрашивал Орли о какой-то песне, та пыталась вспомнить ее слова, путалась в них, то и дело поправляла себя. Гвен звенела посудой, напевая вполголоса странную, непривычную, но красивую думнонскую мелодию. Тихо пофыркивали, отгоняя гнус, стоявшие в отдалении лошади. И со всех сторон раздавались знакомые трели больших зеленых кузнечиков.

     Долго-долго стояла Танька, никем не замечаемая и не тревожимая, с закрытыми глазами, всё слушала и слушала эту будничную, но такую милую музыку жизни. Потом вдруг вскинула голову, распахнула глаза. Осмотрелась. И ахнула от восторга: до того было красиво вокруг!

     Фургон, чуть наклонившись, стоял под громадным дубом, старым-престарым, еще помнившим, должно быть, приход в Британию легионов Юлия Цезаря. Позади дуба вдаль уходила привычная холмистая равнина, покрытая буйными зарослями кустарника. Зато впереди открывался вид на огромную, невероятно глубокую расселину, на другой стороне которой виднелись самые настоящие скалы — темно-серые, угрюмые, лишь кое-где украшенные зелеными пятнами растительности.

     Освещая скалы, на серебристом небосводе яркими разноцветными фонариками горели звезды. А над видневшимся вдали большим утесом небо отсвечивало розовым: то ли занималась утренняя заря, то ли догорала вечерняя… Ну конечно же, это был вечер: с какой бы стати кузнечики стали вдруг петь по утрам?

     Ошеломленная увиденным, Танька сделала шаг в сторону расселины. Застыла на мгновение. Нетвердой походкой прошла еще десяток шагов — а потом вдруг побежала. И, остановившись у самого обрыва, раскинула руки и закружилась в безумном танце восторга. Слова слышанной от мамы песни, рожденной где-то далеко-далеко в жаркой Италии, в иные времена, в другом мире, песни, совсем неуместной среди мерсийских холмов, но так попадавшей в настроение, сами собой полились из ее рта:

     В лунном сиянье

     Море блистает,

     Ветер попутный

     Парус вздымает.

     Лодка моя легка,

     Вёсла большие…

     Санта Лючия!

     Санта Лючия!

     * * *

     По тропе, тянувшейся по дну ущелья и ведшей с овечьего пастбища в деревеньку Чедер, брели в полумраке двое путников в видавшей виды одежде англских крестьян: старик и мальчишка лет десяти. Старик пошатывался, то и дело норовил усесться посреди дороги, пьяно хихикал. Мальчишка, вцепившись в его руку, упорно тянул его вперед, в сторону жилья.

     Тропа вильнула в сторону, обходя огромный, в человеческий рост, обломок скалы. Качнувшись, старик остановился, прислонился к камню. Мальчик отпустил его руку, тяжело вздохнул.

     Подул легкий ветерок. Зашумела листва на склонившемся над тропой старом вязе. И вдруг откуда-то сверху донесся девичий голос, звонко выпеваваший непонятные слова на неведомом языке. Мальчик вздрогнул, остановился, задрал голову. И тихо ахнул: подсвеченная вечерней зарей, над обрывом виднелась кружившаяся в танце фигурка в светлом платье, казавшаяся снизу совсем крохотной.

     Дернув старика за рукав, мальчик взволнованно зашептал:

     — Дедушка, дедушка! Смотри, смотри! Эльфы танцуют!

     Старик поднял вверх мутные глаза. Посмотрел, куда указывал мальчишка. Хмыкнул. И заплетающимся языком важно произнес:

     — Эльфы... Эка невидаль! Тут дело такое: главное — на глаза им не попасться...

     Глава 33. Осколки

     Кер-Леон, Гвент. Четырьмя днями раньше

     Овита ап Гервона даже не пришлось разыскивать: на рассвете бард сам заявился в «Золотой Козерог». Бренчание расстроенного крута Эмлин услышала, еще когда спускалась по лестнице. И поэтому сразу же направилась в пиршественную залу.

     Плегги в зале предсказуемо не оказалось. За стойкой суетилась толстая, похожая на распушившуюся курицу Брона, неловко, расплескивая пену, наполняя пивом большую оловянную кружку заявившемуся ни свет ни заря гостю — толстому англу с красным одутловатым лицом. Англ то беспокойно вглядывался в окно, то оборачивался к Эмлин, и во взгляде его читалась странная смесь интереса и страха.

     Здесь же, в зале, нашелся и Овит. Пристроившись возле очага, бард как ни в чем не бывало возился с инструментом — подтягивал струны. Погруженный в это занятие, он даже не сразу заметил наклонившуюся над ним Эмлин. Зато как только заметил — немедленно отложил крут, прислонил к креслу. И тут же учтиво встал.

     — Чем могу служить, леди... Леди Эмлин, так ведь?

     Взгляд Овита тоже оказался странным — сразу и хмельным, и проницательным. Поймав его, Эмлин недоуменно кивнула.

     Бард чуть поклонился в ответ. Пояснил:

     — Вас трудно не узнать, леди Эмлин. Особенно после того, как одна ирландка прожужжала мне уши рассказами о вас.

     И, не дожидаясь ответа, продолжил:

     — Думаю, в Бате сейчас девушки. По крайней мере, Киллин-моряк подрядился отвезти их до Уэстбери — вместе с пиктами... — Овит запнулся, — с сэром Талорком ап Бруде и его спутниками, не беспокойтесь.

     Эмлин вновь кивнула. Кивнула нарочито равнодушно — вроде бы ничем не выдала вновь просыпавшегося в ней гнева. Однако бард, похоже, все-таки почуял неладное. Принялся оправдываться, будто сам был провинившимся охранником.

     — Киллин на самом рассвете отплыл — все спали еще. Вот так оно и вышло... — Овит замолчал, отвел глаза. — Ни Плегга не успел, ни я. А потом только и осталось, что развести руками: разве ж за его «Чайкой» угонишься?

     — Выходит, до Уэстбери? — Эмлин задумчиво посмотрела на поникшего барда. Мысленно облегченно вздохнула: стало хотя бы понятно, куда отправляться дальше.

     — Выходит, — кивнул тот. — И вот что я еще вам скажу, леди. Нет, от сэра Талорка дурного я не жду, но… Как хотите, а все эти его россказни о Лондиниуме — для отвода глаз. Ну что там пикту в тех краях делать, кто его там ждет? Ох, темнил он...

     Эмлин лишь пожала плечами. Куда направлялись пикты на самом деле, волновало ее не особо. Спросила о другом:

     — Этот Киллин вернулся?

     Овит тоже пожал плечами:

     — Да кто ж его знает. Сходи́те на пристань: «Чайку» ни с каким другим куррахом не перепутаешь.

     Эмлин сдержанно поблагодарила, повернулась, сделала шаг к выходу. И услышала голос барда:

     — Простите, леди, забыл сказать...

     Она обернулась. Овит все так же стоял возле кресла, смущенно смотрел на нее.

     Бросила в ответ удивленный взгляд. Шевельнулась надежда: вдруг скажет что-нибудь важное?

     — Да, господин Овит...

     — В общем… — бард замялся, вздохнул. Потом решительно продолжил: — У Плегги ее арфа хранится — так что если что-нибудь со мной стрясется, заберите ее потом. А то Великолепная — она такая, может ведь и не напомнить.

     * * *

     И снова «Чайка» швартовалась возле узенького деревянного причала Уэстбери. Снова крутил рукоятку лебедки рыжий Дахи, снова бородатый Киар накидывал канаты на кнехты. А капитан Киллин тревожно всматривался в мерсийский берег. Плавание по Эйвону и в спокойные-то времена не считалось безопасным: как ни старался Пеада навести порядок в своих южных владениях, разбойники нет-нет да и напоминали о себе. Ну, а уж отправиться в те края во время большого мятежа — на такое, пожалуй, мог согласиться только безумец!

     Киллин безумцем не был — просто обещанная плата стоила риска. Но подниматься по реке выше он отказался наотрез — да и в Уэстбери задерживаться не собирался. А сейчас торопился высадить пассажиров, четверых гленских воинов, чтобы тут же пуститься в обратный путь.

     Предводительница маленького отряда, коротко остриженная черноволосая женщина, одетая в темно-серую тунику до колен и мужские штаны, тоже торопилась. Быстро выложив серебряные монеты Киллину в подставленные ладони, она ловко перемахнула через борт — не стала дожидаться, пока Киар закрепит канаты. Уже стоя на досках пирса, крикнула по-гаэльски с легким бриттским акцентом:

     — Благодарю, капитан! — и тут же продолжила по-камбрийски: — Давайте, ребята!

     И тотчас же следом за ней на берег поспешили остальные воины — молодые, как на подбор высокие, гибкие, сильные.

     Рыжий Дахи, всю дорогу поглядывавший на нестарую еще бриттку, но так и не осмелившийся с нею заговорить, покачал головой, цокнул языком. Пробормотал:

     — Вот ведь какая прыткая... — то ли осуждая ее, то ли, наоборот, восхищаясь.

     Киллин долго провожал взглядом удалявшихся гленцев. Потом опомнился, попробовал один из милиарисиев на зуб. Облегченно выдохнул, улыбнулся. Махнул рукой брату:

     — Киаран, отдавай швартовы!

     * * *

     Имение шерифа Кудды. Вскоре после бегства пленников

     В хижине, еще недавно занятой миссией, оказалось пусто. Ввалившийся туда Фиск, теребя зудевшую руку, обескураженно рассматривал валявшиеся на земляном полу черные рясы и желтоватые листы пергамента. Увиденное никак не укладывалось в его голове: хоть и недавно появились монахи в шерифском поместье, они казались ему утвердившимися здесь навсегда, неизбежными и необходимыми.

     Немного потоптавшись, Фиск развернулся наконец к выходу. Раздосадованно махнул рукой, сделал шаг — и вдруг споткнулся на ровном месте. Однако не упал, лишь выругался, помянув жестокую мрачную Хелл. Тут же заметил висевшую на стене покосившуюся иконку — изображение кого-то из новых, христианских богов. Испуганно перекрестился, пробормотал непонятные греческие слова молитвы, которым научил его добрый отец Хризостом. Облегченно выдохнул: вроде всё правильно оттарабанил, нигде не сбился. Чай теперь греческие боги будут довольны, простят ему бранные слова. А может, даже и защитят. От кого? — да хотя бы даже от той самой Хелл.

     Хелл Фиск боялся. Боялся попасть в ее подземное королевство, куда, как известно, отправлялись умершие позорной смертью: от болезней, от старости, от других причин, недостойных настоящего воина — в общем, те, кому не было места в небесном чертоге Вотана. Боялся увидеть однажды ее костлявые руки, ее иссиня-бледное лицо... Впрочем, совсем недавно один из этих страхов почти сбылся: как раз такое лицо оказалось у эльфийской девчонки, которую ему довелось сторожить. Но девчонка, конечно, вовсе не походила на грозную владычицу мертвых: она была растерянной, беспомощной, и Фиск в меру дозволенного отыгрался на ней, прогоняя прочь свой страх.

     Тогда Фиск и правда его отогнал — но, как оказалось, ненадолго. Не успело солнце пройти и четверть своего дневного пути, как страх возвратился — вместе с покрывшими руку волдырями, вместе с мучительным зудом, никак не желавшим утихать. Вот и сейчас он напомнил о себе, да еще и как! Показалось даже, будто бы из-под земли раздалось зловещее скрежетание — как известно, именно с таким звуком скребет Хелл ножом по железному блюду в ожидании новой жертвы.

     Фиск настороженно замер, поднес пальцы к ушам. Заткнуть уши — какое-никакое, а все-таки средство от опасной богини. Однако скрежетание и без того прекратилось. Чуть успокоился: не иначе, померещилось.

     Вскоре, однако, звук повторился, да еще и громче прежнего. Зато теперь Фиск отчетливо расслышал, откуда тот доносился: из-за стены, не из-под земли. Отлегло от сердца: выходило, никакая это была не Хелл, а кто-то из Среднего, человеческого мира. А когда Фиск осмелился наконец выглянуть наружу, то и вовсе возликовал: рядом с хижиной, орудуя лопатой, зарывал в землю какой-то ящик мужчина в черной рясе — да уж не отец Хризостом ли? Услышал, видимо, молитву тот христианский бог с иконы, прислал спасителя от черного эльфийского колдовства!

     Радость свою Фиск, однако, решил придержать: нечего дразнить обидчивую норну Скулд, ведающую будущим. Вот и подошел он к почтенному служителю греческих богов тихо-тихо, позвал его осторожным шепотом:

     — Эй, батюшка!

     Человек в рясе вздрогнул, выпрямился, прислонил лопату к стене, быстро огляделся по сторонам. Фиск разочарованно вздохнул. Увы, это был не отец Хризостом. И все-таки монах оказался знакомым: отец Гермоген, тот самый, что побывал в плену у диких пиктов, что отводил с ним вместе эльфийскую девчонку в греческую миссию. Немного поразмыслив, Фиск решился. Почтительно поклонившись, он сбивчиво, взволнованно заговорил:

     — Отче Гермоген!.. Это самое... Вы, должно быть, помните меня. Я девку эльфийскую с вами вместе к батюшке Хризостому водил…

     На мгновение Фиску почудилось, что монах глянул на него как-то странно: тревожно, испуганно. Однако кивнул отец Гермоген вполне приветливо, а вслед за тем благодушно прогудел, немного коверкая саксонские слова:

     — Конечно же помню, сын мой!

     Оробевший было Фиск вновь осмелел. Произнес уже увереннее:

     — Почтенный отче, беда у меня! Как я до девки той дотронулся, так у меня рука тотчас же и раззуделась...

     Монах сделал шаг вперед, остановился, загораживая собой полузарытую яму. Остановился перед самым Фиском.

     — А ну-ка покажи!

     Потом он долго, задумчиво рассматривал распухшую, покрытую крупными волдырями руку Фиска. И наконец важно произнес:

     — Молись, сын мой! Молись и уповай на милость господнюю!

     Фиск печально вздохнул. Молиться-то он мог и без участия монаха. Хотелось помощи настоящей, весомой. Вспомнился изгнанный из поместья прежний годи: вот тот действительно умел лечить хвори — не только молитвами Всеотцу Вотану, но и снадобьями из трав. А потом в голове вспыхнула догадка: да надо же было сначала принести греческим богам жертву — ну, хотя бы пообещать ее!

     Однако исправить оплошность Фиск не успел. Монах, немного постояв с мрачным, насупленным видом, вдруг вновь оживился. Лицо его разгладилось, на нем появилась улыбка, такая же добрая и ласковая, как бывала у отца Хризостома, когда тот объяснял Фиску и другим новообращенным кэрлам премудрости греческой веры. И с этой улыбкой монах произнес:

     — Постой-ка, сын мой... На-ка вот, отведай!

     А затем, запустив руку в висевшую на поясе сумочку, извлек из нее прозрачный пузырек. В пузырьке бултыхалась вода — чистая, прозрачная, совсем не похожая на виданные Фиском травяные настои старого годи.

     — Это из источника святого Нектана, — пояснил монах. — Как раз и бесов отгоняет, и от телесных недугов избавляет.

     И, вынув пробку, протянул пузырек Фиску.

     Приободрившийся Фиск почтительно поклонился. Благочестиво перекрестился под одобрительный взгляд монаха. Принял пузырек здоровой рукой, поднес к носу, принюхался. Не уловив никакого запаха, решительно отхлебнул. На вкус вода показалась самой обыкновенной, разве что чуточку горчила — но Фиска, выросшего рядом с целебными источниками Бата, это ничуть не удивило. Однако и чуда тоже не случилось: рука по-прежнему зудела.

     Фиск глянул на монаха разочарованно, с укором. Глянул — и удивился. На полных губах того по-прежнему сияла добрая улыбка, но вот взгляд стал каким-то другим — цепким, холодным.

     «Как же так, отче?» — хотел было спросить Фиск — но вдруг ощутил, что язык больше не повинуется ему. Тут же удушливая, как в кузнечном горне, волна жара обрушилась на его лицо, а перед глазами замелькали белые мушки.

     Пошатываясь, Фиск сделал шаг навстречу монаху, но оступился — опять на ровном месте — и на этот раз не смог уже удержаться на ногах. Падая, он попытался было ухватиться за стену, но не дотянулся до нее и, неловко взмахнув руками, повалился спиной на пожухлую осеннюю траву. Пузырек выпал из его ладони, со звоном ударился о камень, во все стороны брызнули осколки. И перед меркнущим взором Фиска сквозь ласковую улыбку монаха вдруг проступила жуткая ухмылка синеликой Хелл.

     * * *

     Бат. На следующий день после прибытия Эмлин в Уэстбери

     — Идут! — закричал дозорный из воротной башни.

     Стоявший возле городской стены Кудда вздрогнул. Обвел взглядом пустую улицу. Проворчал, обращаясь к стоявшему рядом Хэрду-лучнику:

     — Ишь как все затаились. Хорохорились, хорохорились — а стоило к городу явиться уэльскому войску — как крысы попрятались!

     И дотронулся до эфеса висевшего на поясе меча.

     — Наши фирдманы не попрятались, мой шериф! — упрямо мотнул головой Хэрд. — Все на стенах. Встретят эту ведьму Вивиан как положено, будьте спокойны!

     Кудда задумчиво кивнул. Встретят-то встретят — только вот какими силами? Десяток нортумбрийцев королевы — те себе на уме. Случись что — ударят в спину, не задумаются. А у него у самого сколько по-настоящему обученных воинов? Дюжина? Нет, еще меньше: Уинфрис отправлен с Леофлед на север, Уэмба — при пленниках. Вспомнил Санни, нахмурился. Вздохнул. Кутбурга, его любимица, была уже два года как замужем, старшие сыновья служили на нортумбрийской границе, а младший, Кинхельм, отправился в Африку с войском окончательно свихнувшегося короля. Получалось, из всех его детей одна лишь Саннива и осталась в родном доме. Ни с того ни с сего вспомнилась вдруг Санни в раннем детстве: как она, смешно коверкая слова, взахлеб рассказывала ему о своих девчоночьих радостях, как горько рыдала от звуков лиры зашедшего в поместье скопа49...

     Прогнал так некстати пробудившиеся воспоминания. Все равно не жить теперь младшей дочери в родном доме! Возьмет верх королева — будет ждать Санниву монастырская келья в Кокхамме на дальней окраине Мерсии. Ну, а если победят валлийцы — так и от поместья камня на камне не останется...

     От раздумий Кудду отвлек голос Хэрда:

     — Мой шериф, вот!

     Повернулся. Тот протягивал желтоватый листок:

     — Прилетело с камнем — валлийцы запустили из баллисты.

     Кудду взял листок в руку, поднес к глазам. Медленно, шевеля губами, принялся разбирать знаки. С удивлением поймал себя на благодарности сумасбродному Пеаде: заставил выучить грамоту — вот оно и пригодилось. Буквы между тем складывались в саксонские слова: «Мы не хотим ненужного кровопролития, поэтому предлагаем...»

     Поморщился. Сразу понятно, кто там у валлийцев всем заправляет! Надень на бабу штаны, научи ее махать мечом — все равно она бабой останется, что бы там про эту Вивиан ни говорили. А что баба понимает в истинной воинской доблести?!

     Дочитывать не стал. Скомкал листок, бросил на мостовую. Брезгливо передернул плечом. Гордо вымолвил, не спуская взгляда с Хэрда:

     — Мы будем сражаться. И, клянусь Вотаном, дорого отдадим свои жизни!

     И увидел, как Хэрд выпрямился и широко улыбнулся в ответ.

     * * *

     В Мерсии Себальду не нравилось. Не нравилось с того самого дня, как, сопровождая леди Альхфлед, он очутился в этой стране. Дело было не в здешней природе: местность вокруг Тамуэрта мало чем отличалась от окрестностей родного Эоворуика. И не в вольно разгуливавших по улицам городов и деревень бриттах: нортумбрийскому гезиту не раз доводилось бывать и в недавно присоединенном соседнем Регеде, и в далеких Алт Клуите и Гвинеде, так что он научился судить о людях не по языку и не по обычаям. А повидав тамошнюю жизнь, Себальд давно пришел для себя к выводу, что самое правильное — это когда англ живет, как подобает англу, камбриец — как подобает камбрийцу, а ирландец — как подобает ирландцу. Оттого, должно быть, и завелось у него немало добрых знакомых и среди северных бриттов, и даже среди скоттов Дал Риады. Единственно, кого Себальд не переносил на дух — так это раскрашенных и увешанных блестящими побрякушками северных дикарей-пиктов, в плену у которых он однажды побывал, — впрочем, в здешние края пикты особо не наведывались.

     А вот Мерсия не желала жить по привычным, заповеданным предками обычаям. Большинство мерсийцев были такими же англами, как и жители родной Себальду Дейры, разве что чуть иначе произносили слова — но это не мешало им пыжиться, корчить из себя римлян, и первым дурной пример в следовании чужим обычаям подавал сам король. Всё это не просто раздражало — выбешивало Себальда уже который год.

     Однако хоть и не лежала у Себальда душа к здешним порядкам, на родину он не просился. Держала клятва, данная королю Освиу на святых мощах: беречь его дочь как зеницу ока. А клятвы он держать умел — и неважно, что прежнего короля Берникии и Дейры уже восемь лет как не было в живых. К тому же когда речь шла о принцессе Альхфлед, никакие клятвы Себальду и не требовались.

     Себальд помнил принцессу еще ребенком — и всегда ее жалел и ею восхищался. В детстве и юности на долю Альхфлед выпали нелегкие испытания. Едва девочке исполнилось десять лет, вдруг ни с того ни с того умерла ее мать, королева Ринмельт, дочь последнего регедского короля Ройда ап Рина. Вскоре после похорон, даже не дождавшись окончания положенного траура, Освиу женился вновь. Из маленького, уютного, больше похожего на деревню, чем на город, берникийского Бамбурга Альхфлед увезли на родину мачехи, в огромный каменный Эоворуик, поселили в мрачном холодном дворце. А на новом месте и мачеха, и родной отец стали относиться к ней как к прислуге, да еще и вечно попрекали ее, наполовину бриттку по крови, низким происхождением.

     Другая бы на ее месте, должно быть, так и зачахла серой мышкой в дальней комнате дворца или в монастырской келье — но Альхфлед не сломалась. Где посильной помощью, где добрым словом, где просто обаянием молодости принцесса расположила к себе сначала дворцовых слуг, потом кэрлов, а потом и рыцарей королевской дружины — и понемногу обзавелась верными сторонниками. Себальда же, тогда тоже совсем молодого, она привечала особо. Нет, разумеется, ничего предосудительного между дочерью короля и простым кэрлом, тогда еще никаким не гезитом, не случилось и случиться не могло. Их отношения скорее походили на странную дружбу, в которой не было и речи о равенстве, но в которой каждый из них нуждался — во всяком случае, Себальд убеждал себя именно в этом.

     Когда после сорвавшегося брака Альхфлед с мерсийским принцем Пеадой Освиу отправил ее в монастырь на остров Линдисфарн, Себальд искренне сочувствовал несчастной принцессе и желал ей благополучной судьбы, пусть даже и в монастырских стенах, — например, сделаться со временем приорессой или аббатиссой. Но ни той, ни другой Альхфлед не стала. Более того, пострига она так и не приняла. Ходили слухи, что в дело вмешался сам Деусдедит, тогдашний архиепископ Кентерберийский, узнавший, что принцессу насильно принуждают стать монахиней.

     Однако из виду ее Себальд потерял надолго. Долетали слухи, будто бы Альхфлед увезли то ли в Рим, то ли в Константинополь, будто бы руки ее безуспешно просил то ли король лангобардов, то ли базилевс ромеев — но это были именно что слухи, не заслуживавшие особого доверия. Потом Себальд узнал, что принцесса стала герцогиней Баварии — и это уже было несомненной правдой: о новой правительнице, твердой рукой насаждавшей римское исповедание христианства и решительно изгонявшей из страны последователей нечестивого Ария, со странной смесью почтения и опаски рассказывал монах-ирландец, нашедший у него временный приют по дороге в Дал Риаду.

     А спустя двадцать лет овдовевшая Альхфлед внезапно вернулась в Эоворуик в сопровождении двух римских и трех греческих священников — и показалась Себальду ничуть не постаревшей, даже еще более прекрасной, чем прежде. Теперь и отношение отца к ней вроде бы переменилось: Освиу встретил дочь на удивление радушно. Тем неожиданнее для Себальда оказалось состоявшееся вскоре бракосочетание между Альхфлед и недавно похоронившим жену Пеадой, к тому времени уже королем Мерсии.

     Зато на этот раз разлучаться со своей принцессой Себальду не пришлось. Сам ли так решил Освиу, подсказал ли ему мысль кто-то другой — об этом Себальд так и не узнал, а только накануне отъезда Альхфлед в Тамуэрт состоялся у него разговор с королем, закончившийся той самой клятвой…

     И вот сейчас Себальд оказался в осажденном Бате, а королева Альхфлед — в какой-то захолустной деревушке, затерянной среди поросших дубами холмов: местный шериф решил укрыть ее от врагов подальше от торных дорог и больших селений. С шерифом, разумеется, пришлось согласиться — не потому, что это решение было лучшим из возможных, просто он знал здешние места и здешних жителей. И все-таки на душе Себальда скребли кошки. Троих рыцарей Альхфлед оставила при себе, и это немного утешало: случись что — хотя бы какая-то защита у нее бы нашлась. Но остальные семеро эоворуикских воинов, ни разу не бывавшие прежде в этих краях, и сам он в их числе, отправились оборонять незнакомый город. Это было вопреки клятве, но так решила сама королева — а ослушаться ее воли оказалось для Себальда выше сил.

     * * *

     Кого Себальд никак не ожидал повстречать в осажденном городе на южной окраине Мерсии — так это ненавистных пиктов! Однако повстречал. Четверо северных дикарей в клетчатых плащах, воровато озираясь, крались по узкому проулку возле соборной площади.

     Взмах рукой — и двое дейрцев, без слов поняв приказ, бесшумно растворились между домами, заходя нежданным пришельцам с тыла.

     А сам Себальд, выждав немного, шагнул пиктам навстречу:

     — Именем королевы, стоять!

     Конечно, следовало крикнуть «Именем короля!» Однако вырвалось вот так — словно какой-то злокозненный пак нашептал ему изменить положенную формулу. И эта ошибка решила многое. Один из пиктов — чернобородый, с мелкими синими завитками на щеках — тут же выхватил из ножен широкий вороненый меч, принял боевую стойку. На мгновение Себальд даже опешил. Ох, не прост оказался дикарь: абы у кого меч не оказался бы, а уж такой — тем более!

     Однако растерянность прошла тут же: зря, что ли, Себальд считался отменным воином? Миг — и верный Лихтинг сверкнул лезвием в его руке. Остальные дейрцы тоже не подвели: сразу три копья нацелились на пиктов. Окажись те ближе — полегли бы тут же.

     Но до пиктов было слишком далеко. А ввязываться в бой чернобородый не стал, предпочел отступить. И все четверо метнулись к собору.

     * * *

     Испокон веков храмы служили убежищами для преследуемых. Так было у греков. Так было у римлян в языческие времена. Так осталось и во времена христианские. И поэтому происходившее сейчас в соборе Бата было чудовищным кощунством. Но нортумбрийские воины, ворвавшиеся в собор вслед за четверкой пиктов, верили в Святую Троицу больше на словах, на деле же они и не думали отрекаться от Вотана, Тонара и Тиу. И ни римским, ни христианским обычаям следовать не собирались.

     Среди колонн, поддерживавших крышу над нефом, прямо перед глазами изображенных на иконах святых звенела боевая сталь. Семеро нортумбрийцев оттеснили пиктов вглубь храма, в пресвитерий, к самому алтарю. Уже пали, обагрив своей кровью желтовато-серые камни, Кинге и Фиб. Старенький священник-камбриец и мальчик-служка, попытавшиеся вмешаться, лежали неподалеку. Копья и ножи англов не ведали пощады. Правда, и нортумбрийцы понесли потери. Одного успел сразить Фиб, одного тяжело ранил Кинге, еще одного — Морлео. Оставались четверо. И трое из этих четверых, свежие, только что ввязавшиеся в схватку копейщики, явно превосходили силой уже измотанных боем пиктов.

     Талорк и Морлео оборонялись из последних сил, стоя спиной к стене. Недавняя, полученная в Уэстбери, рана на щеке Морлео открылась, из нее сочилась кровь. Но сейчас ему было не до раны, и даже жгучая от попавшего в нее пота боль притупилась. Всё внимание Морлео было приковано к наступавшим на них врагам, к их копьям, нацеленным прямо в лица.

     Предводитель нортумбрийцев, плечистый рыжебородый англ, стоял чуть поодаль от копейщиков и мрачно ухмылялся. Стычка близилась к развязке, это было ясно. Двое уставших северных дикарей, вооруженных короткими мечами, — что смогут они против трех добрых дейрских копий? А за убитых и раненых воинов королевы пикты заплатят сполна, легкой смертью не умрут!

     Морлео не видел ухмылки англа: следил не за ним, а за копейщиками. Однако настрой врагов чувствовал. И все равно верил в победу: ведь в его руке была Сувуслан! Волшебное оружие, подаренное прекрасной девой из народа холмов! Клинку этого странного меча, не похожего на привычные пиктам Фидаха, Морлео доверял как никакому другому. И Сувуслан пока не подводила. О том, что «пока» — это всего лишь пара тренировочных поединков с Фибом и один настоящий бой, Морлео сейчас не думал.

     Должно быть, именно вера в победу и помогла ему отбить щитом внезапный выпад копья. Тотчас же Морлео нанес ответный удар клинком. Англ принял удар на щит, отскочил назад. Миг — и острое лезвие Сувуслан ударило по древку копья, едва не отрубив наконечник.

     Однако копье выдержало — то ли крепким оказалось ясеневое древко, то ли англ вовремя повел им в сторону, ослабив удар. А вот Морлео, рванувшись вперед, оставил незащищенной спину Талорка — всего-навсего на какое-то мгновение. Но и мгновения хватило, чтобы другой нортумбриец ударил того копьем, сбив с ног.

     * * *

     — Ох, зря ждем, леди, — недовольно проворчал сэр Кей ап Оуэн, рыцарь-ветеран из дружины Хранительницы. — Только время теряем! Моя бы воля — я бы по ним из большой баллисты...

     Леди Вивиан кивнула — но следовать совету не поспешила: в осажденном Бате находились не только мятежники. Произошедшее застало врасплох многих — и мирных жителей в том числе. А мерсийцы были союзниками Камбрии уже не один десяток лет, и превращать их во врагов из-за кучки заговорщиков Вивиан не желала. Вот и отправил славный Маэл-Патрик О'Бриан, равных которому во владении пращой не было во всем камбрийском войске, ее послание шерифу-изменнику, вот и ждала она ответа бог весть сколько времени.

     И осажденные ответили — но совсем не так, как надеялась благородная леди Вивиан. Камнями и пулями пращников. Стрелами, полетевшими с надвратной башни.

     Впрочем, совсем уж Вивиан не заблуждалась — знала Кудду еще по Тамуэрту. Знала и понимала: этот не станет щадить ни себя, ни своих воинов, ни простых горожан. Оттого и стояли камбрийцы в разумном отдалении от стен Бата, оттого и не достигло цели большинство тех выстрелов.

     Большинство, но не все. Истошно заржав, взвилась на дыбы подраненная лошадь — и, сбросив седока, понеслась по полю. Захрипев, рухнул на землю молодой копейщик с ленточкой кередигионского клана Плант-Илар: из шеи его торчало оперенное древко стрелы. К упавшему бросилась юная девочка в белом плаще ордена Милосердия — но не добежала нескольких шагов и, совсем по-детски удивленно ахнув, осела в дорожную пыль.

     — Ну, вот и дождались, — сэр Кей мрачно показал на лежащие тела. — Что их матерям скажем?

     Вроде бы бросил упрек и себе тоже — да только Вивиан поняла невысказанное. Нахмурилась — но слов, чтобы возразить, не нашла.

     И тогда наконец понеслась через ряды камбрийцев долгожданная команда:

     — Мангонели, к бою!

     А потом крепостные стены содрогнулись от обрушившихся на них каменных ядер. И не только крепостные. Один из камней, не самый большой, но все-таки увесистый, долетел до собора.

     * * *

     Бывает так, что какое-нибудь незначительное, пустяковое само по себе событие вдруг оборачивается неожиданно большими последствиями. Так случилось и с падением того камня. Ударив в стену на излете, он не сумел ее пробить, застрял в кладке. Но по стене зазмеилась трещина, устремилась вверх между контрфорсами, побежала по своду. Зашатался закрепленный в перекрытии железный крюк. И висевшая на нем массивная бронзовая люстра с грохотом обрушилась прямо на головы нортумбрийцам.

     Морлео опомнился быстро. Еще не затихло эхо, а он уже стоял, прислонясь к стене, с Сувуслан наизготовку. Между тем расклад сил стал совсем иным. Двое копейщиков копошились на полу среди обломков люстры, тщетно пытаясь подняться. Третий лежал неподвижно с окровавленной головой. Теперь у Морлео остался лишь один противник — вооруженный мечом и щитом рыжебородый англ. А то, что начиналось как избиение, стало чуть больше походить на честный поединок.

     Нет, силы не уравнялись: англ был и выше ростом, и шире в плечах, а главное — не измотан боем. И все-таки у Морлео появилась надежда. Появилась — и превратила навалившееся было отчаяние в острую, подчинившую себе всё его существо жажду мести — за Кинге, за Фиба, за дядю Талорка, материного брата, когда-то вытащившего его из позорного гаэльского плена и выучившего настоящему, правильному мечному бою — а сейчас неподвижно лежавшего вниз лицом на каменном полу, то ли раненого, то ли убитого по его вине. И ярость, вспыхнувшая у Морлео в душе, оказалась сильнее усталости.

     Англ, видно, этого то ли не понял, то ли недооценил. А может быть, просто не разглядел толком клинок в руке противостоявшего ему щуплого пикта, не учел, что палаш легче привычного ему меча. И бросился на явно усталого противника, чтобы быстро покончить с ним — и поспешить на помощь пострадавшим от упавшей люстры соратникам.

     Это оказалось роковой ошибкой. От меча Морлео уклонился — и тут же, юркий, подвижный, поднырнул под щит противника, устремив вперед острие Сувуслан. Укол пришелся нортумбрийцу в незащищенное кольчугой колено. Взревев, англ стал заваливаться на Морлео — и тот встретил его направленным вверх, в лицо, клинком.

     А еще через миг залитый вражеской кровью Морлео, оттолкнув убитого, вскочил на ноги. Остальное он проделал за считанные мгновения. Со стороны показалось бы — хладнокровно. На самом деле — пылая ненавистью к давним врагам своей страны, к убийцам родичей и боевых друзей. Тянувшегося к ножу раненого копейщика рубанул клинком по руке. Ударом в шею добил другого. И бросился к по-прежнему неподвижно лежавшему Талорку.

     * * *

     Окрестности Бата встретили Эмлин грохотом каменных ядер. С вершины холма как на ладони открывались излучина Эйвона и раскинувшийся в ней город, еще недавно мирный и благополучный, но теперь захваченный мятежниками. Камбрийские воины под стенами Бата казались издалека крошечными, как муравьи, а осадные баллисты-мангонели походили на прижавших головы к земле длинношеих гусей. Вот один из «гусей», облепленный темными фигурками расчета, медленно повернул к городу кургузый зад, вот взмахнул шеей — и к сероватой крепостной стене полетела обтесанная каменная глыба. Взметнулись облако пыли, в стороны полетели обломки известняка...

     Эмлин напряженно всматривалась вдаль, и сердце ее предательски колотилось. Пусть узенький Эйвон ничуть не походил на бескрайнее Северное море, а окрестные холмы — на ровные как скатерть нортумбрийские луга, в осажденном Бате ей упорно чудился совсем другой город. Вспоминались давние уже времена: Берникийская война, Северный поход, осада Дин Гира, или, как называли его поселившиеся в разоренном Бринейхе англы, Бамбурга. Там всего одна такая машина решила исход сражения, разнеся в щепки деревянную стену англской крепости, — правда, за то, чтобы подвести мангонель на близкое расстояние, пришлось заплатить сотнями жизней. Юная Эмлин, тогда тайная охранница леди Хранительницы, успела лишь мельком увидеть чудо-баллисту в действии — но запомнила то зрелище на всю жизнь. По Бату же сейчас стреляли целых три мангонеля, и были они, пожалуй, гораздо больше того, что крушил когда-то крепость Дин Гира, — ну, так и здешние стены выглядели куда основательнее. И, подобно давним защитникам нортумбрийской крепости, мятежники, захватившие Бат, явно не собирались сдаваться: они яростно огрызались огненными стрелами, тщетно пытаясь поразить ими хотя бы ближнее из грозных камнеметных орудий.

     А у Эмлин в памяти один за другим оживали образы из тех далеких времен: высокие волны штормового прибоя, пронзительные крики громадных морских чаек, горьковатый дым походного костра... и так и не случившийся поцелуй того отчаянного мальчишки, такого же черноволосого, как она. Мальчишки, которому Эмлин навсегда отдала свое сердце — и который никогда не должен об этом узнать...

     — Леди, что-то случилось?

     Опомнилась. Обернулась. Кей, самый молодой в отряде, с тревогой всматривался в ее лицо.

     — Всё хорошо, сэр Кей ап Оуэн! — откликнулась звонко, бодро. Нарочно отвеличала совсем недавно посвященного в рыцари юношу как бывалого ветерана: пусть вспомнит о своем полном тезке из боевой дружины Хранительницы, о его подвигах, о славе — это будет лучше, чем задавать ненужные вопросы.

     А Кей и правда сразу же как-то подтянулся, расправил плечи. И, не оглядываясь, уверенно зашагал вместе со всеми вниз по дороге.

     * * *

     — Эй, а ну стоять! Кто таковы? — немолодой вислоусый гвентец в черно-желтом плаще, удивительно похожий на давешнего керлеонского привратника, грозно зыркнул на подошедший к камбрийскому лагерю маленький отряд, повелительно поднял руку.

     Эмлин вышла вперед, вскинула кулак в воинском приветствии. Сверкнул на пальце перстень с зеленым камешком. Должно быть, заметив его, гвентец едва заметно кивнул, быстро отсалютовал в ответ — но лицо его осталось недоверчиво-напряженным.

     — Дама Эмлин верх Аннон, рыцарь дружины Святой и Вечной, — не запнувшись, отчеканила та непривычное пока звание и взятое за неимением лучшего странное отчество. — Прибыла из Кер-Сиди с особым поручением — вот предписание о содействии!

     И извлекла из-за пазухи сложенный несколько раз листок.

     Гвентец, не в пример керлеонскому привратнику, оказался грамотным. Быстро пробежал глазами бумагу, потом кивнул уже иначе — почтительно. И важно вымолвил, глядя на Эмлин с тщательно скрываемым, но все равно заметным любопытством:

     — Следуйте за мной, леди!

     Вот так и предстала Эмлин вместе со своими скрибонами перед леди Вивиан — прямо в разгар штурма. Конечно же, ни представляться еще раз, ни даже объяснять цель своего появления не пришлось: та, знавшая Эмлин по Кер-Сиди, поняла всё сразу. И оказала самую главную помощь: позволила ее отряду в числе первых вступить в сдавшийся город.

     * * *

     Улицы Бата оказались пустынны: казалось, город совсем вымер. Впрочем, этому-то Эмлин не удивилась ничуть. Станут ли победители разбираться, кто здесь мятежник, а кто просто оказался не в том месте не в то время? То-то и оно! Вот и попрятались здешние жители, и англы, и саксы, да и бритты тоже, от вошедших в город камбрийцев. А Эмлин, хоть и понимала их опасения, досадовала и злилась. Так и подмывало вломиться в какой-нибудь дом и учинить там допрос: появлялись ли в городе две явно нездешние рыжеволосые девушки, где, когда, куда направлялись?.. Только вот непрошеных гостей хозяева могли запросто встретить с оружием в руках, а спасательному отряду без особой нужды ввязываться в стычки не полагалось. Случись что с ними — кто повезет Этайн домой, в Кер-Сиди? Да и вообще, зачем оставлять о себе дурную память? Войны и мятежи — они рано или поздно заканчиваются, а люди остаются, и нужно ли, чтобы потом страшными кровожадными валлийцами пугали непослушных мерсийских детей?

     Дурного настроения Эмлин, однако, старалась не показывать: незачем заражать им скрибонов! Сосредоточенная и молчаливая, с привычно бесстрастным выражением лица шагала она по мостовой, бдительно всматриваясь в двери и окна домов: не притаился ли там враг с луком или сулицей? Идрис и Тревор — те тоже следили за обстановкой, и в том, как быстро и четко они поделили, кому за чем наблюдать, ощущалась давняя слаженность. А вот Кей, похоже, замечтался: рассматривал здешний собор. Собор в Бате, конечно, был хорош: украшенный двумя устремленными вверх острыми шпилями, он гордо возвышался над окрестными домами, и во всем его облике — в высоких стрельчатых окнах, в растительных узорах, украшавших их решетки, в могучих ребрах контрфорсов, подпиравших стены, — угадывалась рука гленского зодчего. Только вот любоваться им было явно не время...

     Однако одернуть юнца-ротозея Эмлин не успела, осеклась. Разглядела на лице у Кея вовсе не восторг и не благоговение. Взгляд молодого скрибона был сосредоточен и тревожен.

     А Кей вдруг повернулся к ней. Шепнул:

     — Что-то крест на соборе покосился. Чую, неладно там, леди! Разрешите заглянуть — я мигом!

     Эмлин кивнула — скорее от неожиданности, чем толком осмыслив просьбу. И лишь потом мысленно согласилась с Кеем: иногда к предчувствиям сто́ит прислушиваться! А тот сразу же приступил к делу. Метнулся к стене ближайшего дома. Пригнувшись, пробежал до конца улицы. Быстро преодолел площадь. Чуть задержался возле распахнутых ворот собора. И растворился в темном проеме.

     Ждать пришлось недолго. Вскоре Кей выглянул наружу, призывно махнул рукой. Это могло означать лишь одно: там и правда нашлось что-то важное! Осмотревшись по сторонам, Эмлин осторожно двинулась к собору. Идрис и Тревор последовали за ней.

     Собор встретил Эмлин висевшей в воздухе известковой пылью, противно заскрипевшей на зубах с первым же вдохом. Сквозь решетки окон виднелось темное, затянутое свинцовыми тучами небо. Несколько лампад, горевших перед иконами, были явно не в состоянии разогнать полумрак. В помещении стоял тяжелый дух: к аромату свечного воска примешивались другие, совсем неуместные запахи: острый — извести и железистый — крови. И царила зловещая тишина, лишь изредка нарушаемая тихими стонами.

     — Сюда, леди! — позвал вдруг Кей. — Здесь раненый, — и, упреждая вопрос, сразу же продолжил: — Мальчишка-пикт говорит, это сын их короля!

     * * *

     — Дядя Тало, дядя Тало!

     Какой знакомый голос... А, это же Мор, сын Некту, младшей сестры, взявшей себе в мужья Ру Однорукого. Славный паренек!..

     Талорк попробовал приподняться — и тут же острая боль пронзила бок, а перед глазами замелькали ослепительно-белые искры. Едва сдержав стон, он вновь опустился на твердую каменную плиту. Увидел прямо перед глазами расколотое бронзовое кольцо, увитое бронзовым же плющом, — обломок рухнувшей люстры. Дотронулся рукой до покрытых темной запекшейся кровью камней церковного пола. И только теперь окончательно сообразил, где он находится и что произошло. Бат, собор, бой с нортумбрийцами, удар копьем... Хорошо, что на нем была кольчуга: спасла!

     Приподнялся опять — теперь уже осторожно. Осмотрелся вокруг. И вновь застонал — уже не столько от боли, сколько от отчаяния: увидел рядом с расколотой люстрой свой меч, верный Тимисто — лежащий на полу, бессильный, изувеченный, переломленный у самой рукояти. Тут же в памяти всплыл громкий взволнованный шепот Этайн: «У вас меч в порядке?» Вот и сбылось пророчество звероухой девочки!

     — Всё хорошо, дядя Тало, — торопливо зашептал Мор. — Изменники — кто убит, кто пойман. В городе камбрийцы Хранительницы. А нам сам Господь пришел на подмогу!

     Но Талорк думал о другом. О несделанном деле. О невыполненной миссии.

     Морской змей обвивал голову Старой Лигах, воротником охватывал ее шею, свешивался с плеча. Хотя Талорк и понимал, что иссиня-черное туловище чудища искусно сплетено из окрашенных вайдой волос, а голова всего лишь вытатуирована на лице жрицы, змей казался ему настоящим, живым — и очень злобным.

     Талорк склонился перед служительницей Донна низко, до земли, в точности как требовал древний обычай.

     — Выслушай меня, Мать Лигах! Я, Талорк, сын Мэйзгемм, королевы Фортриу и всей Альбы, пришел к тебе за советом и помощью. Белый бык...

     — Пусть бык еще поживет, — не дослушав, сварливо перебила жрица. — Мекк-Миль, спящий на острове, не примет твою жертву, сын бритта! Впрочем, если хочешь — попробуй предложить ее своему Распятому!

     И, злорадно хохотнув, повернулась спиной.

     — Идем отсюда, родич! — верный Кинге осторожно дотронулся до руки Талорка. — Говорил я тебе: не ищи помощи у Одор-ко-Монгфинд! Им наши беды — только в радость.

     В тот же миг Старая Лигах обернулась.

     — Ишь какие торопливые, — промолвила она, брезгливо выплевывая слова. — «Только в радость»... Проси́те помощи у Среброрукого! Твои предки, полубритт, звали его Нуддом.

     И, хлопнув дверью, скрылась в хижине.

     — Мор... — позвал Талорк. Получилось совсем тихо: каждый глубокий вдох оборачивался острой болью в боку.

     Но племянник все равно услышал. Откликнулся сразу же:

     — Всё будет хорошо, дядя Тало! Камбрийцы — они помогут! Вот-вот придет лекарь из Ордена...

     Талорк невольно поморщился: ох, не о том думает мальчишка! Спасибо, хоть не стал уговаривать потерпеть...

     — Морлео!

     — Да, дядя.

     — Подойди! Выслушай.

     Мор послушно подбежал, склонился над ним. Плащ разорван, щека в засохшей крови. Но иноземный меч с чудны́м именем вроде бы цел, висит на поясе.

     Превозмогая боль, Талорк чуть приподнялся. Выговорил с усилием:

     — Видно, тебе одному идти к храму Нуады!

     — Нуады?.. — голос Мора дрогнул. — Хорошо, дядя!

     — Теперь слушай внимательно! Доберешься до Лондиниума. В развалинах старого города отыщешь храм с жертвенником Марса Ноденса — так римляне называли Среборукого. А потом...

     Попытался добраться до ворота. Не получилось: стоило приподнять правую руку, как бок вновь отозвался мучительной болью. Однако справился левой рукой. Нащупал на груди тесемку, потянул. Запястья коснулось тяжелое золотое кольцо.

     Протянул Мору ладонь.

     — Срежь и возьми! Оставишь его там — Нуаде в дар. Если примет — может быть, смилуется, вернет разум нашему королю!

     — Да, дядя... Спасибо!

     В полумраке блеснул клинок. Тесемка ослабла и тут же выскользнула из руки, упала на пол.

     — Иди же, Мор!

     Морлео молча кивнул, поднялся. Однако уходить не спешил. И стоял неподалеку, пока в воротах собора не появились двое камбрийцев в белых плащах Ордена Милосердия.

     Талорка долго несли на носилках — сначала через площадь, потом по узким незнакомым улицам. В лицо светило нашедшее прореху между тучами солнце, заставляло жмуриться. Носилки колыхались, размозженный бок отзывался болью на каждый шаг, в плечи и в затылок упиралась жесткая высокая подушка — но всё это уже не имело никакого значения. Слушая ласковый, убаюкивающий голос едва поспевавшей рядом молодой лекарки, Талорк пытался убедить себя: он сделал все, что мог — а остальное зависит уже не от него. Однако спокойнее на душе все равно не становилось. Перед глазами стояло лицо племянника — усталое, измазанное в грязи, с рассеченной окровавленной щекой... За что Мор его поблагодарил? За доверие? Или, может быть, за жизнь: вообразил сначала, что его посылают на заклание? Только вот так ли далеко было это от истины? Пробираться больше полусотни миль через враждебные саксонские земли — опасное испытание даже для бывалого воина.

     Мрачные мысли не оставляли Талорка всю дорогу. Лишь в госпитале, после того, как заправлявший там лекарь, пожилой худощавый камбриец в монашеской рясе, заставил его выпить целую склянку резко пахнущего зелья, боль, и телесная, и душевная, немного притупилась. А потом Талорк провалился не то в забытье, не то в тяжелый сон без сновидений.

     * * *

     Камбрийцы-спасатели в белых орденских плащах скрылись за поворотом одной из соседних улиц, и Морлео остался один посреди площади. Напряжение, не отпускавшее его с самого боя, наконец схлынуло — но на смену ему пришло нечто худшее: растерянность, граничащая с отчаянием. Разлука с дядей Тало воспринималась даже больнее, чем гибель Фиба и Кинге. А впереди предстоял далекий путь — и оттого, что цель его наконец прояснилась, легче не стало. Странствовать в одиночку Морлео еще не доводилось.

     От раздумий его отвлек раздавшийся за спиной вроде бы знакомый голос:

     — Сэр Морлео мекк Ру!

     Морлео удивленно обернулся. Окликнувшая его женщина, черноволосая, коротко стриженая, одетая по-воински, действительно оказалась знакомой — правда, совсем недавней. Впервые он увидел ее в здешнем христианском храме вскоре после боя с англами: она появилась в сопровождении двух рыцарей следом за молодым камбрийцем. И именно она распорядилась отыскать для дяди Тало спасателей Ордена Милосердия. Тогда Морлео был ей искренне благодарен. А теперь недоумевал. Как эта женщина оказалась рядом, когда успела подойти, почему он, с малолетства обученный искусству разведчика и следопыта, ничего не заметил? Это было странно, даже обидно — и уж точно удивительно. Но еще более удивительным казалось другое: она откуда-то знала его имя! И почему-то назвала его «сэром» — как доблестного рыцаря, как прославленного героя.

     Между тем женщина заговорила опять — по-гаэльски, с заметным бриттским акцентом:

     — Позвольте задать вам вопрос, доблестный воин Альбы!

     Морлео вздрогнул. Почувствовал, как к лицу приливает кровь. Рука непроизвольно потянулась к поясу, к рукояти Сувуслан. «Доблестный воин Альбы» — когда-то именно так его величала Шенга, жена вождя скоттов: насмешливо, презрительно, издеваясь над беспомощностью пленника, над его позором.

     Глупостей Морлео все-таки не натворил, за оружие не схватился. Сначала руку удержало привитое с детства почтение к женщинам — его не сумела разрушить даже высокомерная и злобная Шенга. А потом он поймал взгляд черноволосой бриттки — честный, открытый. В этом взгляде читались уважение и, может быть, сдержанное любопытство — но определенно не насмешка и не желание унизить.

     Движение его руки бриттка все-таки заметила. Однако не выказала ни испуга, ни враждебности. А просто кивнула:

     — Да, как раз о вашем мече я и хотела спросить. Откуда он у вас?

     Морлео нахмурился. Снова вспомнился гаэльский плен — теперь уже не насмешки, а долгие и не менее унизительные допросы. И снова удалось сдержаться. Ответил с достоинством:

     — Он достался мне честно, леди!

     Бриттка вздрогнула. И тут же задала новый вопрос:

     — Воинская добыча?

     Мотнул головой.

     — Нет. Дар.

     — Дар? — переспросила бриттка. — Чей?

     Женщина почему-то вызывала доверие. И все-таки Морлео решил остеречься: кто знает, сто́ит ли кому-либо еще знать о его встрече с леди Этайн! Неспроста же прекрасная сида была одета тогда как простая ирландка, неспроста переиначивала свое имя, неспроста прятала уши!

     И, виновато склонив голову, он угрюмо произнес:

     — Подарившая не хотела, чтобы я называл ее имя. Я не смогу вам ответить. Простите, леди!

     Бриттка вздохнула.

     — Сэр Морлео, что ж, это ваше право. Cкажите лишь одно: эта юная леди — она заходила с вами в город?

     Он снова мотнул головой.

     — Нет, по счастью. Дядя Тало простился с ней в «Белом Олене».

     Ответил — и вздрогнул. Понял: проговорился. Встрепенулся — да было уже поздно.

     А бриттка вдруг улыбнулась — ласково, совсем по-матерински:

     — Вы не сказали ничего лишнего, доблестный сэр Морлео. И все равно очень мне помогли, спасибо вам! А я уж точно не враг ни леди Этайн, ни славной Орли Ни-Кашин. Леди Хранительница отправила меня сюда, чтобы найти их и спасти.

     И тогда Морлео, чувствуя, как уходит прочь не оставлявшее его всё это время напряжение, устало улыбнулся в ответ.

     Глава 34. Правда и неправда

     — Этнин, ты что! Тут же страсть как высоко!

     Танька вздрогнула, оборвала песню. Обернулась. И замерла.

     Орли в алом саксонском платье, с растрепанными рыжими косами застыла, подсвеченная костром. Высокое пламя за ее спиной яростно гудело и трещало, в дымном вихре кружились сонмы алых искр, уносясь в небо, теряясь среди бесчисленных звезд. Волосы Орли сияли красной медью, и она казалась живым воплощением огня, явившейся к смертным Бригитой. Зрелище это было настолько красочным и величественным, что у Таньки захватило дух.

     А Орли, ничего не подозревая, замахала рукой:

     — Идем лучше к нам! Тут Гвен всех лепешками угощает. Вкусные, с ягодами со здешними душистыми!

     Тут же наваждение спало, образ огненной богини рассыпался. Танька вздохнула, нехотя кивнула. И поплелась к костру. Присоединяться к сидевшим возле огня не хотелось. На лепешку Танька не рассчитывала: свою долю она получила уже давно. А смотреть, как другие лакомятся угощением, и глотать слюнки — удовольствие так себе.

     Первой, кого Танька увидела у костра, оказалась Гвен: та устроилась у самого огня и шевелила горящий хворост длинной кривой палкой. Господин Эрк с важным видом восседал позади жены, держа в одной руке кусок лепешки, а в другой — большую оловянную кружку. А чуть в стороне на клетчатом, похожем на пиктский пледе примостилась Санни.

     Заметив подошедших Таньку и Орли, Санни приподнялась, расправила плед. Улыбнулась:

     — Садитесь! Тут троим места хватит и еще останется!

     Устроилась Танька уютно: между Санни и Орли. Правда, тут же устыдилась своей торопливости: вот, плюхнулась самая первая, подругу не подождала! А потом стало и вовсе неловко. Потому что Гвен вдруг протянула ей большой ломоть лепешки — чуть ли не всю целиком.

     — Угощайтесь, леди! Это Робин отказался: кисло ему, видите ли!

     Тут только Танька и сообразила: а Робина-то у костра и нет! Повертела головой по сторонам — но нигде его не нашла и даже никакого шороха поблизости не услышала.

     — Вы ведь Робина ищете, леди? — подал вдруг голос господин Эрк. — Так он за дорогой следить ушел. Вот же неугомонный — сразу видно сидову кровь!

     Орли вдруг тихо вздохнула. Эхом отозвалась ей Гвен. Эрк привстал, удивленно посмотрел сначала на одну, потом на другую.

     — Вы что, девочки?

     — Да ничего, ничего, Эрк, — поспешно отозвалась Гвен. — Не бери в голову. О своем мы.

     Эрк хмыкнул, пожал плечами. Потом опустился прямо на траву рядом с расстеленным плащом, задумчиво свесил голову. Гвен продолжала смотреть на него — настороженно, испуганно. И от этого взгляда Таньке вдруг стало неуютно. Тут же под ребром заворочался «цензор», словно бы она собралась солгать.

     Лгать Танька, конечно же, не собиралась. Вот только... Не дай бог начнет сейчас господин Эрк рассуждать о волшебной крови у Робина да у себя — сможет ли она тогда промолчать, не встрянет ли со своей сидовой правдой? А ведь ей-то господин Эрк поверит точно, да и Робин тоже. И что тогда будет — лучше и не думать!

     Между тем возле костра воцарилось напряженное молчание. Казалось, все смотрели на сиду — и Гвен, и Орли, и даже вроде бы не посвященная в эти тайны Санни. Разве что Эрк так и сидел с опущенной головой, погруженный в какие-то свои думы.

     Первой опомнилась Гвен: вперилась вдруг в мужа грозным взглядом, принялась выговаривать ему, как непослушному ребенку:

     — Ты куда это уселся? Простудиться хочешь?

     Тот недовольно засопел и вместо того, чтобы попросту пересесть, пододвинул плащ, принялся подсовывать его под себя.

     А Гвен тут же торопливо заговорила, обращаясь к Таньке:

     — Ой, леди... Я же вам ту историю про могилу Талиесина так и не рассказала!.. Да вы лепешку-то ешьте, не стесняйтесь!

     Танька кивнула, покорно отщипнула от лепешки кусочек, положила в рот. И приготовилась добросовестно слушать. По правде говоря, она предпочла бы отложить этот рассказ на потом: сейчас в голову ей лезли совсем другие мысли. Но надо же было помочь Гвен увести разговор от опасной темы!

     — Так вот, случилось это давным-давно, когда и Эрк, и Робин были совсем молодыми, а я — так и вовсе девчонкой, — начала между тем рассказ Гвен. — Отец мой жив был еще, да и почтенный Пиран на здоровье не особо жаловался, дальних странствий не боялся. Ну, и Робин тогда тоже с нами лицедействовал — это уж потом он от нас ушел, свою дорогу выбрал.

     — Не сам ушел Робин, а старик Пиран его прогнал, — вмешался по-прежнему мрачный Эрк. — Епископа испугался.

     — Да не гнал Пиран его! — упрямо мотнула головой Гвен. — Отругал — это да. Но вот гнать — о таком и речи не шло! И вообще, раз лучше меня знаешь — вот сам и рассказывай!

     — А и расскажу! — Эрк насупился еще больше, однако вдруг неожиданно резво поднялся на ноги — в одной руке кружка, в другой — остаток лепешки.

     Гвен посмотрела на Таньку и едва заметно улыбнулась. Та кивнула в ответ.

     — Случилась та история, — Эрк замолчал на мгновение, важно обвел взглядом сидевших у огня, — лет этак сорок назад, а то и поболе. Уж леди Хранительница точно еще не явилась...

     «Мама еще не явилась... Нет, тогда еще не мама, тогда еще Учитель в ее теле. Но ведь, значит... — неожиданная мысль поразила Таньку, ужаснула ее. — Значит, не было той истории на самом деле: всё создатели-Сущности придумали! Придумали — да и вложили людям в головы, заставили их поверить, что это случилось с ними на самом деле!»

     Вновь в Танькином воображении возник поддельный тулмен возле Кер-Сиди — но теперь он показался даже не самой большой ложью. Тулмен, по крайней мере, был осязаем, в него можно было забраться, в нем можно было потрогать стены и утварь, в нем можно было бы при желании даже поселиться. Да и вообще, она ведь все-таки обустроила его, сделала хотя бы чуточку настоящим! А поддельная память — это совсем другое: ее и не потрогаешь, и не оживишь...

     — Времена были тогда не чета нынешним, — вещал между тем Эрк, степенно расхаживая возле самого костра. — Старый Пиран Робина выгнал или он сам ушел — сейчас уже и не поймешь: одного на свете нет, а другой отмалчивается. А тогда Робин с нами по одним дорогам странствовал, из одного котла ел. Актером, надо сказать, он был на все руки: в комедиях кого только ни представлял — хоть короля, хоть пастуха, хоть ученого монаха — да еще и на пибгорне играл. Честно говоря, без Робина у нас бы и половины тогдашней выручки не было...

     Эрк оборвал рассказ, всплеснул пухлыми руками. И заговорил совсем иначе: торопливо и как-то виновато:

     — Ох, не о том я речь веду! Историю ту я ведь сам заварил, не Робин. Молодой я был, глупый совсем. Пару комедий написал — ну, и возомнил себя поэтом не меньшим, чем сам Анейрин. Сейчас-то комедии те вспомнишь — аж совестно становится. А тогда... — он вздохнул, перевел дух. — Вот как дело было. Приехали мы как-то раз в Кередигион. Остановились возле Аберистуита — думали показать там пару мимов на римский лад. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Только нашли подходящее место, только лошадей выпрягли — откуда ни возьмись, является Гервон ап Дилан из Порт-Эсгевина! Идет, как и положено барду — с крутом за спиной. А надо сказать, гвентские Вилис-Нейрины того самого Анейрина в своем клане числили, даром что он был северянином из Гододина. И, должно быть, числили все-таки не зря: славных бардов среди них всегда было немало, а уж и старик Гервон, и сын его Овит — точно не из последних.

     Услышав знакомое имя, Танька встрепенулась. Овит ап Гервон, бард из Кер-Леона, — тот самый, подаривший ей свою арфу! Тут же из головы ее вылетели все размышления о правде, о лжи и о поддельной памяти, а перед глазами как наяву предстали пиршественная зала «Золотого Козерога», Плегга за стойкой, Морлео, размахивающий кулаками... Как же тесен все-таки мир!

     — Увидел я его — глазам своим не поверил, — рассказывал тем временем Эрк. — От Порт-Эсгевина-то до Аберистуита пешком идти дней пять, не меньше — и то если всё удачно сложится. Сначала подумал я даже, что обознался. Однако бард сам подошел к нашему Пирану, заговорил. Как я гвентский выговор услышал — сразу все сомнения отпали. Вскоре всё и разъяснилось. Оказалось, Артлуис ап Артводу, тогдашний король Кередигиона, объявил состязание поэтов и музыкантов. Позвал всех — и бардов, и игроков на круте, и арфистов. А победителю посулил ни много ни мало стул из чистого серебра. Ну, почтенный Гервон и не утерпел, пустился в путь. Правда, как он обратно собирался с этим стулом возвращаться, я до сих пор ума не приложу: по лесам в те времена разбойники рыскали вовсю — и свои, камбрийские, и пришлые. Понятно, что ни бритты, ни ирландцы барда бы тронуть не посмели, да только вот саксу на это звание наплевать!

     Эрк сделал паузу, обвел слушательниц взглядом, усмехнулся.

     — Я-то и сам почтенного Гервона ничем был не лучше. Как про тот серебряный стул услышал — покой потерял. Дай-ка, думаю, тоже испытаю судьбу. Только гвентец за городскими воротами скрылся — я к Пирану и подкатился. Дозволь, говорю, подменышу Эрку тоже поучаствовать в состязании. Тот в ответ лишь плечами пожал: мол, хочешь — участвуй, да и отвернулся. Это уж я потом понял, отчего он такой хмурый был: все наши надежды прахом пошли! Кому будет дело до наших представлений, когда весь город только о королевском состязании и говорит! Не только магистр Пиран, все это смекнули, один я балбесом оказался.

     Произнеся это, Эрк скорбно покачал головой, развел руками, многозначительно хмыкнул. Возле Танькиного уха вдруг раздалось тихое сдавленное фырканье: похоже, Орли едва сдерживала смех.

     — А тогда собрался я на это состязание в самом лучшем расположении духа, — продолжил рассказ Эрк. — Побрился, оделся в самое лучшее, голову причесал — и отправился ко дворцу. Иду по городу, люди меня рассматривают — ну, да мне не привыкать. Улыбаюсь им в ответ — будто на представлении. А сам думаю: вот когда коротышка-подменыш серебряный стул из дворца понесет — еще не так удивятся! — Эрк перевел дух, улыбнулся. — Сначала я и правда храбрился. Однако как ко дворцу подошел к королевскому — оробел маленько. Думаю, сейчас меня и на порог не пустят. Но обошлось — правда, посмеялись стражники от души.

     Эрк прервал рассказ, скорчил страдальческую гримасу, вздохнул. Продолжил вполголоса, будто не хотел признаваться, да пришлось:

     — Ну, а в тронном зале у меня и вовсе душа в пятки ушла. Королей-то я тогда прежде еще и не видывал — а тут и сам Артлуис, и королева, и сын их, принц Клидог. А неподалеку от короля — целая толпа: кто с крутом, кто с арфой, все высоченные, бородаты́е — сразу видно, настоящие барды. И вот смотрю я на них снизу вверх, а в голову только одно и лезет: ну какой я им соперник! Росту с локоть, на губах молоко не обсохло — а чтобы настоящим бардом считаться, надо девять лет учиться. Однако и отступать неохота. Ко всему еще я в толпе опять Гервона углядел — тот, конечно, раньше меня во дворец явился. Ну, и он меня тоже заметил — вижу, ухмыляется. А Гервон, надо сказать, у нас на представлениях бывал и в Кер-Леоне, и в Босвене, и в Кер-Тамаре, так что мои песенки слыхивал не раз. Ну, думаю, плохо дело: раз гвентец так на меня смотрит, значит, ни во что он мои стихи не ставит. И такая досада меня разобрала! Но и раззадорился я тоже. Стою — а в голову сами собой слова к новой песне приходят, хоть король еще заданий даже и не объявил. И так складно у меня получается, что сам себе удивляюсь. Опомниться не успел — а уж половина песни сочинилась: хоть сейчас пой!

     Эрк помолчал, хитро посмотрел на слушательниц. Потом неторопливо продолжил:

     — А вскоре и фанфары заиграли. Барды — те разом все замолчали, к королю повернулись, ну, и я тоже. Смотрю, Артлуис с трона поднимается, нас всех оглядывает. Одному улыбнется благосклонно, на другого посмотрит хмуро, на третьего так зыркнет, что тот побледнеет. А как до меня добрался — поморщился, да и отвернулся.

     Голос рассказчика вновь смолк. В наступившей тишине, нарушавшейся лишь шелестящей трелью кузнечика да далеким криком ночной птицы, вдруг испуганно охнула Орли.

     — Ну, и зря ты всполошилась, девчушка, — Эрк лукаво глянул на ирландку, хмыкнул. — Ничего дурного мне кередигионский король тогда не сделал. Ну, не показался я ему — так не казнить же из-за этого! А Артлуис подождал маленько, с королевой о чем-то перемолвился — да и объявил наконец все три задания. И оказались они про одно и то же — про правду и неправду.

     Последние слова Эрк выговорил с каким-то особенным нажимом, так что Танька даже встревожилась: а вдруг он тоже о чем-то догадывается, вдруг заговорит сейчас про ненастоящую память, про большой обман?! Встревожилась — и по-настоящему испугалась: у нее перехватило дыхание, а сердце на мгновение замерло и тут же бурно заколотилось.

     Но тревога оказалась напрасной: нет, Эрк имел в виду совсем другое.

     — Вот тут я, по правде сказать, задумался крепко, — продолжил он, загадочно улыбнувшись. — Это ведь сказать легко — «сочини про ложь», а если ты в ней ничего не смыслишь? Я-то ведь никогда в жизни не врал, как славному народу и полагается!

     И тут вдруг Орли встрепенулась. Шепнула тихонько Таньке на ухо:

     — Слушай, холмовая... А как же представления-то эти? Я вот там немой женой была, а на самом-то деле я ведь не немая! Учили-то меня лицедейству они с Гвен!

     «Тихонько», по правде говоря, у подруги получилось так себе: Танька аж подпрыгнула от резкой боли в ухе, тут же сменившейся противным звоном. Спохватившись, Орли отшатнулась, ахнула. Зашептала виновато и испуганно:

     — Ой, прости, совсем я про твои уши забыла...

     — Что случилось, подружка? — вскинулась Санни. Оборвав рассказ, растерянно замер возле костра Эрк. На ноги поднялась Гвен, осторожно подобралась к Таньке. Дотронулась до ее плеча.

     — Вам нехорошо, леди?

     — Нет-нет, госпожа Гвен, — поспешно отозвалась сида. — Всё в порядке — а это пустяк совсем.

     Гвен недоверчиво посмотрела на нее — сжавшуюся в комочек, держащуюся за ухо — однако ничего больше спрашивать не стала, лишь молча кивнула.

     — Да это я Этнин напугала, — огорченно призналась Орли, — в ухо ей громко крикнула. Я не хотела, честное слово... Только я запуталась совсем. Ну ладно Робин: мне Этнин про него еще в британских землях объяснила. А господин Эрк — он же и вправду... Ой! — Орли вдруг запнулась, замолчала.

     Гвен тихо вздохнула, Танька молча отвела глаза.

     — Что это вы там Робина помянули? — из-за спины Гвен выглянул растерянный, недоумевающий Эрк.

     — Ну, — промямлила ирландка, — я о том, кто он по рождению... — и вновь испуганно замолкла.

     — Да я хотела объяснить, почему Робин клановой ленты не носит, — поспешно вмешалась в разговор Гвен.

     — А... — протянул Эрк. — Ну, это-то просто. Нету у Робина клана никакого: мать-то у него родом с континента, то ли из франков, то ли из фризов. Гвентские десси — те Робина за своего тоже не признали, хоть и рожден он от ирландского сида. Так оно и немудрено. Что бы там про десси ни болтали, а они, как и остальные ирландцы, считают свои родословные от Миля, а не от детей Дон.

     Тут уж Орли радостно подхватила разговор: закивала, принялась объяснять, от кого ведут род разные септы Дал Каш, рассказывать про Кормака Каша да про его отца Айлиля Одноухого. А тем временем стал потихоньку затихать назойливый звон в несчастном Танькином ухе. Только вот на смену звону в голову сиде полезли не менее назойливые мысли. Слушая вполуха рассказ подруги о мудрых вождях и храбрых воинах былых времен, Танька размышляла совсем о другом — о сидовой лжи и правде. Верили же люди, что сиды не лгут — а правда ли это? Вот мамин Учитель — он же умел сказать неправду, если так было нужно. Но Учитель, в сущности, и не был сидом: ведь тело — это одно, а душа — совсем другое. И кто знает, может, как раз из-за раздрая между телом и душой, а вовсе не от недосыпа и неправильной еды, и произошло то самое обновление, после которого Учителя не стало, а мама осознала себя? Зато мама — уж она-то точно говорила одну лишь правду!

     «И если бы наш друид не придумал отвести в Кашел ту корову, не перехитрил бы короля Осрайге, то пришлось бы нам оставить и Мунстер тоже», — тихий голос Орли прорвался сквозь мысли сиды, но не перебил их, лишь развернул в другом направлении. История, которую рассказывала сейчас подруга, показалась Таньке совершенно незнакомой. Однако в памяти ее всплыл вдруг деревянный конь, будто бы оставленный возле ворот Трои хитрыми греками. А потом в воображении нарисовалась еще одна картина: свинцово-серая стылая Хабрен, кружащийся в воздухе снег, покрытое пожухлой мертвой травой поле, военный лагерь возле осажденного вражеского города — и мама, старательно выводящая на мятом пергаменте странные, непонятные слова. Не подделай она тогда саксонское письмо, не подбрось его в Кер-Глоуи перед штурмом — сколько полегло бы камбрийцев под его стенами!..

     Орли всё говорила и говорила — торопливо, глотая слова, то и дело сбиваясь на гаэльский, и при этом совсем тихо: должно быть, боялась еще больше навредить Танькиным ушам. Теперь она уже не рассказывала про ирландскую старину, а рассуждала о вещах куда более насущных:

     — Ох, бедный Робин! Без клана-то жить плохо совсем: случись что — кто поможет? Вот, помню, как-то раз у нас в Иннишкарре...

     Что именно приключилось тогда у Орли на родине, Танька уже не узнала. Вмешалась Гвен — махнула рукой, рассмеялась:

     — Ой, да брось! Нам, лицедеям, к такому не привыкать! Многих ведь славных мимов по молодости из кланов поизгоняли: даже магистр Пиран такого не миновал. И ничего: выжили как-то. Мы, считай, сами себе клан!

     А потом и Эрк включился в разговор — закивал важно:

     — Всё верно говоришь, Гвеног. А сейчас-то и вовсе времена другие настали. Вот Родри, Робинов сынок, ума наберется, колобродить перестанет да жену приведет — глядишь, и утвердит им леди Хранительница новый клан. Вы только вслушайтесь, как звучит-то: Плант-Робин!

     Название будущего клана Эрк произнес по-особенному: медленно, протяжно, словно бы перекатывая слово во рту и явно наслаждаясь его звучанием. А затем, хитро посмотрев на сгрудившихся вокруг сиды подруг, поинтересовался:

     — Ну что, девчушки, передохнули? Дальше-то про наши посиделки у короля Артлуиса рассказывать?

     Гвен одобрительно кивнула, поудобнее устроилась на пледе, прикрыла глаза. По всему чувствовалось, что она слышала этот рассказ бесчисленное множество раз, давно выучила его наизусть — и все равно была готова слушать снова и снова. Танька тоже на мгновение наклонила голову — совсем чуть-чуть. Эрк тут же весело отозвался:

     — Ну, раз так — тогда слушайте и не жалуйтесь!

     Отступив к костру, Эрк немного постоял с задумчивым видом, прошелся в одну сторону, затем в другую — и наконец остановился точно напротив сиды.

     — Так во́т, девчушки, — заговорил он опять важно и неторопливо, — стал объявлять нам Артлуис задания на выбор. Сначала назвал только одно: сочинить оду — да не какому-нибудь там великому королю, а само́й правде. Вижу, засуетились барды — точь-в-точь как муравьи в разворошенном муравейнике! Кто друг с другом перешептывается, кто молча струны перебирает. Гвентец — тот в сторонку отошел и себе под нос что-то бормочет — сочиняет, значит. Ну, а я что? А я свои старые стишки вспоминаю. У старого Пирана ведь как было заведено: одинаково одну и ту же комедию мы никогда не играли. Хоть Плавта ставим, хоть Теренция, хоть кого-нибудь из наших — а всякий раз непременно что-нибудь да переиначим или новое добавим. Публика ведь что любит? А любит она, когда в славных героях узнаёт себя, а в дурных — своих недругов. Вот мы и старались. Так же, Гвеног?

     Гвен, не открывая глаз, задумчиво кивнула.

     — Скопилось у меня к тому времени таких стишков-добавок преизрядно, — продолжил Эрк. — Были среди них и хвалебные — только вот не настоящие, а так, шуточные: о добром эле да о девичьей красоте.

     — Так, значит, и ода мясу — тоже?.. — разочарованно вздохнула Танька.

     В ответ Эрк загадочно хмыкнул, потом все-таки помотал головой. Но пояснять ничего не стал, просто продолжил рассказ:

     — Вижу, не склеить мне из этих кусочков ничего. Ладно, жду дальше. Думаю: у меня же половина песни в запасе есть — только что сочиненная. Она, конечно, тоже не о том — так ведь у Артлуиса еще два задания осталось!

     Эрк замолчал, сосредоточенно почесал макушку. А потом, гордо вздернув подбородок, провозгласил: — И ведь угадал я: во втором задании король как раз песню и пожелал. И если оду он велел посвятить правде, то песню сочинить — наоборот, о лжи. Только вот... — Эрк печально развел короткими, похожими на детские ручками: — Не помогло мне это совсем. Мало песню сложить — надо ее еще и исполнить. А с исполнением-то как раз заковыка и вышла. На представлениях ведь как было: моим песням непременно кто-нибудь на пибгорне подыгрывал — то Франсис, то Робин, то, — Эрк краем глаза хитро посмотрел на дремлющую Гвен, — сам почтенный Мадрон ап Маррек. А тут-то я один! Ну, а какой из меня музыкант? На пибгорне я с горем пополам сыграть могу, да только петь с рогом у рта не получится никак — тут уж либо одно, либо другое. А ни на круте, ни на арфе я играть так и не выучился: их под мой рост-то и не подберешь!

     Тут Эрк весело улыбнулся — а Орли печально вздохнула.

     Вздох этот, похоже, рассказчик расслышал. Запнулся на миг, однако не сбился. Тут же ирландке подмигнул — да и продолжил как ни в чем не бывало:

     — Ну, подумал я немного — да и решил: обойдусь и без крута, и без арфы! И вот набрался я смелости, да короля и спрашиваю: а можно, я просто так спою? Тут на меня все зашикали — и барды, и рыцари, и епископ — тот тоже на состязание явился. А принц Клидог так на меня глянул, что я чуть дар речи не потерял.

     — Ох!.. — вырвалось у Орли.

     Эрк помолчал, явно наслаждаясь произведенным впечатлением. И, усмехнувшись, продолжил:

     — Ну, я-то все-таки говорить не разучился, а вот гвентец... Смотрю, стоит почтенный Гервон весь бледный, губами шевелит — а изо рта у него одно лишь шипение, как у змеи. Я даже...

     Орли опять не утерпела, перебила рассказчика:

     — А король, король-то что?

     — Тс-с-с! — не выдержала до сих пор молчавшая Санни. — Рассказывать же мешаешь! — и вдруг, запнувшись, смущенно шепнула: — Ой, прости, пожалуйста.

     А Эрк лишь довольно ухмыльнулся:

     — Артлуис-то? Ну, старый кередигионский король не чета своему сынку был — без нужды не гневался! В первый раз он поморщился, во второй — расхохотался. А как отсмеялся — сразу и назвал третье задание!

     И он вновь оборвал рассказ.

     На этот раз Эрк молчал долго, с загадочным видом поглядывая то на Таньку, то на ее подружек.

     — А я-то надеялся, что вы меня расспрашивать приметесь, эх... — с деланным разочарованием произнес он, остановив взгляд, конечно же, на Орли. — Ну да ладно, я и без спросу рассказать могу. Вот знаешь ли ты, ирландка, что такое настоящий камбрийский пенильон?

     И Эрк так хитро глянул на Орли, что та пристыженно опустила глаза. А затем окликнул жену:

     — Эй, Гвеног, проснись! Ну что, тряхнем стариной?

     Гвен вздрогнула, открыла глаза, недоуменно посмотрела на Эрка.

     — Арфу неси — пора! — подмигнул тот.

     Вздохнув, Гвен поднялась. Уверенно прошла пару десятков шагов в сторону фургона, остановилась возле большого дуба — и здесь замешкалась. Осторожно, на ощупь, стала обходить дерево. Наткнулась на дышло фургона, взмахнула рукой, пошатнулась...

     Сначала Танька смотрела на Гвен с недоумением. Потом догадалась: да она же почти не видит в темноте после яркого света костра! Ну, вот только еще не хватало Гвен из-за этой самой арфы упасть и ушибиться! И, торопливо поднявшись, Танька поспешила на помощь.

     Подбежала к Гвен она, когда та уже вскарабкалась на передок фургона и, неловко шаря по пологу, пыталась отыскать вход. Запыхавшись, выкрикнула:

     — Госпожа Гвен, госпожа Гвен! Давайте я помогу!

     Гвен испуганно обернулась:

     — Ой... Это вы, леди?..

     Подержать полог приподнятым, пока Гвен копошилась в фургоне, извлекая арфу из кучи скарба, Таньке еще как-то удалось. Но стоило сиде протянуть руку, чтобы помочь Гвен выбраться наружу, как та окончательно смутилась:

     — Нет-нет, не надо, леди: невместно же вам!

     Конечно же, Танька не послушалась: осторожно подхватила тяжелый инструмент, потом подала Гвен руку. Та растерянно шепнула:

     — Спасибо, леди...

     Оказавшись на земле, Гвен тут же забрала арфу, потащила ее в одиночку, не дала помочь. «Невместно»! Вот словно не болтали они так славно прошлой ночью до самого рассвета, словно не лакомились вместе лепешками со смородиной!

     Добрела́ Танька до костра с опущенной головой, понуро плюхнулась на плед. Закружились вихрем в ее памяти воспоминания — Университет, родная «двоечка», приятели-однокурсники. Кажется, никто из них, даже подлиза Серен, не напоминали ей никогда ни о высокородном происхождении, ни о сидовских ушах — такое сочли бы чем-то неуместным, даже неприличным.

     Опомнилась она от звона струн. Подняла голову, повернулась на звук. Гвен, устроившись на пеньке и прижав арфу к правому плечу, подкручивала на ней колки. Странное дело: голос настраиваемой арфы, поначалу беспомощный, как у неопытного певца, потом всё более уверенный, быстро прогнал прочь досаду. Улетучилась обида, сами собой взметнулись вверх опустившиеся было уши. Конечно же, она непременно всё объяснит Гвен, прекратит это недоразумение!

     А потом Гвен заиграла. Нехитрая и вроде бы знакомая-презнакомая мелодия зазвучала под звездным небом, разнеслась по окрестностям. И тут же всё вокруг преобразилось, стало таинственным, чудесным, заколдованным — и равнина, и деревья, и люди. Едва различимый вдали пологий холм превратился вдруг в спящего дракона, огромного, величественного и почему-то совсем не страшного. Старый дуб обернулся могучим энтом, покинувшим свой заповедный лес, вышедшим к людям на свет костра и пристроившимся послушать неведомые ему камбрийские песни. А маленький, в половину обыкновенного человеческого роста, господин Эрк, обутый в огромные желтые башмаки... Да уж не спрятаны ли в этих башмаках покрытые курчавой шерстью ступни полурослика?! Вот наденет он сейчас себе на палец волшебное колечко да и исчезнет, растворится в воздухе!

     Казалось, колдовство арфы подействовало на всех. Притихла, прижавшись к Таньке, всегда такая неугомонная Орли. Санни вдруг осторожно поднялась на ноги и, вытянув шею, неподвижно застыла. Эрк тоже замер, и лишь губы его едва заметно шевелились в беззвучном, неслышном даже для сидовского слуха шепоте. И только Гвен, казалось, не изменилась: все так же прижимала она арфу к плечу и, самозабвенно зажмурясь, перебирала тонкими пальцами струны.

     Неожиданно руки Гвен замерли. Голос арфы на мгновение стих. Ослепительно улыбнувшись, Гвен тряхнула головой, так что из-за уха ее выскользнула и свесилась на щеку длинная прядь пышных черных волос, и вновь заиграла — чуть тише, чуть быстрее и вообще как-то неуловимо иначе. Аккорд, другой, третий — и тут вдруг мелодию подхватил Эрк, запел громким и неожиданно звучным голосом, растягивая слова:

     Как-то раз на ферме Брака

     Репка выросла, а в ней

     Вдруг нашлась его собака

     Через много-много дней.

     Эрк закончил куплет, замер. Перебивая звук арфы, вдруг хихикнула и тут же испуганно ойкнула Орли. Танька обернулась к подруге и невольно улыбнулась: та нетерпеливо ерзала на пледе и самозабвенно смотрела на певца во все глаза, приоткрыв рот от восторга. Зато Санни так и стояла неподвижно, как статуя, и только раскрасневшиеся щеки выдавали ее волнение. А волшебство музыки, несмотря на забавное содержание песни, и не думало исчезать: всё так же таинственно взирал на сиду сквозь приоткрытые морщинистые веки старый энт-дуб, так же роились над костром чудесными светлячками искры, так же загадочно мерцали звезды на отсвечивавшем серебром ночном небе.

     Между тем арфа Гвен, издав несколько звучных аккордов, вновь заиграла тише. И опять раздался голос Эрка, с самым серьезным и невозмутимым видом выпевавшего еще одну веселую нелепость:

     Раз воткнул проказник Йори

     В рыбку ветку по весне –

     Через год поймал он в море

     Семгу с деревцем в спине!

     Гвен перебирала струны и довольно улыбалась. А девушки — те от души веселились. Орли больше не сдерживалась, хохотала взахлеб. Санни тоже смеялась — сначала тихонько, совсем робко, потом всё громче и громче. Да и сама Танька прыснула в кулак, до того явственно предстала в ее воображении громадная рыбина, украшенная не просто деревцем — могучим раскидистым вязом. А Эрк закончил куплет и, пропустив пару аккордов арфы, запел следующий:

     От ворон спасая ниву,

     Клеем смазал иву Рис –

     Вместе с ивою ретиво

     Птички в небо унеслись!

     Куплет этот неожиданно оказался последним — и вовсе не по воле певца. Не успел Эрк перевести дух, как позади него откуда ни возьмись объявилась закутанная в рваный темный плед фигура.

     — Эй, Свамм! — раздался недовольный голос Робина. — Нашел время песни распевать!

     Жалобно тренькнув, замолкла арфа. Разом стих веселый девичий смех. А Робин возмущенно продолжил:

     — Вы что тут, с ума посходили? Я и так шерифовых кэрлов еле отсюда увел!

     И тут же развеялось волшебство, кончилась сказка. Не стало больше ни старого мудрого энта, ни спящего дракона, ни роя светлячков над костром. Да и сам костер вдруг потерял силу, померк, скукожился.

     Эрк вздрогнул, растерянно оглянулся. Испуганно вскочила, едва не уронив арфу, Гвен. Побледнев, ахнула Санни. А вдалеке, в той самой стороне, где виднелся еще недавно казавшийся спящим драконом лесистый холм, вдруг раздался пронзительный и протяжный крик неясыти.

     Робин мрачно покачал головой, пробормотал себе под нос:

     — Ох, и дурная примета...

     И тут же Орли дотронулась до Танькиного плеча, встревоженно зашептала по-гаэльски:

     — Этнин, Этнин, кто это? Сова?

     — Сова, — шепнула в ответ Танька и для убедительности добавила: — Конечно, сова. Рыжая50, большая — с ворону уж точно будет. Нам такую мэтр Финн показывал — она как раз в старом вороньем гнезде и сидела. А нас заметила — сразу крылья растопырила, клювом защелкала — того и гляди набросится! Мэтр Финн сразу нас от того дерева и увел.

     — Наверное, у нее там в гнезде птенчики были, — Орли вдруг повеселела, заулыбалась.

     А самой Таньке стало не по себе. Даже не из-за самого голоса неясыти, и правда жутковатого, но все же не настолько, чтобы по-настоящему его пугаться. Просто в последний раз она слышала этот крик, когда была в имении шерифа Кудды — как раз перед ночным разговором с монахами. А вспоминать такое кому захочется!

     Натужно улыбнувшись, Танька подхватила Орли под руку, повела к фургону, принялась нашептывать ей на ушко всякие интересности — чтобы успокоить то ли ее, то ли саму себя:

     — Те совы, что помельче — они летают тихо-тихо, люди их совсем не слышат. Наверное, это для того, чтобы и добыча их не замечала — ну, мышки там всякие, птички... А может, и для того, чтобы самим лучше слышать: видно-то ночью плохо, а охотиться все равно надо. А еще совы могут...

     — Знаешь, холмовая, — задумчиво перебила Орли. — Я ведь раньше их очень боялась. У нас рассказывали, будто бы в сову умеет превращаться Дигде, злая сида из Беры, — ее еще называют Кайлех... — и, запнувшись, решительно добавила: — А сейчас — совсем не боюсь, вот ни капельки!

     — А в Камбрии старики верят, будто бы мамин брат Гвидион превратил в сову изменницу Блодьювед, — подхватила Танька. — Ну, та своего мужа, а его племянника, чуть не погубила. И будто бы повелел тогда Гвидион, чтобы не видела она больше никогда солнечного света и все другие птицы клевали ее, если повстречают. Только, наверное, очень хитрая она была, эта Блодьювед. Мэтр Финн нам рассказывал, что сам не раз видел, как болотные совы охотятся средь бела дня, — выходит, научились они как-то обходить Гвидионов запрет. А вот что другие птицы сов не любят и гоняют — это самая что ни на есть правда. Ну, так а кто своих врагов любит-то?

     Орли задумалась.

     — Ну, так, может, это были другие совы, не родня той изменницы?

     — Может, — чуть подумав, согласилась Танька.

     * * *

     В фургоне царил полный разгром: выдвинутый в проход большущий сундук, опрокинутые корзины, разбросанные по полу предметы одежды. Орли, взобравшаяся первой, тут же зацепилась ногой за одну из корзин, потеряла равновесие — и непременно упала бы, да только Танька подоспела вовремя, поймала.

     — Ой!.. — только и смогла вымолвить ошеломленная сида. А Орли — та и вовсе будто онемела. Некоторое время она растерянно стояла посреди заваленного вещами прохода, устремив в стену невидящий взгляд. Потом ее глаза, должно быть, стали привыкать к темноте. Нагнувшись, Орли ощупала злополучную корзину, осторожно обошла ее и примостилась на Танькиной постели. Тут-то наконец к ней и вернулся дар речи.

     — Ох! Это сколько же времени порядок-то наводить! — выдохнула она, оглядевшись вокруг.

     — Неужели воры?.. — растерянно пробормотала в ответ так и стоявшая в проходе Танька. Нелепая, дурацкая мысль вдруг пробралась к ней в голову и принялась мучить: а вдруг кто-то позарился на ее дневник!

     — Да брось, холмовая! — отмахнулась Орли. — Это небось всё Гвенин рассыпала, пока арфу доставала.

     — Точно же! — Танька облегченно вздохнула, улыбнулась.

     Орли еще раз огляделась, вздохнула. Проговорила с сожалением:

     — А ведь и правда надо прибраться — а то точно кто-нибудь нос себе расквасит.

     — Я помогу! — горячо откликнулась сида. — Сейчас посветлее сделаю, подожди!

     И поспешила к выходу — откидывать полог.

     * * *

     Укладывать разбросанные вещи оказалось делом нелегким: правильные места для них никак не желали отыскиваться. К тому же Орли, несмотря на заглядывавшие в фургон крупные звезды и на свет догоравшего неподалеку костра, явно плохо видела и то и дело спотыкалась об валяющиеся на полу предметы. Но работа все-таки потихоньку продвигалась вперед.

     Пыхтя от натуги, они вдвоем заталкивали тяжеленный сундук на положенное место возле борта, когда в фургоне вдруг стало совсем темно. Ойкнув, Орли отпустила сундук, тот неожиданно громко стукнулся об пол. Фургон качнулся, под полом что-то звякнуло. Тут же за спиной у Таньки раздался удивленный возглас Гвен:

     — Ой, вы уже здесь, леди! А мы-то вас сыскались!

     Танька вздрогнула, обернулась. Гвен стояла перед входом и напряженно всматривалась внутрь фургона. Правая щека ее, подсвеченная алым отблеском костра, казалась бронзовой, как у статуи.

     — Госпожа Гвен... — растерянно пробормотала Танька в ответ. Странное чувство неловкости вдруг овладело ею, будто ее только что застали за каким-то дурным, постыдным занятием.

     А Гвен, должно быть только сейчас понявшая происходившее в фургоне, вдруг ахнула, всплеснула руками:

     — Да что ж вы делаете-то — меня Робин теперь и вовсе со свету сживет!

     — Робин? — еще более растерянно переспросила вконец запутавшаяся Танька. — За что?

     В ответ Гвен лишь вздохнула. И, отводя глаза, заговорила совсем о другом:

     — Там внизу Санни ждет. Нам бы с ней арфу поднять...

     Гвен говорила робко, подавленно. Нет, в происходившем все-таки было что-то неправильное! Понятно, что из господина Эрка помощник плохой, но почему худенькая хрупкая Санни и явно не очень сильная Гвен должны мучиться с тяжелым инструментом?

     — А Робин? Отчего он не поможет? — вырвалось вдруг у Таньки.

     — А с какой стати-то? — пожала плечами Гвен. — Не его же арфа!

     Ну вот что это такое — «не его арфа»! Да неужели же Робину так трудно предложить помощь Гвен? «Невместно» ему, что ли?

     И тут вдруг головоломка сложилась! Правда, легче от этого вовсе не стало — наоборот, накатила жгучая до слез обида. Судорожно вздохнув, Танька жалобно посмотрела на Гвен и вдруг выпалила звенящим как струна голосом:

     — Госпожа Гвен! Вот вы сказали, будто бы мне невместно помогать вам... Это же вас Робин надоумил, да? А вы послушались?

     Гвен вздохнула, опустила голову. Шепнула тихонько:

     — Я не хотела обидеть вас, леди. И Робин тоже не хотел, поверьте, — и смущенно замерла, устремив взгляд в пол.

     И снова, как уже бывало не раз, выручила Орли — крикнула из глубины фургона:

     — Гвенин, ты, часом, огонь не запалишь? Тут же темнотища — хоть глаз выколи!

     — Да-да, конечно же... — Гвен рассеянно кивнула, сделала несколько неверных шагов, добралась до борта — и вдруг засуетилась, принялась на ощупь разыскивать что-то в приделанном к нему ящике. — Вот же оно!

     «Оно» оказалось огнивом. Из кожаного мешочка Гвен извлекла сначала причудливое, изогнутое наподобие бараньих рогов железное кресало, потом отблескивающий желтым, явно из «золота дураков», кремень и наконец кусочек желтовато-бурого, похожего на сухую коровью лепешку трута. Вскоре внутренность фургона озарилась блеском оранжевых искр. Сначала Гвен старательно высекала огонь, потом долго-долго раздувала затлевший трут, и все это время лицо ее казалось Таньке сосредоточенно-напряженным, даже угрюмым. Но когда в лампе затеплился наконец желтый язычок огня, Гвен вдруг улыбнулась:

     — Ну вот! Видите, как теперь у нас уютно? Вот так, бывало, мы и сиживали вечерами: в животе от голода бурчит, а отец лампу засветит да под нее как примется рассказывать что-нибудь из былых времен — все и повеселеют.

     И сразу отлегло от сердца.

     А Гвен прежним, привычным уже мягким, добрым голосом продолжила:

     — А теперь и вы, леди, улыбаетесь — вот и славно!.. — и, вдруг запнувшись, испуганно воскликнула: — Ой, да там же внизу Санни с арфой стоит, меня дожидается — хорошо, хоть дождя нет!

     Втащить арфу в фургон Танька все-таки помогла. Гвен ее помощи больше не противилась, однако выглядела по-прежнему смущенной. А когда три подружки уселись вместе на Танькиной постели, Гвен устроилась отдельно на сундуке и задумчиво уставилась в пол, пряча глаза. Всё это тревожило Таньку, не давало ей покоя. Неужели Гвен так боится Робина? Но почему? Или, может быть, Робин тут уже ни при чем? Может, надо просто приободрить Гвен, сказать ей что-нибудь хорошее! Поразмышляв немного, Танька решилась:

     — Вы так чудесно играете на арфе, госпожа Гвен! Я вас слушала — и у меня перед глазами наши древние предания оживали — совсем как наяву. Мне бы так ни за что не сыграть!

     Но Гвен вовсе не приободрилась — наоборот, засмущалась еще больше: зарделась, спрятала глаза. И, в довершение всего, еще и Орли вдруг почему-то помрачнела, нахмурилась. Встревоженная, недоумевающая Танька некоторое время переводила взгляд с одной на другую, вслушивалась в их дыхание, словно надеялась расслышать в нем разгадку, — и наконец не выдержала:

     — Орли, что случилось?

     Та помялась немного, потом ответила с видимой неохотой:

     — Ну... Как ты про арфу заговорила, я обо всём и вспомнила: сначала о круитни, а потом о твоем гейсе. Что же тут хорошего-то?

     Теперь уже смутилась и сама Танька. Что все-таки вспомнила Орли? Тот злополучный глоток эля? Или все-таки ее признание о Морлео? Но укоризны в глазах у Орли не оказалось, было одно лишь участливое беспокойство, от которого Таньке сразу же стало чудовищно неловко, и даже проснулся вдруг «цензор», напомнил о себе привычным уже тычком под ребро. Сейчас и само то признание, и его причина казались такими глупыми, такими нелепыми! Не верилось даже, что произошедшее тогда случилось на самом деле, не было дурным сном.

     В довершение всех бед забеспокоилась еще и Санни — только, в отличие от Орли, она ведь наверняка ничего не знала о случившемся в Кер-Леоне и в Уэстбери! Неужели придется всё ей рассказывать? Ужас какой... Вдруг вспомнилось некстати, что Санни, как и Орли, приходилась роднёй Кайлу — разве что по мужу, а не кровной, ну так и что с того? А Санни, должно быть ни о чем не подозревая, всё расспрашивала ее, выпытывала:

     — Тебе опять нездоровится, Танни, да? И что у вас вообще стряслось?

     — Это я холмовую элем напоила, а ей нельзя, — призналась вдруг Орли.

     — А-а-а... — недоуменно протянула Санни. — Всего-то? Да помню я — ты же ведь мне и рассказывала. Но она же вроде никаких клятв не давала — так ведь, Танни?

     — Это тебе, может, и «всего-то», — фыркнула вдруг в ответ Орли. — А Этнин — ирландка, да еще и дочь сиды!

     — А я, между прочим, жена ирландца, — Санни вдруг вскочила на ноги, гневно сверкнула глазами. — И я тоже знаю гаэльские обычаи! Только вот леди Хранительница — жена камбрийца, а значит, Танни — никакая не ирландка, а камбрийка самая настоящая! И почему, скажи мне теперь...

     — У нее имя наше, гаэльское, вот! — перебила Орли и тоже поднялась.

     — Да при чем здесь имя? — запальчиво возразила Санни. — Вот у нас Медб учится — так она в камбрийском клане состоит, а имя носит ирландское — в честь своей бабки-десси. Но только никогда она себя ирландкой не называла!

     — Ну и позор, значит, этой вашей Медб! — выкрикнула Орли в ответ.

     А Танька растерянно смотрела, как ссорятся две ее подруги, и не знала, что предпринять. Не дай бог, мунстерская опять о праще вспомнит да Санни на поединок вызовет — вот что тогда делать?! А главное — было бы из-за чего спорить, из-за чего друг с другом ругаться: никакого же гейса на Таньке на самом деле нет! Только вот как объяснить это упрямице Орли, как доказать-то?

     Однако размышления эти вскоре были решительно оборваны. Перебивая крики переругивающихся подруг, на весь фургон раздался громкий твердый голос:

     — Так, девочки! А ну-ка быстро успокоились! Сейчас беды наделаете — потом будет не исправить!

     Танька вздрогнула, дернула ухом, удивленно подняла глаза. Таким голосом мама иногда остужала головы своим рыцарям, когда те начинали спорить о чем-нибудь не в меру горячо. Им же, наверное, отдавала приказы своей армии прославленная леди Вивиан. Но сейчас так заговорила Гвен. Величественная, словно сама Боудикка, грозно возвышалась она над стоящими друг против друга девушками, и глаза ее, казалось, метали молнии.

     Орли осеклась. Буркнула «извини», хмуро уставилась в пол. Опомнилась, похоже, и Санни: растерянно оглянувшись, она вдруг опустила голову, и уши у нее заалели как маков цвет. А Гвен, всё такая же непривычно суровая и властная, продолжила чуть тише:

     — А теперь слушайте! Сначала ты, Орли! Думаешь, у нас, у бриттов, гейсов нет? Еще и как есть! Что с того, что они называются у нас другим словом? Знаешь, например, как из-за такого «та́нэда» один наш король должен был держать ноги на коленях у невинной девы и чем это закончилось? Рассказать? Теперь ты, Суннйиву51! — и тут Гвен перешла вдруг на саксонский язык. Что́ втолковывала Гвен Санни, Танька уже не понимала, но та слушала с пунцовыми ушами, потупив глаза, как нашкодивший ребенок. А щеки у Санни так и остались бледными-бледными... Ну да, Гвен ведь поделилась с ней лицедейскими красками, чтобы замазывать синяки и ссадины! Только вот до конца спрятать их все равно не получилось, и через весь подбородок у Санни тянулась, проступая сквозь белила, огромная припухшая царапина. Эх, обработать бы ее как полагается, да только где теперь все Танькины целебные снадобья? Сгинули они в «Белом Олене» вместе с остальными вещами!

     — Форйи́ф ме, би́дде, — тихо прошептала Санни, совсем низко склонив голову.

     — Ну вот что с вами делать? Как дети малые! — вздохнула Гвен в ответ.

     Рядом с Танькой теперь уселась лишь Орли. Санни пристроилась было на постели напротив, затем перебралась на сундук и неподвижно замерла на нем, сжавшись в комочек. Худенькая, большеглазая, с ежиком светлых коротко остриженных волос, сейчас она изрядно походила на нахохленного птенца, замерзшего и несчастного. Впрочем, и Орли выглядела едва ли лучше: густо покрасневшая, как умеют только рыжие, она сидела с самым мрачным видом и теребила подол платья. И обе молчали, и Гвен замолчала тоже, и Танька не смела проронить ни слова — да и не знала она, что нужно говорить в таких случаях. Сквозь наступившее молчание сида отчетливо слышала не только дыхание, но и биение сердец — а еще звуки, пробивающиеся сквозь тонкие стены фургона: шелест кроны старого дуба, фырканье пасущейся неподалеку лошади и приглушенные голоса Эрка и Робина, настолько тихие, что даже чуткие Танькины уши различали в них лишь отдельные слова.

     Первой молчание нарушила Гвен. Бросив быстрый взгляд сначала на Санни, а потом на Орли, она вдруг загадочно улыбнулась Таньке.

     — Ладно, — промолвила Гвен решительно. — Всё, забыли это недоразумение! Давайте я уж вам ту историю дорасскажу! Эрка-то мы теперь, боюсь, не скоро дождемся.

     Орли вдруг оживилась, осторожно кивнула. А вот Санни так и осталась сидеть неподвижно.

     — А господин Эрк не обидится? — на всякий случай спросила Танька, разрываясь между огорчением, смущением и любопытством.

     — Так он с Робином спорит, — Гвен вздохнула, махнула рукой. — Ни до чего ему сейчас! Робин уезжать хочет, а Эрк против. Говорит, до утра ждать надо. Ночью в ущелье спускаться страшно — не дай бог лошадь оступится. Да и не отдохнули еще наши лошадки.

     — А вы как думаете, госпожа Гвен? — осторожно задала Танька еще один вопрос. Пожалуй, сама она предпочла бы пуститься сейчас в дорогу: глядишь, и отвлекло бы путешествие подруг от недавних событий, помогло бы им загладить ссору! Но не говорить же Гвен об этом прямо: та, чего доброго, решит еще, что с высокородной сидой невместно спорить!

     — Я бы до рассвета не поехала, по правде говоря, — сразу же откликнулась Гвен. — Спуск-то здесь и правда нехороший, крутой. Но... — тут она вздохнула, — если Робину что-нибудь втемяшится в голову, разве его переспоришь? Ну, Эрка он еще может послушаться — вот на это вся надежда только и осталась.

     Договорив, Гвен поднялась, подошла к пологу, выглянула наружу, немного постояла.

     — Всё спорят, — тихонько шепнула она, обернувшись. И продолжила уже громче: — Ну так что, девочки? Рассказываю?

     И выразительно посмотрела на Орли. Та, поколебавшись, кивнула. Следом кивнула и Санни — робко, едва заметно.

     — Конечно, рассказывайте, госпожа Гвен, — поспешила присоединиться Танька.

     Гвен загадочно улыбнулась. А затем, выйдя на середину фургона, гордо провозгласила:

     — Так, как вам сегодня пел Эрк, до тех посиделок у Артлуиса не певал никто! Вообще никто! Ну-ка скажите, девочки: о чем обыкновенно прежде пели барды?

     Обращалась Гвен явно не к Таньке: смотрела то на Орли, то на Санни. Сиде стало даже обидно: ну неужели она хуже подруг! Однако сумела сдержаться — вовремя сообразила: да Гвен же, похоже, задумала что-то для их примирения!

     — Ну, о королях. Еще — о славных воинах, об их подвигах, — пробурчала Орли. Потом добавила еще, подумав: — И о старых богах.

     — Вот именно! — снова улыбнулась Гвен. — О королях, о воинах, о старых богах. А Эрк додумался до совсем другого! Велел ему король Артлуис спеть про ложь и правду — он и спел. Только спел иначе, не так, как все остальные. Придумал такое, в чем правды нет ни капли, но и лжи тоже нет!

     — Как это?.. — вырвалось у Таньки.

     — А вот как! — теперь Гвен улыбнулась широко-широко. — Разве собака может прятаться внутри репы, разве деревья растут на рыбах, разве стая ворон может унести дерево? Какая же это правда?

     — Ну да, — согласилась Орли. — выходит, солгал почтенный Эрк. — и вдруг изумленно запнулась: — Ой, так он же подменыш, он же не мог солгать!

     Гвен вдруг смутилась, глянула на Таньку. Та прикрыла глаза — на совсем короткий миг, но Гвен заметила и вновь приободрилась.

     — Что ж, может быть, он сказал и неправду, — продолжила она рассказ. — Однако послушайте-ка историю, которую рассказал нам однажды магистр Пиран! Так вот, в давние-давние времена жил в Греции великий лицедей Феспис. И явился как-то раз к нему на представление знаменитый сенатор Солон. Посмотрел Солон то представление от начала до конца — а потом подошел к Феспису и давай его попрекать: мол, что же ты, лицедей, так бесстыдно лжешь людям, показываешь им, чего на самом деле никогда не бывало! И, как говорил нам магистр Пиран, растерялся почтенный Феспис, только и смог ответить, что представление — это всего лишь шутка. А Солон будто бы стукнул тогда по земле посохом, да и заявил, — тут Гвен вдруг грозно подняла руку и провозгласила: — «Сегодня шутят лицедеи, а завтра так же примутся шутить друг с другом короли — и беда явится в Грецию!»52

     И Гвен замерла с торжественным видом, словно и правда произнесла сейчас пророчество.

     Орли смотрела на нее испуганно, Санни — удивленно.

     А Гвен вдруг опустила руку, хитро посмотрела сначала на одну девушку, потом на другую и продолжила:

     — А ведь слукавил тогда Солон! Слукавил и голову Феспису задурил. Ну какая же это ложь? Ложь — это когда хотят, чтобы кто-то в сказанное поверил! А ведь такого ни Феспис у себя в Греции не хотел, ни Эрк у Артлуиса на состязании. Развлечь — да, хотели. Разбудить добрые чувства — хотели. Чему-то научить — наверное, тоже хотели. А вот обмануть — не хотели! И не обманули. Разве вы поверили хоть одному слову в этих песенках?

     Орли помотала головой. Мотнула головой и Санни. И вдруг девушки переглянулись и обе улыбнулись.

     — Ну вот, — удовлетворенно произнесла Гвен. — Кто бы и сомневался! — и, переведя дух, продолжила: — Вообще-то Эрк тогда другие стихи пел — он же каждый раз, когда эту историю рассказывает, поет что-нибудь новое! Но все равно это было похоже на сегодняшнее: тоже небылички вот такие. Эрк ведь очень много их знает — собирал и в Кередигионе, и в Гвинеде, и в Гвенте — ну и в Керниу тоже, конечно. А как допел он, король сразу и спросил: ну, и где у тебя было про ложь да про правду? А Эрк королю и ответил: мол, о том он как раз и пел, что не всякая неправда — ложь.

     — А потом что было? — вдруг тихо, осторожно спросила Орли и вновь посмотрела на Санни. Та робко кивнула.

     — А потом? — задумчиво повторила Гвен. — А потом барды долго спорили. Все-таки не слыхивали они такого прежде. Кое-кто счел, что Эрк нарушил старинный обычай, оскорбил память самого Талиесина. Да только напраслина это была! А король рассудил справедливо: стул тот присудил все-таки Эрку — правда, один на двоих.

     — На двоих-то почему? — не выдержала Орли. Санни снова кивнула.

     — А как же иначе? — улыбнулась Гвен. — Пел-то, конечно, Эрк, но ведь под арфу же. А подыгрывал ему знаете кто? А гвентец тот, Гервон ап Дилан, и подыгрывал! Голос-то у него как тогда пропал, так потом еще два дня не возвращался. И вот вручили им этот стул — а это даже и не стул оказался, а так: стульчик крохотный, ребенку годовалому и то мал...

     — Выходит, и король тоже... — задумчиво пробормотала Орли по-гаэльски. — Посулил победителю стул, а сам и не солгал, и правды не сказал?

     — Вот именно! — откликнулась Гвен. — Может, оттого-то он Эрку с гвентцем победу и присудил. А Эрк тогда и решил отправиться к могиле Талиесина — попросить прощения, если все-таки обидел его ненароком.

     — А со стулом с тем что стало? — вдруг спросила немного оживившаяся Орли.

     — Со стулом-то? — Гвен махнула рукой. — Так разве у лицедея богатство надолго задержится? С Гервоном они награду поделили честно, да только опомниться Эрк не успел, как уж все серебро у него и утекло. Сначала он моему отцу помог старый долг выплатить, потом мы все вместе собирали приданое нашей Дероуэн: к ней как раз один бедный фермер присватался, а она возьми и согласись... А бард свою долю в Гвент унес — и вроде бы даже добрался благополучно. Да только не помню я, чтобы среди гвентских Вилис-Нейринов богачи завелись — видать, то ли спустил он всё серебро на пустяки, то ли тоже с долгами им рассчитался. А может, просто как память половину стула хранит — со старого Гервона такое станется, да ведь и честь велика!

     — Королевские награды берегут, это правда, — согласно кивнула Санни. — У отца... — и вдруг, не договорив, запнулась и помрачнела.

     * * *

     Дальше разговор совсем не клеился. Орли и Санни уже не косились друг на друга, но так до конца и не оттаяли. А Таньке вдобавок упорно лезла в голову мучительная, неприятная мысль: вот если бы не она, не случилось бы ни того дурацкого спора о гейсах, ни размолвки между подругами! Поэтому когда в фургон вскарабкался наконец господин Эрк и отвлек сиду от невеселых дум, она искренне обрадовалась. А тот вразвалку добрел до своей лежанки, с размаху уселся на нее и, утерев пот со лба, благодушно заявил, явно не подозревая о бушевавшей недавно ссоре:

     — Всё, девочки, убедил я Робина! До рассвета живем спокойно, никуда не едем!

     Сидевшая напротив Таньки Гвен задумчиво кивнула, потом спохватилась:

     — А сам-то Робин где?

     — Так он опять караулить остался — мне не доверил, — обиженно отозвался Эрк.

     Подумав, Гвен покачала головой:

     — Так не годится: он же, поди, на ногах еле держится! Мне́ идти надо! — и тут же встала.

     Эрк встрепенулся, беспокойно всплеснул руками:

     — Тебе-то зачем, Гвеног? Очередь-то моя, как ни посмотри. Значит, я и пойду. Скажу вот ему, что мы тут все так решили!..

     — Не пойдешь! Ты, если что, от кэрлов не убежишь! — тут же твердо ответила Гвен. — И даже не спорь!

     Эрк вздрогнул, нахохлился. И, маленький, круглощекий, с недовольной гримасой на лице, стал вдруг удивительно похож на обиженного и готового расплакаться ребенка.

     Вот только не хватало еще одной ссоры! Танька решительно вскочила на ноги.

     — Господин Эрк, госпожа Гвен! Не спорьте, пожалуйста! А следить за дорогой пойду я!

     На мгновение воцарилось молчание. Затем Гвен мотнула головой:

     — Не выдумывайте, леди!

     — Я не выдумываю! — твердо произнесла Танька. — Я сида. Я вижу ночью не хуже, чем вы днем. Я слышу шум каждой веточки на вершине самого высокого дуба. Я умею ходить бесшумно. Я совсем поправилась, у меня больше не кружится голова. А еще я сейчас совершенно не хочу спать. Видите, как много причин идти в дозор именно мне! — и, подумав, тихо добавила: — Не обижайте меня, госпожа Гвен, ну пожалуйста...

     * * *

     Костер совсем догорел, а небо покрылось плотными тучами, надежно спрятавшими звезды, так что темно оказалось даже для сидовских глаз. В довершение всего накрапывал мелкий холодный дождь. Завернувшись в Робинов плащ и натянув капюшон, Танька бродила среди чахлых кустов орешника, то и дело поглядывая на видневшуюся сквозь прорехи ветвей пустынную дорогу. Делала она это скорее для очистки совести: ничьи шаги не нарушали ночную тишину, никакого подозрительного шума не было слышно за многие сотни шагов, и только лишь изредка пофыркивали пасшиеся поблизости лошадки.

     Потом вдруг где-то совсем далеко крикнула неясыть — может быть, та же самая, что недавно напугала Орли. И этот крик неожиданно развернул мысли сиды в новом направлении. Как же легко она рассказала тогда подруге про хитрую Блодьювед, сумевшую обойти проклятье! А ведь Блодьювед той наверняка и не было-то никогда, и уж точно в сову ее не превращали, что бы там старинная легенда ни рассказывала! Но «цензор» тогда смолчал — вот только почему? Может, это как раз и была та самая «не правда, но и не ложь», о которой говорила Гвен? А может, потому-то и удавалось Таньке так легко пересказывать выдуманные истории, хоть свои, хоть чужие? Вот взять хотя бы повесть о Берене и Лютиэн! Не возмущался же ее извечный спутник-«цензор» ни когда она перекладывала рассказанную мамой историю в стихи, ни когда заменяла в ней средиземских героев на бриттских и на ирландских, ни когда пела эту балладу друзьям на новоселье. Ну, так она ведь и не пыталась никого убедить в правдивости той истории, в том, что она случилась где-то когда-то на самом деле — пусть даже сама почти верила в нее!

     И от этой догадки Таньке стало легко и радостно.

     Глава 35. Встречи

     Юг Мерсии, днем раньше

     Они шли впятером по улицам Бата — четверо воинов Хранительницы и с ними оборванный мальчишка-пикт с рассеченной щекой. Город по-прежнему был безлюден. Навстречу попадались только камбрийцы — воины и орденские спасатели. Лишь у самых ворот встретились пленные: трое не то англов, не то саксов понуро брели со связанными руками, а следом важно шагали два камбрийских копейщика.

     — А говорили, никого в плен не взяли, — удивленно проговорил младший из рыцарей, Кей, тот самый, который когда-то первым вошел в храм.

     — Так и есть, — отозвался сопровождавший пленных солидного вида камбриец. — Здешний наместник и его шайка — полегли все. Но дрались до последнего, этого не отнимешь. Зато горожан-ополченцев — тех брать было и не надо: сами сдавались. Не хотели воевать за королеву! Эти вот, — камбриец показал на ближайшего пленника, белобрысого лопоухого юнца с едва пробившейся бородкой, — тоже уверяют, что сражались не по своей воле.

     — Ну-ка, ну-ка... — предводительница четверки пристально вгляделась в лицо белобрысого. — Оффа, сын Вульфа, — вот уж кого не ожидала здесь повстречать!

     Белобрысый напрягся, побледнел. А Эмлин между тем продолжила:

     — А отдайте-ка его нам, почтенный воин!

     — Извините, леди рыцарь... — копейщик немного смутился, но ответил все-таки твердо: — Никак такое невозможно! Приказ леди Вивиан: всех пленных ополченцев собирать на ипподроме и потом разбираться с каждым по отдельности!

     — Эх... — Эмлин старательно вздохнула. — Какая жалость! А я так хотела порадовать одного славного ирландца встречей со старым знакомым!

     Тут Оффа посмотрел на нее с откровенным ужасом.

     — Ну, раз нельзя — значит, нельзя... — Эмлин вздохнула опять. — Впрочем, поступим вот как!.. Почтенный воин, вот предписание о содействии. Подписано самой леди Хранительницей — взгляните на подпись! А я пока поведаю вам о том, чем славен этот юный герой.

     Едва копейщик уткнулся в листок пергамента, Оффа затравленно огляделся по сторонам, а потом быстро пробормотал шепотом:

     — Я всё скажу, только пощадите!

     Эмли посмотрела на него с некоторым интересом.

     — Вот как? Я подумаю. И что же ты такое важное знаешь, Оффа?

     — Знаю, где пять дней назад была дочь батского шерифа! — тотчас же оттарабанил тот.

     Эмлин пренебрежительно пожала плечами:

     — Это и так понятно: у Кудды в имении. Могу даже рассказать, как она там оказалась!

     — Там были еще принц Кердик и принцесса Этайн... — поспешно продолжил Оффа.

     Эмлин напряглась.

     — А вот это уже и правда любопытно. Ну, а дальше?

     — Их заперли вместе в одной каморке, — торопливо проговорил Оффа.

     — Ясно, — кивнула Эмлин. — А потом что с ними стало?

     — Не знаю, — пробубнил Оффа с мрачным видом. — Шериф меня так наградил, что пришлось три дня у монахов отлеживаться. А как только спина поджила, я сразу из имения и ушел — из огня да в полымя!

     — У монахов... — задумчиво повторила Эмлин.

     — Чем могу помочь, леди рыцарь? — напомнил о себе копейщик, возвращая листок, — и вдруг, спохватившись, вытянулся, прижал кулак к виску: — Дерин ап Мартин, клан Плант-Монтови!

     Эмлин пожала плечами. Потом задержала взгляд на красно-желтой клановой ленточке камбрийца. Поинтересовалась:

     — Диведец?

     — Гленец! — гордо отозвался копейщик. — Из самого Кер-Сиди!

     Эмлин кивнула, улыбнулась. Чуть подумав, добавила:

     — Вот что. Пусть с вами пойдет один из моих рыцарей!.. Славный Кей ап Оуэн, будь добр, сопроводи этого пленного до ипподрома. И позаботься, чтобы его там не обижали, но и не отпускали. Думаю, сэру Эмилию будет любопытно узнать от него и о монахах, и о многом другом.

     Опешивший Кей кивнул, потом спохватился:

     — А потом куда, леди?

     — Вот при нем пока и побудешь — чтобы не сбежал, — улыбнулась Эмлин. — Заодно послушаешь разговоры. А там и мы подойдем.

     * * *

     — Вот что... А не заглянуть ли нам в здешний заезжий дом? — задумчиво проговорила Эмлин, едва они вышли за ворота.

     Идрис и Тревор разом, как сговорившись, вопросительно посмотрели на свою предводительницу.

     — Хочу послушать новости, — пояснила Эмлин. — А где как не в заезжих домах их рассказывают?

     — Но, леди... — Тревор удивленно пожал плечами. — Там же всё разорено!

     — И все-таки заглянем! — упрямо повторила Эмлин. — Пожара-то там не было. А раз есть крыша и стены — авось найдутся и люди.

     — Я, наверное, к дяде Тало, — тихо проговорил Морлео по-ирландски. — Спасибо вам за всё — и сэру Кею тоже!

     Эмлин задумчиво посмотрела на молодого пикта, помолчала.

     — Да, вы правы, доблестный Морлео, — наконец промолвила она. — Знаете, где госпиталь?

     — Найду, — отозвался тот. — Там же штандарт с орденским крестом, так?

     Эмлин кивнула.

     * * *

     Найти госпиталь и правда оказалось нетрудно: белый флаг с красным восьмиконечным крестом развевался над большим шатром, разбитым возле самых городских ворот. Только вот возле входа в шатер никого не оказалось, и Морлео остановился в растерянности. Войти вот так запросто внутрь он не осмелился: военные лекари всегда представлялись ему кем-то вроде друидов — могущественных и очень обидчивых.

     По счастью, полог шатра вскоре отодвинулся и наружу выбралась пожилая женщина в черном монашеском одеянии, с двумя огромными корзинами, полными желтоватых, покрытых бурыми разводами тряпок. Увидев пикта, монахиня окинула его подозрительным взглядом и нахмурилась.

     — Простите, матушка... — произнес Морлео по-ирландски. Языком бриттов он владел неважно: чужую речь еще как-то разбирал, но сам не мог связать и двух слов.

     Монахиня остановилась, поставила корзины на землю и молча кивнула. И, хотя она и не произнесла ни слова, кивок все-таки обнадежил: вроде бы поняла.

     — Не знаете ли вы, матушка... — тщательно выговаривая ирландские слова, продолжил он. — Нет ли здесь раненого альбидоса по имени Талорк — такого чернобородого? Его в бок копьем ударили...

     Та вновь кивнула. Потом ответила на неожиданно чистом гаэльском языке, с певучим южным выговором, вдруг до боли напомнив чудесную девушку со странными ушами и ее бойкую подружку:

     — Как раз принесли одного к отцу Надолигу, — и указала узловатым пальцем на стоящую неподалеку белую палатку. — Точь-в-точь как ты сказал.

     Морлео встрепенулся. Нерешительность тут же покинула его.

     — Спасибо, матушка!

     Он торопливо поклонился и сделал шаг в сторону палатки.

     — Эй, постой-ка! Нельзя туда сейчас! — тотчас же окликнула его монахиня.

     Морлео удивленно обернулся.

     — Нельзя, нельзя! — монахиня непреклонно замотала головой. — Когда отец Надолиг больных осматривает, он никого не пускает!

     Растерявшись, Морлео сник.

     — Как же быть-то, матушка?.. — пробормотал он.

     — А ты подожди, пока отец Надолиг сам выйдет, — посоветовала монахиня. — Скажешь, к кому ты пришел, — он и сжалится. Заодно и твою щеку посмотрит. Раненый-то отцом тебе приходится?

     — Дядей, — ответил Морлео.

     Монахиня понимающе кивнула. Потом добавила:

     — Я помолюсь за него святому Колуму: он благоволит вашему народу, — и, подхватив корзины, торопливо поспешила прочь. Благочестиво перекрестившись, Морлео проводил монахиню взглядом.

     * * *

     Тревор, разумеется, оказался прав: в заезжем доме царил разгром. Почему-то особенно пострадал второй этаж: двери оказались сплошь выбиты, постельное белье — выпотрошено, дорогие гленские стекла — беспощадно перебиты. Первому этажу досталось меньше, но входная дверь была сорвана с петель, а вывеска — некогда белая, но сейчас вымазанная бурой грязью деревянная фигурка оленя — валялась в придорожной канаве, печально высунув из нее грубо вырезанную голову с обломанным рогом.

     И все-таки предчувствие не обмануло Эмлин: люди там нашлись. В относительно уцелевшей пиршественной зале обосновался камбрийский контуберний — восемь гвинедских копейщиков под предводительством черноусого здоровяка-десятника. И уж чем-чем, а слухами гвинедцы поделились охотно — как, впрочем, и запасами еды, судя по всему, добытой здесь же, на кухне.

     А слухов оказалось немало — правда, явно не все они заслуживали доверия. Эмлин с трудом сдержала усмешку, выслушав историю о нортумбрийском колдуне, будто бы до последнего отбивавшемся от камбрийцев молниями и огненными шарами. Зато другая новость действительно могла оказаться важной.

     — Кто их, англов здешних, разберет! — рассказывал Эмлин улыбчивый копейщик, оказавшийся бывшим моряком. — Помню, бывал я в Египте — так там, говорят, нехристи аравийские всё под зелеными полотнищами воюют. Вот и в той деревне — тоже такие: вышли против шерифовых кэрлов под зеленым полотняным штандартом, а на штандарте какие-то закорючки белые — точь-в-точь как у мусульман. Я вот думаю, — тут копейщик хохотнул, — может, они втихаря от Пеады Магометову веру приняли?

     — Вроде конь там был нарисован, а не закорючки, — тотчас же заспорил с копейщиком один из сослуживцев, долговязый парень с вечно мрачным выражением лица. — И негоже на добрых христиан напраслину возводить! В главном-то у них пленный кэрл знаешь кого признал? Самого́ молодого принца Кердика! А Кердик тот — наполовину камбриец, так-то!

     Вот тут-то Эмлин и насторожилась. Как ни походил рассказ моряка на досужую байку, упоминание Кердика явно заслуживало внимания — особенно если учесть, что принц успел побывать в плену вместе с Этайн!

     — Что это за деревня? — тут же спросила она.

     — Суэйнсуик — язык сломать можно! — фыркнул в ответ бывший моряк.

     — Это по дороге в Кер-Кери, — тут же вмешался в разговор третий гвинедец. — Как раз за шерифовой виллой.

     Долго Эмлин не раздумывала. Сердечно поблагодарила гостеприимных гвинедцев — и стала собираться в путь.

     * * *

     Устроившись на высоком борту брошенной кем-то фермерской двуколки, Морлео терпеливо ждал. На смену боевому запалу давно пришла усталость, и все-таки заснуть он не опасался. Сна не было ни в одном глазу, к тому же раненая щека то и дело напоминала о себе дергающей болью.

     Между тем загадочный отец Надолиг всё не появлялся и не появлялся. А в госпитале кипела жизнь. Вернулась в большой шатер и опять куда-то ушла давешняя монахиня. Торопливо пробежал между палатками мальчишка — сверстник Морлео — в развевающемся белом плаще с красным орденским крестом. Потом из шатра вышел высокий горбоносый мужчина с рукой на перевязи и неторопливо зашагал в сторону городских ворот. Следом за ним из-за полога выглянул низенький чернобородый толстяк с глазами навыкате, одетый в ирландскую лейне. И сразу же Морлео насторожился: в облике толстяка ему почудилось что-то знакомое и притом очень неприятное. А в следующий миг его осенило.

     Грек! Тот самый монах, подговоривший бритта напасть на несчастную Этне!

     Толстяк тоже заметил Морлео. И первое, что сделал — метнулся назад.

     — А ну стой! — не раздумывая, Морлео спрыгнул с повозки и бросился следом за ним. Рука сама собой рванула из ножен Сувуслан. Так, с клинком наперевес, он и влетел в шатер.

     Внутри оказалось неожиданно светло. Вместо привычных коптящих масляных ламп ровным желтоватым светом горели висевшие под крышей странные круглые штуковины, похожие на горшки. Впрочем, удивляться Морлео было некогда. Впереди был враг, и его надо было во что бы то ни стало обезвредить!

     Грек с неожиданным проворством побежал по шатру, испуганным зайцем заметался между стоявших ровными рядами кроватей. Взвизгнув, выронила какую-то склянку и шарахнулась в сторону оказавшаяся на его пути девчонка в белом мешковатом платье. Зато один из раненых, высокий, широкоплечий, вдруг вскочил на ноги и, прихрамывая, бросился наперерез — но не греку, а бегущему за ним Морлео. Тот не успел уклониться от столкновения, и оба рухнули в проход. Жалобно звякнула выбитая из руки Морлео Сувуслан. Сам же он ударился о пол раненой щекой, и тут же теплой струйкой по ней потекла кровь.

     Боли Морлео даже не заметил. Лишь одно занимало сейчас его мысли: уйдет же подлый грек, ох, уйдет! А раненый бритт, сбивший Морлео с ног, как назло, делал всё, чтобы именно это и случилось! Сильный, тяжелый, он придавил щуплого пикта к полу и уже выкручивал ему руку...

     — Эй, держи бородатого! — выкрикнул вдруг кто-то среди людского гомона. — Ах ты пес вонючий — ножиком размахался!

     Хватка бритта вдруг ослабла. Теперь Морлео сумел приподнять голову. Тут же увидел: двое дюжих мужчин в белых туниках волокут упирающегося толстяка к выходу. Прохрипел через силу, заплетающимся языком:

     — Не отпускайте грека!

     Один из «белых» повернул к нему голову, скользнул недоуменным взглядом, поморщился и тут же равнодушно отвернулся.

     — О чем он там бормочет? — раздался за спиной незнакомый голос.

     — Вроде о греках, — равнодушно отозвался другой.

     «Они же ничего не поняли!» — мелькнуло в голове у пикта. Ну да, он ведь обратился к бриттам на своем родном языке!

     И тогда Морлео собрал последние силы и отчаянно выкрикнул ломким мальчишеским голосом — уже не по-пиктски, а по-ирландски:

     — Держите грека! Держите бородатого!

     * * *

     Новость о принце Кердике оказалась неожиданной. Неожиданной и очень важной: вместе с принцем в деревне запросто могла найтись и Этайн! Конечно, Эмлин заторопилась.

     Выглядело всё обнадеживающе. По словам гвинедца, от Бата до Суэйнсуика было рукой подать. То же выходило и по карте: километров пять, едва ли больше. Первое, что пришло Эмлин в голову, — тотчас же отправиться в деревню, оставив Кея при Оффе, и выяснить всё на месте. Однако, поразмыслив, от этой идеи она все-таки отказалась. Полагаться на возвращение в Бат было никак нельзя. Что, если принц за это время куда-нибудь перебрался? К тому же в ее и без того маленьком отряде на счету был каждый воин. Оставалось одно: быстро передать Оффу в надежные руки армейской разведки и продолжать путь вчетвером.

     Дорога в Кер-Кери проходила как раз мимо ипподрома, превращенного Вивиан в лагерь для пленных. Это упрощало задачу: Кея можно было забрать по пути. Но как раз между городскими воротами и ипподромом, перекрыв дорогу, раскинулся полевой госпиталь. Обходить его стороной Эмлин не стала: решила срезать путь, положившись на бумагу за подписью Хранительницы.

     Предписание действительно помогло: охрана легко пропустила рыцарей внутрь. Вот только быстро добраться до ипподрома все равно не получилось. Почти же сразу же в госпитале началась сумятица. Из большого шатра, увенчанного флагом с красным крестом, вдруг донеслись грохот и крики. Потом два орденских воина в белых туниках выволокли из шатра бородатого плешивого мужчину в ирландском одеянии, однако на ирландца совсем не похожего: смуглый, с крупным носом и большими глазами навыкате, он скорее напоминал армянина или грека. Да и кричал мужчина тоже по-гречески — сыпал проклятьями вперемешку с обрывками молитв.

     Происходившее было совершенно непонятно. Однако сработала выучка: все трое, не сговариваясь, схватились за рукояти мечей.

     — Держите грека! — донеслось вдруг из глубины шатра. Кто-то высоким, срывающимся голосом кричал по-ирландски, и голос этот был Эмлин хорошо знако́м. Ну конечно же, Морлео!

     Эмлин бросила взгляд на Идриса, молча кивнула. Тот понял сразу: бросился вдогонку за тащившими бородача орденцами. А Тревор тем временем, не дожидаясь указаний, влетел в шатер.

     Внутри пробыл Тревор совсем недолго. А вместе с ним из шатра выбрался и Морлео — пошатывающийся, взлохмаченный, с залитым кровью лицом.

     — Сэр Тревор, — тихо шепнула Эмлин. — помогите ему! Мальчик еле на ногах держится.

     Однако предпринять Тревор ничего не успел. Полог шатра вдруг откинулся. В проеме показался высоченный мужчина в зеленовато-бурой тунике. Выбравшись наружу, он, прихрамывая, прошел мимо растерявшегося Тревора, с выражением мрачного торжества на лице остановился возле Морлео и вдруг замахнулся увесистым кулаком...

     — А ну стоять! — разъяренной медведицей рявкнула Эмлин. — Пикта — не трогать! Именем Святой и Вечной!

     И для пущей убедительности рванула спату из ножен.

     Мужчина бросил на Эмлин злобный взгляд, однако отступил, подался назад. И вдруг неожиданно проворно устремился к одной из палаток.

     Вскоре Эмлин, Тревора и Морлео обступили добрых два десятка людей: воины, спасатели, лекари, даже священник. Толпа угрожающе зашумела, у кого-то в руке блеснул клинок.

     Морлео потянулся к поясу, беспомощно ткнулся пальцами в пустые ножны, растерянно глянул на Эмлин. Та ободряюще улыбнулась ему — и тут же решительно вложила свою спату в ножны.

     Как ни странно, это вроде бы подействовало: гомон стал тише. А затем толпа расступилась, и к Эмлин вышел немолодой рыцарь с командорским крестом на белом плаще.

     — Что здесь происходит, леди? Кто вы такая?

     Отсалютовав, Эмлин быстро представилась:

     — Дама Эмлин верх Аннон, рыцарь дружины Святой и Вечной! — и твердо добавила: — Требую содействия. Именем Сената и народа Британии!

     Говорила Эмлин уверенно. Чувствовала: если и погрешила она против истины, то немного. Сенат одобрил бы ее действия по спасению Этайн без сомнения — и народ тоже.

     Толпа вдруг затихла. А Эмлин протянула рыцарю предписание.

     Бумагу рыцарь читал недолго. Пробежал глазами текст, чуть дольше задержал взгляд на отпечатке пальца. Наконец, отсалютовав, назвал себя:

     — Беруин ап Хевин, Вилис-Тейрти. Начальник госпиталя. — а затем деловито спросил: — Какая помощь вам требуется?

     Ответить Эмлин не успела: толпившиеся вокруг люди внезапно снова зашумели. Вздрогнув, напрягся чуть пришедший в себя Морлео. Потянулся к эфесу спаты Тревор. Настороженно осмотрелся вокруг сэр Беруин.

     Эмлин сумела остаться спокойной — хотя бы внешне. И не только потому, что была хорошо обучена скрывать чувства. Сейчас причина шума была явно другая, неопасная. Люди смотрели не на них, а в сторону. И в их взглядах читалось любопытство, а не злоба.

     Разгадка нашлась сразу же. Совсем неподалеку, шагах в двадцати, стояли четверо: Идрис, двое орденских спасателей, а между спасателями — знакомый уже чернобородый толстяк в ирландской лейне. Толстяк больше не сквернословил и вообще помалкивал: связанный, с заломленными за спину руками, он понуро замер, опустив голову.

     Эмлин облегченно перевела дух. А потом заговорила — и, сама себе удивляясь, произнесла целую торжественную речь.

     — Благодарю вас, сэр Беруин! Прежде всего прошу вас позаботиться о раненом сэре Талорке мекк Бруде — да, вы не ослышались, о младшем сыне Бруде мекк Бели, короля Пиктавии. И о доблестном Морлео мекк Ру, — Эмлин показала на юношу, — его родиче и соратнике, совершившем сегодня истинный воинский подвиг!

     Морлео, должно быть, поняв слова Эмлин — а может быть, просто услышав свое имя — вдруг торопливо поклонился ей.

     — А вот этого человека... — Эмлин указала на бородача.

     — Это монах! — перебив ее, вдруг взволнованно вмешался в разговор Морлео. — Монах! Тот самый, из хижины! Дядя Тало отдал его страже — а он сбежал!

     — ...Нужно во что бы то ни стало передать армейской разведке! — договорила Эмлин. — И отнести туда же записку, которую я напишу. Сможете это сделать?

     — Разумеется, — кивнул сэр Беруин и, подумав, добавил: — Если нужно что-то срочно сообщить в Кер-Сиди, то у леди Вивиан есть гелиограф.

     — Спасибо! — Эмлин устало улыбнулась. — Это хорошая мысль.

     * * *

     Отряд Эмлин опять собрался вместе: Кей благополучно сдал перепуганного Оффу угрюмому римлянину из армейской разведки и с облегчением присоединился к остальным. В Суэйнсуик рыцари Хранительницы отправились верхом: леди Вивиан расщедрилась, выделила им лошадей из числа захваченных у мятежников.

     Высокий вороной жеребец с белой звездочкой на лбу чуточку походил на Ночку — должно быть, оттого-то Эмлин его и выбрала, хотя и нашла для себя тысячу других объяснений. Ее спутники, пожалуй, оказались разумнее в своем выборе: камбрийские горные пони, может быть, и не были такими красавцами, зато славились неприхотливостью и выносливостью. Кей, которому достался молодой гнедой конек, всю дорогу совсем по-мальчишески радовался новым, прежде не виданным, местам и предвкушал новые приключения — разве что не пел от восторга.

     Однако своих обязанностей Кей все-таки не забывал. Именно он-то и увидел первым то, ради чего затевалась вся поездка в неведомую англскую деревеньку с труднопроизносимым названием. Когда римская дорога перевалила через очередной холм и впереди открылся вид на низменную долину, Кей, ехавший первым, вдруг осадил коня, привстал на стременах, приложил ладонь к глазам.

     — Леди Эмлин! — вдруг выкрикнул он возбужденно. — Леди Эмлин! Смотрите, зеленый штандарт!

     На мгновение Эмлин даже испугалась: а ну как Кей понесется сейчас в долину — чего доброго, угодит прямо под стрелы! Однако молодой рыцарь вновь приятно удивил: наоборот, тотчас же развернул коня.

     Ехавший навстречу Кей счастливо улыбался. И, посмотрев на него, Эмлин улыбнулась тоже. Теперь она почти успокоилась. Раз над Суэйнсуиком был поднят штандарт, значит, наверняка там же находился и принц Кердик. А значит, они все-таки успели!

     * * *

     Зеленый стяг реял над высокой соломенной крышей, трепетал под порывами ветра. Дождь успел уже хорошо потрудиться над начертанным на нем вздыбленным конем: сейчас от коня оставались только голова, часть крупа и еще завитки гривы, и правда напоминавшие какие-то неведомые письмена.

     — Кент? Странно... — задумчиво пробормотал Тревор.

     Эмлин удивленно посмотрела на него, на миг задержала взгляд на красно-черно-желтой ленточке Плант-Иниров. И не утерпела, все-таки спросила:

     — Простите, сэр Тревор... Ваша матушка — из Вилис-Кэдманов?

     — Точно! — улыбнулся Тревор. — Только я не путаю цветов. Вижу, что полотнище зеленое, а не красное. Но конь, как хотите, похож!

     Обступив их со всех сторон, на рыцарей Хранительницы настороженно смотрели воины принца Кердика — по большей части простые англы-крестьяне из Суэйнсуика и окрестных деревень, вооруженные кто вилами, кто косой, а кто и самым настоящим боевым луком или копьем. Сам принц — совсем молодой, похожий больше на мальчика, чем на юношу, — стоял в дверях и тоже разглядывал их, но не с подозрением, а скорее с любопытством. А по правую руку от принца Эмлин с удивлением обнаружила немолодого бритта с пышными висячими усами, в плаще с расцветкой какого-то незнакомого, явно не камбрийского клана.

     Некоторое время принц и бритт тихо переговаривались друг с другом. Затем принц сделал шаг вперед.

     — Кто вы такие? — заговорил он по-бриттски — совсем чисто, произнося слова по-северному, словно уроженец Алт Клуита или Элмета. И от того, что принц выбрал именно этот язык, Эмлин сразу почувствовала себя увереннее.

     — Мы посланцы Святой и Вечной, — ответила она, почтительно поклонившись, и, тут же перейдя к делу, продолжила: — Разыскиваем ее дочь Этайн верх Тристан, пропавшую в Гвенте, в Кер-Леоне...

     — Почему я должен вам верить, леди? — вдруг перебил принц, бросив на нее хмурый взгляд.

     Эмлин посмотрела на него с удивлением, и узнавая юного Кердика, и не узнавая. Во время последнего, совсем недавнего, приезда Пеады в Кер-Сиди принц выглядел сущим ребенком, а теперь у него оказались совсем взрослые глаза. Взрослые и очень усталые. И голос его тоже стал взрослым.

     — Вот предписание! — Эмлин протянула принцу бумагу и замерла в тревожном ожидании. Разговор мог оказаться долгим, его результат — непредсказуемым. После вероломства монахов патриаршей миссии, после измены батского шерифа принц был вправе не доверять никому.

     Однако долго ждать ей не пришлось.

     — Эмлин верх Аннон? Да, я слышал о вас! — быстро прочитав листок, воскликнул вдруг взволнованно принц Кердик. — С этого бы и начинали, леди!

     — А вы бы мне поверили, принц? — вымученно улыбнулась она в ответ.

     Тот вдруг смутился, покраснел — и словно сбросил с себя лет десять. Теперь это опять был почти подросток — ну, может быть, он выглядел на пару лет старше, чем полагалось бы.

     — Как вы меня узнали? — спросил он вдруг растерянно.

     Вновь улыбнувшись, Эмлин пояснила:

     — Помню вас по Кер-Сиди, принц.

     Принц Кердик кивнул. Потом окинул взглядом всю четверку. И, с совсем мальчишеским восторгом глядя на изукрашенные медью и серебром ножны спат, вдруг спросил:

     — А эти рыцари — тоже из дружины Святой и Вечной?

     — Из ее охраны, — поправила Эмлин — и неожиданно для себя добавила: — Самые лучшие.

     — Пусть назовутся, — подумав, распорядился принц.

     — Я Тревор ап Гриффит ап Морган ап Рис из клана Плант-Инир, — с почтительным и в же время исполненным достоинства поклоном представился Тревор.

     — Я Идрис ап Ллиувелин ап Дэффид ап Родри, Вилис-Брихан, — последовав примеру Тревора, перечислил три поколения предков Идрис.

     — Я Кей ап Оуэн ап Эйвион ап Берт ап Гармон, Плант-Гуалхмей, — отчеканил, перещеголяв обоих, Кей.

     — Я Эйдин ап Кинвелин, — поклонившись, чуть глуховатым голосом проговорил в ответ стоявший подле принца Кердика бритт и после небольшой паузы добавил: — Элметец. Последний из клана Плант-Мор.

     * * *

     Во дворцах англских королей Эмлин бывала не раз: и в союзном Тамуэрте, и в занятом камбрийцами Дин Гире — а вот в жилище простого англа, как ни странно, очутилась впервые. Впрочем, даже в крестьянском доме она умудрилась оказаться в обществе самого настоящего принца. Эта странная усмешка судьбы позабавила ее — правда, неуместную мысль Эмлин быстро и привычно отогнала.

     Внутри дом мало походил не только на королевские дворцы, но и на жилища бриттских фермеров. «Хижина» — другое слово Эмлин в голову не приходило. Впрочем, ни удивления, ни разочарования она не выказывала. Обидеть принца в ее намерения не входило определенно. Да и вообще, кто Эмлин была такая, чтобы судить, какой дом правильный, а какой нет?!

     А в доме и правда было непривычно. Сквозь щелястые, лишь кое-где затянутые мохнатыми шкурами стены виднелось пасмурное небо. Стоявшая посреди стола тусклая масляная лампа тщетно старалась разогнать полумрак, а сквозняк столь же тщетно пытался ее погасить, раскачивая язычок бледного пламени. Сам стол, длинный, прямоугольный, тянулся чуть ли не через всё помещение. На поставленной вдоль него лавке и разместились нежданные гости принца. Сам принц и Эйдин ап Кинвелин, бывший при нем кем-то вроде советника, устроились на такой же лавке напротив. Трапеза была по-крестьянски скудной — впрочем, не ради нее они и собрались.

     Принц быстро перешел к делу и сразу же огорошил Эмлин новостями.

     — Великолепная уехала вчера в Керниу, — сообщил он. — Ей сильно нездоровилось.

     «И вы отпустили ее?!» — нет, Эмлин, конечно же, не произнесла ничего вслух, и даже лицо ее наверняка осталось бесстрастно-спокойным. Но хотелось ей сейчас даже не высказать — выкрикнуть принцу всё, что она думала об этом его поступке.

     Однако принц словно бы услышал невысказанное: покраснел, отвел глаза.

     — У нас не было лекаря, — пробормотал он. — А здешняя знахарка сбежала. Нужно было отправить Великолепную туда, где ей могли бы помочь.

     — Но почему в Керниу? — уже почти не сдерживаясь, воскликнула Эмлин. — Зачем?

     — Я тоже не понял, — принц, казалось, смутился еще больше. — Но Робин уверял, что только там ей смогут оказать правильную помощь.

     — Робин? — встревоженно переспросила Эмлин. — Добрый Малый? Мошенник?

     — Зря вы так о нем, леди! — вмешался вдруг Эйдин ап Кинвелин.

     Эмлин смутилась. Вспомнилось вдруг: сама леди Хранительница, случалось, вступалась за Робина. И все-таки отъезд Этайн в Керниу казался очень подозрительным, даже опасным. Задерживаться в Суэйнсуике Эмлин и так не собиралась, а теперь и вовсе заторопилась.

     — Не далее как два дня назад, — принялся объяснять Эйдин ап Кинвелин, — Робин и какая-то молодая ирландка, десси из О'Кашинов, — увы, я так и не узнал ее имени — так вот, они вдвоем совершили настоящий подвиг: подвергая себя смертельной опасности, отвлекли шерифа и его кэрлов и этим помогли сбежать пленникам.

     — Ту ирландку звали Орли, — вновь заговорил собравшийся духом принц. — Сэр Эйдин разминулся с моими друзьями, а мне довелось познакомиться и с Орли, и с Саннивой, и с Робином, и еще с многими славными людьми. И, — продолжил он твердо, — я доверяю Робину, в чем бы он ни был виноват в прошлом!

     * * *

     Пока Эмлин и ее рыцари снаряжались в дорогу, принц Кердик стоял подле них и задумчиво смотрел вдаль. Эмлин видела, как пару раз к нему подходили какие-то вооруженные люди, докладывали об обстановке. По всему выходило, что в окрестностях стало совсем спокойно. Даже неприятные новости — и те были мирными: обрушилась крыша заброшенного саксонского дома, да сбежавший вол потравил фермерский огород. Однако сваленные у стены трофеи — боевые топоры и ножи-саксы — говорили сами за себя: совсем недавно крестьянам пришлось принять настоящий бой.

     Прощались они с принцем Кердиком и сэром Эйдином поспешно, но сердечно. Уже совсем готовая вскочить в седло, Эмлин все-таки не утерпела, спросила напоследок:

     — Принц, а что означает зеленое полотнище с белым конем?

     — Мачеха и ее приспешники опоганили мерсийский косой крест, — гордо выпрямившись, ответил тот. — Поэтому я поднял штандарт своего предка Эомера, короля древнего королевства Рохан. Великолепная рассказала мне про его подвиги, это был истинный герой!

     Наконец всё сложилось! Чудесные истории, которые леди Хранительница рассказывала своей дочери, Эмлин слышала не раз.

     Разумеется, она промолчала, не попыталась разубедить Кердика. Даже если принц и заблуждался, предка он выбрал себе действительно достойного.

     Глава 36. В ущелье

     Низкие осенние тучи основательно затянули ночное небо: лишь на западе почти у самого горизонта в них виднелась большая прореха. Сквозь прореху выглядывала ущербная луна, освещая расстилавшуюся позади холмов равнину. Не переставая накрапывал дождь.

     Озябшая и основательно промокшая Танька по-прежнему бродила вдоль зарослей орешника, добросовестно наблюдая за дорогой. Та была все так же пуста, разве что однажды, мелькая светлым брюшком, ее пересек маленький юркий горностай. Посреди дороги зверек вдруг остановился, поднялся столбиком, его глаза полыхнули в лунном свете зеленовато-голубыми огоньками. Покрутив мокрой усатой мордочкой, горностай чихнул и, быстро опустившись на четыре лапы, торопливо побежал прочь, грациозно изгибая спину и взмахивая странно коротким для стройного вытянутого тела хвостом с черным кончиком.

     Горностай исчез в траве, и снова всё словно вымерло. Молчали кузнечики, молчали ночные птицы, не слышно было звериных голосов, и даже лошади притихли: не фыркали, не били копытами. Лишь старый дуб шелестел ветвями, шумели под порывами ветра ореховые кусты да постукивали по листьям дождевые капли.

     Капюшон Танька давно сдвинула на макушку, и теперь волосы ее изрядно намокли, облепили лоб и щеки. Но зато чуткие сидовские уши были на свободе! Правда, ловили они сейчас не только звуки, но и дождь. Капли скатывались по ушам на щеки и шею, сбегали вниз, тут же проворно заползали за ворот и впитывались в ткань платья, холодя кожу, заставляя ее покрываться мурашками.

     Настроение у Таньки, еще недавно радостное и приподнятое, медленно, но верно портилось. Всё чаще ей приходилось отгонять от себя гадкую малодушную мысль: ну вот зачем было спорить с Гвен, настаивать на своем походе в ночной караул? Лучше бы сидела она в теплом уютном фургоне, слушала дыхание спящих друзей! Эх, должно быть, мунстерская сейчас так сладко посапывает...

     И стоило только Таньке подумать об Орли, как та словно услышала ее мысли. Со стороны фургона вдруг послышался сначала шелест отодвигаемого полога, а потом знакомый шепот:

     — Этнин, Этнин, иди погрейся!

     Тут уж устоять Танька не смогла, поспешила на зов.

     — Хорошо, что ты меня услышала! — преувеличенно бодро зашептала Орли, спрыгнув с передка фургона. — А то я смотрю, смотрю, где ты — и не вижу: даже глаза твои не горят! Иди уже отдыхать: моя теперь очередь!

     * * *

     Лунный свет отыскал возле полога узкую щель, пробился сквозь нее, осветил внутренность фургона. И все равно было темновато даже по сидовским меркам. Танька полагалась сейчас, пожалуй, больше на уши, чем на глаза.

     В фургоне и правда все спали. Беспокойно ворочался на своем крохотном ложе Эрк, ровно дышала Гвен, тихо всхлипывала во сне Санни. Робин безмятежно развалился прямо на полу в проходе, подложив под голову какой-то мешок. Танькина постель оказалась расстеленной: то ли Гвен позаботилась, то ли Орли.

     Чтобы добраться до постели, пришлось перешагивать через Робина. Танька двигалась осторожно-осторожно: боялась потревожить его без нужды. По счастью, всё обошлось: Робин не только не проснулся, но даже не пошевелился.

     Сразу ложиться Танька не стала. Сначала заглянула наверх, к Санни. Поправила на ней сбившееся одеяло. Та вдруг улыбнулась во сне и тихо прошептала:

     — Моди...

     «Маму во сне увидела!» — внезапная догадка пронзила сиду, и сердце ее тотчас отозвалось щемящей болью. А Санни больше не всхлипывала: так и не проснувшись, теперь она счастливо, совсем по-детски улыбалась.

     Танька долго стояла, не решаясь отойти от подруги. Потом все-таки не выдержала: осторожно опустилась на уголок своей постели. И только тогда по-настоящему почувствовала, как сильно она продрогла и вымокла под дождем.

     * * *

     Проснулась Танька от чьих-то шагов — осторожных, тихих. С удивлением обнаружила себя лежащей под одеялом — прямо в верхнем платье! Платье уже совсем высохло: получалось, проспала она долго.

     Шаги вдруг затихли, и сразу почему-то стало тревожно. Танька приподнялась на локте, вслушалась в окружающие звуки. Звуки были утренними и очень мирными: где-то далеко перекликались петухи, самозабвенно переговаривались воро́ны, утробно мыкнула корова. Потом послышалось постукивание лошадиных копыт, сразу и тяжелое, и мягкое. Вдруг лязгнуло железо, а следом донесся тихий шепот Робина:

     — Стой, стой, красавица...

     Снова раздался звук человеческих шагов. Фургон покачнулся. Полог вдруг шевельнулся, и сразу же посветлело. В открывшемся проеме появился темный женский силуэт. Женщина сделала шаг внутрь — и тут Танька наконец ее узнала. А узнав, обрадовалась и облегченно шепнула:

     — Доброе утро, госпожа Гвен!

     — И вам доброе утро, леди, — тоже шепотом откликнулась та в ответ. — Ну и роса выпала: весь подол мокрый! А уж туман какой внизу! — и озабоченно продолжила: — Надо бы Эрка разбудить, да и девочек тоже. Пусть прогуляются перед дальней дорогой. Робин торопится очень: уже лошадей запрягать готовится!

     Танька тихонько поднялась. Посмотрела на подруг — на, должно быть, совсем недавно заснувшую Орли, на счастливо улыбавшуюся во сне Санни. Перевела взгляд на Эрка — тот сейчас безмятежно посапывал, подложив кулачок под щеку, точь-в-точь как младенец. Вздохнула. Будить друзей было жалко.

     — Да мне и самой жалко, — словно прочитав Танькины мысли, улыбнулась Гвен. — Не печальтесь, леди! Вот что: вы не ждите, прогуляйтесь сами, а я их тем временем потихоньку подниму — нежно-нежно.

     Грустно кивнув, Танька направилась к выходу. Выглянула наружу. И, осмотревшись, аккуратно спрыгнула на землю.

     Было по-утреннему прохладно. Легкий ветерок шевелил ветви орешника. На востоке вовсю горела утренняя заря, а из-за цепи далеких холмов уже выглядывал краешек солнца. На травинках всеми цветами радуги светились капельки росы. Тумана вокруг фургона не было совсем, зато вся низина по ту сторону пропасти была словно залита молоком.

     Возле фургона Робин возился с гнедой лошадью, надевал на нее оголовье. Лошадь задирала голову, толкала удила большим розовым языком, переступала копытами. Вторая лошадь, серая в яблоках, стояла неподалеку, фыркала и мотала головой. Сами собой в Танькиной памяти всплыли вдруг картины из совсем недавних и уже таких далеких дней: белая каменная конюшня на берегу Туи, выглядывающая из стойла любопытная Рыжуха, задумчиво бредущий по проходу седоусый дядюшка Охад со скребницей в руке. А следом в ее воображении предстал Кайл — взахлеб рассказывающий о недавно родившемся жеребенке, счастливый, улыбающийся... И тут же Танька почувствовала, как ее щеки предательски вспыхнули.

     Опомнившись, она погнала воспоминания прочь — но те, разумеется, не послушались. Зато в придачу к ним в голову Таньке полезли неприятные, мучительные мысли. Перед сколькими людьми она уже оказалась виновата! Бедный Кайл: ведь это из-за нее он отправился на африканскую войну! Другого мальчишку, Морлео, своего спасителя, она обидела ни за что ни про что! А Орли и принц Кердик — оба теперь верят в небылицы: одна — в Танькин гейс, другой — в своих роханских предков. И как ни убеждала себя Танька, что прямой ее вины в случившемся нет, согласиться с этим до конца никак не удавалось. Правда, «цензор» все-таки молчал — только это и утешало.

     Огорченная Танька рассеянно брела по узкой тропинке. Тропинка пересекла луговину, обошла стороной заросли болиголова, немного попетляла среди кустов лещины и наконец привела к знакомой проселочной дороге. Должно быть, после лицедейского фургона здесь не проезжал больше никто: во всяком случае, вода в колее оказалась совершенно прозрачной, отстоявшейся. В этой воде обитали живые создания: в ее толще рывками двигались крошечные рачки — водяные блохи, а у самой поверхности висели головастые личинки комаров. Изредка какая-нибудь личинка, извиваясь, опускалась ко дну, чтобы вскоре же всплыть опять. И водяным блохам, и даже комариным личинкам Танька неожиданно обрадовалась: они ведь были добрыми знакомыми по прошлогодней университетской практике. Правда, не то что пить эту воду, даже умыться ею она бы, наверное, не отважилась ни за что!

     Чуть воодушевившись, Танька снова углубилась в заросли лещины. Большие листья ореховых кустов были еще по-летнему зелеными, но тут и там на них виднелись бурые пятна и круглые дыры. А от некоторых листьев и вовсе остались почти что одни черешки, словно кто-то беспощадно остриг их ножницами.

     Вскоре она углядела еще одного старого знакомого: вцепившись в лист ножками, на нем сидел ярко-красный жучок с большой черной головой на длинной шее. Жучок не шевелился: видимо, оцепенел от утренней прохлады. А ведь теплыми весенними днями в окрестностях Кер-Сиди точно такие же жучки бодро подреза́ли челюстями и сворачивали в трубочки ореховые листья — заготавливали еду для своего потомства. На здешних же кустах все трубочки давным-давно поотваливались, именно после них-то и остались те куцые обрезки. Свежих трубочек не было: видимо, за лето листья совсем огрубели и не подходили для такой деликатной работы.

     А еще на лещине, конечно же, висели закутанные в бледно-зеленую обертку орехи. Танька не утерпела, сорвала один из них. Скорлупа его оказалась еще совсем светлой, но твердой, не раскусывалась ни в какую, зато вдруг напомнил о себе поврежденный зуб. Подумав, Танька всё-таки решилась набрать орехов в подол: какое-никакое, а угощение для друзей! Но едва она принялась за дело, как из-за кустов послышался голос Орли:

     — Этнин! Этнин! Холмовая!

     Пришлось поспешить. Аккуратно придерживая обеими руками подол — сорвать дюжину орехов она все-таки успела — Танька выбралась из зарослей прямо к фургону: в намокшем от росы платье, с растрепанными волосами, так и не умытая — и все-таки довольная.

     Конечно же, оказалось, что все успели не только проснуться, но и привести себя в порядок. Один лишь господин Эрк имел невыспавшийся и вообще какой-то взъерошенный вид. Отойдя от фургона на десяток шагов, он стоял с задранной головой, смотрел на дуб и что-то бормотал себе под нос. Неподалеку от него разговаривали друг с другом Санни и Орли — совсем мирно, словно никогда и не ссорились. Робин уже запряг обеих лошадей и теперь сосредоточенно изучал заднее колесо фургона; судя по сокрушенному покачиванию головой, ему явно что-то не нравилось. А Гвен стояла возле серой лошади, держа ее под уздцы.

     Первой заметила Таньку Орли — и тут же призывно махнула рукой. Следом замахала рукой и Санни. И обе почему-то смотрели на нее с осуждением.

     — Вот делать тебе нечего, холмовая, — проворчала Орли, взяв, однако же, у растерявшейся сиды пару орехов. — Мы уже беспокоиться начали!

     — Ох, Этнин, — вздохнула Санни и, взяв у Таньки один-единственный орех, принялась задумчиво вертеть его в руке, словно не знала, что делать с ним дальше. Назвала она Таньку почему-то на ирландский лад — должно быть, взяла пример с Орли.

     — О! — провозгласил господин Эрк, чинно приняв из Танькиной руки пару орехов. — Благодарю вас, леди!

     И от его веселого, чуть хитроватого, но вполне доброжелательного взгляда огорчившейся было Таньке сразу полегчало.

     * * *

     Серая кобылка задирала голову, отводила уши назад, пыталась пятиться. Ее гнедая товарка переступала ногами и тревожно пофыркивала. Гвен с трудом удерживала лошадей, увещевала их, успокаивала.

     А Танька растерянно стояла шагах в двадцати. Подойти ближе она опасалась. Вдруг лошади ведут себя так из-за нее?

     Отношения с лошадьми складывались у Таньки неплохо. Чаще всего те никак не выделяли ни ее саму, ни маму среди людей. Маме, однако, попадались и такие, что отчаянно ее пугались: должно быть, чувствовали в сиде что-то непривычное, нечеловеческое. Конечно, уж эти-то две лошадки вряд ли были из пугливых. Сколько уже времени ехала Танька в этом фургоне, и до сих пор как-то всё обходилось без неприятностей. Но каких только странных вещей не бывает на свете!

     Вскоре Робин закончил возиться с колесом, распрямился.

     — Ну, что там? — повернувшись к нему, крикнула Гвен.

     — Да в порядке всё, — пробурчал тот в ответ. — Вот говорил же я: незачем до утра ждать!

     Гвен пожала плечами. Видно было, что она чем-то недовольна и обеспокоена. Ее настроение, похоже, почувствовали и лошади: серая, вроде бы уже почти успокоившаяся, вновь задрала голову и фыркнула, а гнедая громко стукнула копытом.

     Подоспевший Робин с ходу поймал серую лошадь за уздечку. Крикнул Гвен:

     — Я сам попробую. Давай сюда вожжи! — и тут же что-то зашептал чуть ли не в самое лошадиное ухо.

     Как ни странно, Робина лошади послушались, быстро успокоились. А Гвен тотчас же поспешила к Таньке.

     — Ну всё, пойдемте... — заговорила она торопливо, тяжело дыша.

     — Простите меня, госпожа Гвен! — перебив, сразу же повинилась Танька. — Лошадок вот всполошила — я не хотела, правда! — и, не удержавшись, восхищенно добавила: — Робин-то какой молодец!

     — Так Робин с лошадьми с малолетства ладит, — отдышавшись, откликнулась Гвен. — А если кто начнет рассказывать, будто он им по ночам гривы путает, — плюньте тому в глаза! Делать ему нечего, что ли?

     От извинений Гвен отмахнулась. Проворчала:

     — Мало ли чего они испугались: может, и не вас вовсе. Не думайте вы об этом, леди! Да серая наша вообще такая: без коновязи только и смотрит, куда бы уйти... — Гвен вдруг запнулась. — Ладно, бог с этим со всем, леди! Идемте вниз!

     — Туда? — Танька с опаской посмотрела в сторону пропасти. Очень уж мрачно выглядывали там из густого тумана темно-серые скалы, похожие на обломанные старческие зубы.

     — Да там тропинка есть, — улыбнулась Гвен. — Ну, дюжину лет назад была точно.

     — А лошади как? — недоуменно спросила Танька. — Тоже по тропинке?

     — А их Робин вниз другой дорогой сведет, — объяснила Гвен. — Правда, съезд тут очень крутой, нехороший. Так что придется нам пешком идти, а то лошадям тяжело. Если повозка накатится на них сзади — беда выйдет!

     * * *

     Спускаться в ущелье оказалось совсем несложно: тропа была хотя и неширокой, но крепкой, не осыпалась под ногами. Похоже, по ней часто перегоняли скот: окрестная трава была выщипана, а на пути то и дело попадались темные катышки овечьего помета. Но сейчас по тропе цепочкой спускались пятеро людей — ну, или четверо людей и одна сида, как уж считать. Танька шла третьей, после Гвен и господина Эрка. Пожалуй, тот был единственным, кому переход давался с трудом: он останавливался перед каждой неровностью, перед каждой естественной ступенькой. Немного постояв, господин Эрк делал шаг, всякий раз медленно и осторожно, должно быть, боясь оступиться. Выручала Гвен: в это время она заботливо придерживала его за руку, как маленького ребенка.

     Конечно, остальным тоже приходилось идти не спеша, однако не роптал никто. Между тем солнце поднималось всё выше и выше, грело всё сильнее и сильнее. К тому времени, как они закончили спуск, туман почти исчез, и лишь последние его клочки остались белеть в тени скал. Однако трава на дне ущелья все равно оказалась мокрой, и низ платья у Таньки быстро отяжелел, напитавшись росой.

     Дальше шли по старой колее, едва заметной среди низкой, основательно выщипанной скотом травы. Вокруг виднелись многочисленные следы раздвоенных копыт: и маленьких овечьих, и больших коровьих. Легкий ветерок доносил до Таньки мычание недалекого стада и запах свежего навоза. А где-то впереди раздавались стук копыт, позвякивание железа и лошадиное фырканье. Эти звуки вовсе не тревожили Таньку. Наоборот, она радовалась: должно быть, это Робин уже едет им навстречу!

     Неожиданно Гвен остановилась, потом вдруг обернулась. Приложила палец к губам:

     — Тс-с!..

     Господин Эрк приложил ладонь к уху и тоже замер. Ойкнула, налетев на Таньку сзади, Санни.

     — Тс-с! — тут же запоздалым эхом откликнулась Орли.

     Между тем лошади явно приближались. Ну да, две, как и должно быть... И вдруг Танькой овладела тревога. В слышавшемся впереди перестуке копыт чудилось что-то неправильное, подозрительное. А самое главное: не было скрипа колес, словно бы Робин выпряг лошадей и пустился дальше в путь верхом.

     — Может, кто из местных, Гвеног? — шепнул Эрк.

     — У коней железо на копытах, — чуть качнув головой, тоже шепотом ответила Гвен. Эрк мрачно поморщился, вопросительно глянул на жену. Та кивнула ему в ответ. Потом посмотрела на Таньку. А затем ровным, спокойным голосом промолвила:

     — Так, девочки! Давайте-ка прогуляемся вон туда!

     * * *

     Чего не ожидала Танька увидеть в этом ущелье, так это дверь в скальной стене. Однако дверь была — деревянная, потемневшая от времени, покрытая серыми шершавыми пятнами лишайников.

     — Идемте сюда! — распорядилась Гвен. — Быстрее!

     И потянула за скобу.

     Дверь, с виду казавшаяся тяжеленной, подалась на удивление легко. Открылся широкий каменный коридор. Стены его оказались буровато-серыми и очень неровными, словно какой-то неведомый могучий великан грубо прорубил ход в толще скалы огромным топором.

     — Ну, смелее! — поторопила Гвен, пропуская господина Эрка вперед.

     Всё еще недоумевая, Танька покорно шагнула внутрь. За ней последовали и остальные. А потом Гвен, оказавшаяся теперь позади всех, затворила дверь за собой.

     Сразу потемнело. Сиде, впрочем, оставшегося света хватало даже для того, чтобы различать цвета. А вот остальным, похоже, пришлось куда хуже. Господин Эрк недовольно вздохнул, потом сделал пару шагов в сторону, нашарил рукой стену и успокоенно замер. Санни и Орли, стоявшие позади, принялись тревожно перешептываться. А Гвен, едва лишь закрыв дверь, прильнула к щели между досками.

     Происходившее Танька понимала плохо. Ясно было, что это не шутка, не каверза, не розыгрыш. А еще — что они сейчас от кого-то прячутся. Но от кого? Что именно так насторожило Гвен, что заставило ее искать убежища? И что теперь будет с Робином, так и оставшимся при фургоне?

     Некоторое время она молча размышляла — пыталась сама найти ответы хотя бы на некоторые из этих вопросов. Потом все-таки решилась, спросила:

     — Что случилось, госпожа Гвен?

     Танькин голос прозвучал вдруг неожиданно громко: должно быть, усилился стенами подземелья. Гвен вздрогнула, резко повернулась.

     — Тс-с... Дайте послушать, леди!

     Воцарилась тишина. А потом Танька разобрала доносящийся снаружи уже знакомый звук копыт — спокойный, неторопливый, уверенный. Иногда копыто, видимо, попадало на камень, и тогда в цокоте появлялся звонкий металлический отзвук.

     — Там враги? — шепнула вдруг Санни.

     Гвен замялась.

     — Кто их знает. Но кони у них точно боевые. А кто здесь на таких поедет?

     — Береженого бог бережет, — задумчиво пробормотал вдруг господин Эрк.

     — Я тоже послушаю, можно? — снова подала голос Санни. — Если это отец...

     — Спешиваются! — свистящим шепотом перебила ее Гвен. — Быстро все вглубь пещеры!

     Орли чуть подалась вперед и тут же остановилась.

     — Не вижу ничего... — недовольно прошептала она себе под нос. А остальные не двинулись с места. Санни растерянно посмотрела куда-то в сторону, на совершенно непримечательную буровато-серую скальную стену. Господин Эрк потрогал ногой валявшийся перед ним камень и тихо вздохнул. А сама Гвен так и не отрывалась от щели в двери, всё смотрела и смотрела в нее. Танька отчетливо слышала ее дыхание — частое, напряженное, неровное.

     — Уходите скорее, — настойчиво повторила Гвен. — Они идут сюда!

     На миг Танька замерла в растерянности. Оставаться на месте было страшно. Уходить — нельзя, что бы ни говорила сейчас Гвен. Нельзя, потому что ее друзья сейчас беспомощно топтались на месте, не в силах разглядеть путь.

     Решение родилось быстро. Надежда была, конечно же, только на нее, на сиду, видящую в темноте. И, осознав это, Танька шагнула вперед.

     — Давайте руку, господин Эрк! Ну же!

     Тот вдруг покорно, точно послушный ребенок, ухватился за поданную ладонь. А Танька, преисполнившись решимости, позвала громким шепотом:

     — Орли, Санни, госпожа Гвен, идите к нам: тут ровно, не бойтесь!

     Держась за руки и растянувшись цепочкой, они двигались по подземной галерее, всё больше и больше удаляясь от двери. Вскоре галерея сильно расширилась, и теперь ее свод, на самом деле много выше человеческого роста, казался совсем низким. Становилось всё темнее. Где-то неподалеку журчала вода и раздавался плеск падающих капель. Иногда на пути встречались ниши и отнорки, из некоторых из них тянуло странно знакомым кисловатым запахом. Танька не останавливалась, медленно, но решительно вела друзей самым широким коридором.

     — Сыром пахнет, — шепнула вдруг Санни.

     — Ага, — откликнулась Гвен. — Это сыр и есть. Здесь его хранят. Всё, давайте постоим!

     Остановились все-таки не сразу, прошли еще с десяток шагов. Втиснулись в удачно замеченную Танькой широкую нишу.

     — А тут сыра нет, — сказала вдруг Орли, и в ее голосе Танька почувствовала сожаление. Да она и сама, по правде сказать, вовсю глотала слюнки. Вот только сыр этот был чужим, а брать чужое, как известно, — дело последнее.

     — Зачем хранить сыр в пещере? — не утерпев, произнесла Танька вслух. Конец фразы, «зачем дразнить случайных прохожих», она все-таки сумела удержать при себе.

     — Он здесь дозревает, становится твердым. — тут же откликнулась Гвен. — А потом жители Чедера, здешней деревни, везут его в Бат на рынок.

     — Чедер... — задумчиво повторила Танька. — Какое странное название! Интересно, кто здесь живет?

     — Англы, — ответила Гвен. — Такие же северяне, как и в Суэйнсуике. До них жили саксы, а еще раньше — бритты. Сначала саксы научились делать сыр от своих бриттских рабов, а потом... Говорят, кто-то из саксов все-таки остался в Чедере, не уехал.

     — Я помню этот сыр, — снова подала голос Санни. — Его мама любит... любила.

     — Любит, — твердо поправила Гвен. — Не думайте о плохом!

     Санни не ответила, лишь чуточку наклонила голову. Остальные тоже притихли. Снова Танька слышала только шум воды, плеск капель и дыхание друзей. Звуки отражались от стен, многократно усиливались, и казалось, что где-то неподалеку течет самая настоящая река.

     На мгновение в нише вдруг посветлело — и тут же снаружи раздался звук тяжелого удара. Гвен вздрогнула.

     — Что там? — шепнул господин Эрк.

     — Я сейчас гляну, — откликнулась Танька.

     Сначала в большом коридоре было темно. Потом опять посветлело — но теперь совсем чуточку. Свет был красноватый, неровный, мерцающий. Вдруг потянуло копотью. Послышались шаги — далекие, тихие, но явно приближавшиеся. Воображение вдруг нарисовало Таньке бредущих по пещере гномов — низеньких, широкоплечих, бородатых. Усилием воли сида отогнала этот образ: ну какие тут могут быть гномы! А потом она разобрала голоса: обычные человеческие, мужские. Говорили на непонятном языке — вроде бы на англском.

     Танька обернулась. Шепнула:

     — Санни!

     Та осторожно отделилась от стены, сделала шаг навстречу. Пробормотала полушепотом, с усилившимся саксонским акцентом:

     — Свет какой-то...

     — Там кто-то ходит, — прошептала Танька — Вроде говорят по-англски. Слышишь?

     Санни высунулась из ниши, замерла. Некоторое время она стояла, повернув лицо в сторону голосов. Потом, наконец, торопливо прошептала:

     — Англы. По-моему, здешние. Выговор наш, южный. Говорят о сыре.

     Танька облегченно вздохнула. Выходит, это просто деревенские жители явились за своим сыром! Однако радость, не успев вспыхнуть, тут же угасла, уступив место неприятным вопросам. Почему здешние англы говорят по-южному, если в этой деревне живут переселенцы-северяне? Или это те самые оставшиеся саксы? Но тогда почему они приехали сюда на подкованных боевых конях?

     Между тем шаги затихли. Неожиданно свет изрядно потускнел, но все-таки не погас до конца. Голоса стали глуше: казалось, они звучали теперь из бочки. Один из англов вдруг дробно хохотнул, и от его смешка — мелкого, пакостного, злорадного — Таньку прямо-таки передернуло.

     — Сыр воруют, — поморщилась вдруг Санни. — Рыцари, называется!

     Танька тихо вздохнула. Всё оказалось так просто!

     Спустя некоторое время голоса вновь усилились. Тот самый англ принялся что-то взахлеб рассказывать, опять перемежая слова противными смешками. Его товарищ сначала молчал, а потом вдруг отозвался резкой, отрывистой фразой: то ли что-то приказал, то ли выругался. Первый не ответил, разговор оборвался. Затем под сводами большой галереи опять замерцали красные сполохи, и вновь послышались шаги, теперь уже удалявшиеся, затихавшие. А потом шаги пропали — резко, внезапно.

     — Ушли? — вдруг тревожно спросил господин Эрк.

     — Кажется... Не пойму никак, — неуверенно прошептала в ответ Танька. Шагов она больше не слышала, но вроде бы по-прежнему различала слабые красноватые блики на своде — впрочем, уверенности в этом не было. Подумав, она вдруг добавила: — Я посмотрю сейчас.

     — Леди... — заговорила было Гвен, но Танька не дослушала, упрямо мотнула головой.

     — Я быстро. И осторожно.

     И выглянула из ниши.

     Сполохи и правда были — слабые, едва заметные. То ли огонь находился далеко, то ли он горел едва-едва — впрочем, вполне могло оказаться и то, и другое сразу. Самого светильника не было видно: мешал изгиб галереи. А Танька задумчиво стояла и никак не могла заставить себя вернуться в нишу. В голове ее упорно вертелся голос одного из неведомых англов — не того, который так противно смеялся, а второго. Голос этот казался невероятно знакомым, и в то же время вспомнить его обладателя никак не удавалось. Казалось, услышь его еще раз — и загадка разрешится сама собой. Но теперь оба англа, как назло, молчали!

     Не утерпев, Танька оторвала руку от стены. Постояла в нерешительности. Затем вдруг бесшумно шагнула в коридор. Повернулась в сторону сполохов. Сделала шаг, второй, третий. И, миновав поворот, замерла, пристально всматриваясь вдаль.

     — Этнин, ты где? — раздался вдруг позади взволнованный шепот Орли.

     — Я сейчас, — тихо шепнула в ответ Танька, не оборачиваясь. — Подожди!

     — Этнин!.. — снова позвала Орли.

     И тут вдруг лязгнула далекая дверь. А следом в пещеру ворвался свет — дневной, яркий, ослепительный. Танькины глаза, и без того не любящие солнца, да еще и успевшие привыкнуть к темноте пещеры, немедленно отозвались острой режущей болью, словно в них сыпанули пригоршню соли. Непроизвольно зажмурившись, сида замерла, уткнула лицо в ладошки. Перед глазами у нее сейчас плавало огромное фиолетовое пятно, и на его фоне виднелись два отчетливых желто-оранжевых силуэта, две человеческие фигуры. А в уши врывалась далекая непонятная сбивчивая речь.

     Боль в глазах постепенно отступала. Пятно меняло цвет, тускнело по краям, силуэты на нем расплывались. Наконец, прищурясь, Танька осторожно подняла голову.

     Силуэт — не призрачный желтый, а настоящий, черный на фоне освещенных солнцем серого камня и зеленой травы, — виднелся теперь лишь один. Человек толкался возле полуприкрытой двери, гремел деревянным засовом. Сквозь скрежет и скрип уши сиды с трудом улавливали тихое бормотание. Никаких слов, конечно же, было не разобрать, да и говорил человек наверняка по-англски. Однако, повинуясь безотчетному любопытству, Танька упрямо вслушивалась в его голос.

     И вдруг у нее за спиной раздался звук. Звук был короткий, как воробьиное чириканье, но куда более громкий, оглушительный, пронзительный. От неожиданности Танька ахнула, мотнула головой. Перед глазами стремительно промелькнули бурая бугристая стена, темный провал у самого пола, буровато-желтый костяк в его глубине... Осознала увиденное Танька не сразу. А осознав, едва сдержала крик. Замерев как завороженная, она смотрела в глубину провала и не могла оторваться.

     — Эфст, Лудека! — раздался вдруг впереди недовольный голос. Танька вздрогнула, повернулась на звук. Силуэт впереди шевельнулся, раздался громкий треск. Дверь вдруг захлопнулась, и сразу же стало темно. Потемнело не до конца: сквозь щели между досками чуточку пробивался свет. Но, видимо, дверь закрылась плотнее, чем прежде, и теперь даже Танькины глаза почти ничего не различали.

     За спиной снова раздалось уже знакомое «чириканье». Потом позади послышались осторожные тихие шаги и громкое тяжелое дыхание. Стало вдруг страшно.

     — Этнин, это я! — раздался вдруг знакомый шепот Орли. — Совсем ничего не вижу!

     Уф-ф! Танькино сердце, только что замершее, провалившееся в пятки, вдруг взлетело вверх и яростно, часто-часто забилось.

     — Саксы уехали? — спросила Орли деловито и встревоженно.

     — Нет... по-моему... — чуть запинаясь, ответила Танька. Голова у нее сейчас была занята совсем другим. Тот скелет в провале — откуда он взялся здесь, в пещере, совсем рядом с таким безобидным, уютным сыром? Может быть, он вообще ей померещился? А двое англов... Нет, вроде бы стука копыт больше не было: значит, скорее всего, они по-прежнему где-то поблизости.

     И снова кто-то опять оглушительно чирикнул позади. Все-таки птица? Или...

     — Мунстерская, — осторожно заговорила Танька, отчаянно изображая беззаботность и изо всех сил стараясь, чтобы голос ее не дрожал, — ты что-нибудь сейчас слышала?

     — Ну, слышала, — подтвердила подруга. — И сейчас тоже слышу. Вода журчит, капли падают...

     — А птицу? — не дослушав, перебила Танька.

     — Какую птицу?

     — Ну... — Танька вконец растерялась.

     — Уезжают вроде, — сказала вдруг Орли.

     И правда, где-то там, снаружи, вовсю постукивали копыта и позвякивал металл.

     Танька подавленно слушала затихавший конский топот, и щеки ее отчаянно горели. Ну вот! Пока ты размышляла о каких-то костях, которые тебе, может быть, всего лишь померещились со страху, пока ты слушала крик птицы, которого наверняка на самом деле тоже не было, — за это время англы успели взобраться на коней, кони успели вволю погрохотать коваными копытами — а ты ничего не заметила! И где он, твой хваленый сидовский слух, трусиха?!

     — Пошли обратно! — снова деловито заговорила Орли. — Скажем остальным, что можно... — и вдруг ахнула: — Да ты что, холмовая?

     — Я, кажется... — Танька не договорила. Слово «испугалась» было самым правильным, но как же не хотелось его произносить! Да даже не просто не хотелось: это было совершенно непозволительно! Она же сида, почти волшебница, ей верят, на ее помощь надеются все: и Санни, и Гвен, и господин Эрк... Да даже Орли, которая знает ее как облупленную, — и та наверняка до сих пор ждет от нее какого-нибудь чуда!

     — Я, кажется, тоже плохо вижу, — нашлась наконец она. — Но я же могу иначе! Я могу послушать эхо — ну, как летучая мышь.

     — Летучая мышь? — непонимающе переспросила Орли.

     — Ну, да... — и тут только Танька сообразила, в чем дело. Летучую мышь она назвала в разговоре с Орли по-камбрийски: ну не знала она ирландского названия для этого зверька! Вот ка́к называются по-ирландски многие птицы — это она усвоила твердо, спасибо мэтру Финну. Но летучая мышь — она ведь совсем не птица, хотя и летает. А мэтр Гвинвор, прославленный охотник и замечательный знаток больших и малых зверей, учивший «двоечку» выслеживать их в лесах и читать следы, был камбрийцем, северянином-горцем из Гвинеда. Ирландцев он, как и многие другие гвинедцы, хранившие память об их набегах на бриттские земли, откровенно недолюбливал, с мэтром Финном не дружил и учил студентов по-своему, старательно избегая всего ирландского. А теперь Этайн, дочь древней богини из народа Дану, гордо носившая гаэльское имя, вот так опозорилась!

     — Ну, это зверьки такие, которые умеют летать... — смущенно пробормотала Танька, втайне радуясь, что Орли не видит сейчас ни ее горящих щек, ни поникших ушей.

     — А, поняла! — тут же отозвалась Орли. — И́лтога! С кожаными крыльями, да?

     — Да-да! — обрадованно подхватила Танька и зачем-то добавила: — Ты их не бойся! Они безобидные совсем — ну, если их не трогать, конечно.

     Орли вдруг хмыкнула.

     — Да я их и не боюсь. Слэвин рассказывал, что они в Корки на колокольне живут. А разве дурное в церкви поселится?

     И сказала Орли это так уверенно, так убежденно, что Танька невольно улыбнулась и неожиданно для себя шепнула:

     — Спасибо тебе, мунстерская!

     Произнесла она это совсем тихо, но Орли расслышала. Расслышала и искренне удивилась:

     — За что?

     Танька замялась. Объяснять Орли, что поблагодарила ее за славную непосредственность, она не решилась: вдруг та обидится?

     — Ну... за рассказ об илтога на колокольне, — нашлась она наконец. И, в общем, это была самая что ни на есть правда.

     — А-а-а... — протянула Орли. — Было бы за что! — и вдруг добавила: — Знаешь, холмовая, а я ведь их здесь тоже видела. Когда я за тобой пошла, саксы дверь открыли — ну, я зачем-то наверх и глянула. Смотрю, а они там висят — не саксы, конечно, а илтога.

     И тут Танька замерла от обрушившейся на нее догадки. Вот же кто «чирикал» за ее спиной: летучие мыши! А Орли, конечно же, попросту не расслышала слишком высокий для человеческих ушей звук! Так что́ же, выходит, ничего ей и не померещилось? Но тогда, может быть, и этот скелет в провале...

     — Орли, — едва сдерживая волнение, осторожно заговорила она. — А ты больше ничего не видела... ну, совсем особенного?

     — Да нет вроде... — недоуменно отозвалась та.

     Возвращались к друзьям они довольно долго. Танька медленно шла впереди, ведя подругу за руку. За поворотом стало совсем темно. Теперь каждые пять шагов она останавливалась, коротко вскрикивала и потом внимательно слушала эхо. Пару раз эхо выручило: сначала помогло обойти яму, потом — избежать столкновения со свисавшей с потолка каменной сосулькой. Орли удивлялась такому странному способу поиска дороги, однако покорно брела следом.

     Про загадочный скелет Танька на всякий случай молчала. Трудно было предсказать, как отнеслась бы подруга к такой находке. За время их путешествия на глазах у Орли случились по меньшей мере две смерти, и та восприняла их совершенно по-разному: в первый раз — лишилась чувств, во второй — шумно радовалась победе над врагом. А сама Танька разрывалась сейчас между ужасом и любопытством. Да, ей было жутко — несмотря на виденные много раз анатомические препараты и на успешно сданный зачет по «костям». Но с другой стороны, это ведь запросто могла оказаться всего-навсего подделка, всего лишь сделанная Сущностями декорация наподобие якобы сидовских тулменов! Проходя мимо того самого провала, Танька не утерпела: заглянула в черный мрак, крикнула в пустоту. Но и глаза, и уши оказались бессильны, ничуть не приблизили ее к разгадке.

     Друзья, конечно же, ни о каких странных и страшных находках не подозревали и просто с нетерпением ждали их с Орли возвращения. Еще издали Танька слышала тихие перешептывания Гвен и Санни, обсуждавших совсем другие, по-настоящему важные и насущные вещи. Как-то там Робин, всё ли с ним в порядке, сообразит ли он заглянуть в пещеру? Долго ли ехать до Кер-Брана, безопасна ли дорога вдоль границы с Уэссексом, не осталось ли саксов-разбойников в думнонских лесах? Совсем ли выздоровела леди Этайн, надолго ли хватит для нее правильной еды? Где останавливаться на следующие ночевки, сложнее или проще будет с едой и ночлегом в бриттских землях?

     Обвыкшийся в темноте господин Эрк, похоже, придумывал тем временем новую песенку: во всяком случае, в его тихом бормотании явно угадывался стихотворный ритм. Как же не хотелось Таньке, знавшей не понаслышке, что такое сочинение стихов, сейчас его тревожить! Однако особого выбора тоже не было: не сидеть же всем в темной пещере до бесконечности! Впрочем, господин Эрк и не обиделся: наоборот, обрадовался их приходу.

     А потом они впятером пустились в обратный путь: медленно, осторожно, выстроившись длинной цепочкой. Впереди пошла, конечно, Танька: темнота по-прежнему была кромешная, совсем не для человеческого зрения. Даже сиде и то приходилось полагаться больше на эхо, чем на глаза. Несколько раз прямо над головами раздавались громкие голоса летучих мышей, и опять никто, кроме Таньки, их не замечал. Но теперь в этих звуках хотя бы не было загадки.

     На этот раз мимо провала со скелетом она прошла молча, даже не замедлила шаг, хоть и пришлось пересиливать себя. А за поворотом наконец появился свет — конечно, неяркий, едва пробивавшийся сквозь щели в двери. Однако то ли солнце вышло из-за тучи, то ли оно поднялось выше на небосводе, а может быть, просто глаза у Таньки пообвыкли, но теперь освещения ей уже вполне хватало, чтобы сносно различать препятствия. И со слухом на этот раз Танька тоже не осрамилась: первой услышала и фырканье лошади, и человеческие шаги. Она даже успела остановиться, даже успела прошептать державшейся за ее руку Орли:

     — Стоим! Прячемся!

     И тут дверь заскрежетала. От неожиданности все замерли, затихли.

     — Эй, Свамм! — послышался снаружи знакомый веселый голос.

     — Робин! — радостно закричала в ответ Гвен.

     — Робин, Робин! — тут же подхватила Орли.

     — О-го-го, Робин! — отозвался, немного запоздав, господин Эрк.

     Орли вдруг высвободила руку, выбежала вперед, толкнула доску. Дверь чуть подалась, скрежетнула по каменному полу — а потом внезапно обрушилась на землю, едва не повалив стоявшего за ней Робина. Тот, впрочем, проворно отскочил — и, тут же подмигнув Орли, расхохотался:

     — Эй, красавица, даже не думай! Робина так просто не убьешь!

     * * *

     Покидала пещеру Танька с тайным сожалением. Кости в провале по-прежнему не давали ей покоя: и пугали, и манили своей загадочностью. Признаваться в этом, конечно же, было немыслимо: сколько же можно создавать друзьям неудобства! На всякий случай она вырвалась вперед всех и нарочито бодро зашагала к стоявшему неподалеку фургону. И, похоже, хитрость ее удалась: ни Гвен, ни господин Эрк, ни даже Санни, судя по всему, ничего не заметили. Робин — тот, правда, как-то подозрительно хмыкнул, однако промолчал.

     Танька уже стояла возле фургона и примеривалась, как бы ловчее запрыгнуть на порожек, когда неожиданно услышала позади себя быстрый топоток. Кто-то торопливо бежал к ней — тяжело дыша, спотыкаясь о кочки и кротовины. Узнать Орли оказалось нетрудно, даже не понадобилось оборачиваться.

     А та, едва подбежав, даже толком не переведя дух, с ходу затараторила:

     — Ты чего уши повесила, холмовая? А ну признавайся! Забыла там что-то? Пошли обратно — тебя Робин ждет!

     Тут-то уши и выдали Таньку с головой: немедленно взметнулись вверх. А Орли — вот сделать бы ей вид, что не заметила ничего, — так нет же: наоборот, разулыбалась: — Пошли, пошли, говорю! Нечего хитрить, Этнин: меня ты все равно не обманешь, а уж Робина — и подавно!

     Робин и правда стоял возле самого входа в пещеру. Прислонившись к скале, он, казалось, безмятежно смотрел вверх и рассматривал то ли бежавшие по небу редкие облака, то ли ветки росшего неподалеку большого вяза. Однако за происходящим вокруг Робин явно следил. Вот и Танькино приближение он заметил сразу: тут же оживился, бросил на сиду хитроватый взгляд.

     — Сыра хотите, леди? Здешний, знаменитый!

     От неожиданности Танька так и вспыхнула. Краденый сыр — вот уж такого угощения ей даром не надо! Но, по счастью, все-таки хватило ума сдержаться, промолчать. Сообразила: не Робин ведь лазал в пещеру за сыром, а какие-то двое англов!

     Но хоть и не фыркнула она поспешно, хоть и не наговорила обидных глупостей, а Робин сразу же обо всем догадался — словно на ее лице прочел. Догадался и вздохнул:

     — Ох, леди... Да разве ж я вам дурное предложу? — и, показав на лежащую на дороге расколотую круглую головку сыра, пояснил: — Это беглый англ обронил. Обратно уж не положишь. Обтереть да съесть — самое правильное и будет!

     Танька растерянно кивнула. Сейчас ею владела лишь одна мысль: угораздило же обидеть Робина! А тот посмотрел на нее и лукаво подмигнул:

     — Ну так что, будете?

     Спохватившись, Танька мотнула головой. Потом решительно вымолвила:

     — Господин Робин! Давайте мы все-таки отнесем его обратно! Уж хозяин-то свой сыр как-нибудь узна́ет! — и, нагнувшись, подняла злополучный круг, тяжеленный, желтовато-белый на изломе, тут же распавшийся окончательно на две части.

     Робин вздохнул, развел руками.

     — Ну, раз вы так настаиваете, леди...

     Так вдвоем они и отправились в пещеру. Робин забрал у Таньки бо́льший обломок сырной головы, так что шла она почти налегке. Теперь, без двери, в пещере было непривычно светло. По дороге Танька то и дело вертела головой влево и вправо: искала «сырные кладовые», а заодно, сама того не желая, высматривала тот самый провал со скелетом. Едва поспевавший за ней Робин каждый раз тихонько хмыкал, однако ни о чем не спрашивал и вообще загадочно молчал.

     Из одного из боковых ходов потянуло, наконец, знакомым вкусным запахом. Танька остановилась, с трудом подавила вздох. Расставаться с лакомством совсем не хотелось. Однако никакого другого выхода она не видела.

     — Нашли, леди? — почтительно спросил Робин. — Это то самое место, откуда англы его украли?

     — Не знаю точно, — честно призналась сида. — Но давайте оставим здесь — какая разница?

     Робин хмыкнул, потом немного подумал. Наконец он назидательно произнес:

     — Большая разница, леди! Вот хватится кто-нибудь своего сыра, а потом возьмет, да сюда на всякий случай и заглянет. И что тогда будет? Вы же не хотите, надеюсь, чтобы один сыродел обвинил другого в воровстве?

     А ведь и правда! Танька растерянно посмотрела на Робина, охнула.

     — Что же теперь делать?..

     — С сыром-то? — ухмыльнулся Робин. — Съесть, конечно, — и думать нечего!

     — А как же... — в последний раз попыталась возразить Танька — и осеклась, так и не найдя весомых слов.

     — То-то и оно, — довольно улыбнулся Робин. — Пойдемте-ка назад, леди! Только вот... — оборвав фразу на полуслове, он загадочно посмотрел на сиду. — Ты увидела что-то особенное, верно?

     Уж вроде предупреждала ее Орли, а все-таки вопрос Робина застал Таньку врасплох. И ведь страшного-то в том вопросе ничего не было, но растерялась она отчаянно — как будто ее уличили в чем-то постыдном.

     Однако деваться было некуда. Запинаясь от волнения, Танька подтвердила:

     — Увидела, да. То ли могила, то ли... Там чьи-то кости лежат, — и показала на видневшийся в стороне темный провал.

     — Сидовские кости, да? — тут же деловито уточнил Робин.

     — Не знаю, — пробормотала Танька. — Я их рассмотреть так и не успела.

     Робин кивнул в ответ. И уверенно заявил — словно ее недавние мысли прочитал:

     — Наверняка сидовские. Я давно к этому месту присматриваюсь. Очень уж оно на заброшенный бруг похоже.

     — Бруг? — удивленно переспросила Танька.

     — Конечно, бруг, — отозвался Робин и, вдруг помрачнев, добавил: — Вот почему так? В какой тулмен, в какой бруг ни загляни — везде ни одной живой души. Сплошные развалины да кладбища! Может быть, хоть ты мне что-нибудь объяснишь? Отчего они все поумирали?.. — Робин запнулся, раздосадованно махнул рукой. И продолжил, не дожидаясь ответа: — Я никогда не спускался в гробницы, не рассматривал кости. Здешние англы туда тоже не суются: боятся. Правда, бывает, они болтают о покойниках всякий вздор — ну, да что с них взять-то? Одно слово: пришлые!

     А Танька слушала Робина и не знала, как поступить. Правду сказать нельзя, солгать — не хватит сил. Остается одно: отвлечь. А как тут отвлечешь? Да ведь только один способ и остался! Ну а как же кости? Так если они сидовские — значит, поддельные, с чего бы их и бояться?! А если нет?.. Но ведь ты лекарка, Танюша! Привыкать тебе, что ли?

     — Робин! — решилась она наконец. — Сможете мне помочь?

     Тот пожал плечами.

     — Смотря чем, леди.

     — Я хочу туда попасть! — выпалила Танька. — Ну, в гробницу!

     Робин вдруг хохотнул. Осклабился:

     — Это не ко мне. Я жизней не лишаю.

     Танька ойкнула, смущенно зарделась. Пробормотала:

     — Да я не о том совсем... Просто хочу посмотреть. Может, пойму, в чем дело.

     — Посмотреть? — взгляд Робина стал угрюмым. — Не нужно бы тревожить мертвых.

     На миг Танька даже обрадовалась. Вот она, возможность с чистой совестью отказаться от затеи! Но... А потом-то что? Выкручиваться, хитрить, врать Робину? Не фантазировать, именно обманывать? Противно же — и дело даже не в «цензоре», и даже не в самом Робине, которого все равно не проведешь! А еще — неужели эта загадка так и останется неразгаданной?

     — Я сида, — твердо произнесла Танька. — Я ученица колдунов. Мне можно. А вы со мной не спускайтесь. Просто подсвети́те чуточку. Мне и света-то надо самую малость!

     Робин поморщился, вздохнул. А потом вдруг кивнул.

     — Ладно. Идем вместе!

     * * *

     Добраться до таинственного скелета оказалось не так уж и просто: путь к нему преграждала широкая лужа. В пещере и без того было весьма прохладно, а тут еще и едва не пришлось лезть в ледяную воду. Выручил Робин: притащил откуда-то пару толстых жердей. По ним и перебрались. Танька, отправившаяся на другую сторону первой, на всякий случай разулась: деревянная подошва могла легко соскользнуть. Так она и шла, держа башмачки в широко расставленных руках и медленно, осторожно ступая босыми ногами по шероховатой коре. Вода в луже тихо плескалась, по низкому каменному потолку прыгали блики слабенького, едва теплившегося огонька Робинова масляного фонаря. Впрочем, сидовским глазам хватало и такого освещения, так что перебралась Танька на другую сторону без особых приключений. А вот Робина ей пришлось ждать долго. Тот, несмотря на фонарь в руке, брел как слепой, ощупывая ногой опору перед каждым шагом и упорно не замечая протянутой Танькиной руки.

     Так Робин и преодолел лужу самостоятельно — а закончив переправу, первым делом обернулся и облегченно вздохнул. Таньке снова стало неловко.

     — Простите меня, господин Робин, — пробормотала она, — вам, должно быть, очень темно!

     — Да вовсе мне не темно, леди, — ответил тот, беззаботно улыбнувшись. — Я же сам наполовину сид!

     Конечно, это была сплошная неправда. И если в предков-сидов Робин мог все-таки искренне верить, то уж про свое зрение в темноте он совершенно точно соврал. Однако Танька опять промолчала. Поняла: возразит — лишь больно его ранит, а лучше никому не сделает.

     Робин, видимо, всё понял: смущенно крякнул, отвел глаза. Потом вдруг почтительно спросил:

     — Так куда вам посветить, леди?

     — Просто поднимите фонарик повыше, — откликнулась Танька. В сущности, она и так всё видела, но решила немного слукавить — из самых лучших побуждений. Пусть Робин почувствует свою полезность, пусть не думает сейчас ни о своем зрении, ни своей лжи!

     А сама она уже стояла перед тем самым скелетом — скорее, перед обломками скелета, наполовину погруженными в рыхлый песчаный грунт. Пятнистый череп зловеще пялился на сиду единственной уцелевшей глазницей. Поодаль от него торчала из песка каким-то чудом не распавшаяся на части грудная клетка вместе с позвоночником; Танька даже разглядела атлант и эпистрофей53, совершено целые, точь-в-точь как на пособии в анатомической аудитории. Неподалеку валялись еще кости, явно принадлежавшие нескольким людям, и взрослым, и детям. Желтовато-бурые, шероховато-матовые, они и правда казались ненастоящими, выточенными из дерева. Пламя в фонаре подрагивало, и оттого чудилось, что кости шевелились, жили какой-то тайной, неприметной, но все-таки жизнью. Но самым удивительным и самым жутким было другое. Часть костей явно побывала в руках художника — странного, дикого, безумного. Кто-то старательно исчертил их, покрыл странными узорами из линий и зигзагов, не похожими ни на камбрийские, ни на ирландские, ни на пиктские, ни на саксонские.

     Танька смотрела на открывшуюся перед ней картину, сразу и страшную, и загадочную, и с каждым мгновением ее все больше охватывал странный, не знакомый прежде трепет, в котором нераздельно смешались ужас перед беспощадностью смерти и восторг первооткрывателя. А еще — ощущение причастности к чему-то невероятно, чудовищно древнему, старше и разбросанных по Камбрии таинственных причудливых дольменов, и исполненных волшебства и поэзии бриттских легенд.

     — Робин! — безотчетно воскликнула она вдруг. — Вот это да!

     Тот вздрогнул, огонек в его фонаре заколебался, зачадил. Пахну́ло паленым.

     Наваждение тотчас спало, Танькина голова лихорадочно заработала. Кости, конечно же, человеческие, никакие не сидовские. Но вот кто мог вырезать на них узоры? Друиды прошлых времен? Конечно, были времена, когда друиды и умывали кровью места закладки дворцов и крепостей, и даже ели человеческую плоть в ночь Калан-Мая — вот только вроде бы не резали они на костях узоров, да еще и таких странных! Тогда, может быть, просто какой-то сумасшедший убийца или гробокопатель? Тоже вряд ли: о нем бы наверняка помнили, рассказывали всякие страшные истории. Выходит, и правда, это, скорее всего, дело рук каких-то древних-предревних дикарей!

     — Кто бы они ни были, эти дети пресветлой Дон, — вдруг торжественно заговорил Робин, — пусть покоятся с миром! Да помянут их Господь наш Бог, пресвятая Богородица и святой Дэффид!

     Танька непроизвольно обернулась, мотнула головой.

     — Не думаю, господин Робин, что это дети Дон! Они не сиды. Смотрите: у него в шее лишь семь позвонков — на два меньше, чем у нас. И ребра тоже человеческие, не наши!

     Робин сразу помрачнел. Торжественное выражение на его лице сменилось угрюмостью.

     — Не сиды... — задумчиво повторил он. — Но кто же тогда?

     — Какие-то люди, — честно ответила Танька. — Очень древние.

     Она хотела добавить еще и о странных узорах — но в этот самый миг вдруг ощутила хорошо знакомый противный удар под ребро. «Цензор»! Но почему? Она ведь не солгала ни в чем!

     И тут же в Танькиной голове молнией вспыхнула догадка. Ничего себе «не солгала»! Да ведь не только сидовские, но и человеческие кости никак не могли быть по-настоящему древними! Просто потому, что всей Британии, да что Британии — всему этому миру не было и трех дюжин лет.

     А следом вспомнились и недавние раздумья о поддельной памяти. И от этого Таньке вовсе не полегчало — наоборот, стало куда страшнее.

     * * *

     — Твои подружки, леди, сразу четверть круга умяли, — подмигнул Робин. — Обе тебя очень благодарили, и рыжая, и стриженая. А сыра у нас еще на несколько дней осталось, так-то!

     Робин снова был привычно бодр и насмешлив. Судя по всему, Танькин рассказ о древних людях, живших в Британии задолго до прихода детей Брута, вполне его устроил. Что та Британия находилась где-то среди звезд, безумно далеко от здешней, по счастью, удалось умолчать. А сама Танька натужно улыбалась и прятала глаза. Опять ей пришлось хитрить и выкручиваться!

     Зато удалось справиться со страхом, по крайней мере приглушить его. Отвлечься помогла забота о находках. Брать с собой образцы костей Танька все-таки не решилась, так и оставила всё найденное в пещере. Придумала себе отговорку: слишком уж велик риск что-нибудь повредить или потерять по дороге. А на самом деле просто не хотелось лишних напоминаний о недавних мучительных мыслях. Но записи и зарисовки в дневнике она все-таки сделала — это было хотя бы что-то.

     Перед отъездом Робин и подоспевшая Орли долго возились с упавшей наружной дверью: поднимали ее, пристраивали на место. Танька старательно помогала им как умела, и Робин не смел этому противиться, хотя и недовольно морщился украдкой. В конце концов дверь все-таки водворилась на место и по крайней мере на некотором расстоянии выглядела вполне пристойно — разве что сверху над ней чернела широченная щель. Впрочем, щель эту сделали нарочно: Танька позаботилась о летучих мышах, упросила оставить им лазейку. Сами мыши, конечно, не выказали никакой благодарности, так и остались равнодушно висеть мохнатыми буровато-рыжими грушами на потолке пещеры. И все равно было приятно осознавать, что сделано доброе дело.

     В фургон они забрались как нельзя вовремя: погода стала стремительно портиться. Едва лишь Робин занял свое место на облучке, как солнце спряталось за тучей и припустил самый настоящий ливень. Вода зачавкала под копытами лошадей, захлюпала под колесами, забарабанила по крыше, ручейками потекла по стенам. Танька, пристроившаяся рядом с Робином, смотрела сквозь пелену дождя на проплывавшие мимо скальные стены — где покрытые потускневшей осенней зеленью, где голые, темно-серые. Испещренные морщинами промоин и многочисленными трещинами, они равнодушно-величественно нависали над колеей, иногда ненадолго сменяясь пологими травяными склонами, но каждый раз вскоре возвращаясь. И ни одной живой души не было видно среди этих скал, и не слышалось ни людских, ни птичьих голосов, словно время повернуло вспять и фургон забросило во времена, когда Сущности лишь создавали этот мир, когда они уже соорудили землю, но еще не населили ее ни людьми, ни животными.

     — Как тут пустынно, господин Робин! — задумчиво проговорила Танька. — Словно люди совсем покинули здешние места — или еще не добрались досюда. А ведь где-то поблизости большая деревня! Наверное, и дорога неподалеку есть, настоящая, широкая, — а ни за что не догадаешься!

     В ответ Робин пожал плечами, усмехнулся:

     — Просто дождь, леди, — вот все и попрятались. А дорога — она наверху, на той стороне. Хорошая, римская. Вот как раз такие-то нам сейчас и не нужны: береженого бог бережет! — и, легонько хлопнув вожжами, он поторопил лошадей.

     Глава 37. Король пикси

     И снова катил фургончик то по болотистой равнине, то меж пологих холмов — сначала мерсийских, а потом уже и думнонских.

     В Думнонию въехали как-то незаметно: рядом с ослабшим, но по-прежнему глухо-враждебным Уэссексом союзу королевств было не до охраны внутренних границ. Под вечер едва приметным, петлявшим среди холмов проселком выбрались к широкой реке — позже Робин объяснил Таньке, что называлась она Парретт, «пограничная». Когда переехали через длиннющий, явно совсем недавно построенный мост, деревянные англские постройки вдруг сменились круглыми белеными домиками, а женщины возле них перестали прятать волосы под платками. После первого же бриттского селения Гвен преобразилась: и без того вовсе не старая, она словно сбросила еще с десяток лет, а с лица ее теперь не сходила радостная улыбка.

     Зато Санни, наоборот, то и дело хмурилась. Впрочем, ее можно было понять: не успел фургон проехать и пары миль по думнонской дороге, а уже дважды встретились на его пути обгорелые развалины саксонских деревень. Разбросанные тут и там по бурым осенним холмам темно-зеленые пятна крапивных зарослей явно тоже скрывали под собой следы пожарищ. Удивляться этому не приходилось: вернувшиеся на свои исконные земли бритты беспощадно стирали всё связанное с саксами, отыгрывались за десятилетия изгнания и рабства.

     Лошадьми теперь правила Гвен. В отличие от Робина, она не избегала оживленных дорог, не пыталась прятаться. Впрочем, похоже, в Думнонии в этом и не было нужды. Да, лица у прохожих то и дело были напряженные и встревоженные, но, услышав чистую бриттскую речь, думнонцы быстро оттаивали. Некоторые из них принимались расспрашивать о непонятной «заварухе за рекой», но большинство и без того были в курсе событий. Несколько раз навстречу попадались группы вооруженных ополченцев, да и у многих фермеров при себе были боевые луки и пращи.

     На слух камбрийца, речь местных часто звучала странновато: одни слова не так выговаривались, другие стояли не на своем месте, а некоторые и вовсе были непонятны. Впрочем, Танька, привыкнув к выговору Гвен и господина Эрка, этому уже не удивлялась. Куда страннее было, что едва ли не каждый заговоривший с Гвен фермер произносил слова на свой особый лад; можно было подумать, что в этих краях собрались бритты со всего мира. В сущности, примерно так оно и было: по словам Робина, помимо уроженцев Арморики и Керниу на освобожденные от саксов земли переселилось немало потомков беженцев из захваченных Нортумбрией королевств Древнего Севера: Регеда и Элмета, Гододина и Бринейха. И, конечно же, северяне изо всех сил старались сохранить память о потерянных родных местах и называли в их честь свои новые селения. Вот и звучали нежданно-негаданно в устах здешних фермеров названия занятых англами далеких городов: одна деревенька гордо именовалась Дин-Эйдин, другая — Дин-Байр, третья — Кер-Брогум. Но не вслушиваясь в речь думнонцев, можно было легко поверить, что вокруг снова Камбрия: те же строения, те же повозки, та же манера одеваться — разве что цвета ленточек у прохожих попадались всё больше незнакомые. Некоторые кланы Гвен узнавала, увлеченно рассказывала Таньке о думнонских Вилис-Румонах и Плант-Гурги. Другие же она так и не смогла опознать и отговаривалась тем, что никогда не бывала в Арморике и в захваченных Нортумбрией северных землях. Но при этом все равно радостно улыбалась каждому бритту.

     — Ну что, довольна, Гвеног? — хитро улыбался господин Эрк, глядя на нее из-за полога.

     — Ага, — смеялась та в ответ. — До́ма же!

     * * *

     — Ну, вот и всё, — Гвен удовлетворенно улыбнулась, явно любуясь своей работой. — Как родные!

     — Настоящая ирландка! — подхватила Орли. — Вот пускай теперь наша Нэса попробует хоть что-нибудь сказать!

     Санни благодарно смотрела на своих спасительниц и смущенно теребила свешивавшийся на лоб завиток длинных рыжих волос. С найденным в недрах сундука старым париком Гвен провозилась долго: полдня латала, расчесывала, сооружала из волос прическу-узел. Орли даже пожертвовала ради такого важного дела пару своих прядей — правда, поставила условие, чтобы ни одного волоска из них не было потеряно. Вот так Танька и узнала еще одну дурную ирландскую примету. Оказалось, если волос подберет птица, если она, не дай бог, вплетет его в свое гнездо — маяться потом несчастной девушке головными болями целый год! Спорить с подругой Танька благоразумно не стала, лишь напомнила, что осенью птицы гнезд не строят. Конечно, Орли это не успокоило.

     А вот от сидовских волос Гвен отказалась наотрез. И хотя она вроде бы убедительно объяснила свой отказ их неправильным оттенком, Танька сильно подозревала, что дело было в чем-то другом. Но как бы то ни было, а Санни теперь больше не приходилось стесняться стриженой головы и прятаться от людей — и это было здорово!

     Орли по-прежнему щеголяла пышными косами: потеря двух прядей для них оказалась пустяком. Правда, опять очутившись в населенном бриттами краю, она поначалу своих кос застеснялась: мол, ну какая из нее воительница! Вступился за косы, как ни странно, Робин: напомнил ирландке про ее доблесть, про то, как она выходила на стену с пращой. Убедил.

     Ну а Танька совсем не хотела привлекать к себе внимания. Длинные сидовские уши она снова тщательно укрыла волосами, а глаза старалась держать опущенными, пряча радужки под длинными густыми ресницами. Оставалась синеватая бледность щек, но с ней пришлось смириться: запас красок у Гвен закончился. Правда, и нужда в них к этому времени стала гораздо меньше: синяки на лицах и у Таньки, и у Санни уже изрядно поблекли, сделались бледно-желтыми, едва заметными. Глаз у Орли теперь и вовсе выглядел здоровым, но вот отпечатки шерифовых пальцев на ее подбородке по-прежнему оставались яркими. Видя их, Танька не смела даже заикнуться о неправильном цвете своего лица, не то что помечтать вслух о румянце или о веснушках.

     Первую ночь в Думнонии они провели в фургоне: нашли место на лесной опушке возле какой-то бриттской деревни. Зато на вторую ночевку остановились в самом настоящем заезжем доме, где всё было как подобает: и пять дверей на все стороны, и важный, знающий себе цену, но все равно радушный хозяин-бритт за стойкой, и отменные каул и мясные шарики, и совсем такое же, как в Камбрии, пиво. От пива, впрочем, и Танька, и Орли вежливо, но твердо отказались — чем немало удивили и, похоже, даже огорчили хозяина заезжего дома. А просить кофе Танька больше не решилась: хорошо помнила печальный опыт «Золотого Козерога».

     На ночлег устроились в двух комнатах: в одной — господин Эрк и Гвен, в другой — три подружки: хозяин уступил их просьбам и поселил всех вместе. А Робин как-то неприметно исчез, да так, что заметила Танька это далеко не сразу. Воистину отвел ей глаза — словно и в самом деле был фэйри!

     Комнатушка, которую отвели девушкам, была небольшая, скромная, однако показалась Таньке вполне уютной. А уж как она обрадовалась настоящей кровати! Одно только и было плохо: быстро заснуть, подобно подругам, сида не смогла. Стоило солнцу опуститься, как дремота оставила ее совершенно. Немного полежав для порядка, Танька тихонько поднялась с кровати, огляделась, постояла в раздумьях. Может быть, выйти наружу, пройтись по коридору? Но стоило об этом лишь подумать, как тотчас противно заныл сломанный клычок и онемела вроде бы совсем уже зажившая губа. Конечно, покидать комнату сразу расхотелось.

     В итоге Танька пристроилась на табурете возле окна. Но даже полюбоваться на звезды ей не удалось. Здесь, в Думнонии, в окнах почему-то почти не встречалось прозрачных гленских стекол. Вот и в этом заезжем доме среди решетчатых переплетов матово поблескивали в звездном свете мутные зеленоватые стеклышки, полные мельчайших пузырьков. Рассмотреть сквозь них хотя бы что-нибудь было решительно невозможно. И, в довершение всего, окно, по-видимому, вообще не открывалось — вот тебе и уют!

     Не получилось и заняться дневником. Так-то письменные принадлежности Танька отыскала бы легко: это для подруг в комнате была ночная темнота, а для сидовского зрения — всего лишь легкие сумерки. Но писать было решительно нечего. После той пещеры с загадочными костями она не вела совсем никаких наблюдений. И вовсе не потому, что наблюдать было не за кем. Просто совсем не о том были нынешние Танькины мысли. Уже второй день ее мучили вопросы, которые прежде как-то не приходили в голову. Вот зачем она вообще едет сейчас в эти дальние края? Чтобы совсем незнакомая, хотя и знаменитая на всю Британию, Мэйрион-озерная исцелила ее от болезни? Но ведь болезнь и без того отступила, да и Мэйрион прославилась вовсе не как лекарка! Так что́ же, выходит, она пустилась в путешествие просто из любопытства, лишь ради новых впечатлений? И почему этой ее затее так радуется Робин? Неужели всего лишь из гостеприимства? Ох, и странно всё это!

     А Гвен и господин Эрк? Хорошо ли, что они оставили обустроенный дом в Мерсии и пустились в дальние края? И вообще, что позвало их в Керниу? Зов родных мест?

     Ну, может быть, и так. Только ведь наверняка: не явись Танька к ним непрошеной гостьей, жили бы Эрк и Гвен себе в англской деревне и были бы вполне счастливы, не помышляя ни о каком возвращении. А теперь, в довершение всего, как раз они-то и заплатили за всех шестерых в заезжем доме! Вот как отблагодарить их потом, чтобы вышло и достойно, и не обидно?

     Так Танька и просидела чуть ли не до середины ночи: пыталась разрешить одни загадки, однако лишь находила другие, всё новые и новые. Потом она все-таки задремала — прямо на табурете, придвинувшись к столу, так и не добравшись до кровати. А проснулась с первым криком петуха — и, разумеется, больше уже не заснула, промаялась до рассвета в одиночестве.

     А на рассвете дружно пробудились подруги, началась утренняя суета, и сразу же стало не до дурных бесплодных размышлений. Вскоре к ним постучалась Гвен, позвала девушек вниз, в пиршественную залу, где их уже ждал господин Эрк. А там подоспел и Робин — довольный-предовольный — с холщовым мешочком в руках. И почти сразу же вывалил перед друзьями его содержимое — горку серебряных монет. Гвен, посмотрев на деньги, мрачно вздохнула:

     — Опять ты какое-то веселье учинил? Ох, не пришлось бы нам теперь ноги уносить!

     Робин ухмыльнулся, мотнул головой:

     — Не придется, даже не думай! Здесь Думнония, а не какое-нибудь там захудалое англское королевство! А в Думнонии живет почтенный старый Хродберт, достойный подданный столь же старого короля Дунгарта ап Кулмина, а вовсе никакой не Робин Добрый Малый.

     — И этот почтенный старый Хродберт, конечно же, протрудился всю ночь в оловянной шахте и заработал всё честным трудом, — тихо пробурчал себе под нос господин Эрк.

     Робин, однако, услышал. Хмыкнул, пожал плечами:

     — А я такого и не говорил. Но кое-что ты угадал, Свамм. В шахте я и правда побывал. Забрал оттуда свою заначку. А если заодно над кем и пошутил, то так, самую малость.

     — Вот именно, здесь Думнония! — бросив на Робина хитрый взгляд, проворчал в ответ господин Эрк. — А в Думнонии живет почтенный старый Эрк ап Кэй ап Касуин ап Йестин ап Бенезек ап Зетар, Вилис-Румон из Кер-Уска, а не какой-нибудь там Свамм!

     Орли вдруг покраснела, прыснула в кулак, потом смущенно выскочила за дверь. Да и Танька, по правде сказать, едва сдержала улыбку: очень уж не вязалась длиннющая цепочка имен с обликом коротышки Эрка! Робин же лишь хитро глянул на старинного приятеля, усмехнулся, да и сгреб монеты обратно в мешочек. А потом поднялся из-за стола и не спеша направился к стойке.

     И вышла полная нелепица: хоть и отругала Гвен Робина, а всю еду он-то потом и оплатил — не только съеденное утром за столом, но и провизию, взятую в дорогу. Танька теперь и вовсе готова была провалиться сквозь землю: то на ее дурную прихоть тратили деньги Гвен с господином Эрком, то теперь вот Робин! И хоть бы кто-нибудь сказал Робину спасибо — ну куда это годилось!

     Когда собирались в дорогу, Танька улучила момент, подошла к нему. Поспешно проговорила:

     — Господин Робин, мне так неловко... Как мне отблагодарить вас за всё?

     Тот вдруг отвел глаза. Буркнул нехотя:

     — Потом поговорим, леди.

     * * *

     И опять была дорога — где-то уцелевшая с римских времен, где-то явно восстановленная на скорую руку, где-то совсем запущенная, но все равно не запустевшая. Навстречу фургону то и дело попадался местный люд: то семья фермеров в запряженной волами телеге, то молодой горожанин верхом на ухоженном гнедом коне, то задумчиво бредший куда-то седой монах или священник с выбритым по ирландскому обычаю лбом. Часто на пути встречались группы военных, но те по большей части, наоборот, двигались на запад.

     С утра вожжами завладела Гвен. Несмотря на накрапывавший дождик, она была весела, жизнерадостна и то и дело напевала думнонские песни со странными, не всегда понятными словами. Танька, привычно уже пристроившаяся на облучке с нею рядом, поневоле заразилась ее настроением и воодушевленно рассматривала тянувшуюся вдоль дороги болотистую равнину и видневшуюся в отдалении цепь холмов.

     Между тем местность явно понижалась. Вязовые и тисовые рощи встречались на пути всё реже и реже. Вскоре леса окончательно сменились ольховыми и ивовыми зарослями, а высокие деревья остались лишь на редких приземистых холмах. К концу третьего дня пути почти пропали и кустарники, уступив место вереску и болотным мхам. Время от времени скучное однообразие зеленовато-бурой равнины нарушали извилистые ручейки и речушки, то целыми милями тянувшиеся вдоль дороги, то сразу же подныривавшие под нее и торопливо убегавшие прочь. К полудню солнце все-таки пробилось сквозь тучи, разогрело осенний воздух, и целая туча гнуса заклубилась над лошадьми. Те пытались отбиваться от докучливых насекомых хлесткими взмахами хвостов, прядали ушами, раздраженно фыркали. Гвен стало совсем не до песен: вооружившись длинной ольховой веткой, она непрестанно воевала с комарами и мошками, отгоняя их и от лошадей, и от себя. Гнус, однако, и не думал отступать — наоборот, он всё больше и больше зверел. Пару раз комары, должно быть, самые оголодавшие, вопреки обыкновению куснули даже сиду. Один из кровопийц благополучно улетел, а другой вдруг шлепнулся со щеки на подол, растопырил крылья и, жалобно зазвенев, закрутился на спине. Гвен посмотрела на умиравшего комара с неподдельным удивлением, а Танька долго и безуспешно искала произошедшему разумное объяснение. О ядовитости сидовской крови она не слыхивала никогда.

     Этот пустяк, как ни странно, Таньку изрядно огорчил. Нет, комара она вовсе не жалела, дело было совсем в другом. Наверняка ведь случилось всего лишь совпадение, но вот как убедить теперь в этом Гвен? А не убедишь — того и гляди появится в Британии новое нелепое поверье!

     Нужные слова у Таньки так и не нашлись, так что пришлось промолчать. Гвен тоже промолчала, не спросила ничего, а уж что она при этом подумала, навсегда осталось загадкой. Комары же и мошки вскоре исчезли: припустивший с новой силой дождь справился с ними куда лучше, чем ольховая ветка.

     Миновав еще с десяток дорожных столбов — здесь, в Думнонии, ими отмечали не гленские километры, а старые добрые римские мили — фургон неторопливо перевалил через пологий плоский холм. Впереди открылся вид на речную долину. Сама река оказалась не особенно широкой — ей было далеко даже до Туи, не говоря уже о Хабрен — и все-таки она выглядела полноводной, настоящей.

     — Уск! — выдохнула вновь оживившаяся Гвен. — Милый славный Уск! Сколько же лет я тебя не видела!

     А на ближнем берегу Уска их ждал самый настоящий большой город: темно-серые крепостные стены, острый шпиль собора, разноцветные крыши предместья.

     Позади вдруг послышалось шевеление. Обернувшись, Танька увидела протиравшего глаза Эрка. Должно быть, тот проснулся, услышав радостный возглас Гвен, и, конечно же, поспешил выглянуть, полюбоваться на родные места...

     — Почтенный господин Эрк, — приветливо улыбнувшись, заговорила Танька, — это ведь Кер-Уск, ваш родной город, да?

     Господин Эрк вдруг поморщился. И ответил он вовсе не радостно — скорее, наоборот, хмуро:

     — Ну да, он самый.

     Это было странно. Получалось, господин Эрк вовсе не обрадовался родным местам! Но почему? Да и Гвен теперь тоже помрачнела.

     До самого городского предместья ехали молча. Гвен сосредоточенно смотрела на дорогу. Иногда, должно быть, забывшись, она улыбалась — и тут же грустно вздыхала.

     Остальные по-прежнему прятались внутри фургона. Орли рассматривала окрестности из-за полога, чуть отведя его в сторону и прильнув к щели. Робин и Санни остались где-то в глубине. Сквозь скрип колес и мерное постукивание копыт тихо пробивался приглушенный голос Робина: тот пересказывал чуть на другой лад хорошо знакомую Таньке историю своего знакомства с леди Хранительницей. Увы, ничего нового в Робиновом рассказе не было: от маминой версии он отличался лишь в мелочах.

     Так и въехали в городское предместье — странное место, где причудливо перемешались римские, бриттские и саксонские постройки. Людей на улицах было на удивление мало, в основном попадались военные в походной одежде да монахи в черных рясах. Несмотря на обилие военных, город имел совершенно мирный и даже какой-то сонный вид.

     Когда проезжали мимо одного из маленьких домиков — серого, каменного, со скругленными по бриттскому обычаю стенами — Эрк ненадолго вроде бы оживился, но вскоре вернулся к прежнему отрешенно-хмурому виду. А подъезжая к крепостной стене, и вовсе нахохлился. Показал рукой куда-то в сторону:

     — Вот на этом рынке меня когда-то продали.

     В первый миг Танька решила даже, что ослышалась. Переспросила удивленно:

     — Продали? Но ведь...

     Господин Эрк лишь молча кивнул, не проронил ни слова.

     — Это было давно, леди, — вмешалась Гвен. — Очень давно. Задолго до прихода леди Хранительницы. Родители... — она запнулась. — Ну, у нас ведь, как в Камбрии, детей на родных и приемных не делят... Так вот, родители у Эрка, когда он был совсем маленьким, утонули в Уске. Ну, лодка перевернулась...

     Танька вдруг вздрогнула. Голос Гвен куда-то отступил, стал приглушенным, невнятным. Маленький мальчик, у которого родители утонули в реке! Мальчик, так и не выросший, так и оставшийся ростом с ребенка — это было так знакомо! Но сироте из истории о волшебном кольце помогла родня, принял к себе добрый дядюшка. Почему же здесь всё пошло иначе?

     — А как же клан? — словно услышав Танькины мысли, вмешалась вдруг выглянувшая из-за полога Орли. — Неужели бросил, не помог?

     — Клан? — Гвен раздосадованно махнула рукой. — А что мог клан, если здесь всем заправляли саксы? Да пока не явился Проснувшийся, здесь исконные думнонцы и голову поднять не смели! Вот и продали моего Эрка — как диковинку, как живую игрушку!

     Застыв, слушала Танька рассказ Гвен. Наверное, следовало сказать что-то утешительное. Может быть, напомнить, что те времена давным-давно миновали, что рабства в Британии больше нет? Только вот точно ли нет его даже в союзных королевствах? Что там рассказывал принц Кердик о творившемся в Мерсии при королеве Альхфлед? А ведь еще есть живущие по старым законам Уэссекс и Кент, Нортумбрия и Дал Риада!

     А потом Таньку вдруг осенило: да ведь ничего этого не было, это же всего лишь ложная память! И вообще, Сущности запросто могли вложить в воспоминания господину Эрку кусочек той самой истории: уж они-то знали ее наверняка! Но легче от этой догадки все равно не стало.

     * * *

     Если бы Таньку спросили, каким ей показался Кер-Уск, она бы не задумываясь ответила: хмурым! И правда, было очень похоже, что весь город пропитался настроением окружавших его болот. Хмурились висевшие над крышами осенние тучи, хмурились темно-серые в грязных разводах лишайников крепостные стены, хмуро смотрело на путников крошечными подслеповатыми окошками приземистое здание заезжего дома. И его хозяин, которому полагалось быть радушным и приветливым, тоже почему-то хмурился.

     Опять, в который уже раз, путешественников ждали маленькие комнатушки на втором этаже, пустая пиршественная зала внизу и долгие разговоры за столом. На этот раз ужинали впятером: господин Эрк остался наверху, отговорившись усталостью и желанием отдохнуть от любопытных глаз.

     Гвен поначалу тоже была невесела: настроение города, похоже, передалось и ей. Однако Орли и Санни потихоньку втянули ее в разговор, и она оттаяла, приободрилась, принялась вспоминать всяческие занятные истории из лицедейской жизни. Увы, почти всё пролетало у Таньки мимо ушей: проведя день без сна, она сидела, привалившись к спинке стула, и отчаянно клевала носом. Бесполезно стыла перед нею дымящаяся, вкусно пахнущая мясом похлебка: взять в руку ложку было не заставить себя никакими силами.

     А вот Робин за столом не засиделся; быстро опустошив свою миску, он отправился к стойке вроде как за пивом, да там и застрял, разговорившись с хозяином заезжего дома. О чем был их разговор, Танька так и не разобрала: почти всё заглушали громкие голоса Гвен и подруг. А вскоре верх над ней окончательно взяла дремота.

     Вряд ли Танька спала долго: во всяком случае, когда она пробудилась, ее похлебка даже не до конца остыла, над миской всё еще поднимался легкий парок. Зато вокруг многое изменилось. Ни Робина, ни хозяина заезжего дома не оказалось ни у стойки, ни вообще в зале. Орли, Санни и Гвен, сбившись в кучку, тихо перешептывались, словно боялись, что их кто-нибудь подслушает. Это показалось странным: вроде бы в зале больше никого не было.

     На всякий случай Танька все-таки повертела головой во все стороны. На кухне оказалось совсем тихо, а вот сверху, в комнатах постояльцев, переругивались два мужских голоса — низкий и высокий, оба совершенно незнакомые. Голосов Робина и господина Эрка она не услышала нигде.

     А потом Танька принялась за похлебку. Как бы то ни было, но когда вся провизия наперечет, а тебе непременно нужно чуть ли не каждый день есть мясо, оставлять ужин не съеденным — непозволительная роскошь, почти святотатство! Похлебка и в самом деле оказалась еще теплой и вроде бы даже вполне съедобной — разве что слегка недосоленой. Но заставлять себя глотать ее пришлось через силу: кусок не лез в горло.

     Осилила она всего лишь три ложки. Потом к горлу подступила противная тошнота, и поневоле пришлось остановиться. И почти сразу же — должно быть, услышав стук ложки о столешницу, — к ней повернулась Орли.

     — Ой, Этнин, ты проснулась? А тут у нас такое творится! — объявила она громким шепотом.

     — Творится? — недоуменно повторила Танька и тут же поинтересовалась: — А где Робин?

     — Робин-то? Так он пошел хозяину помогать, — по-прежнему шепотом отозвалась Орли и тут же приложила палец к губам.

     Услышанное казалось не просто странным — неправдоподобным. Чтобы Робин Добрый Малый да занялся вдруг хозяйством в заезжем доме — такое было решительно невообразимо!

     — Робин — хозяину заезжего дома? — переспросила Танька, на всякий случай тоже перейдя на шепот.

     — Ну да, — подтвердила Орли. — А что такого-то? Если тут завелся какой-то хитрец, кому же, как не Робину, с ним справляться?

     — Хитрец? — удивилась Танька.

     — А как его еще назовешь-то? — тут же откликнулась Орли. — Заявился сюда вчера какой-то паренек, понарассказывал добрым людям всяких баек — а сегодня с утра бог весть что началось!

     Тут Танька и вовсе растерялась. Спросила недоуменно:

     — Что случилось-то такое?

     — Да не поняла я особо, — пожав плечами, призналась Орли. — Вот что мне Робин сказал — то и повторяю. Но только вроде бы и постояльцы все разбежались, и работники тоже ушли, а хозяин совсем один остался — сам теперь и за повара, и за охрану. У него же, у бедного, даже жены нет!

     Не то чтобы Танька обрадовалась услышанному, но, по крайней мере, хотя бы что-то ей стало понятно. Так вот почему такая тишина стоит в заезжем доме! Вот почему не видно и не слышно ни охраны в зале, ни кухарки на кухне! Вот почему похлебка оказалась недосоленой: наверняка ее сам хозяин заезжего дома и готовил!

     Между тем к двум доносившимся сверху голосам присоединился третий, и уж его-то Танька опознала легко: Робин! А вскоре тот и сам появился на лестнице — на пару с хозяином заезжего дома. Робин, хотя и бодрился, выглядел непривычно задумчивым и даже как будто бы чем-то озадаченным. А хозяин — тот и вовсе показался Таньке совсем растерянным и несчастным: по лестнице он спускался, печально опустив плечи, и каждый шаг делал осторожно-осторожно, словно боялся попасть ногой мимо ступеньки. Добравшись же до стойки, первым делом он споткнулся о табурет, а потом едва не опрокинул кувшин. Всё же с грехом пополам хозяин нацедил две кружки пива, одну подал Робину, а другую взял себе. Вдвоем они перебрались за дальний конец большого стола.

     Странно было наблюдать за их разговором. Хозяин заезжего дома — высокий, плотный, явно недюжинной силы мужчина — только и делал, что вздыхал да сетовал на судьбу, то оплакивая давным-давно умершую в родах жену, то сбиваясь на какие-то тягостные события сегодняшнего утра. О чем именно шла речь, понять было трудно: рассказчик быстро хмелел, и язык ему повиновался всё хуже и хуже. Но одно слово Танька все-таки разобрала отчетливо: «пикси». В сумбурной речи хозяина слово это, доселе ей вовсе незнакомое, повторялось много раз — громко, отчетливо, на разные лады. Вроде бы забавное на слух, в его устах оно почему-то звучало мрачно, даже зловеще.

     Слушая хозяина, Робин вроде бы сочувственно кивал головой, однако то и дело недоверчиво хмыкал. А тот почтительно называл его господином Хродбертом и умоляюще смотрел на него, словно ждал какого-то чуда.

     После первой пары кружек пива последовала еще одна, потом еще. Наконец, совсем разомлев, хозяин опустил голову на столешницу и затих. Зато Робин, оказалось, и не думал пьянеть. Стоило хозяину заснуть — и он как ни в чем не бывало поднялся на ноги.

     — Так, — важно вымолвил Робин, хитро посмотрев на подруг. — Сейчас я поднимусь обратно, потолкую немного — и больше этот самый король пикси в городе не появится никогда. А вы, девочки, ждите меня здесь!

     И легко, словно был совсем юным, взлетел по лестнице на второй этаж. А в зале воцарилась тишина, нарушавшаяся лишь тяжелым храпом хозяина.

     — Ох, посмотреть бы... — мечтательно улыбнувшись, вымолвила Гвен, проводив Робина взглядом. Санни, согласно кивнув, устремила глаза вверх. А Орли вдруг тихонько поднялась из-за стола, на цыпочках подобралась к лестнице и, задрав голову, застыла на нижней ступеньке.

     Интересно было и Таньке — да еще и как! О проделках Робина Доброго Малого, о его «веселье фэйри» она кое-что слышала и прежде, и это впечатляло. Чего стоило одно только спасение ее собственного полевого дневника в Бате! А тут появилась такая возможность увидеть всё это своими глазами!

     Усидеть на месте она все-таки сумела. Но вслушиваться в доносившиеся сверху звуки стала изо всех сил — правда, пока ничего, кроме шагов и каких-то непонятных шорохов, разобрать все равно не удавалось. Зато Танька вдруг с ужасом ощутила, как помимо воли зашевелились ее уши, как они пробились наружу сквозь прикрывавшие их пряди волос. А если сейчас в залу войдет кто-нибудь незнакомый?! Спохватившись, она принялась лихорадочно поправлять прическу — только вот уши не сдавались, никак не хотели прятаться.

     И тут внезапно — вовсе не наверху, а на кухне за стеной, совсем рядом — раздался странный резкий звук, словно кто-то неумело попытался засвистеть через зажатую между пальцами травинку. Наверное, для людей звук был совсем тихим, а то и вовсе неслышимым: похоже, что его различила одна лишь сида. И Орли, и Санни, и Гвен так и продолжали зачем-то вслушиваться в слабое шуршание, доносившееся со второго этажа, хотя и так было понятно, что это всего лишь копошится проснувшаяся под вечер мышь.

     Между тем спустя короткое время звук из кухни повторился. Нет, это все-таки был определенно не свист травинки: в нем чудились сразу и писк, и скрежетание. Птица? Летучая мышь? Нет, пожалуй, кто-то другой... Но кто?

     Неожиданно для себя Танька поднялась. Выскользнув из-за стола, она осторожно, по-сидовски бесшумно и все равно боясь спугнуть таинственное существо, двинулась к кухонной двери. Санни проводила ее удивленным взглядом, однако промолчала, а остальные, видимо, и вовсе ничего не заметили. Тем временем звук раздался вновь — короткий, резкий, пронзительный.

     По-прежнему недоумевая, Танька прильнула к двери. Между тем звук всё повторялся и повторялся — режущий слух, однообразный, загадочный. Однако страшным он все-таки не казался. Мелькнула вдруг догадка: может быть, тот «хитрец» подбросил на кухню какой-то механизм? Бывают ведь такие мудреные музыкальные игрушки с органчиками внутри! Поколебавшись, Танька решилась: осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

     Звук доносился из-под окна — и хотя он по-прежнему походил на механический, испускал его явно кто-то живой. Черное с желтым создание размером с мышонка неуклюже трепыхалось на полу, размахивало в воздухе шестью коротенькими ножками. Пока Танька осторожно подкрадывалась к этому странному существу, оно наконец сумело перевернуться и вразвалку побежало вдоль стены, то и дело издавая уже знакомый скрежещущий писк. Толстое полосатое туловище, темные непрозрачные крылья, куцые черные усики со светлыми кончиками, вытянутый вперед короткий хоботок...

     Бабочка! Огромная, мохнатая, со странным, похожим на человеческий череп рисунком на спине, всё же это была какая-то ночная бабочка! А бабочки, как известно, не кусаются — ну, по крайней мере те, что живут в Британии, уж точно! И Танька смело протянула к ней руку. Если чего она сейчас и боялась — так это упустить или повредить такую замечательную находку, явно достойную места в университетском музее.

     В залу Танька возвращалась, сияя от радости. Удивительная бабочка была благополучно водворена в удачно подвернувшийся глиняный горшочек и крепко-накрепко закрыта крышкой. Изнутри него теперь доносились непрестанное шебуршание и приглушенный прерывистый писк.

     — Поймала, вот! — гордо объявила она, подойдя к столу и водрузив на него горшок с добычей.

     И осеклась. Похоже, никого ее находка не интересовала. Вообще.

     — Робин сейчас с королем пикси разговаривает, — оповестила Гвен, показав пальцем на потолок, а потом зачем-то уточнила: — Ну, с самозваным королем, конечно.

     А Орли вдруг мрачно добавила:

     — Вот только пикси у него, кажется, настоящие.

     И правда, сверху доносились звуки бурного разговора. Говоривших было несколько, но господина Эрка среди них Танька опять не услышала. Зато легко узнавался насмешливый голос Робина. Ему в ответ то раздавался задорный молодой тенорок, то верещали, перебивая друг друга, странные писклявые голоса. Голосов этих звучало не меньше трех, и каждый выговаривал слова на свой лад: кто шепелявил, кто заикался, кто гундосил в нос. Говорили они по-бриттски. Иногда в их речи проскакивали незнакомые думнонские словечки, и все-таки Танька понимала почти всё.

     Впрочем, слушать «писклявых» было совсем неинтересно. Они несли сущую околесицу: то хныкали, то хихикали, то переругивались друг с другом. Однако стоило Таньке немного отвлечься, как голоса вдруг разом затихли. И в наступившей тишине заговорил обладатель тенора — теперь уже совсем не задорно, а скорбно и торжественно:

     — Сам посуди, почтенный путник! Моя ли вина, что здешние жители так слабы духом?

     — Ох, и слабы! — плаксиво подхватил совсем тоненький голосок и вдруг горько разрыдался.

     — Слышишь, путник? Вот и мои подданные полагают так же, — вздохнул уже знакомый тенор и тут же сочувственно продолжил: — Полно, Туми, не убивайся так! Разве плохо тебе живется в моих владениях?

     — Хорошо! Хорошо! Хорошо! — загомонили тут же на разные лады «писклявые».

     — То-то же! — довольно произнес тенор. — Видишь, я забочусь как могу об этих несчастных: ращу их, учу — а жалкие людишки... — он снова печально вздохнул и продолжил нараспев: — Открою тебе страшную тайну, почтенный путник! Знаешь ли ты, что ждет души умерших младенцев, которых не успели окрестить? Так вот, эти несчастные души не попадают на небеса, ибо без крещения нет оставления грехов, в том числе первородного, который лежит и на них тоже. А потому доселе они всегда отправлялись в ад.

     — Да знаю я об этом, — тихо пробурчал Робин. — Дальше-то что?

     — Но ты ведь не ведаешь самого главного, о путник! — возгласил тенор. — С некоторых пор это не так! Сам великий Эмрис передал мне тайное знание...

     От неожиданности Танька вздрогнула. Меньше всего она ожидала услышать сейчас имя своего покойного деда! Неужели этот юноша — его ученик? Но ведь дедушка умер много лет назад, да и не владел он никакими тайными знаниями о судьбе некрещеных душ!

     Однако тут же отыскалась если не разгадка, то хотя бы догадка. Да мало ли Эмрисов на свете! Мерлина вот тоже, говорят, звали этим именем. А что, если этот человек выдает себя за ученика Мерлина? Ну вот как можно так бесстыдно врать?!

     — ...И я зовусь теперь королем... — продолжал тем временем тенор.

     — Артуром! — хмыкнул вдруг Робин. Прямо-таки подслушал Танькины мысли!

     — Королем пикси! — договорил тенор как ни в чем не бывало. — А мое имя — что тебе до него?

     — Да здравствует наш король! Наш славный король! Наш добрый король! — немедленно подхватили «писклявые».

     — Слышишь, путник? — самодовольно произнес «король пикси». — Ишь как они меня называют-то, а! Славный, добрый! Ну, так еще бы им меня не любить! Сам посуди: что́ лучше — томиться в аду или жить среди славного народа? А кто помог несчастным некрещеным душам остаться на земле? Кто обратил их в пикси, кто облек их плотью? И кто — даже страшно сказать! — подарил им надежду когда-нибудь вернуться к своим родителям? Это ведь всё сделал я!

     — Наш король! — снова наперебой закричали «писклявые». — Наш добрый король!

     А Танька тем временем лихорадочно размышляла. Конечно, всё это явно было каким-то невероятным, безумным обманом! Почему, например, этот «король» и его подданные-пикси никогда не говорят одновременно? Почему они так часто повторяют одно и то же? И снова ей пришла на ум мысль о каком-то механизме. Потом Танька вдруг вспомнила про птиц — грачей, ворон, скворцов, которых некоторые умельцы будто бы выучивали человеческим словам. Однако после поимки странной пищащей бабочки ни одна из догадок не казалась ей убедительной. Больше же всего Таньке сейчас хотелось, чтобы Робин как можно скорее остановил это безобразие.

     И Робин опять словно бы прочитал ее мысли.

     — Слушай, король Незнамо-Как-Звать! — вдруг весело воскликнул он. — А спорим, я отыщу твоих пикси!

     Однако «король пикси» ничуть не смутился.

     — Много ли трудного в том, чтобы их отыскать? — тотчас уверенно отозвался он. — Уж это-то, поверь мне, сможет любой. Зайди сюда и посмотри сам, какие они славные и безобидные. Уверен, что ты раздумаешь их выгонять!

     — Выгонять? — удивленно переспросил Робин. — С чего ты вообще решил, что я хочу выгнать твоих несчастных подданных?

     «Вот это да! — с удивлением сообразила вдруг Танька. — Да ведь Робин ловчит точь-в-точь как полагается фэйри! Он же вовсе не обещает их не выгонять! Он всего лишь спрашивает, почему "король" так думает!»

     — С чего? — переспросил «король». — Тебя же зовут Хродберт — так, почтенный путник?

     — Ну, положим, — согласился Робин. — И что с того?

     — Тут вот какое дело, почтенный пут... почтенный Хродберт, — вздохнув, скорбным голосом ответил «король». — Крошка Туми, сын здешнего хозяина, жалуется мне, что некий Хродберт из Кер-Брана вознамерился выгнать его из родного дома. Впрочем, конечно же, это мог быть и какой-нибудь другой Хродберт...

     — Возможно, — равнодушно ответил Робин. — Знал бы ты, король Незнамо-Как-Звать, скольких Хродбертов видел я за свою жизнь! А уж если с ними вместе сосчитать еще Хродгаров и Хродвигов, а потом добавить Гибертов и Нитбертов...

     — Ну, раз так... — «король» вроде бы замялся.

     А затем скрипнула дверь, и почти сразу раздался насмешливый голос Робина:

     — Ну, и где же они, твои подданные, король Незнамо-Как-Звать?

     Замерев от нетерпения, Танька вслушивалась в происходившее наверху. В ее воображении уже нарисовалось во всех подробностях дивное зрелище. Вот Робин выволакивает за шиворот из комнаты тщедушного лохматого мальчишку с прыщавым лицом. Вот вслед за ним выкатываются в коридор дрожащие от страха востроносые корявые существа ростом с ягненка. Вот все они — и пикси, и их прыщавый король — сломя голову несутся вниз по лестнице, выскакивают на улицу, разбегаются по окрестным кустам...

     — Не видит! — огорченно пропищал наверху тоненький голосок.

     Танька опомнилась. Усилием воли прогнала виде́ние. Да что за глупость такую она выдумала? Нет у этого «короля» никаких пикси — и быть не может!

     — Не видит! Не видит нас! Ох, не видит! — застонали, захныкали наперебой писклявые голоса.

     На этот раз шумели они очень долго. Когда же голоса все-таки угомонились, опять заговорил «король пикси».

     — Ох, забыл я сказать тебе, почтенный Хродберт из Кер-Брана! — сокрушенно произнес он. — Моих подданных и правда может увидеть едва ли не каждый, но есть одна загвоздка. Понимаешь ли, славные соседи — они ведь показываются только своей родне. Правда, у нас в Британии почти во всех жителях течет хотя бы капелька крови волшебного народа, и поэтому...

     Тут «король пикси» вдруг запнулся. Затем раздался хлопок, словно кто-то всплеснул руками. А вслед за этим «король» сокрушенно продолжил:

     — Да как же я сразу-то не догадался! Хродберт — это ведь не британское имя! Ты же небось родом не с нашего острова!

     — Ох как жалко-то! — пропищал вдруг тоненький голосок. — Как же ему не повезло!

     — Обожди, Туми! Не до тебя мне сейчас! — цыкнул на него «король».

     — Так жалко же его! Ох как жалко! — всхлипнул в ответ «Туми» и вдруг горько заплакал.

     И снова заговорил «король» — теперь уже иначе: обеспокоенно, участливо:

     — Да что случилось-то, дорогой мой Туми? Не томи уже, говори как есть!

     Рыдание тотчас прекратилось.

     — Если бы он видел меня... О, если бы он меня видел! — пропищал голосок. — Я бы смог тогда показать ему опасность, предостерег бы от нее, — а так... — и он вновь всхлипнул.

     — Ну так просто расскажи мне о ней! Будто я со слов не пойму? — хмыкнул Робин.

     — Ох, почтенный дядюшка Хродберт, — ответил «Туми» с сожалением. — Есть вещи, которые никак нельзя произносить вслух: не то они непременно сбудутся!

     — Почтенный Хродберт, — вдруг обеспокоенно вмешался в разговор «король». — А дело-то, кажется, нешуточное! Мои подданные — они ведь такими словами не разбрасываются!

     — Нешуточное! Ох, нешуточное! — тут же пискляво подтвердил «Туми».

     И вдруг все замолчали. Потянулись томительные мгновения тишины.

     — Вот что я скажу тебе, почтенный Хродберт, — задумчиво произнес наконец «король». — Выход можно найти всегда.

     — Да что ты говоришь! — немедленно откликнулся Робин. — И почем?

     — Да мне-то самому ничего и не надо, — равнодушно ответил «король». — Но для обряда понадобится славная кровь. Сам понимаешь, так просто ею с нами никто не поделится.

     — А ты, как я погляжу, не промах! — хохотнул Робин. — Слушай, король Незнамо-Как-Звать, мне это даже нравится. Только знаешь что: тебе сильно не повезло. Уж такого-то снадобья у меня у самого хоть отбавляй.

     — Ох... — вновь завел свою песнь писклявый «Туми». — Обманули беднягу, обманули... Откуда взяться у него настоящей крови, откуда!..

     — Эх, король Незнамо-Как-Звать! — вдруг весело выкрикнул Робин, перебив горестные завывания. — Ну что это такое? Одни охи да ахи — право, скучное у тебя представление! А как по мне, уж если веселиться, так по-настоящему.

     — Хм... — «король» вроде бы задумался ненадолго, но потом оживился: — А давай! Ты, я смотрю, любитель спорить — ну так поспорим, что ли? Чье снадобье действеннее — тот и выиграл! А кто выиграл, тот и ставит условия. И еще: когда один свое снадобье показывает — другой не вмешивается. Идет?

     — Идет! — немедленно согласился Робин. — Когда проверять будем?

     — Ну, меня-то придется ждать недолго, — заявил «король». — Скоро начнут возвращаться здешние работники — вот сам всё и увидишь!

     — Я тоже откладывать не стану, — уверенно ответил Робин. — Сразу после тебя свое снадобье и покажу.

     — Договорились! — воскликнул «король».

     — Уговор! — вдруг пронзительно взвизгнул «Туми».

     — Уговор! Уговор! Уговор! — загалдели остальные «писклявые».

     А потом воцарилась тишина. Замолчал Робин, замолчал «король», затихли его неугомонные подданные. Время потянулось медленно, словно густой вересковый мед — Таньке даже почудился во рту его терпкий горьковатый привкус.

     Разочарованно вздохнув, вернулась за стол Орли. Гвен и Санни по-прежнему тревожно вглядывались в потолок. А Танька вслушивалась в доносившиеся со всех сторон звуки. Шумно дышал спавший за столом хозяин. Деловито шуршала на кухне мышь. Однообразно стучали о крышу дождевые капли. Шлепая по лужам, брели мимо заезжего дома редкие прохожие. Слыша их шаги, Танька легко представляла себе этих людей. Образы вставали перед ее глазами, оживали. Вот идет какой-то рыцарь: разве звяканье шпор с чем-нибудь перепутаешь? А вот это, скорее всего, женщина: грузная, наверняка немолодая, она торопится, спешит, и шаги у нее сразу и тяжелые, и частые.

     Шаги рыцаря удалялись, делались всё тише. Женщина же, наоборот, приближалась. Поравнявшись с заезжим домом, она неожиданно замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. А затем со скрежетом распахнулась входная дверь.

     Женщина и в самом деле оказалась немолодой и грузной. Ее темный тяжелый плащ основательно промок под дождем, и сейчас с него ручьями стекала на пол вода. Острый капюшон женщина откинула на спину, ее когда-то черные, а теперь полуседые волосы сосульками прилипли ко лбу и вискам, а на полном круглом лице читалась странная смесь отчаяния и надежды.

     Очутившись в зале, женщина рассеянно обвела сидевших за столом взглядом, чуть задержав его на спящем хозяине. Потом, спохватившись, она торопливо поклонилась гостям, вымученно улыбнулась им и тут же поспешила наверх.

     Гвен и Санни разом вздохнули и покачали головами. Орли вновь поднялась из-за стола и направилась к лестнице. А Танька по-прежнему сидела за столом неподвижно и ловила доносившиеся до ее ушей звуки, недоумевая от происходящего и не зная, что предпринять.

     Сначала сверху донеслись торопливые шаги. Потом они затихли, и тут же тихо скрипнула дверь.

     — А, это ты, почтенная Керра! — нарушил молчание приветливый голос «короля пикси».

     — Я всё сделала, как ты велел, милостивый король! — тихо, но твердо проговорила женщина. — Закопала деньги у того самого перекрестка, полила кровью.

     — Я надеюсь, ты не вспоминала цвет шерсти того ягненка? — теперь «король» говорил беспокойно, словно чего-то опасаясь.

     Женщина испуганно ахнула. Потом растерянно пробормотала:

     — Только один раз, милостивый король...

     — Я же предупреждал тебя! Ох, даже не знаю, как пройдет теперь обряд! — укоризненно произнес тот в ответ.

     — Прости, милостивый король... — прошептала женщина и всхлипнула.

     «Король» ответил не сразу. Зато теперь его голос стал совсем другим — мягким, ласковым.

     — Да не огорчайся ты так, почтенная Керра! Твоя Деллен в любом случае вернется к тебе. Даже если она так и останется невидимой, все равно ты сможешь слышать ее всякий раз, когда захочешь.

     — Да, — торопливо, глотая слова, проговорила женщина. — Ты, конечно, прав, милостивый король... В прежнем облике она вернется ко мне или нет — какая разница... Я ведь все равно останусь ее матерью, правда же?

     Туми, Деллен... Сначала сын хозяина заезжего дома, теперь вот дочь поднявшейся наверх женщины! Наконец-то Танька стала немного понимать происходившее: этот «король пикси» вместе с какими-то неведомыми сообщниками дурил головы родителям, потерявшим детей, устраивал им гнусный спектакль... Ну почему же Робин молчит?!

     Вдруг защипало глаза, перехватило горло. Руки сами собой сжались в кулаки. А в следующий миг Танька выскочила из-за стола — и бесшумно взлетела по лестнице на второй этаж.

     Опомнилась она только наверху. И тотчас услышала за ближней дверью чистый детский голос. Голос тихо, но отчетливо произнес:

     — Я приду к тебе этой ночью, мама.

     — Слышала, почтенная Керра? — раздался вслед за этим хорошо знакомый голос «короля». — Иди же и готовься к встрече!

     А затем за дверью послышались тихие шаги.

     И тут сердце у Таньки замерло, от лица отлила кровь. Липкий страх овладел ею, перебил дыхание. Как сможет она посмотреть несчастной женщине в глаза? Или, может быть, попытаться объяснить ей, что все обещания «короля» — обман? Но... Внезапно пришло отчетливое понимание: нет, не убедит! А если убедит, то сделает этим только хуже.

     Неожиданно для себя Танька сорвалась с места. Бесшумно пронесясь мимо двери, она остановилась метрах в трех от нее, вжалась в стену и, обернувшись, замерла.

     В следующий миг дверь приоткрылась. Из комнаты вышла уже знакомая полная женщина в темном плаще. Подойдя к лестнице, она утерла глаза рукавом, счастливо улыбнулась и медленно, осторожно стала спускаться.

     Дверь закрылась, и на этаже стало совсем тихо, лишь снизу через лестничный проем долетал приглушенный шепот Гвен и подруг. Однако на сей раз молчание за дверью оказалось недолгим. Вскоре его нарушил «король». Хохотнув, он весело произнес:

     — Ну, почтенный Хродберт, теперь твоя очередь!

     — Не торопись, король Незнамо-Как! — немедленно отозвался Робин. — Я пока не вижу толку от твоего снадобья. Или ты полагаешь, что дать напрасную надежду несчастной женщине — хороший способ доказать его действенность?

     «Король» вдруг разразился звонким заливистым смехом. А отсмеявшись, гордо заявил:

     — Ох и простак же ты, почтенный Хродберт из Кер-Брана! Нет, я полагаю совсем другое. Пойдем-ка прогуляемся, дружище, — я покажу тебе, как красив Уск при свете звезд, как летают над ним мои крохотные подданные, подобные ночным бабочкам. А заодно на перекрестке Лис-Керуитской и Аберплимской дорог мы измерим действенность моего снадобья — в серебре, которое я надеюсь откопать под старым тисом.

     Как же просто всё оказалось! И как мерзко!

     Задыхаясь от переполнявшего ее гнева, Танька опять шагнула к двери. И, остановившись перед ней, решительно рванула ручку.

     Дверь неожиданно легко распахнулась настежь, звучно ударилась о каменную стену. Растерянно обернулся Робин. И недоуменно посмотрел на нее пронзительными черными глазами темноволосый незнакомец — конечно же, это мог быть только самозваный «король пикси»!

     Самозванец оказался и правда почти таким, как его представляла Танька, — разве что самую малость постарше. Худощавый, с острыми, чертами лица, с густыми сросшимися бровями, он походил на молодого, но уже хитрого и искусного в охоте лиса.

     — Что вам угодно, милая девушка? — произнес «король» вроде бы вежливо и почтительно, но в его голосе Таньке отчего-то почудилась тайная насмешка.

     — Ой, какая хорошенькая! — пискнул вдруг кто-то вроде бы за его спиной... Или все-таки не за спиной, а за затылком? Или...

     Сначала Танька даже не поверила своим ушам. А когда поняла, в чем дело, — чуть не ахнула от удивления.

     Не было у самозваного короля ни тайных помощников, ни мудреного механизма! И юношеский тенор, и писклявые выкрики «пикси» звучали из одного и того же рта. Разница была лишь в том, что когда «король» говорил своим настоящим голосом, он, как и положено, шевелил губами, а когда верещал за своего подданного, то умудрялся держать их неподвижными. Сам же «король» при этом смотрел в дальний угол, словно там-то и находилось волшебное существо, невидимое остальным. И ведь наверняка несчастные доверчивые люди, неспособные, в отличие от сидов, легко находить источники звука, тут же велись на этот обман!

     Танька смотрела на разыгрывавшееся перед ней странное представление и разрывалась между искренним гневом и невольным восхищением. То, что творил «король пикси», было необыкновенно, это был удивительный дар, от которого наверняка не отказался бы ни один лицедей. Но увы: «король» предпочел обратить его во зло.

     Однако опомнилась она быстро. И сразу же встрепенулась. Происходившее надо было прекращать! Но как? Высказать всё этому омерзительному «королю»? Или все-таки попытаться что-то объяснить несчастной женщине?

     Поколебавшись, Танька выбрала второе: все-таки здесь, наверху, есть Робин. А внизу... Ох, только бы женщина не успела уйти!

     Женщина не ушла. Сбежав вниз, Танька сразу же увидела ее в зале: та стояла возле стола и с недоумением рассматривала оставленный Танькой горшок. Заключенная в нем бабочка сейчас не пищала, лишь изредка издавала тихий шорох.

     — Почтенная госпожа... — осторожно позвала Танька.

     Женщина не шевельнулась. Не услышала? Не поняла, что Танька обратилась к ней? Да как же ее зовут-то? Керис? Кери? Нет, вроде бы не так, хотя и похоже. Ох уж эти думнонские имена!

     Наконец, вспомнила. Позвала:

     — Госпожа Керра!

     Что говорить дальше, она так и не придумала. И по-прежнему очень боялась произнести неправильные слова.

     Женщина медленно обернулась. Взгляд у нее был странный, блуждающий.

     — Вот, кто-то принес горшок с кухни, — задумчиво произнесла она. — Я в нем раньше мед хранила. Хотела Деллен угостить — дети ведь мед любят. А он взял да и кончился!

     — Госпожа Керра, выслушайте меня! — твердо произнесла Танька. И решительно продолжила: — Всё неправда, вас обманывают!

     — Обманывают? — недоуменно повторила госпожа Керра. — Кто? Господь с тобой, девочка!

     И, пожав плечами, она снова принялась рассматривать горшок.

     В зале стало совсем тихо, и только со второго этажа до Таньки долетали голоса Робина и «короля пикси».

     «Король» поучал Робина, глумился над ним, насмехался. Робин отвечал изредка, короткими фразами, — но, похоже, всякий раз изрядно злил «короля»: тот немедленно раздражался и срывался на визгливый фальцет.

     Неожиданно на улице опять послышались шаги — частые, шаркающие и невероятно знакомые. Вздрогнув, Танька удивленно обернулась на звук. Не будь она уверена, что господин Эрк мирно спит в какой-то из верхних комнат, непременно решила бы, что это он!

     Шаги приблизились ко входной двери и оборвались. Послышался тихий скрежет, дверь приоткрылась. По зале пронесся холодный сквозняк, пахнуло прелой листвой. А затем раздался преувеличенно бодрый голос господина Эрка:

     — Ну вот, Гвеног, а ты меня отговаривала! Знаешь, а дом-то внутри совсем как преж...

     Господин Эрк не договорил, замолк на полуслове. Посмотрел на замершую у стола женщину в темном плаще, на стоявшую перед ней со смущенным видом Таньку, на тщетно пытавшуюся что-то сказать взволнованную Гвен. Удивленно пробормотал:

     — Гвеног?

     Та наконец опомнилась, торопливо проговорила:

     — Эрк, тут что-то чудно́е творится!

     И обрушила на ничего не подозревавшего мужа целую лавину новостей — о поселившемся наверху «короле пикси», о поспорившем с ним Робине, о странных голосах и даже о пищащей бабочке. Господин Эрк внимательно слушал, то кивал, то хмурился, иногда что-нибудь переспрашивал. А когда Гвен закончила свой рассказ, он произнес лишь короткую фразу:

     — Пойду сам посмотрю.

     И вразвалку пошагал к лестнице.

     А Танька бросилась следом — снова наверх, снова к самозваному «королю пикси». Уж если «король» сумел задурить голову самому Робину Доброму Малому, долго ли ему провести добродушного господина Эрка?

     По лестнице господин Эрк поднимался с трудом, тяжело дыша. Танька плелась следом, приотстав на несколько ступенек, и сосредоточенно рассматривала его коротко, по-римски остриженный затылок. В голову ей влезла неуместная, дурацкая мысль: а вдруг госпожа Керра сейчас ненароком выпустит чудесную бабочку, и та улетит! Прогнать эту мысль никак не удавалось, она угнетала Таньку, звала ее вниз, к драгоценной находке. Но ведь и бросить господина Эрка на произвол судьбы было никак нельзя!

     Так они и поднялись на второй этаж: впереди господин Эрк, за ним Танька. Наверху ничего не изменилось, даже дверь в комнату «короля пикси» по-прежнему была распахнута настежь. А возле двери обнаружился и сам «король»: одетый по-уличному, в поношенном длинном плаще, с дорожным посохом в руке — он явно собирался уходить. По правде говоря, сейчас «король пикси» куда больше походил на бродягу, чем на могучего повелителя фэйри.

     Заметив Таньку, «король» вдруг оживился: осклабился, помахал ей рукой, однако не произнес ни слова. Таньку его молчание даже обрадовало: вступать в разговор с бесстыжим обманщиком не хотелось совершенно.

     Вскоре она увидела и Робина: тот, хмурый и встрепанный, стоял позади «короля». Угрюмо кивнув господину Эрку, Таньке Робин все-таки попытался улыбнуться. Правда, улыбка у него получилась усталая, вымученная. И он тоже, как и «король», не произнес ни слова.

     Зато господин Эрк молчал недолго. Едва отдышавшись, он задрал голову, посмотрел на «короля пикси» и с важным видом вымолвил:

     — Ну, здравствуй, король. Подданных-то своих покажи, что ли!

     И проговорил он это так твердо, так уверенно, что Танька облегченно вздохнула. Может быть, зря она так беспокоилась за господина Эрка? Может быть, как раз он-то, бывалый лицедей, повидавший всякое на своем веку, и сможет дать самозваному королю-мошеннику укорот?

     Ей даже показалось, что приободрился и Робин, что он распрямил спину, что в его глазах засветились лукавые огоньки.

     Между тем «король» скользнул по господину Эрку взглядом и, так и не снизойдя до ответа, пренебрежительно дернул плечом. Тот, однако же, ничуть не смутился. Хитро посмотрев на «короля», он покачал головой и с усмешкой произнес:

     — Ну, так отчего я никого не вижу? Или я не из славного народа?

     «Король» хмыкнул, пожал плечами.

     — Может, и не из славного.

     — Не наш! — тут же пискнул поддельный «пикси».

     — Да какой из него фэйри! Даже уши не острые! — поддакнул другой тонкий голосок.

     И тут господин Эрк оторопел. Растерянно посмотрев в пустой темный угол, он вдруг попятился, сделал маленький шажок назад...

     А у Таньки внутри всё оборвалось. Выходит, напрасными были все ее надежды, а дурные предчувствия сбылись? Но должен же, должен же быть какой-нибудь выход!

     И выход этот вдруг нашелся. Выход, не требовавший ни ловкости, ни отваги, ни даже владения искусством спора. Выход донельзя, до нелепости простой. Простой как правда. Как правда, которая, конечно же, должна быть сильнее любой лжи!

     Обойдя господина Эрка, Танька шагнула прямо к «королю пикси». Широко распахнула нечеловечески огромные глаза. И, глядя ему в лицо, громко воскликнула:

     — А ведь я тоже их не вижу!

     А затем изо всех сил тряхнула головой.

     Тяжелые пряди волос взметнулись вверх — и сразу же вырвались на свободу и распрямились прятавшиеся под ними острые сидовские уши. Ошалело вытаращил на Таньку глаза побелевший как мел самозванец. И тогда она продолжила, чеканя слова:

     — Не вижу, потому что нельзя, будучи в здравом рассудке, увидеть то, чего нет! Зато я точно знаю, кто на самом деле говорит за твоих пикси. Ты сам за них и вещаешь, самозваный король! Всё, что пикси отвечают тебе, они произносят твоим ртом!

     И, показав на свое ухо, добавила:

     — Уж мой-то слух тебе не обмануть!

     А затем сделала еще шаг — навстречу лжецу и обманщику.

     «Король пикси» ахнул, испуганно отшатнулся от приблизившейся к нему вплотную сиды, взмахнул рукой, заслоняясь от нее, потом ни с того ни с сего ухватил себя за большое оттопыренное ухо. И, так и держась за него, замер у стены.

     Тут и с Робина словно спали колдовские чары.

     — Не надейся: не заострилось! — фыркнул он вдруг. — Велика честь для тебя!

     — Что, не ждал? — злорадно подхватил опомнившийся господин Эрк. — Ты сулил здешним жителям встречу с волшебным народом — вот к тебе и явились гости из-под холмов! Отчего же ты не радуешься им, король?

     Поверженный «повелитель фэйри» стоял, вжавшись в стену, с поникшей головой, и его колотила крупная дрожь. Время от времени «король» затравленно озирался, а встретившись взглядом с Танькой, вздрагивал.

     А Робин, ненадолго оживившись, вновь помрачнел. Прислонившись к простенку между окнами, он задумчиво смотрел на своего недавнего противника и качал головой. О чем-то размышлял и господин Эрк, тоже не спускавший с «короля» глаз. Прижав палец к подбородку, он долго расхаживал с сосредоточенным видом по коридору то в одну сторону, то в другую, а потом наконец остановился возле Робина и задумчиво произнес:

     — Эх, что делать-то с этим молодцем?

     — Может, просто отпустить? — неожиданно вырвалось у Таньки.

     И сразу же глаза «короля» вспыхнули надеждой, он оживился, распрямил спину.

     — Чтобы он опять принялся за свое? — поморщился господин Эрк. — Но воля ваша, леди!

     — Нет-нет, — Танька, смутившись, торопливо мотнула головой. — Давайте лучше позовем стражу!

     «Король» вздрогнул, исподлобья посмотрел на нее, ожег бессильной ненавистью. А Робин всё так же молчал и качал головой, и Танька никак не могла понять, возражает он ей или просто погружен в какие-то свои мысли. Но ведь решать судьбу «короля» без Робина было совершенно немыслимо!

     — Господин Ро... — начала Танька — и вдруг, не закончив слово, испуганно замолчала. «Король» ведь называл Робина не Робином, а почтенным Хродбертом из Кер-Брана — и вряд ли это было случайностью. Наверняка он не знал, с кем имеет дело на самом деле.

     Но исправить оплошность она не успела. Неожиданно снизу донесся женский крик — громкий, отчаянный, больно ударивший и по ушам, и по сердцу. Танька непроизвольно повернулась — и тут же на нее обрушилась лавина звуков. Сначала за ее спиной кто-то с громким топотом пронесся по коридору, потом раздались треск и звон, а еще через мгновение послышался далекий глухой звук удара. В коридор ворвался холодный, пронизывающий ветер, до щеки долетели мелкие водяные брызги.

     Крик внезапно оборвался. А затем сквозь шум дождя пробился насмешливый голос Робина:

     — Ух ты, какой прыгучий!

     — Убился же! — воскликнул, всплеснув руками, господин Эрк.

     — Ага! Как бы да не так! — отозвался Робин. — Вон он поплелся — как пес побитый.

     И, словно в подтверждение его слов, из-за окна донеслось:

     — Чтоб вы провалились, проклятые фэйри!

     Господин Эрк в ответ лишь вздохнул. А Робин поспешно договорил:

     — Ладно, Свамм, побежал я. Не то он вдовье серебро откопает — и ищи-свищи потом!

     * * *

     Танька торопливо сбежала вниз по лестнице — в который уже раз! И не было ей сейчас дела ни до разбитого окна, ни до выпрыгнувшего из него «короля», ни даже до своей удивительной бабочки. Беспокоило лишь одно: что-то там с несчастной госпожой Керрой? Это ведь она так страшно кричала!

     Госпожа Керра отыскалась сразу: обхватив голову, она сидела за столом. Лицо ее было пунцовым, глаза — заплаканными, плечи вздрагивали. Рядом склонилась Орли, что-то нашептывала ей на ухо. А вот Гвен и Санни куда-то исчезли. Не было в зале и хозяина.

     — Мунстерская! — неожиданно для себя позвала Танька.

     Та выпрямилась, обернулась. Откликнулась полушепотом:

     — Этнин, это ты? Видишь, что тут делается?

     — Она поняла? — спросила Танька, взглядом показав на госпожу Керру.

     Орли кивнула. И тут же торопливо зашептала, перейдя на гаэльский:

     — Как она услышала ваш разговор, как поняла, что ты из славного народа — у нее сразу словно глаза открылись. А потом Санни ей еще и про бабочку объяснила. Король-то набрехал ей, будто та тварь страхолюдная — его посланница. Сам, небось, на кухню ее и подкинул! А теперь Керра божится, что король на нее морок напустил.

     Танька грустно кивнула, вздохнула. А потом вдруг присела рядом с госпожой Керрой, прижалась к ней, обняла за плечи.

     Та испуганно напряглась, попыталась отстраниться.

     — Вам будет лучше, доверьтесь мне! — шепнула Танька. — Это такое... — она вдруг запнулась, на мгновение задумалась, потом кое-как объяснила, так и не найдя нужного слова: — Волшебство народа холмов.

     Странное дело, «цензор» даже не напомнил о себе — видно, и сам не знал правильного объяснения.

     А из глаз госпожи Керры вдруг ручьями хлынули целительные слезы.

     * * *

     — Ты как, Этнин?

     Мягкая подушка под головой, солнечный зайчик на потолке, напевная гаэльская речь... Какой знакомый голос!

     Перед глазами вдруг появилось веснушчатое девичье лицо в обрамлении медно-рыжих волос. Орли!

     — А Керра уже встала давно, да сразу на кухню и побежала, — не дожидаясь ответа, сообщила ирландка и широко улыбнулась.

     — Где я?.. — только и смогла проговорить Танька.

     — Так в заезжем доме же! Тебя господин Глевас ап Колан в комнату отнес — ну, здешний хозяин, — весело отозвалась Орли и безо всякой паузы продолжила: — А Робин этого хитреца с носом оставил, сам выкопал Керрины деньги.

     — Оставил? Кого? Хозяина? — недоуменно переспросила Танька.

     — Короля самозваного, — рассмеялась Орли. — Ну ты даешь, холмовая!

     Танька смутилась, вздохнула.

     — Ничего голова не соображает, — призналась она сокрушенно.

     Орли вдруг стала серьезной. Кивнула сочувственно:

     — Так оно и немудрено! Не успела из хворобы выбраться, как побежала колдовать — ну разве так можно? — и тут же, снова широко улыбнувшись, продолжила: — Собирайся, холмовая, да пошли вниз скорее — сил набираться. Там Керра такую камбалу нажарила — пальчики оближешь!

     * * *

     Внизу и правда вкусно пахло жареной рыбой. Однако пиршественная зала оказалась странно пустой. Не было ни Гвен, ни Робина, ни господина Эрка, и даже сам хозяин куда-то запропастился. Впрочем, одного человека Танька все-таки обнаружила: возле одной из входных дверей примостился на стуле незнакомый здоровяк с красным мясистым носом и оттопыренной нижней губой. Заметив ее, здоровяк привстал со стула, чуть заметно поклонился и сразу же уселся обратно. Разумеется, Танька поклонилась в ответ. Здоровяк этому явно удивился: он смущенно отвел глаза и вроде бы даже покраснел. Теперь растерялась и Танька. Как вести себя дальше, она решительно не знала.

     По счастью, вскоре за кухонной дверью послышались знакомые шаги. Дверь приоткрылась, из-за нее выглянула госпожа Керра. Увидев Таньку, она обрадовалась, всплеснула руками.

     — Ой, госпожа сида! Сейчас я вам рыбки принесу — свежайшая, только утром поймана! — и, с неожиданным для ее комплекции проворством юркнув за дверь, вскоре появилась с большой миской.

     Едва Танька дожевала последний кусок и в самом деле невероятно вкусной жареной камбалы, как Орли обрушила на нее уйму новостей. «Короля пикси» так и не поймали: должно быть, тот сбежал из города. Робин все-таки отыскал под деревом возле перекрестка деньги госпожи Керры — и отдал их ей все до последней унции. Господин Глевас ап Колан проснулся еще на рассвете и вовсю хозяйничает, наводит в заезжем доме порядок. Вернулись охранник — Орли кивком показала на здоровяка — и младшая кухарка, повинились перед господином Глевасом, а тот их взял да и простил — ну вот что за рохля! Да была бы здесь хозяйкой Орли — она бы нипочем таких трусов больше и на порог не пустила! А страшная бабочка удрала из горшка, полетала по зале, но Санни ее все-таки поймала и водворила обратно.

     Закончив рассказ про бабочку, Орли вдруг взглянула на Таньку — и тут же поспешно добавила:

     — Да цело оно, чудище это — даже не обтрепалось. Не беспокойся ты так!

     Сохранность бабочки Таньку и в самом деле встревожила. Но сейчас еще больше ее беспокоило другое. Куда делись друзья, всё ли у них в порядке?

     — А где остальные? — спросила она, едва Орли договорила.

     — Так а кто где, — Орли пожала плечами. — Санни в твоей прежней комнате. А Гвен с Эрком у Робина, нянчатся с ним.

     — С Робином? — встревоженно переспросила Танька. — Что с ним, он заболел?

     — Да нет, что ты! — рассмеялась Орли. — Ничего с ним страшного, просто вина перебрал... — Ты куда, холмовая?

     Но Танька уже неслась вверх по лестнице.

     * * *

     Господин Эрк задумчиво расхаживал по комнате, держал палец у подбородка и молчал. Гвен, пристроившаяся на табурете, беспокойно переводила взгляд то на него, то на Робина. А Робин сидел на кровати, обхватив голову руками и устремив в окно взгляд странно неподвижных, словно остекленевших глаз. На полу перед ним стоял большой оловянный кувшин. Вокруг кувшина разлилась темно-красная лужа, от которой несло густым винным духом.

     На появление Таньки Робин отреагировал не сразу. Лишь когда она подошла вплотную, он встрепенулся.

     — А, это ты, девочка!

     — Простите, господин Робин... Я ведь вас при нем чуть по имени не назвала... Ну, при короле том самозваном, — поспешно проговорила она и на всякий случай добавила: — Но ведь не назвала же!

     На самом деле она решительно не представляла себе, что следовало сейчас говорить, — вот и сказала первое пришедшее на ум.

     Робин медленно поднял голову, посмотрел на Таньку мутным хмельным взглядом. Выдохнул, обдав ее запахом перегара.

     — Ну и правильно, девочка. Не называй ты меня больше Робином!

     Танька растерянно кивнула:

     — Да, конечно... Здесь Думнония, я же понимаю...

     Робин хмыкнул, мотнул головой.

     — Да не в этом дело, девочка! Видно, был Робин, да весь вышел. Уходит моё время.

     Услышав такое, Танька оторопела. Только и смогла вымолвить:

     — Господин Робин...

     Робин махнул рукой, вздохнул совсем по-стариковски.

     — Да-да, девочка. Выходит, выросли молодые зубастые волчата, с которыми мне уже не потягаться. А когда старый волк промахивается...

     Договорить ему Танька не дала — выпалила не задумываясь:

     — Но вы же не волк, господин Робин!

     Робин снова хмыкнул. Но она и не думала останавливаться. В памяти ее ожила давняя мамина сказка — сказка из мира Учителя, сказка, в которой нашлось место и Робину Доброму Малому тоже — пусть даже совсем не похожему на господина Робина, каким она его узнала наяву. И теперь Танька смогла сказать уверенно, не колеблясь ничуть:

     — Знаете, господин Робин, что говорила мне про вас мама? «Он пришёл в Британию вместе с дубом, ясенем и терновником и уйдет лишь тогда, когда исчезнут они» — вот! Видите старый дуб за окном — он ведь никуда исчезать не собирается, правда же?! И ничего вы не промахнулись! Вы просто не могли даже в мыслях поступать, как он — обманывать несчастную мать, потерявшую ребенка.

     Горько усмехнувшись, Робин кивнул — вот только, похоже, с Танькой вовсе не согласился.

     — Ладно, давай, утешай меня — может, и правда поверю. Вот и Свамм так говорит — то есть, конечно же, почтенный Эрк ап Кэй ап Касуин ап Йестин...

     — Дуб, терновник и ясень... — задумчиво пробормотал господин Эрк. — Я запомню, леди!

     А потом неожиданно распахнулась дверь, и на пороге появился хозяин заезжего дома.

     — Почтенный Хродберт... — начал было он, но тут же удивленно замолчал. Задумчиво посмотрел на Таньку, на господина Эрка.

     — Как я не сообразил-то, — вдруг радостно воскликнул он. — Эрк, славный дружище Эрк! Я смотрю, ты все-таки нашел свою родню!

     — А то! — гордо отозвалась вместо мужа Гвен. — Еще и какую!

     И Танька неожиданно для себя кивнула.

     Глава 38. Всё дальше на запад

     Раскачиваясь из стороны в сторону и то и дело подпрыгивая на неровностях, фургон медленно тащился по бревенчатой гати. Вокруг снова тянулась унылая заболоченная равнина — правда, с некоторых пор на ней то и дело попадались странные груды каменных обломков, поросшие кривыми деревцами. А вот римской дороги за Кер-Уском больше не было, и ехать стало куда как труднее. Теперь лошадьми правил Робин, а рядом с ним устроился господин Эрк. Сразу, как выехали из города, Танька с тайным сожалением перебралась внутрь фургона: втроем на облучке было тесновато, а старые друзья явно хотели поговорить друг с другом. Впрочем, на свое ложе она не пошла, устроилась возле полога и, по примеру Орли чуть отодвинув его, стала смотреть сквозь щель на дорогу. Позади дремала Гвен и перешептывались подруги. Сейчас они обсуждали свои семейные дела, и Танька, внезапно осознав, что у Санни и Орли много общих, но совсем неинтересных ей тем для разговоров, с грустью почувствовала себя лишней. Поневоле она стала вслушиваться в беседу Робина и господина Эрка. Конечно, это было не очень прилично, но уши — не глаза, их и не закроешь, и даже толком не отвернешь, как ни шевели!

     — Ну что, Эрк ап Кэй ап Касуин ап Йестин? Доволен, что побывал дома? — Робин, как всегда, насмешничал, но сейчас в его голосе отчетливо слышалась печаль. — Брось, говорю, нос вешать, Свамм! На-ка вот, хлебни лучше Глевасова гостинца — вернее будет.

     Господин Эрк вздохнул, сделал глоток из протянутой ему баклажки, огляделся по сторонам и грустно произнес, вновь повернувшись к Робину:

     — Эх, Робин, знал бы ты, каково это, опять побывать в Кер-Уске! Странная она штука, память детства! Пока ты далеко, ты тоскуешь по местам, где рос, грезишь ими, мечтаешь вернуться. Но когда ты туда возвращаешься, то вдруг понимаешь, что всё это — большой обман!

     Вздрогнув, Танька удивленно, даже немного испуганно посмотрела на господина Эрка. Неужели он догадывается обо всем об этом — о Сущностях, о ложной памяти? Но оказалось, тот имел в виду совсем другое. Сделав еще один большой глоток из баклажки, господин Эрк вздохнул, чуть помолчал, потом задумчиво продолжил:

     — Вот так и я, Робин! Оказался наконец в городе, где провел свои лучшие годы, где научился ходить, где сказал свое первое слово... — он вдруг запнулся, провел рукавом по лицу. — Знаешь, я ведь как-то умудрялся искренне любить тех, кого называл родителями, но все равно ждать дни и ночи напролет чудесную фэйри с золотыми волосами. Верил, что однажды она вдруг появится, что назовется моей настоящей матерью. Верил, что она заберет меня с собой в волшебную страну...

     Господин Эрк оборвал фразу, вновь приложился к баклажке. Затем, вытерев губы ладонью, он продолжил торопливой, сбивчивой скороговоркой:

     — И когда я увидел наконец свой бывший дом... Оказалось, он стал совсем другим — чужим, неприветливым. И там не просто никто меня не ждал, Робин! Сам дом больше не нуждался во мне, да и я, положа руку на сердце, тоже давно уже в нем не нуждался. Может быть, это оттого, что теперь в этом доме живут совсем незнакомые люди, а может, там сменились и другие, славные, жители, я не ведаю... Но знаешь, что я теперь понял, Робин? Оказывается, сто́ит тебе потом опять пуститься в путь — и когда твой родной город останется позади, когда он совсем скроется из виду, ты начнешь снова по нему тосковать!

     Господин Эрк поднес баклажку к губам, перевернул ее, потряс, с разочарованным видом вернул Робину и, всё так же волнуясь, продолжил:

     — А знаешь, почему так получается? Да это же просто, Робин, дружище! Изменились-то лишь ты да город, а дорога-то осталась всё той же самой! Такой же, какой ты помнишь ее с детства, с тем же старым вязом у развилки, с тем же пригорком, с которого видна дальняя роща за вересковой пустошью. И вот когда видишь этот вяз и эту рощу, тебе кажется, что ты побывал не только на том самом месте, но и в том же самом времени! Такая вот она обманщица, наша память, Робин!

     Печально вздохнув, господин Эрк замолчал. Притихли и подруги. Некоторое время Танька слышала лишь погромыхивание колес на бревнах да чавканье лошадиных копыт в грязных лужах. А потом вдруг заговорил Робин.

     — Вот взял бы ты, Свамм, да сочинил такую песню — о доме и о дороге! — сказал он мечтательно. И, сделав недолгую паузу, продолжил: — Вставил бы в нее что-нибудь о старом волке и молодом волчонке...

     — А я и так сочиню, потерпи немного, — перебив Робина, отозвался господин Эрк. — Только вот на волков ты даже не надейся. Я уж лучше про дуб, про ясень да про терновник добавлю.

     * * *

     Два дня Эмлин и ее скрибоны разъезжали в поисках следов Этайн по бывшим землям Хвикке. Кэйнесхамме, Дун-Дриге, Ятун, Чедер... В Чедере у Эмлин появилась, наконец, надежда: местный пастушок-англ, сияя от восторга, рассказал, что прошлым вечером видел танцующих эльфов над обрывом, напротив большой скалы, похожей на каменного великана. Эмлин, правда, сначала отнеслась к новости с сомнением: мало ли кого мог повстречать мальчишка на самом деле. Однако когда неподалеку от того самого места нашлись свежие следы повозки, она немного воодушевилась.

     Этих следов Эмлин и решила держаться. Следы быстро увели ее отряд в сторону от большого тракта, запетляли по проселкам между англскими деревнями и развалинами бриттских ферм. В старых развалинах, конечно же, спрашивать было некого, однако и в жилых деревнях полезного удалось узнать совсем немного. Где-то крестьяне слышали среди ночи лай собак, где-то видели в сумерках запряженную двумя лошадьми крытую повозку — но и не более того. И только возле самой думнонской границы охранник моста сумел припомнить масть лошадей, обрадовав, наконец, Эмлин по-настоящему. Как раз такими — одна гнедая, другая серая в яблоках — и были пони коротышки-мима, повезшего Этайн в Керниу. Но и досадовала Эмлин тоже. Получалось, что она опоздала совсем немного.

     * * *

     Дорога, петляя, бежала по пологим склонам холмов. То она взбиралась вверх, чуть ли не к самым вершинам, то спускалась в очередную болотистую долину, и тогда фургон до следующего подъема немилосердно трясло на бревенчатом настиле. По сторонам тут и там виднелись груды огромных камней, среди которых торчали чахлые печальные деревца. А потом дорога нырнула в самый настоящий лес — странный, волшебный, сказочный. Высунувшись из-под полога, Танька завороженно смотрела на причудливо изогнутые стволы и сучья почти безлистных низкорослых дубов, изумрудно-зеленые от сплошь покрывавшего их мха. Зелеными были и бесчисленные корни и коряги, и только кое-где сквозь моховой ковер пробивались темно-серые каменные проплешины, покрытые светлыми пятнами лишайников. Солнце клонилось к закату, над землей уже вовсю кружились светлые пятнышки ночных бабочек. Здесь, в этом таинственном лесу, бабочки казались крошечными крылатыми фэйри — должно быть, именно так должны были бы выглядеть пикси, существуй они на самом деле, а не только в россказнях самозваного «короля» да в воображении обманутых им жертв.

     Конечно, Танька быстро вспомнила про странную бабочку из заезжего дома. Вспомнила и сразу же встревожилась: жива ли та? Однако от открывшегося перед ней зрелища было не оторваться никакими силами. Так и любовалась Танька зелеными древесными стволами и кружащимися между ними бабочками, пока лес не остался позади. И лишь когда фургон выбрался из леса и устремился к очередной болотной гати, она заставила себя обернуться.

     Бабочка больше не пищала и не шуршала. И вообще, в шкатулке, куда ее засунула Санни, было подозрительно тихо. А когда фургон тряхнуло на очередном бревне, никто внутри нее не зашевелился, лишь что-то перекатилось с глухим стуком, словно орех или желудь.

     Уже догадавшись о случившемся, но всё еще надеясь на чудо, Танька осторожно приоткрыла крышку. Бабочка лежала на спине, чуть растопырив крылья, — неподвижная, мертвая.

     Опомнилась Танька, когда почувствовала теплое дыхание возле уха.

     — Что там, Танни? Умерла? Наверное, это я ее придавила... — послышался тихий шепот Санни.

     — Угу, умерла, — печально подтвердила Танька. И, больше чтобы утешить и себя, и подругу, добавила: — Знаешь, Санни, мы бы все равно ее не довезли.

     — Ну да, — согласилась та. — Ей же летать надо.

     — И есть тоже, — через силу кивнув, подхватила Танька. — А как ее в дороге кормить, да и чем? Меда-то нет.

     Разумеется, «цензор» молчал — потому что сказанное было самой настоящей правдой. И все-таки Таньке было очень грустно. Огорчились и подруги. Особенно печальной выглядела Орли. Видимо, как ни боялась она «страшилища», как ни бранилась на него, а все-таки жалела. Зато Санни дала вдруг по-настоящему ценный совет: переложить бабочку из шкатулки в полотняный мешочек — а то еще плесенью покроется, чего доброго.

     Гвен же смотрела на трех подружек с искренним недоумением — правда, ничего не спрашивала. После того вечера в Кер-Уске она вообще вела себя с Танькой как-то странно: прятала глаза, избегала разговоров и в то же время старалась быть услужливой и предупредительной — в общем, вела себя так, словно в чем-то страшно перед нею провинилась и изо всех сил старалась загладить вину. От этого Таньке было очень неуютно, однако разговорить Гвен и понять, в чем дело, ей никак не удавалось.

     Не спросила Танька Гвен и на этот раз. И не только потому, что голова была занята смертью питомицы. Едва Танька пристроила мешочек с бабочкой в сундук, как полог отодвинулся и внутрь фургона заглянул господин Эрк.

     — Гвеног, — тихо позвал он.

     Та привстала с ложа.

     — Сменить?

     Господин Эрк кивнул. Сказал, словно извиняясь:

     — Робин устал совсем — да и раскис изрядно. Зря ему Глевас вина на дорогу выдал.

     Гвен вдруг хмыкнула, хитро посмотрела на мужа. Но ничего не сказала, лишь приглашающе махнула рукой. Тот в ответ мотнул головой:

     — Я лучше с тобой посижу — заодно и голову проветрю, — и снова скрылся за пологом.

     Гвен, вздохнув, тоже выбралась наружу.

     Некоторое время снаружи доносилось шуршание: видимо, возницы менялись местами. Затем полог снова зашевелился, и из-за него показалась голова Робина. Соскочив внутрь фургона, Робин проскользнул к пустому ложу Гвен и уселся на него как раз напротив Таньки. Странное дело: пьяным он вовсе не казался и даже вином от него совсем не пахло. Однако и на прежнего колкого насмешника Робин походил мало. Сейчас он сидел неподвижно и задумчиво смотрел перед собой. И хотя на его лице теперь не было такой мрачной отрешенности, как в заезжем доме Кер-Уска, Танька встревожилась.

     — Господин Робин... — тихо позвала она.

     Робин кивнул, через силу улыбнулся.

     — Потом поговорим, леди.

     * * *

     Солнце уже касалось горизонта, когда из-за очередного холма нежданно-негаданно показались сначала островерхие крыши, а потом и беленые стены аккуратных бриттских домиков. Гвен удивилась встретившейся на пути деревне, пожалуй, куда больше никогда не бывавшей здесь прежде Таньки. Привстав на облучке, она с недоумением посмотрела на мужа и воскликнула:

     — Ой, а это тут откуда?

     Господин Эрк не ответил. Похоже, он и сам был изрядно удивлен.

     — А... — равнодушно пожал плечами выглянувший из фургона Робин. — Так это регедцы. Новая деревня, — и добавил, подмигнув Эрку: — Давно же вы тут не бывали!

     Деревушка, примостившаяся на склоне холма возле дубовой рощицы, и впрямь оказалась новой, недавно построенной, а жили в ней переселенцы из проглоченного Нортумбрией северного королевства Регед. Оттого и называлась она Кер-Ллевелл — крепость Ллевелла — в память одного из регедских городов. Никакой крепости, правда, ни в самой деревне, ни поблизости не бывало отродясь. Заезжего дома в Кер-Ллевелле тоже не оказалось, так что пришлось проситься на постой к фермерам. Впрочем, долго уговаривать тех не пришлось. В деревне, расположенной у оживленной дороги, к таким просьбам давно привыкли, проезжих на постой брали охотно.

     Платить за ночлег вызвался Робин. И опять Танька была готова провалиться со стыда, но не могла ничего исправить: своих денег у нее, конечно же, не появилось. А Орли и Санни, похоже, думали только об одном: как бы поспать! После многих миль тряской дороги они буквально валились с ног.

     У Таньки же, наоборот, стоило ей выйти из фургона, всю дремоту как рукой сняло. И пока подруги обустраивались в похожем на приземистую круглую башенку домике, она отправилась прогуляться. Далеко отходить она, конечно, не собиралась, хотела лишь посмотреть деревню. Вдруг северяне строят дома́ как-нибудь необычно, вдруг у них какая-нибудь особенная утварь — интересно же! Однако стоило Таньке остаться наедине с собой, как ею окончательно овладели назойливые мысли о неоплатном долге перед Робином, господином Эрком и Гвен. И за этими невеселыми думами она сама не заметила, как очутилась у какого-то большого сарая, а домик остался далеко позади.

     — Эй, привет! — раздался вдруг сбоку незнакомый голос. — Куда путь держишь, красотка?

     Вздрогнув, Танька повернула голову. На нее пялился какой-то парень — невысокий темноволосый крепыш с едва пробившимися над верхней губой усиками.

     — Тебя как зовут? — настойчиво продолжил парень, не спуская с нее глаз.

     — Та... Этне, — промямлила растерявшаяся Танька.

     — Ирландка, значит, — парень ухмыльнулся. — Зря вечером по деревне болтаешься! Тут лес рядом, а в лесу волки. Страшные — жуть! — и он хохотнул.

     — Да я не боюсь... — начала было Танька и сразу же запнулась. Поняла: боится. Правда, не волков — а вот этого са́мого парня.

     — А меня Бедо кличут, — соизволил наконец представиться тот, а потом вдруг ни с того ни с сего спросил: — Слушай, ирландка, а у тебя жених есть?

     И, не дожидаясь ответа, он сделал шаг навстречу Таньке и протянул руку к ее талии.

     Непроизвольно Танька отстранилась. Сердце ее замерло и ухнуло куда-то вниз, а потом, вдруг снова найдясь в груди, бешено заколотилось. Ноги перестали повиноваться, стали словно чужими — не убежишь!

     — А тебе какое дело? — загремел вдруг за ее спиной голос Робина. — Давай-давай, иди, приятель, — оставь девочку в покое!

     Бедо отвел руку, насупился.

     — А ты кто такой? — пробурчал он недовольно.

     — Родич, — ответил Робин. — В обиду не дам.

     — Я ее и не обижал, — пожал плечами Бедо, отступая назад. — Была нужда!

     И вдруг стремглав ломанулся прочь, тут же скрывшись за сараем.

     — Ну вот, — Робин напряженно улыбнулся. — Убрался — и славно!

     Потом Танька долго приходила в себя, бродя рядом с Робином среди жилых домов. Оттуда доносились тихие голоса, вкусно пахло торфяным дымком — деревня выглядела такой мирной, такой уютной, и недавно произошедшее казалось теперь Таньке каким-то мороком, каким-то наваждением.

     — Как вы думаете, господин Робин... — заговорила, наконец, она. — Он хотел... — Танька замялась, потом все-таки вроде бы нашла правильные слова: — На меня напасть?

     — Дурак он, что ли? — хмыкнул Робин. — Чай, ирландки — не гречанки какие-нибудь! На такую нападешь — можешь не то что на кулак, а и на нож нарваться. Да ну, брось: это он за тобой так ухаживал.

     Танька вдруг представила на своем месте Орли и невольно улыбнулась. Уж та бы такому «ухажеру» показала! А Робин, должно быть заметив ее улыбку, подмигнул в ответ.

     И тут наконец Танька почувствовала, что ее отпустило.

     — Спасибо вам большое, господин Робин! — горячо воскликнула она. — И все-таки я должна вас отблагодарить... Вы ведь меня хотели о чем-то попросить, да?

     И замерла в ожидании ответа.

     — Леди... — Робин чуть замялся, странно потупил глаза. — Я вот о чем хочу вас попросить. Помогите моей Мэйрион! Помогите ей помириться с Немайн... — Робин запнулся, тут же поправился: — С вашей матушкой.

     — Но, господин Робин... — неподдельно удивилась Танька. — Зачем им мириться: разве они в ссоре? Я никогда не слышала, чтобы мама говорила о Мэйрион Думнонской что-нибудь плохое. Наоборот, она восхищалась ею, рассказывала о ее подвигах...

     — Значит, про монету вы не знаете, леди?

     Танька посмотрела на Робина с недоумением. Переспросила:

     — Про монету?

     — Эх... — Робин с досадой махнул рукой.

     А Танька совсем растерялась. Ни о какой монете она прежде и не слышала. Да и вообще... Оказывается, не так уж и много знала она и о Мэйрион, и даже об ее боевом соратнике сэре Кэррадоке — а ведь тот приходился Таньке двоюродным дедом. Об их подвигах — да, была наслышана, больше даже не от мамы, а от мэтра Полибия, целиком посвятившего одну из своих лекций думнонской войне. А о самих о них... Поясной портрет сэра Кэррадока висел в галерее Жилой башни, рядом с двумя другими — сэра Дэффида и мэтра Эмриса. Худощавый, широкоплечий, с пышными длинными усами, сэр Кэррадок на портрете удивительно походил на сэра Тристана, только волосы у него были темнее, без проседи, да и вообще он выглядел моложе. Говорили, впрочем, что с Танькиного отца этот портрет когда-то и нарисовали, — правда, дядя и племянник были очень похожи и лицом, и ста́тью, это признавали все. А как выглядела Мэйрион, Танька и вовсе не имела представления. Не знала она и того, какими Кэррадок и Мэйрион были в жизни, что за отношения их связывали, только ли боевая дружба или что-то большее. В занесенной из Думнонии песне пелось о несчастной доле Мэйрион, отвергнутой Кэррадоком, но песню ту мама не любила и, слыша ее, всякий раз говорила, что в ней много неправды. А в судьбе Мэйрион и в самом деле многое казалось странным, непонятным: например, почему вскоре после гибели сэра Кэррадока она ни с того ни с сего вышла замуж за Робина Доброго Малого, почему они переселились куда-то на окраину Думнонии, почему о Мэйрион с тех пор больше ничего не слышно? И вот теперь — монета, еще одна загадка.

     — Господин Робин, — наконец решилась Танька. — Расскажите мне, пожалуйста, про эту монету, — и на всякий случай добавила: — Я, конечно же, постараюсь вам помочь.

     Робин кивнул, задумался. Потом заговорил — нехотя, с усилием выдавливая из себя слова:

     — Когда после изгнания саксов из Думнонии Мэйрион явилась на праздничный пир, она там повздорила с вашей матушкой. А монета... Это была награда ей то ли от Немайн, то ли от Эмилия — теперь уже и не поймешь. Ну, Мэйрион ее и бросила — говорят, попала вашей матушке прямо в лицо. Другую бы, наверное, за такое зарубили на месте.

     — Повздорила? — удивленно повторила Танька и, только сейчас начав осознавать услышанное, торопливо, взволнованно продолжила: — Нет, я не знала об этом, правда-правда!

     — Ну, вот теперь знаете, — хмуро ответил Робин.

     Ошеломленная Танька долго молчала. Рассказанное Робином казалось ей чем-то невероятным, совершенно немыслимым. Нет, она знала, конечно, что у мамы были враги. Когда-то давным-давно — король Хвикке. Потом — Клидог ап Артлуис, мятежный король Кередигиона. Теперь вот — эти странные монахи, шериф Кудда, королева Альхфлед. Но чтобы мама ссорилась со своими соратниками, с истинными героями, которыми гордится вся Британия? И почему она никогда про это не рассказывала?

     — Я помогу вам, конечно, господин Робин, — нарушила Танька наконец молчание. И торопливо добавила: — Вы только объясните, что мне нужно делать.

     Тот сразу же кивнул в ответ.

     — Хорошо, леди. Отвечу просто: помогите мне убедить Мэйрион вернуться в Глентуи. Всего лишь скажите ей, что ваша матушка не держит на нее зла.

     Робин немного помолчал, затем бросил взгляд на Таньку. Наконец он заговорил опять, уверенно, спокойно:

     — Не сомневайтесь, леди: я всё разузнал. Обманом это не будет точно. Но вам она поверит скорее, чем мне.

     А Танька застыла в раздумьях. На самом деле Робин мог бы всего этого и не говорить. Она и так не сомневалась в его словах. Но в чем у Таньки не было уверенности — так это в своей способности убеждать. Вот и не могла она никак решиться ответить.

     Между тем быстро темнело. И без того сумрачное, безлунное ночное небо стремительно затягивалось тучами. Вскоре подул холодный ветер, упали первые капли дождя. Дождь быстро набрал силу, зашумел, застучал по земле, по крыше и стенам соседнего дома. Намокли одежда и волосы, захлюпала вода под ногами. И пронизывающей, морозной болью отозвался вдруг на холод и дождь сломанный клычок. А следом в памяти Таньки прозвучали ее собственные слова, сказанные когда-то в Кер-Леоне — тоже ночью, тоже в дурную погоду:

     «По праву дочери святой и вечной базилиссы, по праву внучки само́й пресветлой Дон я отменяю ваш поединок!»

     И вдруг Танька улыбнулась — вопреки дождю, ветру и зубной боли. Да с чего она решила, что не умеет убеждать? Сумела же она тогда остановить Орли и Снеллу, удержать их от безумного поступка!

     Дождь не прекратился, а ветер даже усилился. Зато боль в клычке вдруг прошла, словно ее и не бывало. И Танька, оставив последние колебания, твердо произнесла:

     — Хорошо, господин Робин. Я попробую.

     В ответ Робин поклонился — сдержанно, почтительно, словно непогода была ему совсем нипочем.

     — Спасибо, — сказал он чуть смущенно. — Я бы не просил вас об этом, леди, но Мэйрион — она очень несчастна в Керниу.

     * * *

     Вроде и дом был уютным, и хозяева гостеприимными — а запомнилось Таньке в той деревне совсем другое: встреча с неприятным незнакомцем и трудный разговор с Робином. Но если про страшноватого «ухажера» Танька сразу же рассказала подругам, то о том разговоре она не обмолвилась с ними ни словом. Услышанное от Робина о ссоре мамы с Мэйрион и о брошенной монете нужно было еще осмыслить до конца.

     А наутро они продолжили путь. Робин с утра маялся головной болью, хотя вина накануне вроде бы не пил. Как бы то ни было, а править лошадьми опять взялась Гвен. Ни Танька, ни Орли предлагать ей свою помощь не осмелились: провести фургон по гатям через заболоченную пустошь было непростой задачей, требовавшей опыта.

     Впрочем, поначалу дорога казалась легкой. Узкая, но наезженная, она уверенно вела их среди поросших редколесьем холмов, обходя стороной темные каменные бугры и залитые молочно-белым туманом низины. Но потом высокие холмы остались позади и начался долгий спуск. Туман мало-помалу рассеялся, вдоль дороги вновь потянулись нескончаемые серо-зеленые болота. Кое-где трясину покрывали порыжевшие щетки высокой жесткой травы — Таньке упорно чудились в них разбросанные клочья шкуры какого-то гигантского зверя. Теперь фургон медленно тащился по узкой гати, раскачивался, гремел колесами. Танька радовалась всякий раз, когда дорога взбиралась на возвышенность, ненадолго избавляясь от тряского бревенчатого настила. Зато когда гать ныряла в очередную огромную лужу, становилось страшно: а вдруг какая-нибудь из лошадей повредит ногу о невидимое под водой препятствие или вообще провалится в трясину?

     Тут и там стали попадаться груды огромных камней, а на одном из пригорков встретилось и вовсе нечто странное: высоченный, в три человеческих роста, каменный столб, похожий на торчащий в небо великанский палец. Когда фургон проезжал мимо столба, Танька не утерпела, высунулась из-за полога.

     — Госпожа Гвен, что это?

     — Менгир, — ответила та, но слово это, означавшее по-камбрийски всего лишь «длинный камень», ничего не прояснило. Впрочем, Гвен, должно быть, заметила Танькин недоуменный взгляд, потому что тут же поспешно добавила: — Говорят, его поставили волшебные жители здешних холмов в память о своем погибшем короле.

     — Жители? Эти самые... пикси? — взволнованно спросила Танька. Слово далось ей с трудом. Очень уж тяжелые воспоминания оно вызывало.

     Гвен кивнула.

     — Да. Иногда в этих краях так называют славный народ. Одни верят, что это древние жители думнонских холмов, защитники нашей страны от пришлых фэйри. Другие же говорят, что это души некрещеных младенцев... Впрочем, вы это уже знаете, леди. А я — я теперь совсем не понимаю, что думать, кому верить.

     А Танька не знала, что и сказать в ответ. Опять, как недавно в пещере, в голову ей полезли мысли о поддельных тулменах и бругах, о поддельной истории. Может, и эти странные камни — тоже выдумка Сущностей? Вот спросить бы об этом маму: вдруг ее Учитель бывал в Думнонии на той, первой, Земле?

     — Я тоже не знаю, кто они на самом деле, — призналась она наконец. И, поколебавшись, добавила: — Я прежде о пикси и не слышала. Здесь, в Думнонии, всё ведь иначе!

     Думнония, и правда, казалась ей совсем чудно́й страной. Всё удивляло в ней, начиная от загадочных скоплений громадных камней и заканчивая странным, не всегда понятным наречием местных жителей. А теперь выяснилось, что еще и поверья о фэйри здесь совсем особые, не как в Камбрии.

     — Конечно, иначе, — согласилась Гвен, и вдруг щеки у нее порозовели. — Вы не думайте, леди, у нас тут не только болота да камни, — поспешно проговорила она. — Подождите, скоро уже кончатся эти топи! Вот подъедем к Тави — там настоящие леса начнутся, сразу веселее станет. Я не врала вам...

     Совсем смутившись, она замолчала. Фургон как раз спустился к большой луже, под копытами лошадей захлюпала вода. Теперь Гвен сосредоточенно работала вожжами, выбирала дорогу, руководствуясь только ей одной ведомыми приметами. И лишь когда лошади выбрались на сухую дорогу, она заговорила снова — сбивчивым полушепотом, сразу и смущенно, и взволнованно:

     — Леди, я вот что хотела вам сказать... Хочу повиниться перед вами за те слова.

     — Слова? — повторила Танька удивленно. — О чем вы, Гвен?

     Та немного помялась.

     — Ну, Глевасу-то я солгала: Эрка своего вашей родней назвала. А какая из нас родня само́й Неметоне? Да вы же сами говорите... — запнувшись, Гвен поспешно закончила: — Даже не знаю, что на меня тогда нашло. Простите меня, леди!

     И снова Танька не знала, что ответить. Конечно, она помнила, как Гвен гордо подтвердила догадку хозяина заезжего дома о родне господина Эрка. Но ведь никакой лжи Танька тогда не почувствовала: «цензор» — и тот промолчал, не возмутился, даже когда она сама кивнула в знак согласия.

     А сейчас Танька мучительно размышляла. Вот как такое могло получиться? Может быть, «цензору» известно что-нибудь о родстве господина Эрка с Кэдманами или Монтови? Но ведь «цензор» — часть ее самой, и знает он ровно то, что знает она. К тому же вроде бы ни у дедушек, ни у бабушек нет и никогда не было никакой родни в Думнонии — ну, не считая давно погибшего сэра Кэррадока. Нет, дело тут явно в чем-то другом!

     Никак не находя ответа, она растерянно посмотрела на Гвен. Та в ответ вдруг улыбнулась — робко, мягко, ласково.

     Тут-то Таньку и осенило. Может быть, ни «цензор», ни сэр Кэррадок тут ни при чем? Может быть, всё совсем просто? Это ведь Гвен заботилась о Таньке во время болезни. Это ведь Робин и Санни где-то раздобыли ей уйму спасительной правильной еды. А господин Эрк — как искренне он радовался, увидев, что ей стало лучше, как чудесно он рассказывал свои замечательные истории, как пел ей веселые песни, как читал потешную оду!

     И, поняв, наконец, в чем дело, Танька горячо воскликнула:

     — Госпожа Гвен, вам совсем не за что извиняться, правда-правда! Я ведь за эти дни в самом деле сроднилась и с господином Эрком, и с вами, и с Робином — спасибо вам за всё!

     * * *

     До обещанной Тави они добрались к полудню. Та оказалась вовсе не деревней, как Танька думала поначалу, а рекой — узкой, мелкой, но очень быстрой. Берега ее действительно были сплошь покрыты деревьями — где зарослями высокой ольхи, где ясеневым лесом. Кроны нависали над руслом, то тут, то там смыкались ажурными арками. А под деревьями повсюду лежали громадные камни: по берегам — зеленые от покрывавшего их мха, в воде — темные, почти черные. Вода, налетая на них, бурлила, пенилась, шумела.

     Никакого моста через Тави не оказалось. Колея долго тянулась вдоль берега, а потом вдруг повернула прямиком к воде. Как раз в этом месте река резко меняла направление, расширялась и становилась спокойнее. Судя по всему, дальше предполагалось перебираться вброд.

     Не доехав до воды совсем немного, Гвен вдруг натянула вожжи, обернулась назад.

     — Робин! — позвала она.

     В ответ послышался кашель, потом откликнулся хриплый голос — Танька даже не сразу узнала Робина:

     — Что, уже Тави?

     Не дожидаясь ответа, Робин выглянул из-за полога, осмотрелся вокруг, кивнул.

     — Поможешь? — спросила Гвен и, тут же спохватившись, поспешно продолжила: — Да ты никак простыл?

     — Пустое, — отмахнулся тот, — сейчас, обожди.

     Голос у Робина был по-прежнему хриплым, однако наружу он выбрался вполне бодро, так что забеспокоившаяся было о его здоровье Танька сразу успокоилась.

     Между тем погода и правда стояла умиротворяющая. Тучи исчезли, сквозь кроны ясеней пробивалось яркое полуденное солнце — как раз настолько, чтобы уже согревать воздух, но еще не обжигать чувствительные Танькины глаза. Было тепло и безветренно, на реке плескалась какая-то крупная рыба, а над прибрежной травой, совсем как летом, неторопливо порхали синие металлически-блестящие стрекозы.

     Увы, долго любоваться видом местной природы у Таньки не получилось: вскоре пришлось уступить место Робину, а самой перебраться внутрь фургона. А потом началась переправа, и всё внимание не только Таньки, но и ее подруг обратилось совсем на другое. Прижавшись друг другу, они втроем устроились возле са́мого полога. То и дело кто-нибудь из них высовывался наружу — посмотреть на несшуюся прямо под ними реку, на просвечивавшие сквозь прозрачную воду камни.

     Их старшие товарищи, похоже, относились к происходившему куда спокойнее. Гвен, передавшая вожжи Робину, по-прежнему сидела на облучке, с ним рядом. Оба почти все время молчали и лишь изредка перебрасывались друг с другом короткими фразами. А господин Эрк так и остался на своем ложе у задней стенки. Краем уха Танька слышала его сосредоточенное бормотание: должно быть, он опять что-то сочинял.

     Между тем фургон, скрежеща колесами и раскачиваясь, медленно полз среди бурлящей воды. Снаружи похолодало, поднялся ветер — пока не сильный, но уже ощутимый. Ветер задувал в фургон, приносил в него особый речной запах, сразу и свежий, и терпкий, отдававший и ивой, и водорослями, и даже чуточку рыбой.

     — Наша Ли совсем другая, — вдруг задумчиво сказала Орли. — Широкая, зато спокойная. Батюшка с Брианом и Финаном, бывало, соберутся невод закинуть, пойдут к лодке, а Кормаккан всё вокруг бегает, мешается под ногами...

     — Бриан и Финан — это твои братья? — догадалась Танька.

     — Ага, — кивнула Орли. — Бриан — старший, Финан — средний, а Кормак — младшенький. Кормаккан непоседой был всегда — вот так однажды он и убежал...

     — Смотрите, какой лосось! — перебив подругу, воскликнула вдруг Санни. — Огромный!

     Конечно, Танька опоздала: пока она справлялась с тяжелым пологом, лосося уже и след простыл.

     — Вы про лосося услышали, леди? — Гвен обернулась к Таньке, улыбнулась.

     Говорила Гвен громко, почти кричала — должно быть, пыталась заглушить шум реки.

     Танька кивнула. Кричать в ответ она почему-то постеснялась.

     — Здесь их полным-полно, — всё так же громко принялась объяснять Гвен. — Бывают и правда большущие: вот такие! — и она широко развела руки.

     А в следующий миг в отдалении плеснула вода, и в воздух взметнулось вытянутое темное тело лосося. Трепеща хвостом, рыба пролетела над торчащим из воды большим черным камнем и плюхнулась обратно в реку.

     — Видели? — крикнула Гвен. — Эта помельче, но тоже ничего! Вот что им в море не живется?

     Пришлось пожать плечами. Ответа Танька не знала, хотя и училась на естественном факультете. В тайны рыбьей жизни студентов посвящал тот же мэтр Гвинвор, что учил их премудростям узнавания зверей по следам. Судя по всему, рыбы интересовали мэтра Гвинвора куда меньше, чем четвероногие, и уделил он им всего пару занятий. Но и на них Танька узнала много интересного. В том числе и такого, что никак не сходилось со слышанными в детстве рассказами дедушки Эмриса.

     — Смотри, авэ Амбросиэ, рыба! Ух ты, большущая какая! И еще одна, и еще!.. Это кто, авэ Амбросиэ? — восторженно прокричала Танька, едва не сбившись с латыни на камбрийский. Однако не сбилась. У дедушки Эмриса был «римский» день, так что сегодня к нему полагалось обращаться «авэ» и вообще разговаривать исключительно на классической благородной латыни. Правило это соблюдалось неукоснительно, пусть даже сейчас они оба находились далеко-далеко от дедушкиного дома — в Кер-Сиди, на набережной Туи.

     — Ну ты и глазастая, Зелотипа! — дедушка близоруко сощурился, вглядываясь в покрытую рябью воду. — Это, должно быть, лосось из моря идет на нерест... кхм... икру метать.

     — А зачем? Разве в море ему хуже?

     — Гм... — дедушка задумался, потом воздел к небу указательный палец. — Доверимся, пожалуй, мнению Гая Плиния Секунда. Тот полагал, что морские рыбы мечут икру в озерах и реках, чтобы уберечь потомство, э-э-э... от хищников и от сильных волн.

     Потом дедушка как-то очень уж подозрительно быстро отвлекся на попавшееся на дороге растение, принялся рассказывать о его целебных свойствах. На том разговор о путешествиях лососей и закончился. А спустя много лет мэтр Гвинвор поведал о грозных опасностях, с которыми сталкиваются лососи в реках. О хищных хариусах, раскапывающих икру, заботливо зарытую мамами-лососихами в песок и гальку. О форелях, беспощадно истребляющих мальков. И, конечно, о ловких выдрах, легко справляющихся с самыми большими и сильными рыбами. Получалось, что никакой спокойной и безопасной жизни в реках у лососей не было и в помине. Но неужели же и Плиний, и дедушка заблуждались? Как же трудно это укладывалось в голове!

     А пока Танька предавалась воспоминаниям, переправа подошла к концу. Шлепая копытами по воде и разбрасывая во все стороны брызги, лошади дотащили наконец фургон до берега и с усилием вытянули его на сушу. Дальше опять виднелась колея, тянувшаяся к пологому, но высокому холму.

     — Уф-ф, — благодарно посмотрев на Робина, выдохнула Гвен. — Я бы сама ни за что не справилась!

     Тот устало вытер пот со лба, с усилием улыбнулся — и вдруг зашелся надсадным лающим кашлем.

     — Этнин, — тут же послышался позади тихий голос Орли, — это Робин так, что ли?

     Танька, и без того уже обеспокоенная, поспешно обернулась.

     — Не нравится мне всё это, — торопливо прошептала Орли, встретив ее встревоженным взглядом. — У меня однажды бабушка под дождем промокла — так потом она вот так же кашляла, кашляла, да и... — запнувшись, она вздохнула. — Ох, храни нашего Робина святая Бригита!

     Перекрестившись, Орли притихла. Потом, чуть подумав, выглянула наружу, прислушалась к разговору Робина с Гвен.

     — Еле говорит, бедный. Охрип совсем, — тоскливо пробормотала она.

     Танька, пряча глаза, вздохнула. Мысленно она уже вовсю корила себя за глупую ночную прогулку, из-за которой Робин промок под дождем.

     Впрочем, спохватилась Танька быстро. Толку-то с этих укоров, когда нужно действовать! И вскоре она уже вовсю трясла дремавшего господина Эрка:

     — Господин Эрк, господин Эрк! У вас зелья какие-нибудь есть — ну, бальзамы лечебные или травы? Робин простудился!

     Тот осознал новость не сразу. Некоторое время он, приподнявшись на ложе, непонимающе смотрел на Таньку. Затем недоумение на его лице сменилось тревогой.

     — Робин простыл? Ох ты ж!.. — воскликнул он взволнованно.

     Наконец, поняв, что́ от него хотят, господин Эрк растерянно пробормотал:

     — Зелья? Не знаю я. Это Гвеног спрашивать надо: она всем таким ведает.

     — Тут одними травами не обойдешься. В тепло ему надо — отлежаться, — вдруг включилась в разговор Санни.

     — Это точно, — согласилась Орли.

     — В Кер-Тамар надо скорее, вот что, — подумав, сказал господин Эрк. — Там раньше у Дероуэн мать жила. Авось приютит.

     Глава 39. Беорн-горемыка

     Деревьев после Тави и в самом деле стало побольше. В седловинах между холмами теперь по пути то и дело попадались густые ясеневые рощи. Сами холмы, однако, по-прежнему оставались безлесными. И все-таки здешняя местность выглядела уже не так уныло, как оставшиеся позади бескрайние болота. Правда, настроение у Таньки все равно было подавленным. Состояние Робина ее очень беспокоило.

     Робин теперь отлеживался в фургоне, уступив вожжи Гвен. Укрывшись сразу двумя шерстяными пледами, он бо́льшую часть времени лежал неподвижно — то ли спал, то ли дремал — и лишь во время приступов кашля приподнимался на ложе. Кашель у Робина по-прежнему был нехороший — сухой, лающий.

     А фургон, трясясь на ухабах, быстро двигался всё дальше и дальше на запад. Гвен как могла торопила лошадей: нужно было непременно успеть добраться до Кер-Тамара засветло, иначе пришлось бы ночевать перед запертыми городскими воротами. Не очень-то приятный исход: предстоявшая ночь, судя по ясному небу, обещала быть холодной, а по щелястому фургону всё время гуляли сквозняки.

     Когда дорога становилась попроще — без луж, без гатей, без развилок, — вожжи ненадолго перехватывала Орли. Во время одной из таких передышек Гвен отыскала свои запасы лечебных трав, и потом Санни с Танькой долго копались в них — правда, все надписи пришлось разбирать сиде. Мало того, что в фургоне по человеческим меркам было очень темно, так еще и мешочки оказались подписанными огамом: должно быть, тра́вы Гвен раздобыла у какого-то друида-ирландца. А Санни, хотя и неплохо научилась говорить по-гаэльски, огама почти не знала.

     В запасах Гвен и правда нашлось кое-что нужное для грудного отвара. Сразу же отыскалась мать-и-мачеха, потом к ней добавилась еще и душица — а вот ни алтея, ни даже самой обычной мяты не оказалось. Но Танька радовалась и тому, что было. Пусть возможности приготовить отвар сейчас и не было, с запасом целебных трав она все равно чувствовала себя увереннее — как воин, обзаведшийся новым оружием взамен сломанного в бою.

     * * *

     Кер-Тамар оказался маленьким уютным городком, примостившимся на другой стороне глубокой извилистой речной долины. Еще издали Танька углядела белые стены и зеленые крыши домов, острый шпиль собора, циферблат часов на высокой башне — всё это так напоминало родной Кер-Сиди! А уж когда впереди показался широкий каменный мост, она и вовсе радостно заулыбалась: выходит, не придется перебираться через реку вброд.

     Гвен, однако, почему-то хмурилась.

     — Не узнаю́ я этих мест, — бормотала она недовольно. — Совсем всё иначе. Одни лишь утесы прежними и остались.

     Была ли Гвен права, Танька судить не бралась: прежде она в этих краях никогда не бывала. Однако новостроек в Кер-Тамаре и в самом деле оказалось много. А на кованых воротах здешнего собора, тоже явно недавно построенного, красовалась клеймо старого Лорна ап Данхэма, знаменитого диведского кузнеца, в свое время немало помогавшего маме. Как же обрадовал Таньку этот неожиданный привет из дома!

     Вдвоем с Гвен они долго бродили по Кер-Тамару: разыскивали дом госпожи Баналлан верх Марх — так звали мать лицедейки Дероуэн. Танька надеялась заодно найти на рынке лечебные зелья — в сущности, для того-то она и упросила Гвен взять ее с собой. Однако всё пошло не так. И рыночная площадь оказалась пустой, и нужный дом никак не находился: даже улицу — и ту Гвен едва узнала. Сколько ни спрашивали они у окрестных жителей, никто никакой Баналлан не знал. «Всё какие-то северяне попадаются, старожилов совсем не осталось», — тихо сокрушалась Гвен после каждого такого разговора. Наконец почтенного вида старик, коверкая камбрийские слова не по-северному, а по-местному, сообщил им, что Баналлан давно перебралась к дочери «за залив». Оставалось только вздохнуть и развести руками.

     Зато заезжий дом, к радости Гвен, нашелся на прежнем месте, и хозяин в нем тоже был прежний, их с Эрком добрый знакомый. Там и остановились.

     * * *

     За Парреттом Эмлин решила держаться римской дороги. Разминуться с Этайн среди думнонских болот было сложно: по сути, тут только один хороший путь и был. И все-таки беспокойство не покидало ее до самого Кер-Уска. Слухи о здешних краях ходили разные, и если в пикси, в этих странных думнонских фэйри, Эмлин особо не верила, то к рассказам о разбойниках она относилась серьезно. А разбойников местные вспоминали то и дело. Чего стоил один только Красный Рин, нет-нет да и заявлявшийся со своей шайкой в приграничные деревни! Но от того хотя бы можно было откупиться, да и Добрый Малый с ним вроде бы приятельствовал. Куда более опасными казались будто бы до сих пор прятавшиеся среди думнонских болот саксы: по слухам, те не просто грабили путников, а еще и мстили бриттам за свои разоренные селения. Тут уж надежда была только на быстрых лошадей да на доброе оружие.

     Кер-Уск встретил скрибонов новыми слухами. На городском рынке вовсю рассказывали новость о недавней стычке пришлых сидов со здешними пикси: будто бы одни схватились с другими прямо в заезжем доме. Рассказывали на разные лады: кто говорил, что пикси изгнали пришельцев на восток, к саксам, кто, наоборот, приписывал победу сидам. И удивительное дело: среди рассказчиков, в том числе и среди думнонцев-старожилов, у сидов нашлось немало сторонников.

     Новость была, конечно, странной. Более того, неправдоподобной. И все-таки ее следовало проверить: дыма без огня, как известно, не бывает. Пришлось отправить Кея в заезжий дом — на разведку.

     Вернулся тот довольно быстро — и немедленно обрушил на Эмлин целую гору новостей, ничуть не менее удивительных. Выходило, что в заезжий дом не далее как вчера поутру пожаловал с визитом сам король пикси — правда, как уверяла здешняя кухарка Керра, король был ненастоящий. Кем он был на самом деле, ни Кею, ни Эмлин понять так и не удалось. Зато в фэйри, изгнавших «короля» из заезжего дома, коротышке-подменыше и рыжей длинноухой сиде, по словам Керры, толковой лекарке и вообще колдунье каких поискать, легко узнавались мим — приятель Робина — и леди Этайн. Увы, скрибоны опять опоздали: фэйри покинули город еще на рассвете.

     * * *

     В детстве Санни даже помыслить себе не могла, что когда-нибудь станет студенткой Университета. Хотя грамоте родители ее выучили — а попробуй не выучи, не выполни королевского указа, каким бы вздорным он ни был! — все-таки дочери королевского наместника прочили совсем иную судьбу. К тому же слухи про Университет, долетавшие в имение Кудды, были странными и даже пугающими. Рассказывали, что «мэтры» — так называли университетских служителей — не почитали ни асов, ни ванов, ни даже непонятного распятого бога христиан; что они только и знали, что творили черную ворожбу, насылая на честной люд хвори и прочие невзгоды. Старый Эльфтрит, годи, живший при капище Тонара, и вовсе считал мэтров прислужниками злобных великанов-турсов. Мудрено ли, что матушка и нянюшка провожали Санни в Кер-Сиди со слезами! Да и отец и старшие братья тоже не радовались. Один только Кинхельм, младший брат, набравшийся при королевском дворе новых обычаев, тихонько подмигивал ей украдкой: не робей, мол, сестрица!

     Кинхельм не ошибся: в Университете и в самом деле оказалось совсем не страшно. И хотя Санни поначалу тосковала по дому и лишь очень смутно понимала, зачем нужно изучать все эти травы, пташек и букашек, училась она все-таки добросовестно. Мало-помалу она втянулась в занятия, а уж когда мэтресса Анна Ивановна начала обучить «двоечку» травному ведовству, так и вовсе их полюбила.

     И теперь, когда Робин нуждался в лечении, Санни чувствовала: ее знания нужны как никогда! И не просто чувствовала: слушая хрипы и кашель больного, она все больше уверялась в необходимости действовать. Вот выяснилось, что у Гвен нет ни мяты, ни алтея, нужных для грудного отвара, — так неужели же Санни не сможет отыскать их на окрестных лужайках? Вскоре, правда, она вспомнила: мята-то давно уже отцвела, все сроки ее сбора миновали. Однако рук Санни не опустила все равно. Сообразила: уж мяту-то можно на худой конец раздобыть и на кухне. Зато алтейный корень как раз осенью и собирают! Загоревшись этой мыслью, она даже позабыла, что алтей — растение морских побережий, что искать его в далеком от моря Кер-Тамаре почти бесполезно.

     Идти на поиски алтея в одиночку Санни все-таки побаивалась: недавние злоключения Танни в деревне были еще памятны. Но и отвлекать подруг от хлопот вокруг Робина она не хотела. Подумав, она решилась попросить помощи у Гвен: та вроде бы была посвободнее и, как бы то ни было, все-таки знала здешние места.

     К предложению поискать целебную траву Гвен отнеслась с сомнением, однако настойчивым просьбам все-таки уступила — правда, поставила ей три условия: далеко от заезжего дома не отходить, голову под платком не прятать и лишний раз рта не открывать. Кер-Тамар был городом бриттским, саксов здесь не просто не любили — ненавидели.

     Так что на улицу выбрались они далеко не сразу: бог весть сколько времени ушло на приведение в порядок изрядно растрепавшегося за дорогу парика. Зато порыжевшая Санни, к тому же одевшаяся в одолженное у Орли платье, стала вылитой ирландкой. И вскоре в этом пришлось убедиться: проходивший мимо монах обратился к ней на гаэльском языке: спросил дорогу к какому-то торговцу.

     Конечно, ни дороги, ни самого торговца Санни не знала — так что честно сказала в ответ, что она нездешняя. Ответила она, разумеется, тоже по-гаэльски, причем вполне бойко. Однако монах вдруг насторожился, нахмурился. А потом спросил вдруг на напевном мунстерском наречии:

     — А откуда ты родом, милая девушка?

     Сначала Санни даже растерялась. Про родину Орли, Иннишкарру, она, конечно, слышала много, но выдавать себя за ее уроженку не осмелилась бы ни за что. Монах, судя по всему, был мало того что ирландцем, так еще и мунстерцем: мог сам и в Корки бывать, и даже в Иннишкарре. Да и насчет правильности своего гаэльского она тоже особо не заблуждалась. Так что оставалось, в общем-то, лишь одно: сказать правду — а там уж будь что будет.

     — Я саксонка из Мерсии, батюшка, — смиренно промолвила она и тут же торопливо, не давая монаху опомниться, добавила: — А муж мой из камбрийских О'Кашинов. Его родители приплыли из Мунстера, из-под Корки.

     Услышав такое, монах опешил. Изумленно посмотрев на Санни, он вдруг поспешно перекрестил ее и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь. А она, проводив его взглядом, посмотрела на оробевшую Гвен и, пряча так и не отступивший до конца страх, победно улыбнулась.

     Потом они вдвоем долго бродили по окрестностям, даже спустились в долину к бурному стремительному Тамару и изучили кусок берега вдоль и поперек. Увы, отыскать алтей так и не удалось, пришлось возвращаться ни с чем. Взбираясь по крутой тропинке, Санни мысленно проклинала себя за потерянное впустую время. Видимо, что-то вырвалось у нее и вслух, потому что наверху она поймала на себе укоризненный взгляд Гвен.

     — Не говори по-саксонски, — тихо шепнула та. — Мало ли кто здесь бродит!

     Санни испуганно огляделась по сторонам. Возле городской стены, куда вывела их тропа, было безлюдно. Лишь в отдалении, возле самого моста, она увидела нескольких путников, неторопливо шедших в сторону городских ворот, да из круглого, похожего на огромный гриб, сарайчика доносились удары кузнечного молота. Облегченно вздохнув, Санни стала успокаиваться.

     — Добрая госпожа, — раздался вдруг позади тоненький детский голосок.

     Санни вздрогнула, стремительно обернулась. Огромными голубыми глазами на нее смотрел ребенок, уже не совсем малыш, но еще и не подросток: лет, пожалуй, семи-восьми, вряд ли старше. Худющий, чумазый, с репьями в спутанных, не ведавших гребня светлых волосах, одетый в одну лишь рваную рубашку до колен, он сидел возле стены, примостившись на большом поросшем лишайниками камне.

     Поймав ее взгляд, ребенок тотчас поднялся. Припадая на ногу, он заковылял к Санни, а подойдя вплотную, протянул руку.

     — Подай хлебца, добрая госпожа!

     Невольно Санни всплеснула руками: правая лодыжка у ребенка оказалась чудовищно раздутой, на отекшей ступне сквозь слой засохшей грязи просвечивали темно-фиолетовые разводы. А в довершение всего ребенок обратился к ней по-саксонски — это в Думнонии-то, откуда саксов изгнали больше четверти века назад!

     — Да где же я тебе хлеба-то возьму... — растерявшись, пробормотала она, не отрывая взгляда от несчастной ноги. — Откуда ты только такой взялся, горемыка?

     — Из болота я, — пробурчал ребенок и посмотрел на Санни исподлобья.

     — Тебя как звать-то? — зачем Санни это спросила, она, пожалуй, и сама не смогла бы объяснить. Может быть, просто истосковалась по родным саксонским именам?

     Ребенок промолчал, насупился. А Санни на мгновение задумалась. Очень уже странным всё это было: маленький ребенок одиноко бродит около городской стены, говорит на саксонском наречии, потом вдруг заявляет, что он из болота... Впрочем, она быстро вспомнила про Аннон — общину поклонников старых богов, когда-то жившую на островках среди камбрийских болот. В голову пришла догадка: может быть, здесь, в Думнонии, есть что-то похожее?

     — Болит нога? — спохватилась наконец она — и тут же устыдилась своей недогадливости. Вот уж горе-лекарка!

     Мальчишка мотнул головой:

     — Не-а.

     Конечно же, это был мальчик: девочке такая короткая рубашка не полагалась, да и волосы у ребенка явно когда-то стриглись, хотя уже и отросли ниже плеч.

     — Ага, не болит, как же, — проворчала Санни, нагибаясь. — Дай-ка посмотрю.

     К ощупыванию ноги мальчик отнесся терпеливо: не плакал, не брыкался.

     — Подвернул? — закончив осмотр, спросила Санни.

     Тот вздохнул:

     — Угу. На круче оступился.

     — А мать твоя где? — вмешалась вдруг Гвен, перейдя на наречие англов.

     — Нету мамки, — хмуро ответил мальчик. — Померла по весне.

     Гвен охнула.

     — А отец?

     — А папка пал в бою с уэлами, — мальчишка произнес это с явной гордостью, а потом добавил: — Он был воин — самый лучший в деревне! Годи говорит, папка теперь в хоромах у самого́ Вотана пирует. Вырасту — как он буду!

     Гвен грустно посмотрела на него, вздохнула.

     — Значит, тоже пойдешь с уэлами воевать?

     Мальчишка кивнул не задумываясь.

     — Я уже топором драться умею, — объявил он. — А сил наберусь — так и папкин лук возьму.

     Тут и Гвен опять вздохнула, и Санни вслед за ней тоже. Вот ведь как получилось-то: прибился маленький сакс к бриттскому городу, живет бриттским подаянием, а всё равно с «уэлами» воевать собирается! И тут вдруг Санни почувствовала, как к ее щекам приливает кровь. Да кто она сама-то такая, чтобы осуждать этого мальчонку? Такая же пришлая, как и он! Только вот... Она ведь, как и Гвен, как и Эрк, как и ее друзья-камбрийцы, тоже всю жизнь живет в Британии. И попробовал бы кто-нибудь заявить, что памятные ей с детства укромная тропинка в зарослях терновника на склоне холма и большая ива, нависшая над говорливым Лэм-Броком, для нее чужие!

     А мальчишка стоял и безмятежно смотрел на Санни, и не было в его взгляде ни опаски, ни, наоборот, ожидания похвалы: просто сказанное было для него чем-то естественным, само собой разумеющимся.

     — Пойдем с нами, храбрый воин! — решительно сказала она. — Хотя бы накормим тебя, ногу перебинтуем, а там видно будет.

     * * *

     В тесной комнатушке заезжего дома стояла духота. Терпкий запах пота смешался с пряным ароматом целебных трав: Орли, молодчина, все-таки сумела раздобыть на здешней кухне мяту. Мята оказалась собранной еще позапрошлым летом, однако пахла более или менее правильно, и Танька решилась приготовить с ней какое-то подобие грудного отвара. Должно быть, Анна Ивановна раскритиковала бы получившееся варево в пух и прах, но выбирать не приходилось. Поколебавшись, Танька решила еще и прогреть Робину спину по маминому рецепту: хуже уж точно не будет, а вдруг да и поможет!

     Как-то раз мама рассказала ей, в то время еще первокурснице, что у Учителя на родине иногда лечили застуженные грудь и спину, прикладывая к ним мешочки с горячей солью. Способом лечения этим Танька вскоре поделилась с Анной Ивановной — правда, имя рассказчика на всякий случай утаила. Оказалось, остереглась не зря: в ответ старая лекарка напустилась на «горе-колдуна» с праведным гневом. Особенно возмутило Анну Ивановну столь бестолковое и расточительное использование соли — продукта весьма дорогого и не всегда доступного. Однако простота лечения солью подкупала, и мамин рассказ Танька, конечно же, не забыла.

     Вот и сейчас соли в нужном количестве раздобыть не удалось. Поразмыслив, Танька решилась — на свой страх и риск заменила соль песком: раскалила его на очаге, чуть остудила да и засыпала в пустой мешочек из-под мяты.

     Лечить Робина Танька принялась, не дожидаясь возвращения куда-то запропастившихся Санни и Гвен — ну так особо их помощь сейчас и не требовалась. Когда прикладывала мешочек к спине Робина, с удивлением заметила у того между лопаток странную тройную родинку, похожую на листик клевера. Та самая «сидова метка», о которой нет-нет да и упоминали то господин Эрк, то Гвен, то сам Робин? Спросить Танька так и не осмелилась. Уж ей-то как настоящей сиде полагалось в таком разбираться!

     Видимо, песок оказался чересчур горячим: Робин, несмотря на подложенный под мешочек плед, прогревание едва терпел. И все-таки он не жаловался, лишь подтрунивал над собой, и получалось у него это так забавно, что Орли то и дело не выдерживала и хихикала. А вот Танька была серьезна: кашель Робина ей по-прежнему не нравился. Увы, ни простукивать, ни прослушивать легкие она не умела. Как ни расхваливал отец эти способы распознавания легочных болезней, а старые лекари, что римской выучки, что ирландской, до сих пор им не слишком доверяли — даром что слушать у больных грудь пытался еще Гиппократ! Вот и настояли они все-таки на своем: отложили обучение «естественников» этим сомнительным новшествам на последний курс.

     Мешочек уже успел остыть, а Робин — облегченно освободиться от него и задремать, когда наконец объявились Санни и Гвен. Танька услышала их голоса еще издалека: помог острый сидовский слух. Но странное дело, она не смогла разобрать в их речи ни слова, хотя звуки различала вполне отчетливо. Еще загадочнее было то, что возвращались Гвен и Санни не одни: то и дело к их голосам присоединялся третий — незнакомый, звонкий, явно детский. Стоило Таньке его услышать, как ею овладело странное беспокойство. И никакого разумного объяснения этому беспокойству не находилось. В какой-то миг она даже ужаснулась: неужели в ней опять проснулось сидовское чадолюбие, нелепое и безумное? Но ведь этот ребенок явно не был младенцем-грудничком!

     А потом пришла догадка. Всё объяснялось куда проще! Просто свежи были еще у Таньки воспоминания о «короле пикси», о том, как обманывал он несчастную Керру, как искусно подделывал детский голос. И, как ни странно, от этой догадки ей стало легче. А вскоре разрешилась и вторая загадка: голоса приблизились, и Танька узнала наконец звучание англской речи, вроде бы даже уловила слышанные в шерифовом имении слова — по-прежнему, впрочем, непонятные.

     И снова пришлось удивиться. Англский ребенок — откуда он взялся так далеко от Мерсии? Или, может быть, это маленький сакс из неведомого зловещего Уэссекса? Но ведь Уэссекс тоже остался далеко позади!

     Тем временем снизу скрежетнула открываемая дверь. Насколько можно было судить по звукам шагов, в заезжий дом вошли три человека: двое взрослых, один ребенок. Детские шаги показались Таньке какими-то странными — сбивчивыми, неуверенными. А наверх, к ее удивлению, поднялась одна лишь Гвен. Поднялась, вошла в комнату — и, бросив опасливый взгляд на спящего Робина, взволнованно зашептала:

     — Леди, мы... Тут за нами мальчонка увязался, а наверх ему никак не подняться... Вы ему там, внизу, ножку не посмотрите?

     По правде говоря, спускалась на нижний этаж Танька неохотно: устала от хлопот вокруг Робина. Однако недовольства она постаралась не показывать. Догадывалась: уж кто-кто, а Гвен из-за пустяка ее не потревожила бы точно.

     Так оно и оказалось. Стоило только Таньке увидеть ногу малыша, как она ахнула и помимо воли зажмурилась. Чего стоила одна только распухшая ступня: как он вообще мог на нее опираться?! И начался, пожалуй, самый суматошный вечер со времен бегства из шерифской темницы.

     Как ни странно, причиной этой суматохи явилась даже не злополучная нога. Стоило Таньке подойти к мальчишке, как тот, только что мирно сидевший на скамье рядом с Санни, вдруг всполошился. И, похоже, хватило для этого всего лишь ирландского языка, на котором Танька попыталась с ним заговорить. Но ведь и выбор у нее по здравом размышлении был невелик: или гаэльский язык, или камбрийский: на то, что мальчик понимал по-гречески или по-латыни, рассчитывать не приходилось.

     Увы, всё оказалось еще хуже: маленький не то англ, не то сакс знал, судя по всему, только свое родное наречие. Услышав непонятные гаэльские слова, мальчишка настороженно посмотрел на заговорившую с ним рыжую девушку — и, судя по всему, сразу уловил нечто неправильное в ее облике. Побледнев, он вдруг крепко-накрепко ухватил Санни за руку и торопливо, захлебываясь, что-то ей зашептал. Та в ответ помотала головой, попыталась улыбнуться — но мальчик и не думал успокаиваться. Бросив еще один взгляд на Таньку, он вдруг поднялся со скамейки и решительно заковылял к выходу, потянув Санни за собой.

     * * *

     Еще недавно в жизни маленького Беорна было все просто и понятно. Был дом — хижина на спрятавшемся среди бескрайнего болота островке. Была его семья, жившая в этом доме, — а других домов он тогда еще и не видывал. Мать, изо дня в день хлопотавшая по хозяйству. Две сестры: старшая, Бейю, такая же ласковая и работящая, как мать, и крошка-егоза Блисси, на глазах у Беорна научившаяся сначала ползать, а потом и ходить.

     Еще у него были отец и братья. Спроси кто-нибудь Беорна, как зовут его мать, он, пожалуй, ответить и не смог бы. А вот имя отца он помнил твердо: Бетлик Исенэрм, Бетлик Железная Рука.

     Отца он видел редко: тот, как и подобало настоящему воину, проводил бо́льшую часть времени в походах. В доме отец появлялся лишь изредка, но зато всякий раз приносил что-нибудь новое, невиданное прежде: то непривычной формы меч со странным узором на клинке, то чудную одежду незнакомого покроя, то целую груду звонких блестящих кругляшек-монет, бесполезных в хозяйстве, но почему-то почитаемых за большую ценность, то какую-нибудь совсем диковинную вещицу непонятного назначения. И всё это он добывал в боях с уэлами, с теми самыми, что когда-то сровняли с землей их родную Гидесхамме — деревню, где Беорн никогда не жил и даже не бывал, но о которой так часто слышал от грустившей по вечерам матери.

     Кто такие уэлы, Беорн долгое время не знал. Когда он был совсем маленьким, в его воображении они представали то могучими каменными великанами, то чудовищами наподобие огромных, в человеческий рост, тритонов и жаб. Братья почему-то хохотали каждый раз, когда он делился с ними своими фантазиями, но ничего толком не объясняли. Наконец однажды забредший к ним на островок старик-годи все-таки втолковал ему, что уэлы — это всего лишь чужие люди, разговаривающие на другом, не человеческом, языке и молящиеся ложным, неправильным богам. Однако даже теперь Беорну с трудом верилось, что эти жестокие, не ведающие пощады враги могут быть похожими на настоящих людей.

     Три его старших брата — Бреме, Брун и Берс — во всем походили на отца, были такими же сильными и храбрыми, только на лицах у них не было морщин, а в волосах — серебра. Сколько Беорн себя помнил, братья сопровождали отца во всех походах, до́ма появлялись лишь ненадолго. Зато какое счастливое время тогда наступало! Берс, самый младший и самый веселый, едва отдохнув, принимался учить его драться — и руками, и оружием.

     А когда отец и братья уходили, сразу же становилось пусто и скучно. Правда, чуть ли не за порогом начиналось таинственное, так и манившее к себе болото — но ходить туда строго-настрого запрещалось. На болоте жили самые разные опасные существа — чего стоили одни только блуждающие огоньки, так и норовившие заманить неосторожного путника в бездонную трясину! Взрослые — те знали безопасные тропы, а еще тайные заклинания, хранившие их от эльфийских козней. Знали, но ни в какую не хотели делиться своими знаниями с Беорном — и никогда не брали его с собой. Одна лишь Бейю, добрая душа, как-то раз обнадежила — сказала, что они вместе непременно отправятся за клюквой, как только листья на ясенях начнут желтеть, а ночи станут холодными. Беорн потом каждый день бегал к росшему на их островке кривому ясеню и всё высматривал на нем пожелтевшие листья.

     Только вот обещания своего Бейю так и не исполнила. Когда ясень наконец пожелтел, зарядили бесконечные дожди, а с ними пришли беды, и стало совсем не до клюквы. Однажды в дождливый вечер из очередного похода вернулись отец, Бреме и Берс. Они были усталые, молчаливые и хмурые, и с ними почему-то не было Бруна. Мать встретила мужчин слезами и долгими криками, плакала и Бейю, и только маленькая несмышленая Блис, как всегда, тянула к отцу тоненькие ручки и улыбалась — но тот, казалось, ее вовсе не замечал. Потом Берс объяснил недоумевавшему Беорну, что Брун живет теперь у самого Вотана во дворце и пирует среди прославленных воинов, таких же храбрых, как и он. Однако по всему было видно, что брат этому вовсе не рад.

     Вскоре отец и Бреме ушли на болото и вернулись с уже знакомым старым годи. Были долгие, тянувшиеся несколько дней, поминки. Беорну запомнилось, как хмельной Бреме бурно клялся на них отомстить за Бруна проклятым уэлам, как он призывал в свидетели самого Тиу, а годи одобрительно кивал и зачем-то протягивал ему тускло блестевшее колечко.

     Спустя несколько дней едва оправившиеся после поминок мужчины снова ушли — как оказалось, теперь уже навсегда. Горестную весть принес нежданно-негаданно заявившийся к ним в дом незнакомый воин — страшный, косматый, с огромным багровым шрамом, пересекавшим лоб и буровато-красную пустую глазницу. И снова мать отчаянно кричала, снова тихо рыдала Бейю, и даже Блис не улыбалась, а настороженно смотрела на гостя исподлобья, обеими ручонками вцепившись в материно платье.

     Одноглазый воин у них долго не задержался: испил на прощание хмельного пива да и побрел прочь по мокрой болотной тропе. А Беорн остался единственным мужчиной в семье.

     Какое-то время они все-таки выживали: сначала доедали старые, добытые еще отцом и братьями, запасы ячменя и овса. Вскоре, однако, зерно закончилось. Теперь мать и Бейю ходили с корзинами на соседний островок, где среди каменных глыб росли невысокие, но щедрые на желуди дубы. Этими-то желудями семья и стала кормиться: их мололи на жерновах и пекли из получавшейся муки подобие хлеба. Но хотя мать и вымачивала желуди по много дней в большой глиняной посудине, то и дело меняя воду, лепешки из них все равно получались горькими, невкусными.

     А еще Бейю стала приносить с болота длинноногие грибы с бурыми выпуклыми шляпками и крупную темно-красную пахнущую болотным мхом клюкву. Из грибов мать варила вкусную, но совсем не сытную похлебку, после которой у Беорна вечно бурчало в животе. А кислющую до сведенных скул клюкву они ели прямо так, сырую. Наконец исполнилась давняя мечта Беорна: старшая сестра теперь часто брала его с собой по ягоды. Вот только нескончаемое ползание по мокрому болотному мху среди разбросанных тут и там каменных глыб54 очень скоро стало ему не в радость.

     Между тем осень набирала силу. Крона кривого ясеня стала совсем прозрачной, а лужи всё чаще оказывались по утрам покрытыми узорчатой ледяной корочкой. Сначала Беорн даже радовался холодам: подмороженная клюква утратила терпкую кислоту, стала совсем сладкой. Но холодно сделалось и в доме: теперь стоило только догореть торфу в очаге, как изо рта у Беорна начинал идти белый пар.

     Когда дни стали совсем короткими, а с неба то и дело вместо дождя падали снежные хлопья, заболела Блис. Она больше не бегала по дому, не смеялась, а кашляла и непрестанно плакала, и мать баюкала ее целые ночи напролет. Когда же Блис ненадолго задремывала, то мать истово молилась милостивой, доброй Фриг.

     Должно быть, Фриг вняла горячим молитвам: Блис поправилась, хотя так и осталась слабенькой и плаксивой. Зато слегла сама мать, и теперь забота о домашнем хозяйстве полностью легла на Бейю. Кончились походы Беорна за клюквой: надолго отлучаться от матери и сестренки Бейю боялась, а его одного на болото по-прежнему не отпускала.

     Между тем мать с каждым днем становилась всё слабее. Исхудавшая, с бледным бескровным лицом, измученная кашлем и бессонницей, она почти все время лежала на соломенном тюфяке. То и дело ее сотрясал жестокий озноб, от которого не спасали ни теплая волчья шкура, служившая ей одеялом, ни жарко пылавший торф в очаге.

     И все-таки зиму они пережили, даже сумели вчетвером отметить Модранихт — праздник самой длинной ночи, когда полагалось чествовать идис — божественных покровительниц семьи и народа. Но до весеннего праздника, дня Эостры, мать уже не дожила. Однажды утром Беорн, проснувшись, не услышал ее привычного хриплого дыхания. Всполошившись, он закричал. С улицы прибежала испуганная Бейю, бросилась к материной постели...

     Потом они вдвоем — Бейю и Беорн — вырыли могилу прямо на островке, рядом с домом. Не было ни годи, чтобы должным образом провести похоронный обряд, ни мяса и лука для правильной погребальной жертвы — а ведь нужно было непременно умилостивить суровую Хелл, чтобы та ласково приняла уходившую к ней в своем подземном королевстве. Всё, что смогла сделать Бейю, — собрать матери в последний путь немудреные пожитки: гребень, фибулу, платок, корзинку для рукоделия — да еще желудевую лепешку и пару горстей сладкой и чуть хмельной подснежной клюквы.

     Поминок они не устраивали, однако тщательно соблюдали положенные семь дней траура. А на восьмое утро Бейю укутала Беорна и Блис потеплее, подхватила сестру на руки, и они втроем куда-то отправились по едва приметной узкой тропке — той самой, по которой прежде возвращались из походов отец и братья.

     Шли они долго. Сначала тропа петляла по болоту, обходя маслянисто блестевшие бочажины и разбросанные тут и там груды больших камней. Потом под ногами перестала хлюпать вода, а буровато-желтоватый мох сменился твердой почвой. Тропа слилась с другой, потом с третьей, стала натоптанной. Теперь она то вилась между низкими редкими дубами, то ныряла в заросли колючего терновника, то перепрыгивала через узкие ручейки. Блис, сидя на руках у сестры, беспрестанно хныкала. А Беорн, хотя он тоже изрядно устал, шагал рядом с Бейю молча, как полагается настоящему воину.

     Наконец, перевалив через очередной холм, они вышли к широкой дороге. Беорн, прежде не видавший ни лошадей, ни повозок, ни колес, с недоумением рассматривал на ней наезженные колеи. Увы, Бейю так ничего ему и не объяснила. По правде говоря, сейчас ей было не до Беорна: Блис, пройдя самостоятельно совсем чуточку, быстро устала и теперь вовсю канючила — просилась домой. Бейю то уговаривала ее немного потерпеть, то обещала показать чудесное место под названием «город», где живет много-много людей, а дома́ достают крышами до неба, и наконец, не выдержав, отвесила ей подзатыльник. Конечно, это не помогло: Блисси и не подумала замолчать — наоборот, разревелась.

     А потом их нагнала повозка — огромное деревянное корыто, катившееся на странных круглых штуковинах. Тянули корыто два огромных зверя с длинными волосатыми шеями и торчащими вверх острыми ушами. Звери стучали ногами, фыркали, и от них странно, но вкусно пахло. «Лошади, — догадался Беорн. — Какие же они большущие!»

     Сидевший на повозке мужчина, непривычно голобородый, лишь с длинными висячими усами, остановил лошадей, сделал приглашающий жест рукой, потом что-то произнес. Странное дело: Беорн, прежде без труда понимавший всех приходивших к ним в дом, даже заику Турульфа, на этот раз не разобрал ни слова. Впрочем, сообразил, в чем дело, он быстро. Это же, должно быть, уэл! Уэлы — они ведь разговаривают не по-человечески!

     На злобного врага, однако, уэл не походил совершенно. И в корыте-повозке у него оказались совершенно мирные деревянные бочки, точь-в-точь как та, что стояла в одном из углов родного дома Беорна. От бочек исходил знакомый кисловатый запах пива.

     Пока Беорн предавался воспоминаниям, Бейю попыталась заговорить с уэлом. Но после первых же слов тот встрепенулся, странно посмотрел на нее и поморщился — а Бейю сразу побледнела как полотно. Чуть помедлив, уэл вдруг громко чмокнул губами, яростно хлестнул лошадей тонкими ремешками, и повозка тотчас устремилась вперед. А Бейю, проводив ее взглядом, тихо вздохнула — то ли огорченно, то ли облегченно.

     Так они и шли пешком до самого города. Бейю почти все время несла Блис на руках, да и у шагавшего налегке Беорна от усталости заплетались ноги. Все чаще и чаще им приходилось останавливаться на отдых. От жажды спасала вода из тянувшейся вдоль дороги канавы, а вот еды не было совсем. Правда, Бейю уверяла, что в городе их непременно сытно накормят, и это поначалу придавало силы.

     За время пути еще несколько раз их обгоняли уэлы — теперь те ехали не на повозках, а прямо на лошадиных спинах. Проезжая мимо, ни один из них не остановился — и Бейю, похоже, этому только радовалась.

     Наконец, когда солнце уже опускалось к холмам, Беорн разглядел вдали заостренный силуэт неведомого сооружения. Бейю, услышав эту новость, сразу же оживилась, а потом объявила, что это, должно быть, самый высокий дом в городе, который называется «собор» и в котором живет бог уэлов.

     До города они добрались совсем затемно. По каменному мосту перешли жутковатый глубокий провал, по дну которого с шумом бежал широченный ручей сразу с двумя названиями, «река» и «Тамар». И очутились перед наглухо запертыми воротами.

     Кажется, впервые Бейю не исполнила своего обещания: никто их в городе не только не накормил, но даже и не встретил. Побродив возле каменной стены, окружавшей город, в конце концов они устроились под раскидистой кроной старого тиса.

     После заката быстро похолодало, и вскоре все трое основательно продрогли. У Беорна не попадал зуб на зуб и вовсю бурчало в животе, но держался он стойко, по-воински, не жаловался. Блис хлюпала носом, то и дело чихала, но тоже, вопреки обыкновению, не плакала. А Бейю сидела между ними, обхватив руками колени, и то ли дремала, то ли делала вид, что дремлет.

     Так они и просидели под тисом до самого рассвета, сбившись в кучку и прислонившись к толстому покрытому красноватой шершавой корой древесному стволу. Из спящего города не доносилось ни звука. Лишь когда за рекой стало светать, вдруг со всех сторон защебетали на разные голоса весенние птицы, и пели они точь-в-точь как в родных краях Беорна, словно передавали ему оттуда привет. А поутру Бейю повела Беорна и Блис внутрь городских стен — через высокие ворота, мимо полусонного усатого, как давешний уэл, стражника.

     Беорна город ошеломил. Всё было ему в диковинку: и мощеные улицы, и высоченные — хотя все-таки не достававшие до неба — каменные дома, и появившееся вскоре множество незнакомых людей: мужчин и женщин, молодых и старых, от мала до велика лопотавших между собой на непонятном языке уэлов. Раз за разом Бейю пыталась заговорить с кем-нибудь из них, но всякий раз человек либо равнодушно пожимал плечами, либо поспешно отходил, словно боялся набраться от нее какой-то скверны. Наконец откликнулась старая женщина с морщинистым лицом. Одета женщина была странно: в темно-бурое глухое платье безо всяких узоров и вышивок и в белый платок, совершенно скрывавший волосы. Однако говорила она все-таки по-человечески, хотя и коверкала слова.

     Женщина оказалась кем-то вроде годи — служительницей здешнего бога. Так, по крайней мере, Бейю позже объяснила Беорну. Из путаного рассказа сестры тот сумел понять, что такие женщины не только молятся и приносят жертвы, но еще и заботятся о бедных и бездомных. Беорну стало тогда очень обидно. Какие же они бедные, какие бездомные? У них ведь есть самый настоящий дом на болоте, а в доме — немерено сколько отцовской военной добычи!

     Но тот разговор случился уже потом. А тогда Бейю бухнулась перед женщиной в буром платье на колени и отчаянно взмолилась о помощи. Та сначала испуганно отпрянула, но все-таки не сбежала, прислушалась. Осенила плачущую Бейю знаком своего бога, вздохнула:

     — Это с матерью-настоятельницей говорить надо, не со мной.

     А потом все-таки объяснила, как добраться до их то ли капища, то ли жилища, называвшегося «монастырь».

     До монастыря — высокого серого дома с окнами в два ряда — они дошли втроем. Внутрь зашли только Бейю и Блис: брать с собой мальчика в жилище строгих целомудренных жриц сестра не решилась. А обратно Бейю вышла одна. Вышла — и сразу же принялась успокаивать недоумевавшего Беорна, объяснять, что добрые жрицы взяли Блис к себе на воспитание, что всё с ней будет хорошо и что в жертву своему богу они ее точно не принесут. Рассказывая всё это, Бейю пыталась улыбаться — а у самой из глаз катились крупные слезы.

     Остаток дня они вдвоем бесцельно бродили по городу. То и дело Беорн ощущал на себе угрюмые, враждебные взгляды уэлов. Лишь однажды к нему подошла простоволосая девушка с цветной ленточкой на груди и молча протянула ломоть хлеба.

     Хлеб Беорн честно разделил с сестрой. И это было всё, что перепало им из еды за весь день. Слишком мало, чтобы почувствовать себя сытым. Наоборот, есть теперь хотелось только сильнее. А из домов, как назло, доносились вкусные запахи — где свежевыпеченного хлеба, где жареной рыбы, где мясной похлебки. Беорн тайком, стараясь, чтобы сестра не заметила, то и дело глотал слюнки.

     А вечером нежданно-негаданно случилась беда. Они с Бейю шли по широкому проходу между домами и, изо всех сил избегая говорить о еде, обсуждали, где бы поискать себе местечко для ночлега. А прямо перед ними неспешно, вразвалку, вышагивала толстая, как бочка, уэлка с большой продолговатой плетеной корзиной в руке. И надо же было этой уэлке ни с того ни с сего взять да споткнуться на ровном месте! На ногах толстуха устояла, но корзина выпала из ее руки и, стукнувшись о камень, опрокинулась на бок. А из корзины посыпались на землю маленькие круглые хлебцы странно желтого цвета.

     И тут Бейю словно сошла с ума. Только что едва переставлявшая ноги, она вдруг бросилась к раскатывавшимся во все стороны хлебцам, стала лихорадочно хватать их и складывать себе в подол. «Сейчас, сейчас мы с тобой поедим», — бормотала она себе под нос.

     Сначала толстуха ошарашенно смотрела на происходившее и молчала — а потом вдруг истошно завопила. На крик со всех сторон сбежались люди, обступили Бейю, зашумели, загомонили. Затем откуда-то появился высоченный черноусый воин в блестящей шапке. Подойдя к толпе, он что-то прокричал грозным голосом, и тут же все расступились. Раскрасневшуюся Бейю вытолкнули ему навстречу.

     Когда воин уводил Бейю, та рыдала. Любопытные зеваки шли за ними следом, переговаривались. То и дело Беорн различал среди непонятных уэльских слов брезгливое «саксоняйд». А толстуха ползала на четвереньках по земле, складывала свои проклятые хлебцы обратно в корзину, и Беорну чудилось, что она злорадно ухмыляется.

     Растерявшийся Беорн оторопело смотрел на происходившее и не двигался с места. Спохватился он, лишь когда толпа скрылась за домом. Кинулся вдогонку, завернул за угол — и вдруг оказался на большой круглой площади, окруженной высокими каменными домами. От площади разбегались в разные стороны целых четыре дороги, и все они были безлюдны. Чуть поколебавшись, Беорн свернул направо, в узкий кривой переулок: вроде бы с той стороны доносились далекие голоса. Он бежал что было сил не разбирая дороги, прямо по разлившимся тут и там дождевым лужам. В лицо Беорну из-под ног летели грязные брызги, потом вдруг противно закололо в боку, но он все равно не замедлял бега. Позади остался один дом, другой, третий... Между тем переулок взобрался в гору, стал еще у́же, потом круто повернул — и неожиданно уперся в глухую стену. Едва не налетев на нее, Беорн наконец остановился. И, чуть отдышавшись, прислушался.

     Вокруг царила тишина, лишь где-то совсем вдалеке зловеще гугукал лесной голубь.

     И тогда Беорн заплакал.

     Так у него началась совсем другая жизнь — одинокая и безрадостная. День за днем Беорн бродил по городу, перебиваясь найденными на улице объедками и редкими подаяниями. Поначалу ему приходилось совсем трудно: говорить по-уэльски он не умел, а горожане то ли не знали правильного языка, то ли не желали показывать, что знают. Иной раз какая-нибудь злобная старуха и вовсе плевала ему вслед. Еще хуже были дети: те с каким-то упоением дразнили его, швырялись камнями, а иногда и колотили. Он был «саксон» — этого хватало для ненависти и презрения.

     Потом Беорн помаленьку выучил самые нужные уэльские слова: «бара» — хлеб, «мар плег» — пожалуйста, «мэр рас» — спасибо, — и жить стало чуть полегче. Однако заставить себя просить подаяние именем здешнего бога, Йеси Криста, он не мог: не пристало воину отрекаться от Вотана и Тиу!

     Бывало, что Беорн даже порывался вернуться домой на болото — однако удерживала боязнь не найти дороги, а еще больше — надежда увидеть сестер. Но о судьбе Бейю ему так ничего и не было известно. А по вечерам Беорн приходил к серому монастырскому зданию и подолгу стоял, вглядываясь в узкие решетчатые окна. Даже узнав, что́ такое стекло и как оно умеет отражать свет, он все равно пугался всякий раз, когда видел в них похожие на пламя отблески закатного солнца. Порой ему вроде бы удавалось различить за каким-нибудь из окон темные силуэты людей, но никогда он не был уверен, что это ему не померещилось. А на улице Блис не появилась за все время ни разу. И с каждым днем Беорну становилось всё тревожнее за младшую сестренку. Ох, зря Бейю отдала Блисси этим жрицам, зря им поверила!

     Между тем дни сменяли друг друга. Сначала увяли и осы́пались лепестки на терновнике, потом на боярышнике, потом настало и тут же пролетело время желтого духовитого липового цвета, и наконец покраснели ягоды на рябинах. За лето Беорн пообвыкся в городе, научился бродячей жизни. Поначалу он приноровился было собирать большие куски хлеба, появлявшиеся каждый вечер возле одного из городских домов — пока не увидел однажды, что хлеб этот раскладывает как раз перед его приходом какой-то жрец Йеси с длинной бородой и выбритым лбом. С тех пор Беорн стал обходить этот дом стороной. Уэлам он по-прежнему не доверял, а их годи — особенно.

     Затем он облюбовал окрестности другого дома — серого, каменного, двухэтажного, одиноко притулившегося снаружи от городской стены. В этот дом почему-то очень любили приезжать гости: чуть ли не каждый день там появлялись новые, незнакомые Беорну, люди. Гости приезжали с другого берега реки, на день уходили в город, но непременно возвращались на ночлег. А потом они уезжали — кто обратно, а кто куда-то дальше, в сторону заката.

     Кормили хозяева гостей щедро, и недоеденное частенько перепадало Беорну. Высокая полная женщина с вечно непокрытыми волосами, выносившая ему объедки, тоже была уэлкой, но почему-то казалась ему добродушной и нестрашной, а еще она чуточку умела говорить по-человечески. Впрочем, до конца Беорн ей тоже не доверял и, заполучив ломоть хлеба или еще какую-нибудь снедь, тотчас же торопливо уходил. Потом он сбега́л по узкой тропинке вниз, к реке, где бежала чистая и вкусная вода, и пировал.

     Так он жил бы и дальше, но лето уже вовсю катилось под горку. Ночи становились всё длиннее, а Беорн теперь то и дело просыпался на рассвете, дрожа от холода. Такими утрами он часто вспоминал первую ночь, проведенную в этих краях. Как же славно они тогда сидели втроем под деревом, а Беорн прижимался к теплому боку Бейю и грелся!

     Но утренние холода оказались лишь началом больших неприятностей. Однажды вечером, придя по своему обыкновению к двухэтажному каменному дому, Беорн не нашел подкармливавшей его добродушной уэлки. На кухне вместо нее хозяйничала незнакомая женщина, худая и хмурая. Женщина, казалось, совсем не замечала Беорна — спасибо, хоть не гнала прочь. Впрочем, он оттуда быстро ушел сам, так ничего и не дождавшись.

     По привычке Беорн все равно отправился в долину — только вот запивать вкусной речной водой на этот раз было нечего. Он спускался по хорошо знакомой, выученной до последнего камешка, тропке, далеко внизу, как всегда, шумела река — но мира, к которому он едва успел привыкнуть и приспособиться, больше не было. В воображении Беорна одно за другим рисовались добрые, ласковые женские лица: матери, Бейю, полной уэлки из каменного дома — а наяву перед глазами всё расплывалось, и по щекам предательски катились слезы. И конечно же, как и должно быть, если воин ведет себя неподобающе, его мысли подслушал кто-то из зловредных паков. А что делает пак в таких случаях? Разумеется, устраивает какую-нибудь злую каверзу! Вот и стронулся со своего места на тропке такой надежный, не раз испытанный камень, а Беорн, оступившись на нем, с размаху угодил ногой в глубокую яму. Боль была короткая, но такая сильная, что у него прямо-таки полыхнуло перед глазами яркое пламя. Зато пак своего добился: разом сделалось не до обид и не до воспоминаний.

     Однако на ногах Беорн все-таки устоял. С горем пополам он даже сумел дохромать до реки. Река звала его, манила, а самое главное — сулила остудить прохладной водой пышущую жаром ногу. И в самом деле, стоило Беорну опустить ногу в воду, как боль быстро ослабла — не прошла совсем, но стала терпимой. Хотя лодыжка безобразно раздулась, а на ступне кое-где проступили жутковатые синие пятна, ступать на пострадавшую ногу все-таки было можно. Немного выждав, Беорн решил пуститься в обратный путь.

     Как ни странно, подъем оказался даже более легким, чем спуск. А очутившись наверху, Беорн сразу же поковылял к ставшему негостеприимным, но все равно привычному серому дому. И, судя по всему, это было правильным решением. Хотя худая женщина, стряпавшая теперь еду, Беорна по-прежнему не замечала, вскоре ему повезло: один из гостей сжалился над хромым бродяжкой и поделился большим ломтем сыра.

     Остаток дня и ночь Беорн просидел под навесом у сарая — сначала прятался от припустившего дождя, потом долго пытался задремать. Но сомкнуть глаза ему удалось только перед самым рассветом: распухшая щиколотка всё время ныла, не давала заснуть.

     А проснулся он от голоса Бейю! Сестра была где-то рядом: бродила возле дома, что-то разыскивала, никак не могла найти и горестно сокрушалась из-за этого. Говорила она, конечно же, на правильном, человеческом языке, да и вообще, разве мог бы Беорн спутать голос Бейю с чьим-нибудь еще?! От радости он даже позабыл про больную ногу — вскочил, охнул, но все равно поспешил, почти побежал, на родной голос.

     И вскоре растерянно остановился. Вместо сестры возле сарая стояли две совершенно незнакомые женщины, одетые как уэлки, одна с черными волосами, другая по-лисьи рыжая. Рыжая была совсем молоденькой: пожалуй, не старше Бейю. Она-то и говорила голосом его сестры, словно нарочно притворялась ею.

     Разочарование свое Беорн постарался скрыть: еще не хватало радовать пака! Сначала он попросту уселся возле городской стены и принялся старательно рассматривать большую черную ворону, расклевывавшую что-то под старым ясенем. Пусть пак увидит, что ему и дела нет до обманщицы с лисьими волосами! Вот только голос девушки, к тому времени уже замолчавшей, упорно не забывался, не давал Беорну покоя. Вот бы она снова заговорила!

     Боролся с собой Беорн отчаянно. Потом выход вроде бы нашелся: можно же просто попросить у девушки еды — что в этом особенного? И, не утерпев, он обратился к ней на родном языке. Как же хотелось ему услышать в ответ не надоевшее уэльское бульканье, а привычные с малолетства человеческие слова!

     И тут наконец Беорну повезло. Та сразу же ответила и не просто буркнула что-нибудь невнятное в ответ, а разговорилась, да еще и на настоящем, не уэльском, языке, и голос у нее по-прежнему звучал в точности как у Бейю. Правда, некоторые слова она все-таки произносила неправильно, не так, как говорили у Беорна в семье, — но это казалось такой мелочью!

     Девушка с лисьими волосами всё говорила и говорила, а Беорна раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он недоумевал: ну зачем эта незнакомая, да еще и одетая уэлкой, девушка так много спрашивает: откуда он родом, как его зовут, где отец, где мать, болит ли нога — ей-то какое дело до всего до этого? Так что отвечал Беорн неохотно, а уж имени своего он решил не называть ни за что. С другой стороны, повернуться и пойти прочь он никак не мог себя заставить, и дело было, конечно же, вовсе не в больной ноге. Больше всего на свете Беорну сейчас хотелось закрыть глаза, без конца слушать этот голос и представлять себе, что Бейю наконец нашлась, вернулась.

     А потом девушка с лисьими волосами добралась и до его ноги. Но трогала раздутую лодыжку она так осторожно, так заботливо, а главное, так чудесно говорила при этом голосом сестры, что противиться этому Беорн не смог. А чуть позже, так и не найдя в себе сил противостоять родному голосу и родной речи, он покорно позволил взять себя за руку и отвести в большой серый дом — в тот самый, возле которого он так часто бродил и в котором до сих пор ни разу не бывал.

     Внутри дом оказался странным, непривычным. Беорн даже представить себе не мог, что там может быть так просторно и так светло. Большие решетчатые окна, ровный потолок, огромный круглый стол — всё это было так непохоже на его хижину на болоте! Раскрыв рот, он рассматривал диковинные вещи и обстановку с удивлением и даже восторгом.

     Вскоре девушка с лисьими волосами опять удивила: перемолвившись о чем-то по-уэльски со своей старшей подругой, она вдруг сорвалась с места и устремилась к лестнице. И было это так неожиданно и непонятно, что Беорн испугался. Неужели она сейчас убежит, неужели унесет с собой навсегда голос его сестры? И тогда он бросился следом за ней.

     Беорн догнал девушку сразу: та даже не успела ступить на лестницу. А догнав, сразу же ухватил ее за подол обеими руками и горячо, взволнованно зашептал:

     — Бейю, Бейю, не уходи!

     Девушка остановилась, обернулась.

     — Бейю? Меня Санни зовут — то есть Суннйиву... Подожди, малыш, я сейчас вернусь, только наверх сбегаю.

     — Суннйиву, — тихо повторил Беорн — и вдруг твердо произнес: — Не уходи, пожалуйста!

     Нога после пробежки болела с новой силой, сердце громко колотилось, дыхание сбивалось. А девушка с лисьими волосами растерянно смотрела на него и явно колебалась, не могла решить: то ли уйти, то ли все-таки остаться? И кто знает, что бы она выбрала, если бы не ее старшая подруга. Та вдруг вмешалась: торопливо воскликнула — тоже на настоящем языке, хотя и смешно, на уэльский лад, произнося слова:

     — Да побудь ты с ним, Санни! Я уж сама за леди сбегаю.

     А после улыбнулась да еще и ему, Беорну, подмигнула. И сразу стало легко-легко!

     * * *

     А вот та, кого черноволосая уэлка называла леди, и удивила Беорна, и даже поначалу напугала его не на шутку. Даже по лестнице леди не спустилась по-человечески, а прямо-таки слетела — как огромная ночная птица, легко и бесшумно. Миг — и она уже склонилась над Беорном, устремила на него взгляд огромных глазищ. А тот, остолбенев, смотрел на нее и не мог оторваться.

     Леди была такого же роста, как Суннйиву, тоже худая, тоже рыжеволосая. Но как же не походила она во всем остальном ни на Суннйиву, ни на Бейю, да ни на кого из прежде виданных Беорном девушек — это спустя-то целое лето его блужданий по многолюдному уэльскому городу! Одни глаза ее чего стоили! Ладно что зеленющие, как болотная трава: здесь, в городе уэлов, Беорн разных глаз насмотрелся — но чтобы они были на пол-лица, да еще и без белков! А еще ему показалось, что в глубине ее больших зрачков светились красные огоньки — и это было жутковато. В общем, от леди прямо-таки веяло не раз слышанными от матери и сестры историями о таинственных и опасных жителях каменных торов. И при этом она все равно была невероятно, невообразимо красива.

     А леди опустила глаза, глянула вниз — и вдруг ахнула и зажмурилась, совсем как испуганная маленькая девчонка. Пожалуй, это-то и помогло Беорну опомниться. И когда леди вдруг заговорила на какой-то совсем непонятной тарабарщине, никакого восхищения у него уже не было и в помине: оставались лишь настороженность и опаска.

     — Пойдем отсюда, — шепнул Беорн, потянув Суннйиву за руку. Вот рядом с ней ему было уютно — не то что с этой странной леди!

     Но Суннйиву вдруг замотала головой.

     — Что ты, что ты, малыш! Тебе наша Танни сейчас ножку посмотрит, полечит.

     — Не хочу, — твердо ответил Беорн. — Она неправильная.

     Он не сказал «страшная»: не пристало так говорить настоящему мужчине! И вообще Беорн постарался не показать виду, что боится какой-то девчонки, пусть даже та явилась к нему прямо из королевства Хелл. Но ведь он испугался еще и за Суннйиву! А вдруг эта непонятная леди околдовала доверчивую девушку, напустила на нее морок?

     — Пойдем отсюда, — настойчиво повторил он и поднялся с лавки.

     Сначала он вроде бы своего добился: Суннйиву все-таки прошла за Беорном несколько шагов. Но у самой двери она вдруг остановилась. Посмотрела на него, снова покачала головой. Твердо сказала:

     — Нет, малыш. Нужно показать ножку Танни. Она хорошая лекарка, не бойся, — и, нагнувшись, подхватила его на руки.

     Нет, все-таки Суннйиву была совсем не Бейю! Когда Беорн был маленьким, та часто носила его на руках. Конечно, с тех пор прошло много времени, он изрядно подрос, да и вообще в последнее время Бейю куда больше возилась с Блисси, чем с ним. Но все равно Беорн помнил, как бережно сестра поднимала его и как уютно потом было смотреть на всех с высоты, чувствуя ее теплое дыхание у своей щеки. А Суннйиву неуклюже обхватила его и с трудом оторвала от пола, до боли сжав бока. Мудрено ли, что он поневоле стал вырываться?

     То, что началось дальше, пожалуй, не приснилось бы Беорну даже в страшном сне. Сначала Суннйиву, борясь с ним, тряхнула головой — и вдруг рыжие лисьи волосы свалились с нее, словно шапка, и полетели вниз. Совсем лысой она не сделалась, волосы у нее все-таки остались, да еще и стали правильного цвета, совсем как у Бейю, — но такие короткие, каких Беорн прежде ни у кого и не видывал. Ошеломленный, он даже перестал брыкаться и замер. И тут, в довершение всего, к ним подоспела леди! Нет, у той волосы с головы не слетели, всего лишь расплелись — но и этого хватило. Потому что из-под них вдруг вырвались и растопырились в стороны два острых длинных уха — точь-в-точь как у оленя, только не бурые, а бледно-розовые. И тогда Беорн громко, отчаянно закричал.

     И сразу же все вокруг загомонили, засуетились. Суннйиву поспешно опустила Беорна на пол и испуганно схватилась за голову. Леди с оленьими ушами отпрянула назад, ахнула. Не растерялась только самая старшая, черноволосая: присела перед ним на корточки, прижала к себе, зашептала торопливо, горячо:

     — Ну что ты, что ты, маленький... Молодые они, глупенькие еще. А леди ты не бойся: она добрая, хорошая.

     От платья черноволосой уэлки вкусно пахло домашним запахом торфяного дымка, и гладила она Беорна по голове ласково, по-матерински. А потом уэлка бережно, совсем не так, как Суннйиву, подняла его на руки и нежно прижала к себе. Беорн и сам не заметил, как успокоился. Хлюпнув носом в последний раз и смахнув рукавом слезы с лица, он наконец огляделся. И не нашел нигде ни Суннйиву, ни леди с оленьими ушами — словно обе пригрезились.

     — Да ушли, ушли они, — рассмеялась почему-то уэлка и тут же продолжила: — Меня Гвен зовут, а тебя как?

     — Беорн, — пробурчал он вдруг.

     — Беорн? Хорошее имя, — улыбнулась уэлка. — По-нашему это Артур будет55. Слышал о таком короле?

     И, вдруг смутившись, замолчала.

     Но Беорн не слышал о короле по имени Артур никогда. Он вообще не знал по имени ни одного короля, даже саксонского, не то что уэльского. Поэтому он помотал головой. Гвен почему-то облегченно вздохнула.

     * * *

     Маленький сакс вроде бы успокоился. Доверчиво прижавшись к Гвен и обхватив ее за шею, он больше не всхлипывал, дышал спокойно и, казалось, задремывал. Бережно держа обмякшего, ставшего вдруг тяжелым и неудобным ребенка, Гвен с трудом поднялась по лестнице. Добравшись наконец до своей комнаты, она попыталась было осторожно положить Беорна на кровать, но тот сразу же судорожно вцепился ей в платье и недовольно засопел. Так, с ним на руках, Гвен и примостилась на стуле.

     Эрка в комнате не было. Тот, знавший от девушек о случившемся, на всякий случай решил не показываться мальчику на глаза: хватит уже бедолаге ярких впечатлений! Гвен догадывалась, что муж отправился к Робину — по мере сил помогать обихаживавшей того Орли да еще развлекать обоих своими прибаутками и песенками. Зато Санни и Этайн обнаружились совсем неподалеку: вскоре из-за двери послышалось их обеспокоенное перешептывание. «Хорошо, что девочки ждут, не торопятся входить, — мысленно радовалась Гвен, поглядывая то на прильнувшего к ней Беорна, то на закрытую дверь. — Пусть малыш поспит хоть немножко!»

     Беорн и правда заснул. Глаза у него закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Немного выждав, Гвен наконец решилась: тихонько, стараясь не потревожить больную ножку, опустила его на кровать и укрыла коротеньким мужниным пледом. Затем она осторожно, боясь издать лишний звук, выскользнула из комнаты — и сразу очутилась перед встрепанной Этайн. Неподалеку нашлась и Санни: та, растерянная и грустная, так и стояла со злополучным париком в руках.

     — Ну как он там? — шепнула Этайн, едва завидев Гвен. — Успокоился?

     Гвен кивнула. Улыбнулась:

     — Спит, — а потом добавила: — Не трогали бы вы его сейчас, леди!

     Этайн в ответ вздохнула, щеки ее чуть полиловели. Гвен заметила теперь, что уши у сиды опять спрятаны под волосами. Но причесана та была все-таки явно наспех, кое-как.

     — Я быстренько к Робину загляну, — на всякий случай предупредила Гвен.

     Этайн и Санни переглянулись.

     — Надо бы ножку ему посмотреть, — тихо, но настойчиво сказала Этайн. — И хотя бы перебинтовать.

     Гвен в ответ развела руками, твердо помотала головой. Прочитав в глазищах Этайн огорчение и тревогу, обнадеживающе шепнула ей:

     — Проснется — что-нибудь придумаю.

     И только уже на пороге комнаты Робина она сообразила, что осмелилась перечить Великолепной, дочери самой леди Хранительницы. А еще — что совсем не боится этого и даже не смущается. А что тут такого: можно подумать, нельзя уж и поспорить в своей семье!

     Глава 40. Чудо трех святых

     Брату Шенаху, ризничему маленького мунстерского монастыря Бри-Гаун, в Кер-Тамаре всё было в диковинку: и величественные каменные утесы над речной долиной, и высокие крепостные стены, и огромный собор со странными ребристыми стенами, и механические часы на башне, время от времени чудесным образом сами собой звонившие в колокола. Впрочем, ему было не до любования местными диковинками: прибыл он в Кер-Тамар не из любви к путешествиям и даже не по своей воле. В последние годы город стал славиться своей посудой, совершенно не боящейся «оловянной чумы» благодаря какому-то секрету, будто бы узнанному от Хранительницы Британии. «Чуму» эту в Бри-Гауне помнили хорошо: не далее как в прошлую зиму монастырская церковь осталась из-за нее без большого потира, попросту рассыпавшегося в порошок. По слухам, история с потиром, ко всему прочему, доставила суетную радость отцу Молаге, настоятелю соседнего монастыря, всегда более интересовавшемуся своею пасекой, нежели спасением души, но зато уж тут не преминувшему увидеть в случившемся знак свыше и кару Бри-Гауну за некие тайные грехи. Понятное дело, бри-гаунский аббат ото всех этих новостей изрядно опечалился. Однако стараясь быть человеком добросердечным и миролюбивым, он решил не ссориться с отцом Молагой, а лишь принять меры, чтобы подобное не повторялось впредь. И кому же, как не брату Шенаху, отвечавшему за сохранность монастырской утвари, было узнавать сидовский секрет или хотя бы договариваться о заказе «вечного» потира? А что прежде на Придайне он не бывал и вообще склонностью к дальним странствиям не отличался — разве аббата это волновало?

     Поначалу брат Шенах, оказавшись среди бриттов, изрядно растерялся. Вскоре, однако, выяснилось, что и на Придайне вполне можно какое-то время выжить, да еще и с некоторыми удобствами. В заезжем доме и сам хозяин, и многие его постояльцы неплохо изъяснялись по-гаэльски и к ирландскому монаху относились с большим почтением. И все-таки чувствовал себя здесь брат Шенах по-прежнему неуютно, а больше всего его мучила звучавшая со всех сторон странная, совершенно непонятная речь. Порой ему начинало казаться, что встречные бритты только и делают, что обсуждают его, причем говорят какие-то неприятные вещи. От отчаяния спасала только молитва святому Патрику, который, как известно, сам был родом с этого острова. Но помогало это лишь на короткое время.

     Так что неудивительно, что, увидев возле заезжего дома девушку в ирландском платье, брат Шенах страшно обрадовался. А уж когда он разглядел на ее одежде знакомые узоры, испокон веков носившиеся мунстерскими десси, то и вовсе возликовал. Вот у кого надо спрашивать, где живет здешний прославленный мастер-оловянщик! И монах шустро устремился ирландке навстречу.

     — Славная девушка, — обратился он к ней, едва поравнявшись. — Не скажешь ли, где здесь искать почтенного Сильена ап Кеверна, оловянных дел мастера?

     Ирландка испуганно вздрогнула, повернулась к нему.

     — Я нездешняя, отец, — смущенно пролепетала она, запинаясь. — Рада бы помочь, да не могу: никого здесь не знаю.

     Выговор ирландки показался брату Шенаху странным. Уж на что грубым, лающим говором славились улады — но эта умудрилась превзойти даже их! Пожалуй, больше всего ее речь походила на речь чужеземки, худо-бедно освоившей гаэльский язык, но так и не научившейся говорить чисто. Бриттка? Пиктонка? Нет, пиктонка — это вряд ли: нет клановых знаков на лице...

     — А откуда ты родом, милая девушка? — полюбопытствовал он, не утерпев.

     Ирландка вдруг густо покраснела. Тут брат Шенах вдруг заметил, что на лице у нее совсем нет веснушек — несмотря на по-гаэльски яркие рыжие волосы. А та задумчиво молчала и переминалась с ноги на ногу, словно никак не могла вспомнить, откуда же она такая взялась.

     — Я саксонка из Мерсии, батюшка, — вдруг вымолвила девушка. И не успел удивленный брат Шенах опомниться, как она огорошила его еще больше: — А муж мой из камбрийских О'Кашинов. Его родители приплыли из Мунстера, из-под Корки.

     Услышанное и правда казалось удивительным. Конечно, брат Шенах, чуть ли не с самого детства державшийся в стороне от мирских соблазнов, мог безнадежно отстать от жизни, но чтобы кто-нибудь из мунстерцев взял в жены саксонку — такого он не мог себе даже представить! Саксы всегда казались почтенному гаэльскому монаху дикарями хуже пиктов. Да куда там было пиктам до саксов! Пикты — те даже на Придайне стараниями преподобного Колума уверовали в святую Троицу и, по слухам, стали потихоньку превращаться в людей — это не говоря уже о давно осевших в Уладе круитни, которые вовсю перенимали гаэльские обычаи. А саксы, даже крестившись, оставались во всем подобными диким зверям, и учение Христа они понимали тоже как-то по-звериному, совсем неправильно. Случалось, что саксонские монахи и знатные миряне — из Эссекса, из Уэссекса, даже из совсем уж дикого, почти языческого Суссекса, — приезжали в Бри-Гаун учиться богословию, и гаэльские ученые мужи терпеливо вразумляли их, избавляя от удивительных заблуждений, — а потом делились своими огорчениями с братией. Ох и тяжкой была доля этих добрых монахов!

     Однако эта молоденькая саксонка вовсе не казалась дикаркой! Как-никак, а по-гаэльски она говорила неплохо, к тому же по-гаэльски одевалась и вела себя в беседе почтительно и смиренно, как подобает хорошей христианке. Вдруг умилившись этому перерождению дикарки, произошедшему несомненно под благотворным влиянием святого крещения и мужа-гаэла, брат Шенах перекрестил ее и поспешил прочь. По правде сказать, в глубине души он побаивался, что саксонка разрушит каким-нибудь неправильным словом или поступком всю нарисовавшуюся в его воображении благостную картину.

     В город, однако, брат Шенах вошел по-прежнему воодушевленным и радостным, в предвкушении славного дня и успешного исполнения своей нелегкой миссии. Вскоре ему и правда повезло: на рынке первый же встреченный торговец посудой указал дорогу к мастеру Сильену ап Кеверну. Обрадованный монах зацепился языком с добрым человеком, разговорился с ним о том о сем. Конечно же, поведал он торговцу и о своей встрече с удивительной саксонкой. Беседовали они, впрочем, недолго: брату Шенаху хотелось поскорее завершить свое дело и пуститься в обратный путь, в родную обитель.

     Указав счастливо улыбавшемуся монаху дорогу и проводив его взглядом, торговец вздохнул, утер пот со лба. Затем, мрачно оглядев площадь, он кивнул соседке-горшечнице, только что разложившей на прилавке свой нехитрый, но такой нужный в хозяйстве товар.

     — Слыхала, Мариот? Выходит, саксы теперь одеваются ирландцами и шастают по городу как у себя дома.

     Та в ответ ахнула.

     — Неужто опять окаянные болотники?

     — Хорошо если болотники, — хмуро отозвался торговец. — Как бы да не лазутчики Кентвина.

     Услышав имя короля ненавистного Уэссекса, горшечница и вовсе всплеснула руками.

     — Ох, почтенный Паско, беда-то какая!

     Торговец кивнул, задумался.

     — Ты вот что, Мариот, — вымолвил он наконец. — Последи-ка за моим товаром, а я, пожалуй, наведаюсь к городской страже.

     Встревоженная горшечница, конечно, согласилась не раздумывая. Но весь день у нее после этого пошел кувырком. Покупательницы почему-то обходили ее стороной или, придирчиво осмотрев чуть ли не весь товар, так и уходили с пустыми руками. Пару горшков она все-таки сбыла, но за сущий бесценок, а еще один, самый лучший, и вовсе умудрилась ненароком расколотить. Прикинув убытки, горшечница чуть не разрыдалась. И в расстроенных чувствах поделилась известием о переодетых ирландцами саксах с одной из покупательниц — дородной бритткой из северян-переселенцев. А та вскоре пересказала новость трем своим подругам, да еще и щедро разукрасила ее додуманными на ходу подробностями.

     И поползли по Кер-Тамару слухи один другого причудливее, один другого тревожнее. В них по окрестным селениям разгуливала уже целая толпа саксонских головорезов, жгла дома́, грабила и убивала фермеров. Горожане, еще не забывшие войну с Уэссексом, заволновались. Вскоре весь Кер-Тамар бурлил, как разворошенный муравейник. Стражники и даже чиновники из городского магистрата сбивались с ног, бегая по городу и успокаивая жителей, но за слухами все равно не поспевали. Между тем на улицах зазвучали призывы хватать и допрашивать ирландцев — всех без разбора, от рыбаков до монахов. Над Кер-Тамаром навис призрак ирландского погрома.

     * * *

     О творившемся в городе ни Гвен, ни Орли не знали и даже не догадывались. Впрочем, забот у них хватало и без того: нужно было обихаживать совсем разболевшегося Робина. Орли как раз закончила перестилать ему постель, когда в дверь постучалась запыхавшаяся Санни.

     Открыла ей Гвен — и сразу встревоженно спросила:

     — Маленький проснулся?

     Санни мотнула головой. Торопливо проговорила, глотая слова:

     — Спит вроде. Только... — она запнулась. — Там монах прибежал. Перепуганный. Говорит, ищут саксов — а бьют ирландцев. Те уже за оружие взялись.

     Толком Орли из этого сумбурного рассказа ничего не поняла. Однако встревожилась она не на шутку. Не за себя испугалась — за Санни. Еще — за малыша-сакса, хотя сама его даже и не видела. Но больше всего — почему-то за Этнин. И, торопливо укрыв Робина одеялом, Орли поспешила к двери.

     — Этнин где? — выпалила она, едва не налетев на Санни:

     — Там, возле комнаты Гвен... — растерянно пробормотала та.

     Быстро кивнув, Орли выскочила в коридор. На бегу она успела заметить Этнин: та задумчиво стояла у двери, прислонившись к стене. Махнув ей рукой, Орли вихрем пронеслась мимо. Остановилась возле следующей двери. Распахнула ее. Глазами отыскала свою кровать, потом — стоящую подле нее корзину.

     Из комнаты она выскочила уже вооруженная: в одной руке праща, в другой — увесистый камень. Конечно, праща — не самое лучшее оружие для помещения: попробуй-ка раскрути веревку в четырех стенах! Но ножа у Орли не было. Да и не считала она себя мастерицей драться клинком.

     Возле Этнин она замешкалась — не могла решить, как лучше поступить. Может быть, собрать всех у Робина? Но ведь больному нужен покой. У Гвен и Эрка прятать подруг тоже нельзя: мальчонка проснется, опять испугается. А если он еще и закричит по-саксонски? Тогда, может быть, самой спуститься вниз и встать у входа с пращой? Ага, в ирландском-то платье? Чтобы уж точно привлечь к заезжему дому внимание?

     И тут за ее спиной раздался знакомый голос.

     — Эй, красавица!

     Орли обернулась. И не поверила своим глазам. Из двери своей комнаты, пошатываясь, выходил Робин — раскрасневшийся от жара, с блестящими крупными каплями пота на лбу.

     Растерявшись, она замерла. Потом, наконец опомнившись, испуганно воскликнула:

     — Ты куда, Робин?

     А тот проговорил, с усилием изобразив на лице улыбку:

     — Погоди, не суетись. Незваные гости — это по моей части.

     * * *

     Когда Беорн проснулся, он даже не сразу понял, где находится. Помещение было незнакомым и непривычно светлым, постель — мягкой. Вкусно пахло едой: свежим хлебом, копченым мясом, жареной рыбой.

     Беорн осторожно приподнялся. Огляделся, прислушался. Удивился каменному своду над головой и громадному решетчатому окну. Окно тускло светилось, за ним шевелились смутные расплывчатые тени — большие, бесформенные, но совсем не страшные. За окном едва слышно шумела река и тревожно кричала какая-то птица. А из-за двери непрестанно доносились тихие голоса — мужской и женский.

     Слов Беорн разобрать не мог, однако женский голос казался ему очень знакомым. Бейю? Но почему она говорит по-уэльски?

     Задумавшись, он неосторожно шевельнул больной ногой. Та внезапно отозвалась резкой болью, потом противно заныла. И тут Беорн всё вспомнил: и говорящую голосом сестры Суннйиву, и слетевшие с ее головы лисьи волосы, и мертвенно-бледное лицо и жуткие оленьи уши леди...

     Нет, Беорн не закричал, не заплакал, не попытался спрятаться. Он просто решил поскорее уйти прочь из этого странного заколдованного дома.

     Осторожно, оберегая ногу, он слез с кровати и направился к двери. Приоткрыл ее, тихонько выглянул наружу. И замер.

     Леди с оленьими ушами стояла у стены, совсем рядом.

     — Ой! — сказала вдруг леди и посмотрела на него. Глаза у нее по-прежнему были большие, зеленые и страшные.

     Поспешно шагнув назад, Беорн потянул дверь на себя. Та с громким стуком закрылась.

     — Тс-с... — послышалось снаружи, а следом понеслась уэльская тарабарщина.

     Беорн угадывал в ней знакомые слова, однако смысл все равно ускользал. Кажется, леди увещевала его, уговаривала — но голос ее не вызывал у Беорна ничего, кроме страха. Это в игре было легко выходить с палкой-мечом против воображаемого дракона. А тут за дверью его поджидало неведомое чудовище ростом с человека — и оно изо всех сил притворялось настоящей девушкой, только из этого все равно ничего не получалось.

     Застыв возле двери, Беорн отчаянно боролся с собой. Воинская гордость требовала от него немедленно бросить чудовищу вызов, благоразумие — отступить перед непонятной опасностью. Он даже не сомневался, что и отец, и любой из братьев ринулся бы сейчас в бой не раздумывая, поджидай его за дверью хоть сама Хелл. Иначе и быть не могло: ведь и сам Бетлик Железная Рука, и все его старшие сыновья славились отчаянной храбростью. Случалось, между походами кто-нибудь из них после доброй кружки пива рассказывал о своих подвигах, и Беорн всегда слушал эти истории, раскрыв рот от восторга. С кем только не сражались в них отец и братья: и с громадными полчищами злобных уэлов, и с низкорослыми, но невероятно сильными подземными карликами, и с могучими каменными великанами, а Берс как-то раз схватился даже с самым настоящим драконом — один на один — и, конечно же, победил. Наслушавшись этих рассказов, маленький Беорн мечтал лишь об одном: поскорее вырасти, чтобы стать таким же славным героем. И даже теперь, когда и отец, и братья переселились во дворец к Вотану и давным-давно не рассказывали ему о сражениях и подвигах, эта мечта его не оставляла.

     А мать и Бейю и сами были пугливы, как лесные мыши, и изо всех сил старались запугать Беорна — то болотными огнями, сбивающими путника с дороги и заманивающими его в трясину, то ядовитыми змеями, так и норовящими подстеречь человека прямо на тропинке, то злобными и вечно голодными волками, охотящимися на неосторожных и непослушных детей сразу за порогом. Конечно, слова мужчин для мальчика были куда как весомее россказней матери и сестры, однако исподволь женские страшилки все-таки делали свое дело — подтачивали храбрость Беорна, вселяли в него вроде бы разумную осторожность. И вот сейчас она обернулась липким тягучим страхом перед неведомым. Страх этот казался Беорну дурным, позорным для воина, но преодолеть его не находилось сил. Впрочем, оружия у него все равно не было — и это казалось хорошим оправданием для отступления.

     Сначала Беорн попытался запереться изнутри. Не получилось: засов оказался очень уж тугим. Тогда он придвинул к двери стул — но такая преграда выглядела слишком хлипкой, слишком ненадежной. Попробовал стронуть с места кровать — та, наоборот, оказалась чересчур тяжелой и не поддалась. В конце концов, так и не придумав ничего лучшего, он сам забрался под кровать и затаился, целиком обратившись в слух.

     Сначала за дверью не происходило ничего. Зловещая леди с оленьими ушами не стучалась в дверь, не ломилась в комнату, не упрашивала его выйти. Но и не уходила. И даже когда Беорн различил за дверью шаги, легче ему не стало. Шаги вовсе не удалялись от комнаты: наоборот, кто-то приближался. Напрягшись, Беорн вслушивался в их звук, и сердце его колотилось всё сильнее и сильнее. Воображение рисовало ему с той стороны двери целую череду сменявших друг друга чудовищ — одно страшнее другого.

     А потом снаружи раздался знакомый голос. Гвен! Единственная, кому Беорн всё еще доверял.

     Увы, говорила Гвен сейчас не с ним, да еще и по-уэльски. И опять Беорн не мог собрать немногие знакомые слова в понятную речь. А отвечала ей... неужели леди с оленьими ушами? Да нет же, ну никак не мог принадлежать страшной леди такой чудесный звонкий голос, словно созданный для песен! Однако отвечавшая вовсе не пела, и она была явно чем-то опечалена, чуть ли не плакала. А Гвен, похоже, утешала неведомую девушку, успокаивала ее.

     Девушка за дверью вздохнула, Гвен ей что-то тихо ответила, и обе замолчали. А потом дверь заскрежетала и стала медленно отворяться. И тут на Беорна снова навалился ужас. А вдруг это всё обман? Вдруг Гвен войдет сейчас да и обернется таким же чудовищем с оленьими ушами — или, например, с волчьей мордой, или с ежиными иголками вместо волос? Уэлы — они ведь славятся своим умением колдовать! И, повинуясь всё сильнее охватывавшему его страху, Беорн отполз к стене и прижался к холодному шероховатому камню.

     Тем временем скрежет прекратился. Послышались шаги — тихие, осторожные. Потом Беорн увидел подол знакомого темно-синего платья Гвен и вдруг, совсем неожиданно для себя, обрадовался. А та постояла возле двери, а затем шагнула к кровати — всё так же тихо и осторожно, точно боялась его разбудить.

     — Ты где, малыш? — раздался ее растерянный и даже испуганный голос. — Беорн, ты здесь?

     Беорн не ответил: слишком сильны оказались недоверие и опаска. Затаившись, он по-прежнему лежал на полу и не шевелился.

     Гвен отошла от кровати, побродила по комнате. Вздохнула. И направилась обратно к двери.

     Тут вдруг Беорн понял: сейчас она уйдет, а он опять останется в комнате один. Даже хуже, чем один: наедине с прячущейся за дверью жуткой леди с оленьими ушами.

     — Гвен! — позвал он тихо.

     Гвен остановилась. Вновь приблизилась к кровати.

     — Вот ты где... Не бойся, маленький. Хочешь, я попрошу леди, чтобы она ушла?

     Беорн опять не ответил. Однако из-под кровати все-таки выглянул.

     Нет, Гвен вовсе не превратилась в чудовище. И уши, и лицо, и волосы у нее остались прежними, привычными, почти родными. Как же Беорн возликовал! Позабыв о недавних страхах, он радостно закричал:

     — Гвен, Гвен, Гвен! — и на четвереньках выполз из-под кровати.

     Поднимаясь, Беорн неосторожно оперся на больную ногу. Не сдержавшись, он вскрикнул от боли. И в тот же миг оказался у Гвен на руках.

     — Всё хорошо, маленький... Всё хорошо, — шепнула она Беорну, а потом добавила что-то совсем непонятное, уэльское. И слова эти прозвучали так ласково, так по-матерински нежно, что тот, даже не поняв их, совершенно успокоился.

     * * *

     — Ну вот, опять заснул наш медвежонок, — улыбнулась Гвен, выходя из комнаты с прильнувшим к ней малышом на руках. Заметив недоуменный взгляд Этайн, она тут же осторожно, шепотом, пояснила:

     — Знаете, леди, как его, оказывается, зовут? Беорн — это по-саксонски как раз «медведь» и будет...

     — Бео-орн? — переспросила Этайн, явно чем-то удивленная. Слово это она произнесла напевно, с раскатистым бриттским «р» — и, пожалуй, чуть громче, чем следовало. Видимо, услышав сквозь сон свое имя, мальчик на руках у Гвен вдруг шевельнулся и что-то неразборчиво пробормотал — но тут же успокоился и снова затих.

     — Тс-с... — Гвен испуганно приложила палец к губам. — Ну да, Беорн. А по-нашему почти что Артур получается. Может, так и будем его звать — Артуром?

     — Нет-нет, не надо! — Этайн быстро мотнула головой. — Беорн — тоже очень хорошее имя!

     И, вдруг погрустнев, договорила: — Как же мне с ним подружиться-то?

     — Всему свое время, — Гвен ободряюще улыбнулась. — Вы, главное, не спешите.

     Этайн кивнула, печально вздохнула. А потом спросила:

     — Мы ведь возьмем его с собой, да?

     Гвен вдруг смутилась.

     — Я с Эрком своим поговорю, — робко прошептала она в ответ. — Дочку мы не уберегли — так, может, теперь Господь сжалился, послал нам сыночка?.. Как думаете, леди, а?

     * * *

     Орли проводила глазами счастливо улыбавшуюся, позабывшую обо всем Гвен, и вдруг подумала с завистью: хорошо же, наверное, быть странствующим лицедеем — столько всего за жизнь насмотришься, что уже и бояться разучишься! Конечно, зависть эта была совсем глупой, совсем нелепой, и Орли тут же одернула себя, мысленно отругав последними словами. Ей даже почудилось, что бронзовый рыцарь тоже возмутился: шевельнулся у нее на груди, толкнул ее ногой, больно уколол крошечным мечом.

     А саму Орли теперь ни на мгновение не оставляла тревога — очень уж дурную новость принесла Санни. И, конечно, что́ бы там ни обещал Робин, а и Санни, и мальчонку, и Этнин — она же дочь Немайн, а значит, ирландка — нужно было где-то спрятать от греха подальше! Только вот где? Была бы это родная Иннишкарра — отвела бы всех в укромный овражек возле излучины Ли, не раз спасавший их с матерью и Кормакканом. А здесь, на Придайне, всё вокруг другое, незнакомое!

     Между тем Гвен со спящим ребенком на руках скрылась в Робиновой комнате. Теперь они остались в коридоре втроем: Этнин, Робин и сама Орли. Этнин так и стояла, прислонившись к стене, с растерянным и грустным видом. Робин, покачиваясь как пьяный, медленно брел по коридору в сторону лестницы. Похоже, он еле держался на ногах.

     — Холмовая... — позвала Орли.

     — Мне надо его ножку осмотреть, — отрешенно проговорила та в ответ. — А он меня боится. Вот что делать-то?

     Орли вздохнула. Повторила настойчиво:

     — Ты слышишь меня, холмовая?

     Та кивнула. И продолжила задумчиво и печально:

     — Всё неправильно, Орли. И Робин тоже... Ему бы лежать да теплое молоко пить — а он вместо этого... Видишь?

     Орли обернулась. Увидела: Робин уже добрался до лестницы. А тот немного постоял, опершись на перила, а потом, пошатнувшись, вдруг сделал шаг на ступеньку. Ох, только бы он не упал!

     Испуганная Орли метнулась было к Робину, но тот уже спускался по лестнице — медленно, неуверенно, осторожно. И все-таки держался на ногах он вроде бы устойчиво, падать не собирался. Чуть успокоившись, Орли осталась на месте: пожалуй, сейчас она будет нужнее здесь, при подруге.

     А Этнин между тем всё говорила и говорила — громким свистящим шепотом, горячо, взволнованно, сбивчиво:

     — Вот почему так, Орли? Здесь же бритты живут, а что бриттам делить с ирландцами? Мама вообще говорит, что они друг другу родня, только все почему-то об этом позабыли. А мальчик этот в чем виноват? В том, что родился на болоте, да еще и саксом?

     Ну вот что могла ответить ей Орли? Вздохнула она опять — да и развела руками:

     — Ох, холмовая... Я-то почем знаю? Мы вот с эоганахтами друг друга во врагах числим, а ведь наш Кормак и их Эоган, сказывают, вообще родными братьями были. А ты говоришь — бритты, саксы!.. — и, чуть помолчав, сказала наконец то, ради чего затеяла весь разговор: — Знаешь что, холмовая! Пойдем лучше в Робинову комнату — к Гвен, к малышу. Там на двери засов крепкий — я смотрела. Если эти явятся — запремся.

     Но Этнин отказалась наотрез. Грустно покачав головой, она ответила снова шепотом — наверное, побоялась, что мальчонка услышит ее из-за двери:

     — Мне нельзя. Беорн проснется, увидит меня, опять испугается. Я пока здесь подожду. Может быть, Гвен его как-то уговорит.

     Что́ ответить подруге, Орли так и не придумала. Она и сама терзалась сомнениями.

     * * *

     Быть хозяином заезжего дома — дело, может быть, и хлопотное, и ответственное, но зато почетное. Многие думнонцы были уверены, что именно с заезжих домов и началось возрождение их страны после долгих лет саксонского ига. Даже об оловянных и медных рудниках, славе и гордости королевства, они вспоминали лишь во вторую очередь. Может, оно было и справедливо: попробуй-ка вывези те олово и медь без дорог! А где дороги — там и заезжие дома.

     Имелась, впрочем, у старожилов и еще одна причина для такого мнения. На рудниках работало много пришлых чужаков — камбрийцев и северян. Содержание же заезжих домов было исконным занятием местных кланов, освященным старинным обычаем. Впрочем, минувшая война внесла и сюда свои поправки. Вилис-Клезеки, испокон веков отвечавшие за отдых и ночлег путешественников на западе королевства, почти все полегли в боях с саксами. В Босвене и Лис-Керуите заезжие дома перешли другим кланам, и даже самые яростные блюстители традиций были вынуждены с этим смириться. Кер-Тамару в этом отношении повезло даже больше других городов: Бренги ап Мазек, дед нынешнего хозяина «Красноклювого во́рона», был одним из немногих выживших Вилис-Клезеков — правда, не местным.

     Появился Бренги ап Мазек в Кер-Тамаре вскоре после войны. Приехал он аж из Пенуита, с самой дальней окраины Керниу, вместе со взрослым сыном Даветом и с невесткой Катлин, по рождению ирландкой из прибрежных И Лахан. Втроем они и взялись поднимать заезжий дом из руин.

     Поначалу им, потомственным рыбакам, на новом поприще приходилось нелегко, однако не без помощи добрых людей за пару лет дело все-таки наладилось. Нынешний хозяин «Ворона», молодой Меррин ап Давет, тех времен уже и не застал, родился позже. Детство и юность его пришлись на самые замечательные для Думнонии годы — времена возрождения, времена надежд. Именно тогда в стране вовсю строились новые дороги, открывались шахты, оживали заброшенные селения. Именно тогда Кер-Тамар из крошечной деревеньки, прижавшейся к развалинам римского форта, превратился в настоящий город — а в заезжий дом полился поток постояльцев.

     И вот теперь времена изменились. Одна за другой стали приходить в Думнонию тревожные вести. Сначала заговорили об африканской войне. Эта новость, впрочем, жителей Кер-Тамара почти не коснулась: Думнония, еще не залечившая до конца своих ран, посылать войско в далекую заморскую страну не стала. А потом в соседней Мерсии вспыхнул мятеж — и вот он обеспокоил жителей Кер-Тамара по-настоящему. К мерсийским англам и саксам в Думнонии и без того относились настороженно — а тут вдруг такое! В мгновение ока недоверие к мерсийцам сменилась у горожан неприкрытой враждебностью. Еще неясно было, чем этот мятеж закончится, а завсегдатаи «Красноклювого ворона» уже принялись обсуждать за кружкой пива возможный союз «одних проклятых саксов с другими», Мерсии с Уэссексом. Мнение у всех было единым: пора готовиться к новой войне.

     И вот в такое неудачное время по Кер-Тамару вдруг понесся новый слух — о саксах, переодетых ирландцами. Сначала говорили лишь о вылазках саксонских разбойников, прятавшихся на болотах, потом кто-то увидел в них коварный замысел уэссекского короля. Зазвучали и совсем нелепые речи: об измене гаэлов, об их сговоре с саксами.

     Постаревшая, но не потерявшая острого слуха Катлин слушала эти разговоры из своей комнатки, располагавшейся как раз над пиршественной залой, и вздыхала. Всякое бывало на ее памяти в отношениях гаэлов с бриттами, но таких обвинений она все-таки не помнила.

     Наверное, уроженка благословенных мирных земель всполошилась бы от такой новости, принялась бы искать убежище. Но старая Катлин была ирландкой, дочерью народа, привыкшего воевать.

     * * *

     Кто знает, сколько бы еще простояла Орли в раздумьях, — но дверь в Робинову комнату вдруг приоткрылась. Из-за двери выглянула Гвен, поманила Этнин пальцем, заговорщицки подмигнула. Шепнула тихонько:

     — Уговорила вроде.

     На мгновение лицо Этнин озарилось улыбкой. Потом сида снова нахмурилась. Кивнула в ответ:

     — Я сейчас, — и, вдруг обернувшись к Орли, торопливо проговорила: — Мунстерская, ты пока глянь, как там Робин!

     Это было правильно. Спохватившись, Орли метнулась вниз — как была, с веревкой в одной руке и с камнем в другой.

     Робина она увидела сразу же. Тот стоял возле стойки, прислонившись к стене, и что-то тихо рассказывал хозяину. Хозяин молчал, сдержанно кивал и то и дело бросал взгляд то на лестницу, то на двери, то на ближайшее окно.

     Зала была почти пуста. Большинство и без того немногочисленных постояльцев еще с утра ушли в город, а назад до сих пор вернулся лишь один — седобородый бритолобый толстяк в монашеской рясе. Обосновавшись возле окна, он смотрел в него неотрывно, словно надеялся хоть что-нибудь разглядеть сквозь мутные зеленоватые стеклышки, и, перебирая четки мелко дрожащими руками, тихо бормотал молитвы.

     При появлении Орли монах вздрогнул, испуганно обернулся.

     — Мир вам, отче! — почтительно поклонилась она.

     Монах облегченно вздохнул, натужно улыбнулся.

     — Мир и тебе, славная девушка, да хранит тебя пресвятая дева, — пробормотал он и снова уставился в окно.

     Тут Орли приободрилась: мунстерский выговор толстяка показался ей таким родным, таким уютным! Но продолжать с ним разговор она все-таки не стала: вспомнила ворчливого монаха-коннахтца, встреченного возле Бата, да и остереглась. Зато вдруг заговорил сам хозяин заезжего дома, причем на хорошем гаэльском языке. Подмигнув ей, он улыбнулся:

     — Не робей, девочка! Двери у нас крепкие, стены толстые — не проломят!

     Сначала Орли опешила. И на хозяина здешнего даже обиделась — и за то, что тот, совсем еще не старый, назвал ее девочкой, и за то, что принялся успокаивать, словно бы она дитя несмышленое. Да за кого же этот трактирщик ее принимает — за трусиху никчемную? Вспыхнув, Орли чуть не выдала ему гневную отповедь — сдержалась чудом. Впрочем, как вспомнила она спящего мальчонку-сакса на руках у Гвен, так сразу и остыла. А хозяин, должно быть, так ничего и не заметил.

     Конечно, слова хозяина услышала не одна Орли. Услышали их и монах, и Робин. Монах — тот откликнулся первым.

     — Уповаю на милость Господню, — вздохнул он, потеребив четки. — Да и не саксы же мы, в самом деле.

     А Робин — тот зачем-то постучал кулаком по стене, кивнул, хмыкнул.

     — Стены-то крепкие, почтенный Меррин, — произнес он задумчиво, — а только береженого бог бережет.

     Затем Робин повернулся к монаху. Задумчиво оглядел его с головы до ног, откашлялся. И вдруг выдал:

     — Эй, честной брат, знаешь что... А одолжи-ка ты мне свою рясу!

     Монах, услыхав такое, насупился и что-то недовольно проворчал себе под нос. До ответа Робину он, похоже, снисходить не собирался. Тот, однако, не успокоился: подождал немного, покашлял, а потом продолжил:

     — Да ты не бойся, честной брат. Думаешь, я такой одежки не носил никогда? — и вдруг, оторвавшись от стены, решительно шагнул к вновь уставившемуся в окно монаху.

     Монах испуганно обернулся. В следующий миг он выскочил из-за стола и с неожиданной для своей комплекции прытью шарахнулся к двери. Но добежать до выхода он не успел: дорогу преградил Робин.

     Тяжело дыша, монах остановился. Дрожащей рукой ухватился за ворот рясы. Пролепетал испуганно:

     — Эй, эй, ты что...

     Тут Орли испугалась — сразу за обоих. За едва державшегося на ногах Робина. И за перепуганного монаха. Ей даже показалось, что Робин сейчас набросится на монаха, ударит его.

     Но Робин лишь поморщился да махнул рукой с досадой:

     — Эх ты, честной брат...

     Должно быть, так бы всё и закончилось ничем, если бы не хозяин заезжего дома. А тот посмотрел сначала на одного, потом на другого, вздохнул — и вдруг вышел из-за стойки. Подошел к обоим, вперил в монаха взгляд. И сказал тихо, вполголоса, но твердо:

     — Отче, прошу вас: послушайтесь господина Хродберта! Он хочет всех спасти — и вас тоже.

     Монах наклонил голову, тяжело засопел. А потом хмуро кивнул.

     Робин сразу же оживился. Подмигнул Орли:

     — Слушай-ка, красавица. Не в службу, а в дружбу: добеги до Гвен! Скажи, мол, старый ее друг в монахи собрался, так пусть она ему лоб побреет.

     * * *

     Ближе к вечеру в заезжий дом вернулись еще двое постояльцев — купцы из Арморики, отец и сын. Вести они принесли не особо радостные: волнения в городе продолжали набирать силу. Какие-то разгоряченные молодчики даже вломились в населенное ирландцами предместье — правда, были оттуда с позором изгнаны.

     Рассказывая новости, старший из постояльцев смотрел на хозяина с беспокойством и сочувствием: должно быть, узнал о его матери-ирландке. Сам же Меррин тревожился за армориканцев: пожалуй, находиться в заезжем доме было теперь небезопасно для всех. Однако уезжать те не спешили. Похоже было, что они всерьез настроились дать отпор погромщикам.

     Внизу, кроме армориканцев и хозяина, оставался только Робин. Одевшись в явно слишком просторную для него рясу и силами Гвен избавившись от волос на лбу, он вдруг каким-то непостижимым образом сделался неотличим от настоящего монаха. Пусть ряса висела на нем мешком, пусть бледный выбритый лоб отличался по цвету от остального лица — всё это совершенно не бросалось в глаза. У Робина изменились и осанка, и взгляд, и манера говорить. Вот только кашель и хрипы в груди никуда не делись.

     Тем временем брат Шенах — конечно же, это был он — переодетый в подобранную с горем пополам мирскую одежду, оставшуюся от покойного Давета ап Бренги, обосновался наверху, в одной комнате с Эрком и почтенной Катлин. К удивлению своему, он чувствовал себя в их обществе покойно и уютно. Слушая певучий, так похожий на мунстерский, говор Катлин, брат Шенах временами и вовсе забывал, что находится вдали от родных мест. Почтенная вдова рассказывала ему о жизни британских ирландцев, он слышал знакомые имена гаэльских кланов: И Лахан, Дал Каш — и это казалось ему приветом с родины. Брат Шенах был бы и рад поведать в ответ мунстерские новости, но, увы, ничего толком не знал: уже много лет он почти не покидал обители. Так что пришлось ему вместо этого делиться впечатлениями от своего путешествия на Придайн, казавшегося ему невероятно долгим и трудным. Конечно, упомянул он и о встрече с удивительной саксонкой, почти превратившейся в ирландку.

     Отнеслись к рассказу об этой встрече его слушатели вовсе не так, как он ожидал: не умилились преображению дикарки, не восхвалили Господа благочестиво. Странного облика, похожий на лепрекона, однако казавшийся просвещенным и весьма неглупым коротышка-бритт поначалу молчал, лишь пару раз хмыкнул да разок кашлянул. А почтенная вдова, с которой брат Шенах до сих пор так неплохо ладил, и вовсе осерчала на него, заворчала недовольно — разве что с упреками не напустилась. Поначалу он даже не понял, в чем дело, — но коротышка разъяснил. Тот ни ворчать не стал, ни тем паче ругаться, а просто посмотрел на монаха с укоризной, головой покачал да всё ему и высказал:

     — Ох, отче! Вот что тебе там на рынке не помолчать было? Не расскажи ты про эту девушку торговцу — глядишь, и нынешней бучи бы в городе не было, и прятаться бы тебе не пришлось, и все ирландцы здешние жили бы себе и дальше спокойно!

     Брат Шенах как это услышал, так за голову и схватился — да только как теперь ошибку поправишь? Только и осталось ему что молиться да каяться.

     * * *

     Непрошеные гости в заезжий дом все-таки заявились. В дверь забарабанили уже в сумерки, когда Меррин ап Давет совсем было успокоился.

     — Отворяй по-быстрому, хозяин! — раздалось снаружи. — Не то сейчас дверь разнесем!

     Младший из армориканцев вдруг потянулся к поясу, вытащил из ножен кинжал, потрогал пальцем лезвие клинка.

     — Обожди, сынок, — шепнул ему второй. — Сначала поговорим.

     Дверь содрогнулась от могучего удара: стоявшие за нею ждать явно не намеревались. Старший армориканец и Меррин мрачно переглянулись. Ни один не обронил ни слова.

     Тем временем Робин неторопливо поднялся из-за стола, подошел к двери. Посмотрел на хозяина. Тот со вздохом кивнул. Подмигнув ему в ответ, Робин отодвинул засов.

     Дверь тотчас же распахнулась. В заезжий дом с топотом ввалилась целая толпа — человек двенадцать, не меньше. Предводитель, невысокий, но широкоплечий парень с красным лицом, вышел вперед, порыскал глазами по зале. Отыскал наконец Меррина, остановил на нем взгляд.

     — Эй, почтенный Меррин ап Давет! — выкрикнул он слегка заплетающимся языком. — Тут люди сказывают...

     Парень вдруг запнулся. А Меррин, как ни странно, чуточку успокоился. «Почтенный» — значит, в глазах незваных гостей, по крайней мере, их предводителя, он по-прежнему оставался хозяином заезжего дома, человеком уважаемым и даже облеченным немалой властью, освященной обычаем. Да и сам предводитель вдруг почему-то показался ему знакомым. Правда, вспомнить, где он видел этого парня прежде, Меррин никак не мог.

     — Сказывают, говорю, у тебя тут ирландцы прячутся — девки какие-то и еще монах с ними, — продолжил между тем предводитель. Толпа зашумела, кто-то в ней вдруг поднял над головой большой плотницкий топор.

     — Не, ты не бойся, мы с монахом только поговорим, — чуть смутившись, добавил предводитель. — Коли он настоящий, ничего ему не будет. Мы божьих людей почитаем.

     — Что ж, поговорить — это я всегда готов, — тотчас же откликнулся Робин.

     Парень удивленно повернулся.

     — О! — пробормотал он, уставившись на фигуру в монашеской рясе. — Ты, отче, откуда тут взялся? Я тебя не видел.

     — Да во́т, — пожал плечами Робин. — Раз меня ищут — отчего ж не прийти-то? А уж перед таким праздником — и подавно.

     Парень пьяно покачнулся, захлопал глазами.

     — Что еще за праздник? — переспросил он недоуменно.

     — Завтра день святого Могана! — торжественно возгласил Робин и, посмотрев на парня с укоризной, печально добавил: — Разве можно такое забывать, сын мой?

     Толпа вдруг замолчала.

     — Что, Битек, уел тебя монах? — выкрикнул кто-то в тишине.

     Опомнился Битек быстро. Растерянность на его лице сменилась решимостью. Насупившись, он двинулся на Робина. Тот, однако, не только не отступил, но даже не шелохнулся.

     Подойдя к Робину вплотную, Битек остановился. Хмыкнул с пьяной удалью:

     — Да кто ты такой будешь-то?

     — Я-то? — Робин хитро прищурился. — Ты сам сказал. Божий человек. Странствую вот от монастыря к монастырю.

     — Пф-ф. — Битек фыркнул, икнул, поморщился. — Странствуешь, значит? Только-то?

     — Ну, положим, не только, — невозмутимо ответил Робин. — Еще и несу свидетельство о чуде Господнем добрым христианам. Слыхал ли ты, сын мой, что случилось недавно возле Кер-Ваддона?

     Тут Робин набожно перекрестился, потом загадочно посмотрел на Битека.

     Тот оживился, пьяно заулыбался:

     — О! Чудо — это славно! Рассказывай, отче, рассказывай!

     Тут Меррин наконец вспомнил, где прежде видывал этого Битека: в городском соборе. Во время воскресных проповедей тот почти всегда стоял возле самого пресвитерия и самозабвенно, вытянув шею и приоткрыв рот, внимал священнику.

     — А случилось вот что, — неторопливо продолжил Робин. — Шла одна благочестивая девушка через прибрежный луг, увидала ветлу, пристроилась отдохнуть в тени. Пристроилась да и задремала. И явились к ней во сне святой Патрик, святой Давид и святой Шор — все трое разом. А надобно сказать, была та девушка ирландкой...

     Стоило Робину произнести слово «ирландка», как незваные гости загомонили.

     — И тут-то ирландцы вперед всех успели! — перебил Робина высокий толстяк, стоявший позади Битека.

     — А что она у саксов забыла? — выкрикнул стоявший подле толстяка рыжий парень с кривым носом.

     — Как что? — Робин пожал плечами. — Будто не знаешь о целебных источниках Кер-Ваддона, благословленных самим святым Давидом?

     Рыжий парень смущенно кивнул, отступил назад.

     — Так во́т, — продолжил Робин. — Потому, должно быть, и заговорил с ней именно святой Патрик, покровитель гаэлов. И объявил он той девушке, что надлежит ей отправиться в Думнонию и передать тамошним бриттам слова вразумления. Потому что возгордились думнонцы своей победой непомерно и позабыли, что не в одиночку изгоняли они язычников-саксов на восток! А ведь благочестивый воин Кэррадок был перенесен к ним волею Господней с берегов Туи, а ведь Мэйрион-освободительница явилась из болот Аннона, а ведь леди Хранительница пришла на Придайн из полых холмов Коннахта! А ведь с морского побережья не раз приходили бриттам на подмогу славные сыны и дочери гаэльских кланов И Лахан и Дал Каш. Так говорил святой Патрик, а святые Шор и Давид стояли рядом и сокрушенно качали головами. А когда та девица пробудилась ото сна, тотчас же у ветлы обломилась большая ветвь, и прямо из дерева явился к ней сам святой Шор — как ему и подобает, в доспехе и при оружии...

     — Э... А не выдумала ли она всё это? — снова встрял толстяк.

     — Не выдумала. Свидетельствую перед Господом, что я сам видел того рыцаря, — отрезал Робин и решительно перекрестился.

     Толпа снова загудела — теперь уже от изумления.

     А Робин вдруг поманил толстяка пальцем.

     — Подойди-ка сюда, сын мой!

     Тот огляделся, с недоумением сделал шаг навстречу.

     И тогда Робин запустил руку за ворот своей рясы — и вдруг извлек оттуда блеснувшую бронзой фигурку.

     Толстяк растерянно посмотрел на нее, разочарованно протянул:

     — Игрушка...

     — Игрушка? — загадочно улыбнулся Робин. — Э нет! — и, укоризненно покачав головой, грустно продолжил: — Господь с тобой, сын мой! Разве можно так называть образ святого Шора?

     В толпе снова загомонили. Толстяк замер, изумленно уставился на фигурку. Битек побледнел и торопливо, испуганно сотворил крестное знамение.

     — А скажи, отче, — вдруг заговорил толстяк снова. — Девица, которой явились святые Давид, Патрик и Шор, — уж не та ли это, что здесь прячется?

     Робин удивленно поднял бровь.

     — Зачем ей прятаться? Разве ей что-то угрожает?

     — Ну, отче... — замялся вдруг кривоносый.

     А Битек вдруг взял да и рубанул сплеча:

     — А это смотря кто она. Ежели честная ирландка, вроде почтенной Катлин Ник-Ниалл, — разве же мы ее обидим? А ежели изменница — тут уж, отче, не взыщи!

     — Верно Битек сказал, — поддакнул толстяк. — Достойную ирландку — не обидим.

     Тут Меррин капельку перевел дух: по крайней мере, его матери вроде бы ничего не угрожало.

     А Робин — тот аж за голову схватился:

     — Что ж вы несете такое, неразумные? Да разве явился бы святой Шор недостойной?!

     Битек почесал затылок, потом вдруг хлопнул себя по лбу. Пробормотал испуганно:

     — Ох, грех-то какой!

     И, торопливо перекрестившись, он громко зашептал на ломаной латыни: — Конви́теор дэ́о омнипоте́нти...56

     * * *

     Бронзового рыцаря Орли доверила Робину не без сожаления. Когда протягивала ему фигурку, в голове упорно вертелась нелепая мысль: не только рыцаря отдает она сейчас, но и всю свою удачу. И все-таки Орли справилась с собой — даже виду не подала, что огорчена. Ну а как же было поступить иначе? Робин — он ведь такой: раз просит, значит, и правда надо! Да и не насовсем же расставалась она со своим рыцарем — только на время.

     А сейчас Орли старательно выполняла Робиново поручение: слушала доносившиеся снизу голоса. Дело это оказалось непростым: попробуй разбери, о чем там говорят, если все кричат, гомонят, перебивают друг друга — да еще и по-британски, да еще и со здешним невнятным выговором, словно рты у них набиты горячей кашей! Одно только и утешало: сам Робин выговаривал слова громко и разборчиво — должно быть, старался нарочно для нее.

     Голоса доносились не только снизу. Поневоле Орли то и дело отвлекалась на разговоры, слышавшиеся из-за дверей двух ближних комнат. За одной дверью тихо вещал о своих странствиях мунстерский монах. Время от времени его однообразное бубнение ненадолго сменялось голосами Эрка и старой Катлин. А за второй дверью то тихо переговаривались Этнин, Санни и Гвен, то ручейком звенел тоненький голосок саксонского мальчишки.

     Как ни соскучилась Орли по родной мунстерской речи, в рассказ монаха она старалась не вслушиваться — чтобы не отвлекаться. А слушать старую Катлин ей и без того не хотелось. Отношения с ней у Орли не заладились с самого начала, даром что обе были ирландками. Как Орли узнала, что старая хозяйка заезжего дома происходит из И Лахан, так сразу и насторожилась. В окрестностях Корки И Лахан был самым многочисленным кланом. С Дал Каш он вроде как не враждовал, однако и в друзьях тоже не числился. К тому же И Лахан считались родичами эоганахтов — для Орли одного этого было достаточно, чтобы никому из них не доверять. Ну а старуха оказалась то ли наблюдательной, то ли проницательной — а может, ровно так же не доверяла О'Кашинам. Вот и обходили они уже второй день друг друга стороной.

     С голосами из второй комнаты вышло еще проще: нечего там было слушать совершенно! Этнин почти всё время молчала, а остальные разговаривали между собой по-саксонски, так что Орли узнавала лишь отдельные слова, да и то сомневалась. Вскоре она перестала и пытаться что-либо понять, и голоса слились для нее в сплошное бессмысленное лопотание.

     Между тем обстановка в зале явно изменилась. Доносившийся снизу гомон вдруг приутих. Неожиданно кто-то забормотал на латыни покаянную молитву — Орли с трудом узнала ее из-за непривычного бриттского выговора. Непроизвольно она вдруг принялась вторить молящемуся — и вскоре ею тоже овладело молитвенное настроение, словно бы она находилась сейчас не в неведомом британском городе, а в соседнем с ее Иннишкаррой Корки, не в заезжем доме, а в хорошо знакомой с детства маленькой церквушке. «Ме́а ку́льпа57», — шептала Орли, и перед глазами у нее как наяву вставали все вольные и невольные прегрешения, совершенные ею за последние дни: вот она напоила Этнин запретным элем, вот потеряла ее возле ворот саксонского города, вот ни за что ни про что обидела Робина в первый же день их знакомства...

     «...Ад до́минум дэ́ум но́струм58», — прозвучали наконец последние слова молитвы. И во внезапно наступившей тишине вдруг раздался голос Робина:

     — Спускайся сюда, благочестивая девушка!

     * * *

     Робин стоял возле выхода, опершись о стену. Он был необычно бледен, и только на щеках у него горел странный яркий румянец, словно Гвен подкрасила их своими лицедейскими красками. Но красок у Гвен в запасах больше не было — это Орли знала точно. Вид Робина сейчас не просто тревожил ее — пугал.

     А со всех сторон Робина обступали незнакомые британцы — молодые парни и взрослые мужчины, по-разному одетые, с ленточками разных кланов, сплошь вооруженные. И, казалось, все они смотрели сейчас не на Робина, а на нее, на Орли, — кто с любопытством, кто настороженно, а кто и с плохо скрываемой угрозой.

     — Расскажи о чуде, девушка! — хриплым, незнакомым голосом распорядился Робин и закашлялся.

     Вроде договорились они с Робином обо всем заранее, всё обдумали, всё обсудили. Но как же трудно давался Орли этот рассказ! Мучительно борясь с не слушающимся, сопротивляющимся языком, она старательно излагала якобы виденный сон, выдуманный от начала до конца, и чувство вины становилось у нее всё сильнее и сильнее. Очень хотелось самой поверить в рассказываемое, но это никак не удавалось. Справиться с собой помогало лишь одно: непоколебимое доверие Робину. Раз он велел — значит, так надо, значит, другого выхода нет. Правда, когда рассказ дошел до явления образа святого Шорши из ветлы, стало намного легче: здесь врать уже не приходилось. И, странное дело, тут же переменилось и настроение слушателей: насупленные лица стали понемногу разглаживаться, кто-то даже заулыбался.

     — Благодарю тебя, благочестивая девушка! — торжественно произнес Робин, едва она закончила свой рассказ. — Храни же этот образ как подобает! — и протянул ей бронзово блеснувшую в свете масляной лампы фигурку.

     Приняв ее, Орли поклонилась Робину, перекрестилась. Отступила было назад — но толпа вдруг загудела. И тогда Орли, повинуясь вдруг охватившему ее озарению, вновь подошла к собравшимся вокруг Робина людям и двинулась мимо них, держа драгоценного рыцаря в вытянутой руке. Те благоговейно рассматривали его, набожно крестились.

     А Робин одобрительно кивнул ей украдкой, а затем возгласил:

     — Так помолимся же верному рабу Божьему и непобедимому мученику святому Шору!

     Потом все — и Робин, и хозяин заезжего дома, и двое поднявшихся из-за стола купцов-постояльцев, и те самые британцы — дружно читали молитву, и лишь одна Орли беззвучно шевелила губами, не смея произнести ни слова. Несчастную девушку раздирали противоречивые, никак не совмещавшиеся друг с другом чувства: она сразу и возмущалась устроенным Робином лицедейством, и восхищалась им. О том же, что натворила она сама, Орли и вовсе страшилась думать. Рассказывать про величайших святых небылицы и выдавать их за правду — прежде такое не могло присниться ей и в страшном сне.

     Опомнилась Орли, лишь когда незваные гости собрались уходить. Были они к тому времени совсем присмиревшие и смущенные, а их краснолицый предводитель напоследок даже пообещал хозяину привезти бочонок самого лучшего пива — в знак извинения за беспокойство. И покидали залу они тихо-тихо, чуть ли не на цыпочках.

     — Ну вот и всё, — устало улыбнулся Робин, едва за британцами закрылась дверь. — Налей-ка, почтенный Меррин ап Давет, нашей отважной Орли Ник-Кормак самую большую кружку...

     — Нет-нет, я не могу, — испуганно перебила Орли.

     — ...Парного молока: заслужила! — весело договорил Робин, подмигнул Орли — и вдруг снова закашлялся. Кашлял он долго, по его бледному свежевыбритому лбу крупными каплями катился пот.

     — Тебе бы самому молочка попить, Робин, — вздохнула Орли. — Теплое молоко — оно от кашля помогает.

     — Пустяки, — беспечно мотнул головой тот. — Дома отлежусь.

     * * *

     Как ни бодрился Робин, а лестницу он преодолел с большим трудом. Орли, поднимавшаяся следом, пыталась подставить ему плечо, но тот то ли этого не замечал, то ли просто упрямился. В середине пути он вдруг остановился и долго стоял, ухватившись за перила и тяжело дыша. Казалось, разговор с незваными гостями отнял у него последние остатки сил.

     Наверху Робина сразу же подхватили под руки ожидавшие возле лестницы Гвен и Катлин. Втроем с подоспевшей Орли они довели его до комнаты, уложили в постель — Робин рухнул на кровать прямо как был, в монашеской рясе. Этнин тут же склонилась над ним, приложила ухо к груди, замерла. Странно притихший мальчонка-сакс стоял возле кровати и смотрел на происходившее округленными то ли от удивления, то ли от страха глазами.

     А Орли как на лежащего Робина глянула, так и поникла совсем. Только и смогла вымолвить:

     — Ох, Робин...

     — Будет тебе! — скривился тот. — Говорю же: пустяки!

     А у нее уже и слезы на глаза навернулись. Еще немного — и разрыдалась бы, чего доброго, — да вмешалась Гвен: отправила ее на кухню вроде как за мятным отваром, а сама следом выскочила. А как обе очутились в коридоре, Гвен тотчас же взяла Орли в оборот.

     — Рассказывай! Что носом хлюпаешь?

     Орли крепилась, крепилась и все-таки не выдержала — всё, что наболело, на Гвен и обрушила.

     — Ох, покарает нас с Робином Господь! Мы же этим британцам с три короба вранья наговорили, и всё про святых — да еще и про каких! Может, оттого Робину хуже и сделалось?

     Подумала Гвен немного — да и рукой махнула. Сказала уверенно, словно аббатиса ученая, в богословии сведущая:

     — Брось, не выдумывай! Ничего страшного вы не сказали: не стал бы наш Робин кощунствовать. Уж он-то точно знает, что грех, а что нет: как-никак три года в монастыре проучился.

     Приободрилась было Орли — да ненадолго: тут же опять сникла, голову опустила. Прошептала тихонько:

     — Ох, Гвен! Робин-то, может, и не нагрешил, а я... Я же там такого языком намолола, о чем с Робином и не уговаривалась.

     Снова задумалась Гвен. И снова нашла, что сказать. Может, вышло и не особо утешительно — но всё лучше, чем ничего:

     — Знаешь что... А ты Робина сама спроси, грех то был или нет. — И, не дожидаясь от Орли ответа, Гвен строго добавила: — Вот что. Робина не оплакивай — живой он! И ему слез твоих совсем не надо. Поняла?

     Орли понуро кивнула, вздохнула, точно нашкодившая девчонка после материнской выволочки.

     А Гвен вдруг улыбнулась:

     — Ну вот и славно. А теперь пошли на кухню! Кто за нас мяту заварит?

     * * *

     С кухни Орли вернулась с кружкой дымящегося отвара в руке. Народа в Робиновой комнате к этому времени прибавилось: возле двери стоял сам хозяин заезжего дома. Робин выглядел получше: он по-прежнему оставался в кровати, но теперь уже не лежал беспомощно, а сидел, закутавшись в плед прямо поверх рясы, и что-то неторопливо рассказывал.

     При виде Орли Робин оживился. Подмигнул ей:

     — Эй, красавица, ты что куксишься? По́лно уже! Радоваться надо, плясать, песни петь!

     Тут Орли и опростоволосилась. Ей бы сейчас кружку Робину подать заботливо и улыбнуться ласково — а она всё те слова Гвен в голове вертела, никак не могла от них отрешиться. Вот и поступила Орли совсем глупо: кружку на стол поставила да и выболтала некстати:

     — Ох, Робин! Грешница я, выходит, великая. Я же наврала столько и про святого Патрика, и про святого Давида, и про святого Шоршу! Меня теперь ни они, ни Господь нипочем не простят!

     А тот внимательно посмотрел на нее — и вдруг фыркнул.

     — Скажешь тоже — великая грешница! Вот послушай-ка... Уж коль скоро я сейчас в этой святой рясе, — тут Робин простер к Орли руку в широченном черном рукаве, — так и быть, расскажу я тебе одну притчу, как и подобает служителю Господню.

     Орли растерянно кивнула, вздохнула.

     — Так вот, — Робин подмигнул ей, улыбнулся. — жил в далекой стороне один очень набожный человек. Кажется, Туми его звали — ну, Томос, значит. А места там были еще те: долина реки, заливные луга — летом для скота рай, да только люди — не коровы, а лето — не круглый год. И вот как-то раз по весне река сильно разлилась...

     Орли снова кивнула: что такое разливы Ли, в Иннишкарре все хорошо знали, о некоторых особенно разрушительных половодьях вспоминали годами.

     — Стала река заливать деревню, — продолжил Робин. — Да еще и разошлась не на шутку: того и гляди затопит совсем. Все, понятное дело, кинулись спасать самое дорогое: кто родню, кто пожитки, а кто себя любимого. И только Туми этот сидит дома и знай себе молится.

     — Молится? — недоверчиво переспросила удивленная Орли. — И больше совсем ничего не делает?

     — Ну да, — ухмыльнулся Робин. — Один добрый фермер мимо на лодке проплывал — увидел бедолагу, не утерпел, крикнул ему:

     — Забирайся ко мне в лодку, Туми: потонешь!

     — А Туми ему и отвечает: «Меня святой Давид спасет», — да так в доме и остался. Потом второй фермер мимо проплыл — тоже Туми к себе позвал, потом и третий. А Туми в ответ лишь одно талдычет: «Меня святой Давид спасет», — тут Робин кашлянул и надолго замолчал.

     — Ну и? — не утерпев, встрял хозяин.

     — Ну и утонул Туми, — скорбно ответил Робин.

     Орли разочарованного вздохнула: так увлекательно история начиналась и так предсказуемо закончилась!

     А Робин вдруг подмигнул ей да и продолжил рассказ:

     — Только это еще не всё — не надейся, красавица! Он еще и на том свете с самим святым Давидом ругаться вздумал!

     — Это как? — ошеломленно переспросила совсем сбитая с толку Орли.

     — А вот так, — Робин хитро ухмыльнулся. — Явился к нему, руки в бока упер, да и говорит: я тебе молился-молился, так что же ты меня не спас, Дави?

     — А тот? — Орли всплеснула руками, ахнула.

     Робин посмотрел на нее, хохотнул, кашлянул — и наконец завершил рассказ:

     — А тот на него посмотрел, плечами пожал, да и говорит: «Ну и болван же ты, Туми! Я тебе три лодки одну за другой присылал, а ты ото всех отказался!»

     Воцарилась тишина. Некоторое время слушатели ошарашенно молчали. А потом вдруг хозяин покатился со смеху — и не он один. Не удержавшись, звонко расхохоталась Гвен. Прыснула в кулачок Санни. Смущенно хихикнула Этнин. Даже старая Катлин — и та заулыбалась. И только маленький сакс, должно быть, не понявший ни слова, недоуменно смотрел то на Робина, то на Гвен и хмурился.

     А Робин перевел дух, глянул на Орли и вдруг назидательно произнес:

     — А я притчу эту вот к чему рассказал. Мне ее, между прочим, в свое время сама леди Хранительница поведала — а она просто так словами не бросается. Так вот, красавица! Ты как раз такой лодочницей и побывала — самими святыми Патриком, Давидом и Шором присланной невинным людям во спасение.

     И, хитро посмотрев на растерянно хлопающую глазами Орли, он закончил:

     — И вообще, подожди до ночи: может, они тебе и правда во сне явятся да еще и похвалят!

     * * *

     Пока Робин рассказывал притчу, мятный отвар, конечно же, совсем остыл. Спохватившись, Орли заторопилась на кухню — за новой кружкой. Танька посмотрела на нее с недоумением: срочной нужды в отваре сейчас не было. Однако, подумав, она все-таки решила составить подруге компанию — и заодно чуточку отдохнуть.

     А Танька и правда устала. Всю вторую половину дня она сбивалась с ног, мечась между двумя больными — Робином и Беорном. Мальчонка больше не прятался, не шарахался от сиды, однако посматривал на нее по-прежнему с опаской. И все-таки Танька была довольна: как бы то ни было, а она сумела и осмотреть ему лодыжку, и перебинтовать, да еще и по всем правилам, как учил отец. Теперь за ногу Беорна она была более или менее спокойна. Конечно, повреждение связок — штука неприятная, но по крайней мере это не перелом и уж точно не показавшаяся ей сначала гангрена!

     А вот с Робином дело обстояло хуже. Таньке упорно мерещились хрипы в его легких. До конца в пневмонии она уверена не была, но беспокоилась изрядно. Как же жалела она, что не попросила в свое время тетю Бриану научить ее искусству простукивания грудной клетки! Радовало лишь одно: сейчас Робин опять лежал в теплой постели, вдали от сквозняков.

     Спускаясь по лестнице следом за Орли, Танька привычно вслушивалась в доносившиеся со всех сторон звуки. Звуков было много: заезжий дом, взбудораженный недавними событиями, бодрствовал, словно за окном был ясный день, а не поздний вечер. Из залы раздавался недовольный голос хозяина: тот вовсю распекал объявившегося лишь на ночь глядя охранника. Там же, внизу, два незнакомых мужских голоса со странным, похожим на думнонский, но все-таки чуть другим выговором бурно обсуждали чудесное явление ирландской девушке трех святых разом. Сначала Танька недоумевала, потом вспомнила недавнее покаяние Орли и веселую Робинову притчу. Сопоставила одно с другим и невольно улыбнулась: как же просто разрешилась эта загадка!

     Позади за дверью степенно беседовали господин Эрк и ирландский монах: те, похоже, наконец поладили друг с другом. Робин что-то весело рассказывал по-саксонски, в речь его то и дело врывался звонкий голосок Беорна.

     Потом дверь вдруг скрежетнула, послышались тихие шаркающие шаги. Обернувшись, Танька увидела старую хозяйку заезжего дома, госпожу Катлин: та, держа перед собой фонарь, неторопливо брела по коридору в сторону лестницы. Не задумываясь, Танька кивнула ей. Госпожа Катлин не ответила — скорее всего, просто не увидела ее в полумраке. Отчего-то смутившись, Танька ускорилась, быстро преодолела оставшиеся ступеньки — и едва не налетела на замешкавшуюся внизу Орли. Тут вдруг смущение у нее сменилось тревогой. Что́ не поделила Орли с госпожой Катлин, Танька не понимала напрочь — но неладное заприметила уже давно. Очень уж упорно избегала подруга общества здешней хозяйки. Ох, только бы та не заявилась на кухню: встретится с ней Орли — опять будет прятать глаза да дуться!

     Тревога Танькина оказалась сразу и ненапрасной, и напрасной. Ненапрасной — потому что госпожа Катлин и правда вскоре пришла на кухню. Напрасной — потому что ничего страшного в итоге не произошло. Войдя в дверь, госпожа Катлин остановилась сразу за порогом. Некоторое время она терпеливо наблюдала, как девушки безуспешно пытались раздуть огонь, потом не утерпела: отыскала на полке мешочек с огнивом, подошла к очагу. Сказала, пряча улыбку:

     — Дайте-ка я попробую, — и чиркнула кресалом о кремень.

     Разгорелось пламя быстро — словно очаг только и дожидался хозяйки. Ставя котелок на огонь, Орли торопливо проговорила, отводя глаза:

     — Спасибо вам большое, почтенная Катлин Ник-Ниалл.

     Катлин посмотрела на нее, покивала — и вдруг хмыкнула:

     — А я вот всё жду, девочка, когда ты от меня как от чумной шарахаться перестанешь.

     Глянула Орли на старую Катлин — и вдруг ощутила, как щеки у нее полыхнули огнем.

     — Да я не прячусь, почтенная Катлин Ник-Ниалл, — промямлила она смущенно.

     Та в ответ улыбнулась:

     — Вот и правильно. Помни, девочка: у нас в Думнонии все гаэлы, и Дал Каш, и И Лахан, — родичи и друзья, — и продолжила, словно подслушав ее мысли: — На Битека, на дурачка того, ты не смотри: пришлый он, северянин. Северным бриттам старые обиды до сих пор глаза застят. А тут, в Думнонии, мы все вместе с саксами воевали, кто из какого народа да из какого клана, не разбирали... — Катлин задумалась, вздохнула. А потом вдруг спросила во все глаза смотревшую на нее Орли: — Ты слышала о «Бригите», девочка?

     — О Бригите? — Орли, еще не отрешившаяся от молитвенного настроения, поспешно перекрестилась, закивала.

     — Нет-нет, — улыбнулась Катлин. — Не о той славной святой, в честь которой на Имболк плетут кресты из тростника. О куррахе, который звался ее именем. На мачте которого поднимали полотнище с гаэльской арфой — говорят, ее вышила сама Хранительница!

     Орли удивленно посмотрела на Катлин, помотала головой.

     — Эх, — улыбнулась старая ирландка. — Ну вот что с вас, с жителей Корки, взять? Небось, и моря-то в детстве не видела, разве что свой Лох-Махон... — Катлин прикрыла глаза, задумалась.

     Орли едва сдержала вздох. По правде говоря, она Лох-Махон видела лишь два раза в жизни: первый — когда с отцом и братьями отвозили зерно на прибрежную мельницу, а второй — когда уплывали в Британию. Но признаваться в этом Орли не стала, промолчала.

     — А у меня брат ходил на «Бригите», — продолжила Катлин. — Нэсан О'Лахан, правая рука капитана Брэндана О'Десси, — когда-то оба эти имени знало здесь всё побережье, — старая ирландка вздохнула, перевела дух. — Там все моряки были гаэлы с британского побережья — почитай одни Дал Каш, лишь трое из нашего клана. Двадцать человек в команде — «Бригита» большой был куррах, не чета прежним. Три года ходила «Бригита» вдоль камбрийских и думнонских берегов, защищала купцов от морских разбойников. А на четвертый год в Довр Каррек заявились три фризских когга, полные саксонских воинов, и «Бригита» вышла им навстречу, чтобы преградить путь в Фалу.

     Орли посмотрела на Катлин с недоумением. Переспросила:

     — В Фалу? Это что, крепость какая-то?

     — Фала — это река у нас в Керниу, — покачала головой Катлин. — У ее устья давно уже живут И Лахан — рыбачат, скот разводят. Деревни у них там прежде, до войны, богатые были, большие, людные... — тут она печально вздохнула.

     А Орли, конечно, сразу вспомнила свою запустевшую, превратившуюся в хутор, а потом и вовсе оставленную Иннишкарру. Вспомнила — и зачем-то спросила, хотя и без того всё поняла:

     — Наверное, все мужчины ушли воевать?

     — Так и было, — согласилась Катлин. — И не только мужчины, многие женщины тоже. Почитай, одни детишки со стариками в деревнях и остались. Явись туда саксы — пришлось бы всё бросать врагу на разорение — и дома́, и скот, и куррахи рыбацкие. И как потом зимовать?

     — Да понимаю я, — Орли печально кивнула, вздохнула.

     — Вот и Брэндан, и Нэсан, и вся их команда, — продолжила рассказ Катлин, — они тоже понимали. Могли ведь уйти от коггов запросто: фризы таких парусов, как у «Бригиты», тогда еще не ставили. Но не ушли, приняли бой ради этих детишек. Один когг утопили, с двумя другими сцепились бортами. Саксов на них положили видимо-невидимо — но и сами сложили головы все до единого. Двое мальчишек тогда неподалеку на берегу оказались — так те потом рассказывали, что вода вокруг кораблей была красная от крови. А уцелевшие саксы на берег уже не сунулись, ушли ни с чем.

     Катлин посмотрела на Орли, чуть помолчала, потом улыбнулась.

     — Вот с тех пор и стали Дал Каш роднёй для всех И Лахан, что живут на думнонском побережье.

     А Орли стояла перед Катлин с опущенной головой, и щеки у нее даже не горели — пылали.

     — Так вы всё это сами видели, почтенная Катлин Ник-Ниалл? — тихо прошептала она.

     В ответ Катлин покачала головой:

     — Я родом из-под Босталека — это далеко от тех мест. Но слухами земля полнится.

     Орли смотрела на старую ирландку и молчала. Судьба неведомого курраха с именем древней богини и великой святой, хотя и тронула ее, все равно казалась чем-то далеким. А вот почтенная Катлин — та была рядом. Выпала же ей доля: знать о гибели брата только из слухов — и на похоронах не побывать, и даже могилку его не увидеть! А с другой стороны, кого таким удивишь? Вот что́ сама Орли знает, например, о Кормаккане и о Савин? Может ведь статься, что тех тоже давным-давно уже нет в живых... Захотелось вдруг рассказать Катлин о своих братишке и сестренке, поделиться давней бедой. Однако сдержалась Орли, лишь вздохнула тихонько. Почтенной Катлин и своего горя хватает, так зачем ей еще и чужое?

     А Катлин, должно быть, поняла ее вздох по-своему. Посмотрела она на Орли, кивнула едва заметно и промолвила с затаенной печалью:

     — Давно это было, девочка. Теперь уже отболело.

     * * *

     Так они и разговорились. Сначала вели речь больше о грустном: о саксонской войне да о мунстерских распрях. Потом как-то неприметно переключились на их путешествие по Британии. Рассказывая об увиденном и пережитом за дорогу, Орли всё время боялась сболтнуть что-нибудь лишнее. По правде говоря, она не особенно понимала, о чем именно ей лучше промолчать, но подвести друзей очень боялась. Оттого и не рассказала Орли почтенной Катлин ни о похищении Санни саксами, ни о пленении Этнин злой королевой, ни о злополучном нарушенном гейсе. Наверное, она и вовсе не стала бы говорить, кто такие Этнин и Санни, да Катлин, как оказалось, об этом уже знала от Робина.

     Тем временем Этнин тихо, как мышка, возилась с отваром: помешивала его, что-то шепотом отсчитывала. В беседу сида не вмешивалась, и лишь по ее приподнятому и чуть подрагивающему уху Орли догадывалась: слушает их Этнин, да еще и как внимательно! А разговор между тем плавно перетек к приятным для Орли воспоминаниям — о детстве, о родном доме, о милой сердцу Иннишкарре — и она позабыла обо всех невзгодах.

     Остаток вечера Орли разве что не пела от счастья, до того было ей хорошо. Она и правда чувствовала себя словно в гостях у родни. Давно согрелся мятный отвар, давно Этнин унесла его наверх, Робину, а они с почтенной Катлин Ник-Ниалл всё сидели и сидели вдвоем в опустевшей зале, болтая о том о сем, как старые подруги. Спохватились они, лишь когда голоса наверху затихли, а в лампе почти догорело масло.

     А потом, во сне, Орли явились трое великих святых: Патрик, Давид и Шорша — и даже не подумали упрекать ее во вранье. Наоборот, святые еще и похвалили ее за находчивость — как раз по Робиновым словам всё и вышло.

     Глава 41. Раздрай

     Танька, как всегда, прободрствовала до глубокой ночи. Сидя у окна, она задумчиво листала дневник, но так и не добавила в него ни одной новой строчки. Мысли ее были так далеки от загадок природы! Из головы не уходил рассказ госпожи Катлин. Воображение рисовало Таньке сторожевую яхту, похожую на заходившие иногда в гавань Кер-Сиди «Анье» и «Гвендолин»: быстроходную, со стремительными обводами, с похожими на крылья треугольными парусами. Как вороны раненую чайку, яхту окружили вражеские корабли — Танька, никогда не видевшая фризских коггов, представляла их себе чем-то вроде знакомых ей по рассказам Олафа скандинавских карви — приземистых, под квадратными парусами, ощетинившихся многочисленными веслами. Когги-карви нападали на яхту, на ирландских моряков сыпались многочисленные стрелы — а с берега взволнованно наблюдали за боем двое похожих на Беорна мальчишек, и с ними вместе почему-то была еще рыжая девчонка с заостренными ушами. Картина виделась до того яркой, до того живой, что сердце у Таньки то замирало, то, наоборот, начинало учащенно биться.

     В конце концов Танька все-таки забралась в постель, но сон к ней упорно не приходил. Забылась она, должно быть, перед самым рассветом и спала совсем недолго. А поутру после недолгих сборов путешественники продолжили свой путь — уже всемером. В фургоне стало одним человеком больше: теперь с ними ехал еще и Беорн. Ну не могла оставить его Гвен в Кер-Тамаре, пусть даже Катлин обещала за ним присмотреть. Да и Эрк тоже был не против — так к чему бежать от судьбы? А что не было сейчас у них в Керниу постоянного пристанища, ну так дом — дело наживное, а на худой конец, привыкать ли лицедеям к кочевой жизни?

     Таньку, конечно, мучили сомнения. Ей, прожившей всю жизнь в Жилой башне, бродячая актерская жизнь казалась совсем неподходящей для ребенка: вот как быть, например, со школой? Но спорить с Гвен и Эрком она не осмелилась: лучшего-то предложить тоже не могла. Разве что можно было бы поговорить о Беорне с мамой — так когда они еще увидятся?

     А сам Беорн, отправившись в дорогу, казалось, позабыл обо всех недавних невзгодах. Устроившись рядом с Гвен на облучке, он вертел головой, смотрел по сторонам сияющими от восторга глазами и поначалу беспрестанно задавал ей вопрос за вопросом, так что та не успевала отвечать. Впрочем, довольно быстро Гвен сумела завладеть его вниманием, и теперь она разыгрывала перед Беорном целое представление в лицах, а тот самозабвенно внимал, приоткрыв рот от восторга, и если и перебивал рассказчицу, то лишь изредка.

     Конечно, разговаривали Гвен и Беорн между собой по-саксонски, и Танька не понимала ни слова. По правде говоря, это ее огорчало. Наверняка ведь Гвен рассказывала маленькому саксу что-то интересное — может, вспоминала о своих лицедейских странствиях, а может, развлекала его старинными преданиями. Вот бы тоже послушать эти рассказы, отвлечься от беспокойных событий вчерашнего дня — но увы! Хуже того, отрывистые звуки саксонского языка упорно напоминали Таньке о злобном Фиске и вероломной королеве Альхфлед, не давали ей забыть недавний плен. Конечно, это никуда не годилось: понятно же, что на одном и том же языке могли говорить и страшный злодей, и славный добрый человек, и вообще, это ведь родной язык Беорна, Санни, принца Кердика!

     Вспомнив принца, Танька вдруг почувствовала, что к щекам ее приливает кровь. Странным образом в ее голове переплелись смущение и глупая, совсем детская радость. Смущение — от невольного, но все равно самого настоящего обмана, который она так и не успела исправить. Радость — оттого, что мамины рассказы о Срединной Земле нежданно-негаданно стали оживать наяву. Как же это было здорово — увидеть самое что ни на есть настоящее знамя Рохана над высокой островерхой крышей, пусть даже не королевского дворца, а всего лишь фермерского дома, а потом еще и познакомиться с мальчиком, носящим имя Беорн, совсем как добрый оборотень-медведь из тех рассказов!

     Между тем фургон бодро катил по узкой, но наезженной дороге, вившейся между пологих холмов. То ли Гвен слукавила, то ли память подвела ее, но лесов в этих краях оказалось если и больше, чем по тут сторону Тамара, то ненамного. Пустоши и в самом деле часто сменялись дубовыми перелесками, но те всегда быстро заканчивались, и вдоль дороги опять тянулись и тянулись бесконечные поля побуревшего вереска и все еще зеленой, но уже потерявшей летнюю яркость травы. А однажды перед очередным подъемом Гвен свернула на обочину, и они долго стояли, пропуская бредущую навстречу длинную вереницу запряженных длиннорогими волами подвод, полных темно-бурых, тускло поблескивавших под лучами утреннего солнца камешков — местной оловянной руды. Прильнув к щели в пологе, Танька самозабвенно наблюдала, как могучие животные, поматывая низко опущенными лобастыми головами, неторопливо, но упорно тянули тяжелый груз, как перекатывались мускулы под их палевыми лоснящимися шкурами. Опершись на борт, рядом замерла Орли: та тоже увлеклась зрелищем и смотрела на бредущий караван не отрываясь. Вопреки обыкновению, сейчас Орли была тиха и молчалива. Зато маленький Беорн, по-прежнему сидевший на облучке, не умолкал ни на миг, забрасывая Гвен вопросами.

     Остальные — Робин, Санни, господин Эрк — как улеглись по полкам еще в Кер-Тамаре, так больше и не поднимались. С самого дальнего ложа доносилось тихое похрапывание: господин Эрк безмятежно спал. Робин лежал на нижней полке, обыкновенно занимавшейся Гвен, и, похоже, дремал. Дыхание его по-прежнему казалось Таньке подозрительно шумным, тяжелым. Однако за дорогу Робин все-таки ни разу не кашлянул, и это обнадеживало. Зато Санни спала беспокойно: бормотала что-то по-саксонски, металась, вскрикивала.

     Едва лишь их миновала последняя подвода, Гвен тронула вожжи, чмокнула губами — не стала даже дожидаться, пока уляжется дорожная пыль. Улыбнулась Таньке:

     — Поехали! Надо бы засветло успеть.

     * * *

     Сейчас они держали путь в Босвену. Гвен, не получавшая известий из дома уже много лет, все-таки надеялась найти там кого-нибудь из родни. Втайне она волновалась: не знала, как те ее встретят. Кажется, никто, кроме покойного отца, не был доволен ее замужеством, ее странным выбором. Но ведь это все равно был ее родной клан — совсем маленький, почти выбитый на саксонской войне, так и не оправившийся от потерь, зато ставший как никогда сплоченным. «Пусть нас мало, пусть мы бедны, но зато мы, слава богу, Плант-Гурги», — то и дело слышала Гвен в детстве от родственников. Оттого и верила она, хоть и числилась давным-давно уже не в Плант-Гурги, а в Вилис-Румонах, что не отвернется клан от своей отпавшей веточки, что поможет найти хотя бы временное пристанище ее нынешней маленькой семье. Да и просто хотелось после долгих лет разлуки очутиться на улочках родного городка, полюбоваться с высокого холма на тучи, клубящиеся над темной бугристой вершиной Бронн-Веннели — и непременно хотя бы украдкой бросить взгляд на дом своего детства.

     Вспомнив родные места, Гвен тихонько вздохнула. Каким-то стал ее город за столько лет разлуки? Может, и не отыщет она в нем своего дома, и вообще не узнает Босвены, как не узнала уже ни Кер-Уска, ни Кер-Тамара — вроде бы похорошевших, разросшихся, но ставших совсем другими, совсем чужими. Эх, прав был, похоже, Эрк, рассуждая о всё время меняющихся городах и вечных, неизменных дорогах. Впрочем, кажется, теперь в Керниу даже дороги изменились — стали шире, прямее, оживленнее. Неужели из прежнего здесь остались лишь холмы да вересковые пустоши?

     А потом Гвен посмотрела на прикорнувшего у нее на коленях Беорна — и вдруг улыбнулась. Вот же оно, счастье, посапывает доверчиво рядом — что тебе еще надо, Гвеног? А всяким дурацким мечтам о родных местах и правда лучше не предаваться — чтобы не разочароваться потом. И вообще, кто будет следить за дорогой? Не ровен час, начнутся ухабы — а ну как колесо застрянет или, того хуже, лошадь ногу повредит!

     Несмотря на многие годы кочевой жизни, долгих путешествий Гвен не любила. А уж нынешняя дорога выдалась для нее если не самым трудной, то уж точно самой беспокойной. Все эти дни Гвен только и делала, что тревожилась — сначала за слегшую от странной сидовской болезни Этайн, а теперь вот сразу и за Робина, и за Беорна. Волновалась она еще и за мужа — и добро бы дело было только в его больной спине! За последние годы Эрк вообще изрядно переменился: прежде веселый и общительный, он как-то неприметно сделался задумчивым и рассеянным, с головой погрузившись в мир песен, сказок и странных мечтаний. До ночного разговора с сидой Гвен даже подозревала, что Эрк все-таки отыскал своих родичей-фэйри, и очень этого боялась: ох, как бы те не сманили его к себе! Но и разговор успокоил ее лишь ненадолго. Теперь в странностях мужа ей стали чудиться признаки надвигающейся старости — и это пуга́ло ничуть не меньше.

     А вот вчерашнее вторжение разгневанной толпы в заезжий дом, как ни странно, почти прошло мимо ее сознания. Сейчас, оглядываясь назад, Гвен даже удивлялась этому. Может быть, она тогда была просто слишком занята, разрываясь между заботами о Робине и о мальчике? Но как же все-таки хорошо, что с ножкой у Беорна не случилось ничего по-настоящему опасного! Так ведь говорит леди Этайн, а она и лекарскому делу обучена, и лгать точно не станет. Значит, ножка, бог даст, заживет быстро. Уж Гвен-то об этом позаботится — будет делать все, как велит сида: и перебинтовывать, и прогревать, и растирать — а от себя еще и добавит горячие молитвы святому Петроку. А еще бы надо мальчика основательно подкормить, а то он совсем кожа да кости, а еще — подумать об обновках: не ходить же ему и дальше в одной рваной рубашке!.. Тут Гвен вдруг поймала себя на нехорошей, малодушной мысли: да она же совсем не хочет ехать дальше Босвены — больше того, даже страшится думать о таком. А как же тогда Кер-Бран, как же Робин, как же Мэйрион? Ужаснувшись, Гвен поспешно погнала зловредную мысль прочь. Рано, в конце концов, думать еще о Кер-Бране: тут дай бог хотя бы до Босвены добраться без приключений! А как уж оно сложится дальше — там видно будет.

     * * *

     После очередного подъема дорога совсем испортилась: стала узкой, покрылась многочисленными ямами и буграми. Теперь фургон то и дело подбрасывало на рытвинах, он раскачивался из стороны в сторону, а под полкой Робина что-то звякало и перекатывалось. Недовольно пробурчав что-то спросонья, приподнялся на постели господин Эрк, зашевелилась просыпающаяся Санни. И только Робин по-прежнему неподвижно лежал на спине, и лишь по изменившемуся, ставшему сбивчивым, дыханию можно было догадаться, что он тоже проснулся.

     — Как вы, господин Робин? — Танька склонилась над больным, осторожно потрогала ладонью его лоб. Тот оказался сухим и горячим.

     — А, это ты, добрая леди, — Робин открыл глаза, улыбнулся. — Славно все-таки вчера мы с ирландкой над кер-тамарцами подшутили… А сейчас-то где едем?

     — Не знаю, господин Робин, — Танька виновато пожала плечами. — Я же здесь в первый раз. Но я узна́ю, подождите!

     Не дожидаясь ответа, она тут же поспешила выглянуть из-под полога наружу. И первым делом осмотрелась по сторонам, заодно по сидовскому обыкновению внимательно вслушиваясь в окружающие звуки.

     Звуки были обычные дорожные: скрип и постукивание колес, цокот копыт, хлопанье матерчатого полога, посвисты встречного ветерка. Окрестный пейзаж тоже особо не изменился. Вокруг по-прежнему простиралась покрытая осенним побуревшим вереском равнина, чуть позади слева в отдалении виднелась окруженная высокой стеной группа белых бриттских домиков под круглыми шляпками островерхих крыш, а справа, уходя за горизонт, тянулась темная цепь пологих холмов.

     Гвен тихо, вполголоса рассказывала что-то прижавшемуся к ней Беорну, и саксонские слова звучали у нее удивительно мягко и напевно — может быть, из-за бриттского выговора? Прерывать ее увлеченное повествование было жалко, но, поколебавшись, Танька все-таки решилась:

     — Госпожа Гвен, госпожа Гвен!

     Та оборвала рассказ, что-то ободряюще шепнула испуганно вздрогнувшему Беорну, обернулась.

     — Леди?..

     — Робин проснулся. Спрашивает, где едем.

     — Поворот на Ланнвенек миновали, — отозвалась Гвен. — Бог даст, скоро Плашу проедем, — и поспешно спросила: — Робин-то — как он там?

     — Жар у него, — грустно ответила Танька.

     Гвен сразу помрачнела, спросила настороженно:

     — Сильный?

     — Я не знаю, госпожа Гвен. Боюсь, не пневмония ли… — Танька запнулась, поспешно исправилась: — Не застудил ли он легкие. Его бы к тете Бриане в Кер-Сиди... — и снова осеклась. Легко сказать, в Кер-Сиди — а ехать-то до него сколько дней!

     — В Кер-Бран надо. Мэйрион точно поможет, — как-то очень торопливо, но вроде бы уверенно откликнулась Гвен. — К ней там все местные фермеры лечиться ходят. Она хорошая лекарка, знающая. А если что — наймем у ирландцев куррах: морем-то от Керниу до Глентуи рукой подать.

     Танька растерянно кивнула. Вообще-то упоминание Мэйрион как лекарки ее удивило: вот про Мэйрион — предводительницу восставших бриттов — она слышала, про Мэйрион — мамину ученицу — тоже. Мамину — но не дедушки Эмриса, не папину, не тети Брианы. Не могла же мама учить Мэйрион тому, в чем сама не разбиралась! Спорить с Гвен Танька не решилась, однако ей сделалось очень тревожно.

     Виду, впрочем, она сумела не подать: нырнув под полог, вполне бодро отрапортовала Робину:

     — Госпожа Гвен говорит, к Плаше подъезжаем.

     Тот в ответ удивленно хмыкнул:

     — К Плаше? Ишь ты, быстро гонит, — и, вдруг подмигнув ей, спросил: — Ну как, Бронн-Веннели углядела?

     — Бронн-Веннели? — ахнула Танька и тут же помотала головой. Та самая гора, о которой когда-то так поэтично рассказывала Гвен: слезы Дон, гробницы древних королей... А она со всеми этими заботами и тревогами чуть про нее и не забыла!

     — Выгляни, — улыбнулся Робин. — Пропустишь — потом жалеть будешь. Направо посмотри и чуть вперед. Он высоченный — не перепутаешь.

     Благодарно кивнув, Танька торопливо устремилась к пологу. В воображении ее уже вовсю рисовалась огромная, величественная, закрывающая половину горизонта гора… Однако, высунувшись наружу, она, к разочарованию своему, увидела лишь знакомую цепь далеких холмов. Пришлось опять тревожить Гвен, отвлекать ее от разговора с Беорном:

     — Госпожа Гвен, а где Бронн-Веннели?

     — Ой! — смущенно покраснев, Гвен повернулась к Таньке. — Как же я позабыла-то? Да вот же он — вон там, впереди! — и показала рукой.

     Танька посмотрела в ту сторону — и едва сдержала вздох разочарования. Прославленный Бронн-Веннели оказался всего лишь холмом, пусть и высоким, но вытянутым и пологим: ни крутых склонов, ни вздымающейся выше облаков острой вершины, ни ослепительно-белой, искрящейся под солнечными лучами снеговой шапки. Словно огромная спящая собака, растянулся он среди бескрайней унылой пустоши, печально отвернув морду от дороги; Таньке даже почудились два вислых уха, распластанных по покрытой зеленовато-бурым отцветшим вереском земле. Нет, по-своему, конечно, Бронн-Веннели был интересен и даже притягателен — особенно если вспомнить про прячущиеся где-то на его вершине таинственные древние гробницы. И все-таки это было совсем не то, что она ожидала увидеть!

     — Выходит, Босвена скоро? — нарушила Танька молчание, в основном чтобы сгладить навалившееся вдруг чувство неловкости.

     Гвен покачала головой:

     — Разве что к закату успеем. Лошади устали — скоро придется вставать на отдых.

     * * *

     До Кер-Тамара скрибоны добрались ближе к полудню. Еще подъезжая к мосту через Тамар, Кей почувствовал неладное. От ближнего предместья несло тревожным запахом свежей гари, совсем не похожим на уютный торфяной аромат мирного очага. Где-то неподалеку две женщины перекликались по-гаэльски, перемежая причитания проклятьями. А за мостом Кей вдруг ощутил прямо-таки разлитые в воздухе напряженность и подозрительность. Она была во всем — и в долгом разговоре леди Эмлин с неприветливыми хмурыми стражниками, остановившими их сразу на съезде, и в вымученной усталой улыбке хозяина заезжего дома, и в мрачных косых взглядах посетителей пиршественной залы.

     Разобраться в происходящем скрибонам удалось не сразу. Идрис попытался было разузнать здешние новости у одного из гостей, немолодого армориканца купеческого вида, но тот отделался ничего не значащими вежливыми фразами. Отмалчивался и хозяин. Наконец Эмлин сумела разговорить мать хозяина, пожилую женщину, носившую возле ворота черно-белую ленточку думнонского клана Вилис-Клезек, однако произносившую бриттские слова с легким гаэльским акцентом. Тут-то всё и разъяснилось. Почтенная Катлин верх Ниалл — так она представилась — поведала о бурных событиях вчерашнего вечера: и о чудом обошедшемся без жертв ирландском погроме, и о непрошеном визите толпы разгоряченных шахтеров в заезжий дом, и о том, как удачно оказавшийся здесь старый приятель ее покойного мужа, Хродберт из Кер-Брана, сумел их ловко успокоить, а храбрая молоденькая десси ему помогла. Сиду госпожа Катлин упомянула тоже, но как-то совсем уж мимоходом, словно и прежде она только и делала, что принимала в гостях холмовой народ. И все-таки в ее рассказе было кое-что важное и обнадеживающее: почтенная Катлин ни словом не обмолвилась о болезни леди Этайн. Выходит, та поправилась?

     Однако успокаиваться все равно не приходилось. Во-первых, догадки догадками, а ничего определенного о здоровье Этайн они так и не узнали. Во-вторых, не было ответа на самый главный вопрос: куда все-таки везли ее гистрионы? Конечно, Керниу — страна совсем крошечная, но и в ней нетрудно затеряться.

     Устроившись в свободной комнате на втором этаже, скрибоны устроили подобие военного совета. Расстелив на столе «большое подобие» — подробную карту юга Британии, предусмотрительно взятую в дорогу Эмлин, — они долго изучали его, рассматривали отмеченные на нем дороги и селения — и долго спорили. Прийти к общему мнению поначалу никак не удавалось. Тревор настаивал: Тинтагель. Это походило на правду: именно оттуда начинался морской путь в Глентуи. С Тревором вроде бы соглашался и Идрис, хотя и не без колебаний. А вот Кей полагал иначе: Кер-Бран, и только! Куда еще, кроме как к Робину в гости, могла поехать любопытная юная леди, наслушавшаяся историй о его плутовских выходках?

     Эмлин слушала остальных и благоразумно молчала. Вмешиваться в спор раньше времени она не хотела: опасалась навязать остальным свое мнение. По правде сказать, сама она была скорее на стороне Кея — с той лишь разницей, что полагала, что интерес Этайн склонялся больше к подвигам Мэйрион, нежели к проделкам Робина. Однако свой резон был и в доводах Тревора: выбираться из здешних краев, с учетом того, что творилось сейчас в Мерсии, было разумнее всего именно морем.

     Рассматривая тянувшиеся от Кер-Тамара тоненькие извилистые ниточки дорог, Эмлин хмурилась. Эх, нет бы пути на Кер-Бран и на Тинтагель расходились хотя бы в Босвене: тогда бы оставалась надежда догнать фургон раньше. Но развилка отыскалась совсем неподалеку от Кер-Тамара, возле какой-то маленькой деревеньки под названием Ланнстефан. Гистрионы, выехавшие из города на рассвете, конечно, должны были ее уже давным-давно миновать. Так что оставалось лишь одно: разделиться. Пусть Тревор и Идрис отправляются в Тинтагель — ну а им с Кеем придется ехать в Кер-Бран вдвоем.

     Так Эмлин в итоге и предложила. Возражений ни у кого не нашлось.

     * * *

     Гвен больше не торопила лошадей. Те замедлили ход и теперь неспешно влекли фургон по бугристой немощеной дороге. Вскоре миновали бриттскую деревеньку — явно старинную, окруженную посеревшим от времени высоким забором, из-за которого виднелись бурые заостренные колпаки крыш. Сразу за деревней у дороги паслось большое стадо короткошерстных рыжевато-серых овец, и когда фургон поравнялся с ним, сидевший на земле мальчонка-пастушок вдруг поднялся и приветливо помахал рукой. Затем начался спуск, и впереди заблестела вода: дорогу пересекал узкий извилистый ручей.

     Перед самым бродом Гвен отвернула на обочину. Кивнула Таньке, улыбнулась:

     — Ну вот и лошадкам водопой. Здесь и встанем, — и опять принялась что-то растолковывать Беорну на саксонском.

     Как Гвен и обещала, привал получился долгим. Пока распряженные лошади задумчиво бродили среди чахлой буро-зеленой травы, а потом, зайдя в ручей по колено, долго отпивались мутноватой взбаламученной водой, солнце успело преодолеть середину дневного пути. Воздух к этому времени основательно прогрелся, стало по-летнему жарко. В прибрежной траве застрекотали кузнечики: сначала тишину нарушил один певец, затем к нему робко присоединился другой, потом набрался смелости и подал голос третий, а потом зазвенел-заголосил целый хор — громкий, напористый, неугомонный. К стрекоту кузнечиков присоединились и другие звуки: издалека, со стороны Бронн-Веннели, доносился жалобный протяжный крик канюка, над ручьем, потрескивая крыльями, носилась громадная черная в синих пятнышках стрекоза, а прямо перед глазами у Таньки с тонким пронзительным жужжанием неподвижно зависла в воздухе муха, большая и полосатая, как оса. Теплый ветерок доносил с пустоши терпкий запах отцветающего вереска. Небо почти расчистилось, лишь на западе возле самого горизонта виднелась полоска далеких облаков.

     Распряженный фургон стоял, чуть накренясь, возле дороги, вплотную к торчавшему из земли большому серому камню. Неподалеку от него вдоль берега ручья прогуливались Гвен и Беорн. Мальчик что-то увлеченно, взахлеб рассказывал, показывая рукой на отбрасывающую слепящие солнечные блики воду. Гвен то переспрашивала его, то принималась что-то неторопливо, обстоятельно растолковывать, то молча внимательно слушала, изредка кивая или покачивая головой. На облучке фургона устроилась Орли: разложив на коленях старый Робинов плед, она сосредоточенно орудовала иглой — зашивала в нем дыру. Рядом уютно расположился господин Эрк. С задумчивым видом он вырисовывал пером в потрепанной бумажной тетради крупные округлые буквы.

     А Танька стояла возле фургона, прислонившись к покрытому дорожной пылью борту, жмурилась от бивших ей в глаза ярких солнечных лучей и мучительно боролась с наваливавшимся сном. То ли дала о себе знать накопившаяся за недели странствий усталость, то ли сидовский организм окончательно отказался жить по человеческим правилам, но сейчас она едва держалась на ногах. Сопротивляться дремоте помогала лишь неотступно вертевшаяся в голове мысль: вдруг Робину понадобится помощь, а она не услышит! Правда, внутренний голос, подозрительно похожий на давно не дававшего о себе знать «цензора», уже вовсю нашептывал ей: ну не заснешь ты — а толку-то? Ты чем-нибудь сумела помочь ему за все эти дни? Ну да, немножко облегчила кашель да чуточку сбила температуру — но это всё! Тут папины ученики нужны с их новыми лекарствами, а не мятный отвар и даже не алтей, который в этих краях все равно не найти. И вообще, если Гвен так уверена в лекарском искусстве Мэйрион, почему бы не поверить в него и тебе тоже?

     Коварные речи эти Танька, конечно же, старалась не слушать. Догадывалась: поддашься «цензору» — потом он тебя этим же и попрекнет. И пока больной бодрствовал, она все-таки как-то находила в себе силы держаться — даже когда солнце поднялось совсем высоко и у нее стали слипаться глаза. А когда Робин задремал, Танька тотчас же поспешила на свежий воздух: может быть, ветерок разбудит ее, поможет стряхнуть сон?

     Увы, толку с ветра оказалось мало, а солнце, наоборот, Таньку совсем разморило. Как ни сопротивлялась она дремоте, та стала брать над ней верх. В явь вовсю принялись вламываться странные, фантастические образы. Сначала поодаль зашевелилась, заизвивалась змеей узкая ленточка ручья — Танька все-таки сумела сообразить, что это всего лишь причудливая игра отбрасываемых водой солнечных бликов. Потом потянулся и зевнул, обнажив острые белые зубы, похожий на спящего пса Бронн-Веннели. А потом вдруг откуда-то появилась Мэйрион — Танька никогда прежде ее не видела, но сейчас узнала сразу. Мэйрион, совсем молодая, похожая лицом на Гвенду из Лланхари, но со светлыми, почти белыми, и совсем короткими волосами, вышла из-за фургона и тотчас же направилась прямиком к ней.

     — Госпожа Мэйрион, — сонно пробормотала Танька, — вы ведь умеете лечить, правда?..

     — Ты что, Танни, это же я, — удивленно откликнулась та голосом Санни и тут же ахнула: — Да ты спишь совсем, подружка! Давай-ка забирайся в фургон и ложись!

     — Так Робин же... — замотала головой смутившаяся Танька. — Как же он без меня?

     — С Робином я посижу, не выдумывай, — отмахнулась Санни. — И Орли тоже поможет. Справимся. А потом поищем ему врача. Босвена — город большой, не чета Кер-Тамару.

     И, решительно ухватив Таньку за руку, Санни потащила ее к фургону.

     * * *

     Орли отложила шитье, встревоженно посмотрела на выглянувшую из фургона Санни.

     — Что там с Этнин? Не заболела опять?

     Та качнула головой.

     — Да нет вроде. Устала она просто. Сидам же днем спать полагается — а она всё с Робином возится.

     Орли вздохнула, кивнула.

     — Только-только из той хвори вылезла — и опять себя не бережет. Правильно, что ты ее спать отправила.

     — А куда деваться-то? — пожала плечами Санни. — Она ведь у нас даже на учебе занималась не как все. Если на весь день уходили в поле, ее всегда в городе оставляли — чтобы поспала.

     Орли задумчиво посмотрела на фургон и опять вздохнула.

     — Бедная... Я бы так жить совсем не смогла. Чуть недоешь, недоспишь — и свалишься! А мы, бывало, когда от эоганахтов прятались...

     Не договорив, Орли оборвала фразу. Потом вдруг тревожно спросила:

     — А Робин что?

     — Тоже спит, — ответила Санни. — Сейчас вроде не кашляет.

     — Вот и хорошо, — Орли чуть оживилась, кивнула. — Робина — того хоть как лечить понятно... — тут она вдруг опять запнулась. Потом неуверенно договорила: — Правда, у него, говорят, тоже есть сиды в роду...

     — Да ничего не понятно, — не согласилась вдруг Санни. — И дело совсем не в его отце. Танни говорит, что наполовину сидов не бывает, а сид ты или человек — сразу и по ушам понятно, и не только. Просто... Знаешь, что такое пневмония?

     Орли помотала головой.

     — Нет, — призналась она. — Я и слова-то такого не выговорю. — и, чуть помолчав, продолжила: — Зато что такое застудить грудь — знаю хорошо. У меня от этой хвори бабушка умерла — как раз на Имболк. Целый месяц промаялась, да так и не выкарабкалась. Бабушку Маэл-Бригит звали — вот, должно быть, Бригита ее к себе и призвала.

     — Угу, — мрачно согласилась Санни. — Оно самое и есть. А Беорн наш, похоже, так же точно матери лишился.

     — У нас, говорят, в старину грудную горячку друиды лечить умели, — помолчав, вздохнула Орли. — Да где ж их теперь таких найдешь, знающих-то! — и с робкой надеждой добавила: — Может, в Университете в вашем?

     — Наши тоже не очень умеют, — Санни грустно покачала головой. — Не то что друиды — даже Анна Ивановна и та не всегда справляется. Нам мэтресса Бриана рассказывала про какое-то новое лекарство из плесени — да только пока что с ним тоже не всё получается.

     Орли вздохнула, понуро кивнула.

     — Но это же Университет, подружка, — ободряюще продолжила Санни. — Раз уж наши мэтры за дело взялись — ни за что не отступятся.

     Орли кивнула, через силу улыбнулась, но правильные слова нашла сразу. И ответила вполне искренне:

     — Ваши мэтры — это да! Я вот как сэра Тристана увидела, так сразу и поняла: нашим мунстерским друидам до него далеко! — и вдруг ни с того ни с сего добавила: — Вот Этнин нашей среди мэтров самое место и есть. Да она и сама говорит, что сердце у нее к ведовству лежит, а не к пруту власти59.

     Что думала Орли, то и сказала. И ждала по простоте душевной, что Санни с ней согласится да за подружку еще и порадуется. Но та в ответ лишь отмахнулась:

     — Брось. Повзрослеет — одумается. Не дело это, дочери императрицы в простые ведьмы идти.

     Как Орли такое услышала, так аж остолбенела. А Санни, ничего не заметив, продолжила как ни в чем не бывало: — Я знаешь о чем давно уже думаю... Ей бы принца нашего — ну, Кердика, — в мужья — вот это самое правильное бы и было! И ровня ей — ну почти — и молодой, и любознательный, и мечтать тоже любит, и впроголодь с ним сидеть уж точно не придется.

     Этого Орли стерпеть уже не смогла. Фыркнув, она бросила на подругу испепеляющий взгляд. А потом вдруг возмущенно выпалила:

     — Ты что, Санни, белены объелась? А как же Кайл?

     На миг Санни смутилась, но от слов своих не отступилась, продолжила упрямо:

     — Хватит уже меня такой — незачем еще и Танни против обычаев идти.

     — Она сида, — отрезала Орли. — У сидов свои правила. Немайн вон в мужья простого лекаря взяла — на людские обычаи оглядываться не стала!

     — Простого? — хмыкнув, протянула Санни. — Это сэр Тристан-то простой? Ты же сама говоришь, что ваши друиды ему в подметки не годятся, — а он еще и воинской доблестью прославился!

     — Подумаешь! — запальчиво воскликнула Орли в ответ. — Да, может, и Кайл... Вот увидишь, он еще не только всех друидов, а и самого сэра Тристана за пояс заткнет!

     И тут Санни брякнула:

     — Пускай он для начала хотя бы с войны вернется!

     Конечно же, ничего дурного Санни Кайлу вовсе не желала — просто ляпнула сгоряча, не подумав. Но Орли, услышав такое, вдруг поспешно сплюнула на землю. А потом, устремив на подругу странно сузившиеся глаза, она выдохнула срывающимся шепотом:

     — Что же ты творишь-то, а? А если теперь с ним что случится?

     Санни уже и сама ужаснулась своим словам, да сказанного назад не воротишь. А побледневшая Орли зло бросила:

     — Эх... Не будь ты женой нашего Пэдина... — и, не договорив, повернулась к ней спиной и быстро зашагала прочь.

     * * *

     Сон у Таньки был неспокойный, тревожный. Несколько раз она просыпалась, тут же напряженно вслушивалась в дыхание Робина и, не заметив видимых признаков ухудшения, снова засыпала. И всякий раз на нее немедленно наваливались странные, пугающие виде́ния. То она со всех ног бежала вслед за Робином по петляющей меж холмов каменистой тропе; тот вроде бы шел не торопясь, но Танька никак не могла его догнать, задыхалась, падала... То Бронн-Веннели, принявший облик лежащего вислоухого пса, поднимался на ноги и устремлялся к ней, радостно виляя хвостом — а потом вдруг оборачивался чудовищным зубастым волком, точь-в-точь таким же, как чучело в университетском музее, но живым и огромным, закрывавшим собой половину неба, и теперь Танька уже сама пыталась убежать от ужасного зверя и снова беспомощно падала, не пробежав и десятка шагов. А под конец ей приснились Орли и Санни. Подруги сидели на дышле лицедейского фургона и о чем-то бурно спорили. Обрадовавшись, Танька поспешила к ним, а те вдруг замолчали, разом повернулись к ней, и глаза у обеих засветились — не сидовскими теплыми искорками, а мертвенным желто-зеленым светом, как болотные огни, как гнилушки в дубовом лесу.

     — Орли, Санни, вы что? — пролепетала Танька в испуге и проснулась.

     — Ох, леди… Разругались ваши подружки в пух и прах, — печально вздохнул совсем рядом господин Эрк.

     — Разругались? Всё же вроде в порядке было, — Танька чуть приподнялась на постели, недоуменно огляделась, половила ушами звуки вокруг. С удивлением обнаружила себя лежащей в дорожной постели прямо в верхнем платье: выходит, как плюхнулась туда, так сразу, не раздевшись, и отрубилась. А напротив нее на постели Робина с задумчивым видом сидел господин Эрк.

     Самого Робина в фургоне не оказалось, подруги тоже куда-то запропастились. Не было слышно их и снаружи: оттуда доносились лишь голоса Гвен и Беорна да еще пофыркивала и стучала копытом лошадь.

     Новость о ссоре Таньку огорошила. А отсутствие Робина почему-то и вовсе напугало. С тревогой посмотрев на господина Эрка, она торопливо спросила:

     — А Робин где?

     — Прогуляться вышел, — хмуро отозвался господин Эрк. — Вроде получше ему.

     Танька благодарно кивнула: новость все-таки обнадеживала. А господин Эрк между тем недовольно продолжил: — Вот ведь денек-то выдался! Только-только я делом занялся: взялся было Беорну букварь делать — и тут на́ тебе! Такое закрутилось: одна мрачнее тучи ходит, другая с глазами на мокром месте — ну так у меня весь запал и прошел. Не выношу, когда женщины друг с другом грызутся!

     Странно это все-таки было. Орли — она же кинулась спасать Санни не раздумывая, даже рисковала ради нее жизнью. А едва настоящая опасность миновала, как они принялись друг с другом ссориться: кажется, уже второй раз поругались. Нет, такого Танька понять не могла решительно!

     Размышления эти она оставила при себе: делиться ими было неловко. Однако все-таки не удержалась, спросила господина Эрка:

     — А из-за чего хоть?

     Танька даже не договорила свой вопрос, запнулась. Но господин Эрк понял — и махнул рукой с досадой:

     — Да кто их разберет! Я спрашивал — так ведь молчат обе.

     Фургон вдруг качнулся, под полом что-то скрипнуло. Потом послышалось звяканье. Беорн что-то спросил по-саксонски, ему ответила Гвен, и оба весело рассмеялись.

     Господин Эрк поболтал ногами, потом осторожно сполз с полки.

     — Пойду-ка я Гвеног помогу — она там лошадей запрягать собирается, — пояснил он. — Может, подам чего: какая-никакая, а польза, — и заковылял к выходу.

     Пришлось вставать и Таньке. С каким трудом маленький коротконогий господин Эрк выбирается из фургона, она помнила — и не могла ему не помочь.

     Снаружи их встретили холодный ветер и редкие, мелкие дождевые капли. Небо изменилось до неузнаваемости: теперь оно было сплошь затянуто низкими слоистыми облаками, похожими на клочья непряденой овечьей шерсти, и лишь далеко на востоке виднелся маленький голубой просвет. А над Бронн-Веннели, прямо над его похожей на собачью голову вершиной, повисла совсем темная, почти черная туча, от которой тянулись вниз плотные полосы дождя. «Пресветлая Дон плачет по своим погибшим детям», — как наяву прозвучали вдруг в Танькиной памяти давние слова Гвен. Но туча совсем не походила на добрую и ласковую прародительницу народа холмов: она грозно клубилась и медленно, но неотвратимо расползалась во все стороны над пустошью, расталкивая серые клочковатые облака, словно громадный иссиня-черный бык, вломившийся в гущу овечьего стада. Таньке вдруг стало не по себе, захотелось как можно скорее покинуть эти места, в одночасье сделавшиеся такими негостеприимными. Только вот как уедешь-то, если невесть куда подевались и Орли, и Санни, и Робин?

     Не выдержав, Танька отвела взгляд от зловещей тучи — и тут же увидела господина Эрка, стоявшего рядом и задумчиво смотревшего вниз. Спохватилась: ох, она же собиралась помочь ему спуститься!

     Пришлось поторопиться. Быстро спрыгнув на землю, Танька обернулась, протянула господину Эрку руку. Тот явно смутился, но руку все-таки принял, а очутившись внизу, немедленно поклонился, вдруг опять напомнив вежливого полурослика из маминых сказок о Срединной Земле. И снова, в который уже раз, от этой совсем незаслуженной почтительности ей сделалось неловко: господин Эрк ведь куда ее старше!

     А вскоре из-за фургона показалась Гвен. Она медленно шла, ведя в поводу недовольно взмахивающую хвостом гнедую лошадку. Вторая, серая, лошадь сама плелась следом, понуро опустив голову.

     — Гвен! — раздался вдруг совсем рядом радостный детский голосок. Беорн — как же она могла о нем позабыть-то?!

     Маленький сакс обнаружился совсем неподалеку: устроившись под фургоном на хорошо знакомом пледе господина Эрка, он сосредоточенно теребил повязку на ноге. Вот это уж точно никуда не годилось: тревожить растянутую ногу без нужды явно не следовало.

     — Беорн! — позвала Танька и осеклась. Ну окликнула она его — а толку? Языка-то саксонского она не знает, объяснить ничего не сможет. Эх, Санни бы сейчас в помощь!

     Мальчик вздрогнул, обернулся.

     — Год дэй, хлэ́фдийе! — отчеканил он, с опаской глядя Таньке в глаза. Чувствовалось, что преодолеть страх стоило ему больших усилий — и ведь это уже после того, как Танька осмотрела и перевязала ему ногу, как они проехали вместе, в одном фургоне, бог весть сколько километров дороги. Посмотрев на хмурое, напряженное личико Беорна, Танька невольно вздохнула. Видно, такая уж у сиды судьба: вечно кого-нибудь пугать, того совсем не желая.

     — Беорн, сэй «Добрый день, леди!» — вмешалась вдруг Гвен и, обращаясь уже к Таньке, смущенно пояснила: — Вот, учу его понемножку нашему языку...

     И тут вдруг Таньку осенило. Точно же! Гвен ведь тоже может выручить: она же прекрасно говорит по-англски и давно поладила с Беорном! И, мысленно отругав себя за бестолковость и тугодумие, она быстро проговорила:

     — Вы скажите Беорну, чтобы он повязку не трогал.

     — Я прослежу, леди, вы не беспокойтесь, — кивнула Гвен в ответ, а затем гордо сообщила: — Делаю всё, как вы велели: на ночь размотала, утром опять перевязала.

     Тут лошадь вдруг переступила ногами, мотнула головой, и Гвен тотчас повернулась к ней, принялась увещевать:

     — Стой, стой, красавица моя!

     А Танька облегченно вздохнула: хотя бы с Беорном всё вроде бы разрешилось.

     Однако совсем успокоиться ей все равно не удалось. Мучили неприятные вопросы. Куда же все-таки делась Санни? А Орли где, а Робин? Неужели они все переругались друг с другом и разбрелись куда глаза глядят — а ведь и Орли, и Санни в этих краях впервые! Вдруг некстати вспомнилось, как на домашнем уроке географии ее тогдашний учитель, почтенный ирландский монах мэтр Ноллиг, в молодости исходивший едва ли не весь Придайн от Пиктавии на севере до Керниу и Кента на юге, в красках рассказывал о коварных топях пустоши Гоэн-Брен и вспоминал, как едва не погиб, опрометчиво сделав шаг в сторону от тропинки. Как же не походил мрачный рассказ мэтра Ноллига на восторженные воспоминания Гвен о вроде бы тех же самых местах!

     Очень быстро Танькой окончательно овладела тревога. Черная туча над Бронн-Веннели теперь уже не просто угнетала ее, а казалась дурным предзнаменованием, сулившим какую-то большую беду. Вскоре ее взгляд упал на второй холм, видневшийся чуть правее Бронн-Веннели и почти такой же высокий. Утром тот холм совсем не привлек Танькиного внимания, но сейчас он вдруг показался еще более зловещим, чем туча. Покрытый серой каменной коростой, холм походил на тушу павшего дракона, а его двугорбая вершина казалась громадной раной, как будто какой-то исполин-падальщик выгрыз из его каменного тела огромный кусок, оставив отметины огромных зубов. Теперь Танька уже не сожалела, что холмы Керниу были чересчур пологими и низкими, они и без того подавляли ее своим мрачным и грозным величием.

     Пока Гвен была занята, Таньке все-таки удавалось сдерживать в себе чувства, не показывать тревогу. Но стоило той управиться с лошадью, как терпение у нее окончательно иссякло и она взволнованно воскликнула:

     — Госпожа Гвен, вы подруг моих не видели?

     Гвен замялась, отвела глаза. Вздохнула тихонько:

     — Ох, леди... — и лишь потом ответила — смущенно, явно что-то недоговаривая: — Орли пошла Робина искать: тот по нужде отошел, да что-то задержался — ну, она и встревожилась. А Санни где-то неподалеку гуляет. Да тут безопасно: деревня же рядом!

     Слова Гвен Таньку ничуть не успокоили. Это саксонке-то возле бриттской деревни безопасно? Да сто́ит только кому-нибудь заметить ее акцент — и лучше не думать, что будет дальше. Да хоть бы и без акцента... Танька вспомнила ночную встречу с «ухажером» в деревне переселенцев-северян и мысленно содрогнулась. Вслух она, впрочем, ничего не сказала — разве что, может быть, непроизвольно вздохнула.

     — Да не беспокойтесь вы так, леди, — тут же отозвалась Гвен, должно быть, уловившая Танькину тревогу. — Тут и правда безопасно, это же старое думнонское селение, все люди честные, почтенные, не какая-нибудь голь перекатная.

     В ответ Танька понуро кивнула. Тревога у нее не ушла, просто не хотелось спорить с Гвен. Однако «цензор» все-таки не возмутился, ничем о себе не напомнил.

     — Скоро поедем уже, — продолжила, улыбнувшись, Гвен. — Вот как лошадок запрягу да как наши вернутся, так сразу и отправимся. К вечеру, бог даст, в Босвене будем.

     Танька вновь кивнула — теперь уже искренне обрадовавшись. Ей вдруг даже поверилось, что ссора между подругами закончится, едва они отсюда уедут. Но сначала следовало собрать всех в фургоне — и Орли, и Санни, и Робина... Вспомнив о Робине, Танька ахнула. Как же она могла бросить больного на произвол судьбы? А если он опять попадет под ливень? Нужно же немедленно его отыскать! Повинуясь внезапному порыву, Танька воскликнула:

     — Я сейчас! — и, оставив позади удивленных Гвен и господина Эрка, устремилась к ближайшему пригорку. А там, привстав на носки, она вытянулась столбиком и принялась крутить головой, вслушиваясь и всматриваясь в окрестности в поисках Робина и подруг.

     Вскоре отыскалась Санни — возле ручья, за высокой кучей громадных камней. Наверное, Танька ее бы и не заметила, но ветер донес до острых сидовских ушей печальный вздох. В следующий же миг Танька сорвалась с места и устремилась к подруге — но не добежала до нее метров пяти и остановилась, не осмеливаясь подойти ближе. Опустив голову, Санни сидела на большом сером камне совершенно неподвижно, словно статуя. Таньку она, похоже, не заметила.

     Подождав некоторое время, Танька все-таки решилась — позвала осторожно:

     — Санни!

     Та медленно подняла голову, вымученно улыбнулась. Вздохнула:

     — Нашла меня, Танни? А я тебя давно уже вижу. Думала, тут крест стоит, а это ты: сама как столбик, и уши в стороны... — не договорив, Санни вдруг покраснела как маков цвет, опустила глаза. — Ты не слушай меня, подружка: я не пойми что сейчас несу. Мне, наверное, вообще самое правильное — помалкивать...

     Сначала Танька опешила. Полыхнула было в груди обида — однако удалось справиться, подавить ее. Обида уступила место странной смеси недоумения и жалости. Немного подумав, Танька шагнула к Санни, подсела к ней на камень. Попыталась обнять подругу за плечи. Та отстранилась, шепнула грустно:

     — Не надо, Танни. Опять расплачемся — зачем тебе это? — и снова мрачно уставилась вниз, в бурую болотную траву.

     — Санни!.. — снова позвала Танька. — Санни, да что, наконец, случилось? Мне сказали, вы с Орли поссорились.

     — Поссорились, — эхом повторила Санни.

     — Но из-за чего?.. — Танька не договорила, перебила сама себя: — Хочешь, я попробую с ней поговорить?

     Санни покачала головой.

     — Не поможет. А что поссорились — это мне поделом. Я только и умею, что злословить. Тебя вот сейчас обидела ни за что ни про что.

     — Подумаешь, с крестом сравнила — было бы на что обижаться! — отмахнулась сида. — Не нечистью же болотной обозвала. Может, это, наоборот, еще и честь!

     И тут вдруг Санни улыбнулась — чуточку, едва заметно. Но Танька улыбку эту заметила и сразу приободрилась.

     — Так, может, ты и Орли на самом деле совсем не обидела? — поспешила продолжить она. — Может, вся ваша ссора — пустяк?

     Санни грустно помотала головой.

     — Я ее и не обижала. Я про Кайла дурное сказала — такое, что даже повторять не хочу. А Орли теперь боится, что мои слова... что они сбудутся, — она жалобно посмотрела на Таньку и совсем по-детски шмыгнула носом.

     Тут уж Таньке стало не до примирения подруг: дай-то бог хотя бы немного успокоить несчастную Санни — хотя бы на время, а там уж видно будет. Только вот как?

     — Подожди, Санни! Может, всё у Кайла и обойдется: ты же на самом деле ему ничего такого не желала, та́к ведь? — торопливо проговорила она, так еще ничего толком и не придумав, — и вдруг почувствовала, как у нее у самой холодеют руки, как начинает тревожно ныть и сжиматься сердце — вопреки всякой логике, вопреки здравому смыслу.

     — Да не должно с ним ничего случиться, — воскликнула вдруг Санни. — Я же просто злые слова сказала, а не хагорун... не заклятье! Правильное заклятье сложить, такое, чтобы навлечь на человека гнев эльфов и богов... — тут Санни запнулась, поправилась: — Старых богов — это у нас только скопы умеют, да и то не все. А я же все-таки не скоп, правда ведь? — и Санни бросила на Таньку взгляд, полный отчаяния и надежды.

     А у Таньки тем временем всё крутились и крутились в голове обрывки только что услышанных фраз: «про Кайла дурное сказала», «правильное заклятье»... Что там еще было? «Гнев эльфов и богов»?

     И тут ее вдруг осенило: вот же выход! Эльфы — это ведь у саксов...

     — Санни, как думаешь: я за эльфа считаюсь?

     — Ты? — Санни замялась, покраснела.

     — Считаюсь, — сама себе ответила Танька. И продолжила, стараясь говорить как можно увереннее: — Так вот, я бы к неправильному заклятью уж точно не прислушалась.

     — Ты бы и к правильному не прислушалась, — грустно усмехнулась Санни.

     Танька в ответ лишь вздохнула. Ясно было, что ни в чем она Санни не убедила. А та вдруг посмотрела на нее и тихим, но твердым голосом проговорила:

     — Не бери в голову, Танни. Ты-то уж точно здесь ни при чем. С Кайлом авось всё обойдется, а если что случится — я за это и отвечу. И с Орли мы как-нибудь помиримся. Ну а не помиримся — значит, и так проживем.

     Санни замолчала, погрузилась в печальную задумчивость. Молчала и Танька. Но до чего же не по себе ей сейчас было! Это сказать легко: «Не бери в голову» — а как быть, если поссорились две твоих лучших подруги, если одна из них сидит сейчас рядом с тобой и отчаянно нуждается в утешении, если в довершение всего тебя саму не отпускает невесть откуда взявшаяся мучительная тревога за Кайла? Мысли эти роились в Танькиной голове, сталкивались друг с другом, переплетались. И в конце концов сплелись в решение — странное, нелепое, совсем безумное, но все равно показавшееся вдруг единственно правильным.

     Вновь заговорить Танька решилась не сразу: сначала долго, мучительно боролась с навалившимся на нее страхом — безотчетным, непонятным, не то перед «цензором», не то перед собой. Но все-таки она пересилила себя — и дотронулась до плеча Санни.

     — Слушай, а человека под свою защиту эльфы взять могут?

     Та кивнула. Потом неохотно вымолвила:

     — Если он им жертву принесет. Только...

     Договорить Санни не успела: Танька ее перебила.

     — Мне не нужно жертвы. Я просто дам клятву.

     И без того большие серые глаза Санни вдруг округлились и стали совсем огромными.

     — С ума сошла, Танни? — испуганно прошептала она. — Такое на себя возьмешь — потом обратной дороги не будет.

     — Мне и так нет обратной дороги, — через силу улыбнулась сида. — Я ведь назвалась дамой его сердца.

     — Дамой сердца? — с недоумением переспросила Санни. — Как это?

     — Это такой... старый сидовский обычай. Девушка обещает хранить верность полюбившему ее юноше и после этого зовется дамой его сердца, — торопливо, на одном дыхании пробормотала Танька и замерла в тревожном ожидании. Ох, только бы хватило сил не показать, что тебе плохо, что ты солгала!

     Но «цензор» в который раз уже промолчал.

     Зато бурно откликнулась Санни.

     — А леди Хранительница знает? — ахнула она, испуганно глядя на Таньку.

     — Знает, — просто ответила та. И тут же спросила: — Скажи, что́ нужно для клятвы по саксонскому обычаю?

     — Священное кольцо годи, — растерянно пробормотала Санни, запнулась и поспешно продолжила с явным облегчением: — Только его все равно нет.

     На мгновение Танька задумалась. Посмотрела на плоскую вершину Бронн-Веннели, потом на клубящуюся над ней черную тучу. И кивнула.

     — Пусть так. Тогда я поклянусь по старым обычаям гаэлов и камбрийцев.

     — Танни... — попыталась что-то сказать Санни, но, поймав полный решимости взгляд подруги, испуганно замолчала.

     — Я, Этайн верх Тристан а Немайн Монтови... — нараспев произнесла Танька, не отрывая глаз от тянущихся от тучи полос дождя. Голос сиды вдруг дрогнул, но она справилась. — Солнцем, Луной, Морем и Землей клянусь хранить и защищать жизнь Кайла Мак-Охада, гаэла из септа И Кашин.

     Яркая вспышка полыхнула вдруг над вершиной Бронн-Веннели, осветила на миг окрестные холмы. Санни охнула и сотворила рукой какой-то охранный знак. А Танька громким сбивчивым шепотом договорила: — И если я нарушу эту клятву, то пусть земля разверзнется, чтобы поглотить меня, пусть море поднимется, чтобы утопить меня, пусть небо упадет, чтобы раздавить меня!

     И в тот же миг громыхнул раскат близкого грома.

     — Тонар Трижды Рожденный принял клятву, — прошептала Санни, со смесью ужаса и благоговения глядя на небо. — Ох, Танни...

     А вслед за тем на Таньку со всей мощью обрушился «цензор».

     * * *

     Бог весть сколько времени бродила Орли среди вереска и болотных трав в поисках Робина. То она взбиралась на всхолмья, то спускалась обратно к ручью, заглядывая за каждый камень и под каждый куст. В густом сплошь покрытом сизыми плодиками терновнике Орли изодрала платье о колючки, оцарапала себе руки и лицо. В зарослях увенчанного бурыми метелками тростника она по колено ввалилась в вязкую трясину и потом едва выбралась на твердую землю. Поначалу она кричала — пыталась дозваться Робина. Всё было тщетно: он не откликался, зато сама Орли совсем охрипла.

     На Робина она наткнулась совсем случайно, когда уже почти потеряла надежду. Тот неподвижно сидел на бурой мокрой траве, прислонившись к одинокому камню и бессильно свесив голову. Ахнув, Орли бросилась к нему, подбежала, обняла за плечи, прошептала сорванным голосом:

     — Робин, Робин, что с тобой, миленький?..

     Робин шевельнулся, приподнял странно разрумянившееся лицо, приоткрыл глаза.

     — Мэйрион... — одними губами произнес он со счастливой улыбкой и тут же закашлялся.

     Кашель не отпускал его долго. Сначала Орли лишь растерянно стояла рядом, не зная, что предпринять. Потом она вдруг припомнила, что́ в таких случаях делала мать, и, торопливо подхватив Робина под мышки, помогла ему выпрямить спину. Поднимая Робина, Орли ужаснулась: тело его словно пылало огнем, до того оно было горячим.

     То ли помощь оказалась правильной, то ли просто так уж совпало, но кашель у Робина вскоре и правда утих. Отдышавшись, Робин провел рукавом по губам, с удивлением посмотрел на расплывшееся по ткани красное пятно, потом поднял глаза. И, вздохнув, через силу улыбнулся:

     — А, это ты, красавица... Что-то ноги меня не слушаются, вот незадача. И ведь вина вроде как не пил... Ты подожди, сейчас я поднимусь.

     Робин и правда сумел подняться на ноги — но каждый шаг давался ему с видимым усилием. Пошатываясь, он добрался до видневшейся неподалеку высоченной каменной глыбы и устало прислонился к ней, запрокинув голову и прикрыв глаза. Чуть постояв, Робин шевельнулся. Пробормотал едва слышно:

     — Сейчас, сейчас, красавица... — и тут же зашелся долгим мучительным кашлем.

     Дальше Робин идти не смог. Орли подставила было ему плечо, но помочь так толком и не сумела. Вообще-то слабой она себя уж точно не считала: к фермерскому труду была привычна, да и в Кер-Сиди работы не чуралась. Но сейчас Робин, вовсе не высокий и не тучный, почему-то показался ей невероятно тяжелым. Поддерживая его, Орли сделала шаг, другой — а потом взмолилась:

     — Робин, миленький, подожди чуточку, я сейчас!

     До следующего камня — низенького, плоского, похожего на коровью лепешку — она его все-таки довела и даже сумела усадить. А потом сразу же стремглав поспешила к фургону. Пока бежала — всё раздумывала, кого звать на подмогу. Эрка отмела сразу: какая уж помощь от коротышки-подменыша! Этнин? Вспомнила ее, тоненькую, хрупкую, едва-едва выкарабкавшуюся из болезни — и тоже не захотела тревожить. Санни? Ну уж нет! При одной только мысли о ней в душе Орли всколыхнулась жгучая обида. Гвен? Вот да, пожалуй!

     Между тем небо потемнело, усилился ветер и вовсю закапали крупные дождевые капли. А потом вдруг грянула самая настоящая гроза: с молниями, с ливнем, с громовыми раскатами. Вымокшая до нитки Орли уже не обращала внимания ни на лужи под ногами, ни на хлещущие ее колючие терновые ветви. Тяжело дыша, она неслась вдоль ручья напролом через кусты, обегая большие камни и перепрыгивая через мелкие.

     Как ей удалось заметить Этнин и Санни, Орли потом и сама удивлялась. А тогда она всего лишь увидела вдалеке большое размытое светлое пятно. Сначала подумала: камень — но, повинуясь какому-то наитию, замедлила бег и всмотрелась пристальнее. Пятно вдруг шевельнулось, потом распалось на два. Мелькнула было догадка: может быть, это просто отбившиеся от стада овцы? Но в одном из расплывчатых силуэтов Орли почудились вдруг очертания человеческой фигуры. Поколебавшись, она решилась: отвернула от ручья и, вновь ускорившись, повернула к этим непонятным пятнам.

     Бежать пришлось недолго: те оказались ближе, чем казалось. А добежав, Орли испуганно ахнула.

     Скорчившись среди примятого, вытоптанного вереска, на боку беспомощно лежала Этнин. Над ней склонилась Санни. Теребя синевато-белую руку сиды, она всполошенно причитала по-саксонски. У Этнин лицо было мертвенно-бледным, а у Санни — красным и мокрым, то ли от дождя, то ли от слез.

     Первое, что сделала Орли, — напустилась на бестолковую саксонку:

     — Да что же ты столбом стоишь, Санни?.. Господи, там Робин плох совсем, а здесь... Беги к повозке, зови сюда Гвен!

     Санни, хоть и не стояла вовсе столбом, перечить не стала: покорно поднялась и, подобрав заляпанный болотной тиной подол, побежала прямо по лужам — хорошо хоть в нужную сторону.

     — Эй, в трясину не угоди! — крикнула Орли ей вслед — а сама скорее кинулась к Этнин, приложила ухо к ее груди. И облегченно вздохнула, услышав биение сердца.

     Этнин вдруг пошевелилась. Распахнула глаза. А потом тихо прошептала:

     — Это ты, мунстерская?..

     — Я, я, — торопливо отозвалась Орли. — Что с тобой, холмовая?

     — Завралась я совсем, мунстерская... — еле ворочающимся языком пробормотала сида. — Поклялась Кайла защищать — да, выходит, не по плечу мне эта ноша. Вот и получила сполна.

     Сначала Орли ушам своим не поверила — решила, что ослышалась или неверно поняла камбрийское слово. Даже переспросила:

     — Как это «завралась»? Сиды же не...

     А потом охнула — поняла всё, догадалась.

     — Да вот так... — прошептала Этнин. — Сначала хотела Санни успокоить, потом за Кайла испугалась, а потом... А потом своим словам и правда поверила — вот такое и получилось.

     Орли всплеснула руками. А потом принялась тормошить подругу:

     — Ты же промокла совсем. Вставай!

     Этнин едва заметно качнула головой. Шепнула:

     — Не могу... Голова кружится, — и вдруг отчетливо выговорила: — Ты только на Санни не сердись — она хорошая.

     Ох и злые словечки запросились тут Орли на язык — одно другого краше! Однако огорчать подругу она не решилась, сдержалась. Вслух же вымолвила совсем другое:

     — Ой, да куда мы теперь друг от друга денемся — родня же!

     А сказав это, вдруг осознала по-настоящему: а ведь и они правда родня. И не только оттого, что дядюшка Фэлим, отец Пэдина, приходится ее матери родным братом. Слишком уж много пережито Орли и Санни вместе. Вот как Этнин сказала, что сроднилась с Эрком, с Гвен и с Робином, — так же точно и они: и с Этнин сроднились, и друг с другом...

     Вздохнула Орли:

     — Ладно, не буду — чего уж там! А ты, холмовая, давай-ка руку!

     * * *

     Фургон гремел колесами, раскачивался, подпрыгивал на кочках: Гвен торопилась и нещадно гнала лошадей. Не ослабевая, шел бесконечный дождь. Пока Гвен, Орли и Санни втроем тащили до фургона сначала Таньку, а потом Робина, дождь еще как-то сдерживал себя, словно щадил больных. Но стоило тем оказаться под крышей, как он ливанул по-настоящему. А сейчас он сплошной завесой скрыл окрестности и хлестал как из ведра, немилосердно барабаня по крыше фургона. Та не смогла противостоять яростному напору воды, и с потолка тут и там падали капли и стекали тонкие струйки. Лучше было и не думать, каково приходилось сидевшей на облучке Гвен: вряд ли ее спасали коротенький навес и дырявый плащ. Даже неугомонный Беорн — и тот выдержал рядом с Гвен совсем недолго: вскоре, промокнув до нитки, он перебрался внутрь фургона.

     Робин всё это время лежал без сознания. Он разметался на узкой дорожной постели, свесив руку на пол, и что-то бормотал в бреду на странном франкском языке, на слух похожем на саксонский, но почти непонятном не только для Гвен, но даже для Санни. А господин Эрк, вроде бы чуточку знавший по-франкски, сидел у Робинова изголовья, хмуро смотрел на старого друга и молчал. Хмурились и подруги. На словах Орли и Санни вроде бы помирились — но все равно сторонились друг друга и даже расселись по разным углам. А Танька неподвижно лежала, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в мокрую, холодную стенку. После того ее признания во вранье «цензор» немного сжалился и ослабил свои свинцовые объятья — но до конца так и не отпустил. По-прежнему почти не чувствовались ноги, противно ныла спина и не переставая кружилась голова. Но больше всего угнетало произошедшее между подругами. Казалось, что вся их дружная компания распалась, рассыпалась, что она никогда уже не станет прежней, и что всё это произошло не по чьей-нибудь, а именно по ее, Таньки, вине.

     Интерлюдия. А в это время...

     Деревня Дигерик, южные мерсийские земли

     Из длинного деревянного строения с провисшей соломенной крышей выглянул мужчина — немолодой сакс в темно-синей тунике, добротной, но запачканной сажей и грязью и к тому же явно слишком просторной для него. У мужчины были обвислые морщинистые щеки, какие бывают у быстро похудевших тучных людей, редкая клочковатая борода и поблекшие водянистые глаза.

     Пройдя пару шагов, мужчина остановился. Хмуро посмотрел на потемневший от времени, покрытый серыми пятнами лишайников частокол деревенской ограды. Вздохнул.

     Следом в темном дверном проеме показалась женщина — невысокая, худощавая, тоже немолодая. Одетая в простое саксонское платье без украшений, со спрятанными под черной накидкой волосами, она, однако, не походила на простолюдинку: чуть надменное выражение некогда красивого лица, гордая осанка — всё выдавало в ней знатную даму. Слегка наклонившись, женщина выбралась наружу и, остановившись подле двери, замерла.

     — Едет кто-то, — задумчиво вымолвила она через некоторое время. — Копыта стучат.

     Мужчина почтительно кивнул:

     — Похоже на то, леди.

     Первым всадников заметил мужчина — и тотчас же показал рукой в сторону спускавшейся с холма дороги. Проговорил вполголоса:

     — Это могут быть валлийцы, леди. Вам лучше укрыться.

     — Благодарю, Осмунд, — женщина небрежно кивнула, но не двинулась с места.

     Вскоре ворота распахнулись. Стоявший возле них горбун-англ суетливо отскочил в сторону. Один за другим во двор въехали трое всадников — окольчуженных, но без шлемов. Передний, с остриженными на римский лад волосами, безбородый, с аккуратными усиками над верхней губой, оказался совсем молодым еще юношей. Осмунд не отрываясь смотрел на него, явно чем-то озадаченный.

     Возле дома передний всадник быстро спешился. Вручил поводья растерявшемуся Осмунду. Стремительными шагами подлетел к женщине. И почтительно склонился перед ней.

     — Матушка!..

     Женщина всплеснула руками:

     — Кённа! Живой!

     — Конечно, живой! — радостно воскликнул юноша. — Матушка, видела бы ты, как мы их гнали...

     Осекшись, он вдруг испуганно замолчал. А женщина, побледнев, опустила голову.

     — Ты про отца-то знаешь, Кёнбрихт?

     Юноша совсем помрачнел. Кивнул.

     — Мне говорили о его измене. Я не верил до последнего.

     * * *

     Британское море60 близ франкского берега

     Море изрядно штормило. Ветер поднялся еще до рассвета и не утихал все утро, вздымая высокие волны. Среди серых увенчанных седыми гребнями валов то взлетал вверх, то снова скатывался вниз крутобокий пузатый кораблик с прямым парусом на единственной мачте — обычный фризский когг61 из тех, что во множестве бороздили море вдоль северного побережья франкских королевств.

     Когг шел из Кента в Нейстрию — вез обычный для таких снующих между Придайном и континентом судов груз: листы мелованной гленской бумаги, стойкую к оловянной чуме думнонскую посуду и прочие ходкие британские товары. Еще на корабле плыли два пассажира — горбоносый старик-грек в выцветшей до рыжины некогда черной монашеской рясе и белокурая женщина. Женщина эта, судя по манере держаться и языку, на котором она говорила, была знатной англкой или саксонкой. Одета, однако, она была в камбрийское тройное платье и даже нацепила на себя ленточку какого-то неведомого бриттского клана. Едва ли не с самого отплытия монах и женщина обосновались на корме и всю дорогу разговаривали друг с другом — то бурно спорили, то тихо перешептывались.

     Владелец когга, сутулый рыжебородый фриз с костистым лошадиным лицом, время от времени искоса посматривал на эту странную пару и брезгливо морщился. Как и подобало истинному сыну своей страны, он был поклонником старых, проверенных временем богов и искренне презирал как самого́ распятого бога римлян, так и столь же немощных его служителей, не смеющих брать в руки оружие. Женщина тоже не вызывала у него ни симпатии, ни вообще интереса: была она далеко не первой молодости, худа как щепка и в довершение всего до безобразия длинноноса. К тому же в пассажирах фриз всерьез подозревал беглых любовников — а о целомудрии, положенном жрецам римского бога, он был прекрасно осведомлен. Сколь бы слабым и никчемным ни был твой бог, но раз уж ты поклялся служить ему — значит, служи как подобает и соблюдай все запреты — в этом своем убеждении фриз был непреклонен.

     Впрочем, не были в восторге от общества фризов и сами пассажиры.

     — Вот же выпала мне доля, отче, — вполголоса сетовала женщина. — Еще несколько дней назад у меня было целое королевство и вот-вот к моим ногам должен был упасть весь остров — а теперь я качаюсь посреди моря в этой утлой скорлупке, окруженная этим сбродом!

     — Будьте осторожнее, дочь моя: здесь вокруг фризы, их язык похож на англский, — шепнул монах, а громко сказал совсем другое: — Возблагодарите Господа, что он помог нам добраться до моря, найти это судно, избавил от морской болезни...

     — Отче, вы не сказали мне ничего нового, — шепотом отозвалась женщина теперь уже по-гречески. — Я уже давно наблюдаю за фризами, слушаю их речи, и то, что я вижу и слышу, меня совсем не радует. Эти моряки — сплошные язычники. Даже на корабле они ухитрились устроить капище какой-то Бадугенны и только что принесли ей жертву — хорошо хоть не человеческую. А их предводитель похож на настоящего разбойника: вы только посмотрите на его глаза — хитрые, злобные, беспощадные!

     Монах вдруг поперхнулся смешком — однако ответил честь по чести:

     — Господь с вами, дочь моя! Фризы — не саксы и даже не ирландцы. Они прежде всего торговцы и к тому же очень дорожат своей репутацией. Так что если вы приде́ржите свой язык и не будете оскорблять их божков, сколь бы ложными те ни были, мы доберемся благополучно и, может быть, потом начнем всё сначала, — монах сделал паузу, пристально посмотрел на собеседницу и назидательно произнес: — Если на то будет, конечно, воля Господня.

     * * *

     Развалины Кер-Лундейна, королевство Эссекс

     Пловонида, Лондинион, Лондиниум, Кер-Лундейн — сколько же названий сменило это место за многие века! Но и теперь, совсем как в давние времена, рядом с ним неспешно текла широкая река — Тамесис по-латыни, Табвис по-камбрийски, Тамезе по-саксонски. Сейчас по реке к разбросанным по ее берегам городам и селениям вновь тянулись вереницы купеческих судов: нынешние жители этого края, саксы-эссексцы, быстро оправились от последствий мятежа, случившегося у их соседей-мерсийцев. Однако никто из купцов не заходил в Кер-Лундейн, все проплывали мимо: новый Люнденвик, бойкий торговый городок, выстроенный уже саксами, стоял выше по течению. Там, в Люнденвике, кипела жизнь: расхваливали на рыночной площади свой товар многочисленные торговцы, спорили с ними, норовя сбить цену, придирчивые и экономные покупатели, с раннего утра до позднего вечера трудились ремесленники, поднимался над крышами пахучий торфяной дым очагов. А здесь всё было совсем иначе: пустые разрушенные дома, заросшие кустарником и деревьями улицы, давно умерший израненный город...

     По заброшенной улице сквозь колючий терновник осторожно пробирался одинокий юноша, почти подросток. Небольшого роста, щуплый, черноволосый, он был одет по-бриттски, однако вопреки обычаю не носил на тунике цветной ленточки. Зато лицо, шея, тыльные стороны кистей рук юноши были испещрены причудливыми синими узорами, по которым сведущий северянин сразу узнал бы в нем пикта из западных, пограничных с Дал Риадой, кланов. А на его поясе висел длинный узкий меч в деревянных ножнах, украшенных тонкими металлическими пластинками со странными, совсем не пиктскими, узорами.

     Преодолев терновые заросли, молодой пикт немного постоял, осмотрелся вокруг, затем шагнул в черный провал меж поросших низкими деревцами остатков каменной стены. Ненароком зацепил лицом ветку молодого ясеня. Поморщился, дотронулся рукой до щеки, обезображенной свежей, еще не до конца затянувшейся раной. И медленно двинулся вперед по темному, едва освещенному пробивающимся через дыры в стенах дневным светом залу.

     Внезапно он остановился и настороженно замер. Повертел головой, прислушиваясь. Затем потянулся к рукояти меча.

     — Остановись, воин, — раздался вдруг хрипловатый старческий голос. — Ты ведь пришел к Нуаде Среброрукому, не так ли?

     Неведомый старик заговорил по-гаэльски, не по-пиктски. Однако юноша сразу понял обращенные к нему слова. Растерянно кивнув, он разжал пальцы. Меч так и остался в ножнах.

     — Что привело тебя в обитель Марса Ноденса, альбидос? Ты ведь христианин, не так ли? — продолжил голос.

     — Клятва, — глухо ответил пикт тоже по-гаэльски. — Не моя. Дядя дал клятву принести на алтарь Нуады золотое кольцо. Но он тяжело ранен в бою, и я пришел за него.

     Голос вдруг хмыкнул.

     — Ну и как, трудно христианину идти на поклон к старому богу?

     Воцарилось молчание. Потом голос раздался вновь — чуть насмешливый и вроде бы даже удивленный:

     — Да была ли тебе, альбидос, нужда идти к Среброрукому через саксонские земли? В Гвенте, в Энис-и-Ллуде, уцелел его храм — это примерно на полпути от Кер-Леона до Кер-Глоуи.

     Пикт вдруг выпрямился, расправил плечи.

     — Воины Одор-ко-Домельх не боятся саксов, — гордо произнес он. — Я сделал как должно. Как велела Мать Лигах из ветви Монгфинд, слышащая Донна.

     — Что ж, — голос снова хмыкнул. — Мать Лигах, слышащая Донна, — это звучит внушительно. Тогда клади кольцо на алтарь.

     Пикт напрягся. Щурясь, огляделся вокруг — но так никого и не увидел. Вымолвил наконец презрительно:

     — Я принес кольцо для Среброрукого, а не для его служителей.

     — Ну, значит, брось его в трещину в полу, — насмешливо откликнулся голос. — Не бойся, трещина глубокая, люди оттуда его уже не достанут. Только не забудь сначала передать Среброрукому дядину просьбу. Он ведь написал ее, не так ли?

     Пикт растерянно помотал головой. Спросил удивленно:

     — Разве старые боги понимают письменную речь?

     Голос вдруг тихо рассмеялся.

     — Кто же, по-твоему, придумал огам, как не медоустый Огма, сын доброго Дагды? А римляне когда-то оставляли здесь Марсу Ноденсу посвящения, высеченные их буквами на мраморе.

     — Нет, — смущенно пробормотал пикт. — Дядя просил передать всё на словах. Он ранен, а я не владею искусством письма.

     Послышался печальный вздох:

     — Что ж, тогда говори.

     И тогда пикт начал свой рассказ:

     — Мой дядя — Талорк, младший сын нашего короля...

     Талорк, законный сын пиктского короля Бруде мекк Бели, не любил, когда его называли принцем. В его представлении так имел право зваться лишь тот, кто в будущем сам мог стать королем. А Талорку трон Альбы не полагался. И его старшим братьям тоже: не было в их стране заведено, чтобы король передавал власть сыну. Новыми королями испокон веков становились в ней мужья дочерей и сестер прежних правителей, чаще всего — принцы из соседних королевств. Отец Талорка тоже не был альбидосом по рождению. Бруде ап Бели, один из младших принцев бриттского Алт Клуита, в свое время стал королем Альбы, женившись на пиктской принцессе. И до поры до времени жил по законам пиктов — разве что очень уж пристально следил за жизнью своих южных соседей. И не только следил. Заключал с бриттами военные союзы. Отправлял своих детей — и сыновей, и дочерей — учиться в Кер-Сиди. Пытался внедрять в Альбе сидовские новшества, от стремян до ветряных мельниц.

     Но два года назад в Фортевиот, столицу Альбы, заявились греческие монахи. Заявились — и прочно обосновались в скромном домике рядом с королевским дворцом. Это было странно, но объяснимо. Со времен святого Колума церковью в Альбе заправляли ирландцы. По-гаэльски служились мессы и читались проповеди, гаэльскими именами крестили детей. Знать Альбы часто говорила по-ирландски куда лучше, чем на родном наречии. А простой люд, плохо понимавший язык ученых монахов, пребывал в невежестве. И, несмотря на крещение, упорно продолжал поклоняться прежним богам — многие из которых пришли к ним на самом деле тоже с Эрина. Ну а у греков нашлось именно то, чего так не хватало для подлинного обращения народа в истинную веру, — Священное писание на языке пиктов.

     Освоившись, греки и правда основательно взялись за народное просвещение — а заодно убедили Бруде изгнать из столицы ирландских монахов. И всё чаще и чаще вели с ним долгие беседы.

     Вскоре короля Альбы словно подменили. Прежде не собиравшийся никого завоевывать, он вдруг заговорил об объединении под своим скипетром всего севера Придайна — от Оркней и Гебрид до Адрианова вала. И, похоже, стал готовиться к нападению на свою родину, Алт Клуит.

     Чем это грозило и Альбе, и всему Придайну, Талорк понимал отчетливо. Уже третий десяток лет Алт Клуит признавал над собой власть верховного короля Британии и находился под защитой леди Хранительницы. Начни отец войну — и Альбе пришлось бы иметь дело и со всей Камбрией, и с Мерсией. Победить такую силу в одиночку надежды не было никакой. Но вот ослабить войной и противников, и себя на радость присмиревшим пока Нортумбрии и Уэссексу — это было вполне возможно. А тем временем по другую сторону Британского моря набирала силу смута в рассыпа́вшемся на части Франкском королевстве. И если бы с континента на Придайн хлынули еще и полчища беженцев-франков, перед ними померкло бы даже нашествие германцев двухсотлетней давности. Беженцы, как известно, легко превращаются в завоевателей: это уже показали всему миру и гунны, и авары, и много кто до них.

     Несколько раз Талорк спорил с отцом, пытался убедить его в опасности задуманного. Но у отца были свои соображения, которыми он не делился — лишь намекал на какого-то могущественного союзника, не то небесного, не то вполне земного. А последний из таких споров закончился размолвкой, и Талорк попал в немилость.

     Поначалу Талорк пребывал в полном отчаянии. Споры с отцом стали невозможны: тот ни о чем не желал с ним разговаривать, не допускал во дворец и даже угрожал ссылкой. Бежать в Камбрию и раскрыть леди Хранительнице отцовские замыслы Талорк тоже не мог: это было бы изменой, бесчестным поступком. Оставалось только уповать на высшие силы. Увы, на помощь церкви рассчитывать теперь не приходилось. Поразмыслив, Талорк решил обратиться за помощью к наследникам друидов — последним жрецам старых богов. И вот теперь его племянник, Морлео, исполнил повеление Матери Лигах.

     Морлео закончил рассказ, устало опустил голову. Потом извлек из-за ворота висевшее на шнурке кольцо. Сняв через голову шнурок, положил кольцо себе на ладонь — в пробившемся сквозь проломленный свод солнечном луче оно полыхнуло желтым. Задумчиво посмотрев на кольцо, Морлео вздохнул, затем потянулся к рукояти меча...

     И тогда снова раздался голос невидимого старика:

     — Эй, обожди! Оставь его при себе — еще пригодится. Нет здесь Среброрукого. Ушел он. Давно. С тех пор как саксы разорили храм. Странно, что твоя Мать Лигах об этом не знала!

     А потом наверху вдруг вспыхнул свет — странный, ярко-желтый, точь-в-точь такой, как был в орденском госпитале.

     Морлео вздрогнул, вскинул голову. Увидел выглядывающее из дыры в потолке старческое лицо с выбритым лбом — то ли друида, то ли монаха — а рядом с ним, чуть ли не у самого подбородка, — ярко пылающий волшебный сидовский светильник. В следующий же миг он резким движением выхватил из ножен меч, свою верную Сувуслан.

     — Эй, ты кто? Ты не Нуада!

     Старик хмыкнул.

     — Я не Нуада, но я его служитель. Правда, не здешний. Я приехал сюда, чтобы спасти древние реликвии — то, что осталось от храма и неминуемо погибнет без присмотра. Приехал из Глентуи, из Кер-Сиди — слыхал про такой город?

     Морлео не задумываясь кивнул.

     — Конечно, знаю: там Немайн и Университет.

     Старик радостно заулыбался:

     — Ишь ты, он даже Университет знает! Вот я как раз оттуда и есть.

     Совсем растерявшийся Морлео молча стоял, задрав голову, с обнаженным клинком в руке. Глаза его болели от яркого света, перед ним, закрывая обзор, плавало большое темно-фиолетовое пятно. Но все равно, пересиливая себя, он упорно продолжал смотреть на странного старика — и никак не мог решить, как поступить дальше.

     А старик вдруг сделался серьезным, даже суровым.

     — То, что ты поведал мне, — медленно произнес он, — это действительно очень важно. И лучшее, что ты можешь сделать, — это рассказать обо всём дочери Нуады, леди Хранительнице. Но решать, конечно, тебе.

     Глава 42. Встречи и разочарования

     Пережитое обернулось для Таньки лютой усталостью. Заснуть, однако, ей долго не удавалось. Фургон трясся на ухабах, подпрыгивал на бревнах гатей и мостов, по его крыше яростно стучали частые дождевые капли, а в немилосердно кружившейся голове Таньки всё вертелись и вертелись мысли одна другой мрачнее: о ссоре подруг, о болезни Робина, о сорвавшихся с насиженного места Гвен и господине Эрке, об отправившемся на войну Кайле — и о ее собственной вине перед ними всеми. В конце концов, сон все-таки пришел, но облегчения так и не принес. Хотя Танька и не видела в этот раз ни кошмаров, ни вообще сновидений — а может быть, просто не удержала их в памяти — подавленное настроение у нее никуда не делось. И проснулась она всё с теми же тяжелыми мыслями.

     Пока она спала, многое переменилось. Дорога, должно быть, стала ровнее, а лошади явно замедлили шаг, так что фургон больше не подбрасывало и не швыряло из стороны в сторону. Тише стал шум дождя, с потолка уже не лились на пол струи воды, а лишь иногда обрывались редкие капли. Угомонился непоседа Беорн — сейчас он мирно спал на маленьком ложе у задней стенки, том самом, которое обычно занимал господин Эрк. Сам же коротышка-лицедей перебрался к Гвен на облучок. Танька отчетливо слышала доносившиеся из-за полога их голоса́.

     — Не помню я этого дерева, — задумчиво говорила Гвен. — Не сбились?

     — Было оно тут, Гвеног, — уверенно возражал ей господин Эрк. — Просто подросло: не мне чета. Помнишь, как мы с Робином однажды...

     — Робин? — голос Гвен дрогнул. — Как он там?

     — Плохо, — сокрушенно вздохнул господин Эрк. — Никогда с ним такого не бывало.

     — Ох... — тихо, почти шепотом откликнулась ему Гвен. — Может, в монастырь его?

     — Смотря кто там сейчас приором, — господин Эрк совсем перешел на шепот. Наверное, не будь у Таньки сидовского слуха — и не услышала бы.

     — Кто ж его знает... — послышался в ответ печальный вздох.

     И оба надолго замолчали. Теперь снаружи доносились лишь шлепанье копыт, поскрипывание колес да тихий шелест дождя. А потом вдруг раздался оживленный, почти веселый голос господина Эрка:

     — Посмотри вон туда, Гвеног! А ты говорила «сбились»!

     Вскоре дорога пошла на подъем. Под колесами застучали камни: видимо, началась мостовая. Потом движение замедлилось, фургон резко повернул — и, наконец, раздался громкий голос Гвен:

     — Уэ, Звездочка! Стойте-стойте, мои хорошие!

     Лошади остановились. Грохот и скрип колес утихли, снаружи доносились теперь лишь постукивание дождевых капель и позвякивание сбруи.

     Потом вдруг шевельнулся полог, и в открывшемся проеме показалась Гвен. Мокрые волосы облепляли ее лоб, с плаща струилась вода.

     — Ну всё, Босвена. Приехали, — полушепотом объявила она, как-то странно, напряженно вглядываясь в глубину фургона.

     Танька даже не сразу поняла, в чем дело, и только потом догадалась: наверное, уже настал вечер, и внутри стало совсем темно.

     — Как вы, леди? — продолжила Гвен еще тише.

     — Неважно, — честно призналась Танька. Поколебавшись, с опаской добавила: — Но уже намного лучше.

     Тут шевельнулась Орли, сидевшая на постели больного. Приложила палец к губам, шепнула скороговоркой:

     — Тс-с... Робина разбу́дите!

     Танька ойкнула, заслонила рот ладошкой. Гвен молча кивнула и торопливо выскользнула из фургона. Почти сразу же снаружи послышался ее голос:

     — Эркиг, я быстренько! Сбегаю до монастыря — и сразу обратно.

     Следом послышались частые легкие шаги. Они быстро удалялись и вскоре совсем затихли.

     А Таньке и правда, пожалуй, стало получше. Голова у нее уже почти не кружилась, а дурные, мучительные мысли понемногу отступали. Захотелось даже выглянуть наружу: видимо, любопытство оказалось сильнее «цензора». Босвена — это ведь родной город Гвен! Вот бы посмотреть на него хотя бы одним глазком! Нет, Танька, конечно же, шагу лишнего не сделает — всего лишь постоит рядом с фургоном и осмотрится по сторонам...

     С искушением Танька все-таки справилась. Это оказалось не так уж и трудно: стоило ей вспомнить свои прогулки в Кер-Леон и в Бат — и всё как отрезало. Да и других опасений тоже хватало. Вдруг станет плохо Робину или опять начнут ссориться подруги — а ее не окажется рядом? Вот и лежала Танька в постели и не то что выбраться из фургона — даже подняться не осмеливалась.

     Тем временем фургон стал мало-помалу оживать. Сначала с облучка перебрался внутрь изрядно вымокший господин Эрк. Торопливо стащив с себя пропитанный водой плащ, он тотчас же направился к Робину.

     — Спит? — тихонько спросил он у сидевшей рядом Орли.

     — То ли спит, то ли в беспамятстве, — шепотом отозвалась та. — Я его не трогаю, боюсь потревожить... Вы переоденьтесь, господин Свамм... то есть господин Эрк — мы отвернемся.

     Потом господин Эрк долго шебуршал чем-то возле самой Танькиной лежанки: должно быть, разыскивал себе сухую одежду по корзинам и сундукам. Впрочем, что́ именно он там делал, Танька уже не видела: она честно отвернулась к стене. А когда господин Эрк закончил поиски, проснулся Беорн, и они долго-предолго разговаривали потом по-саксонски. Видимо, господин Эрк рассказывал мальчику что-то очень интересное, потому что тот то и дело прерывал его слова восторженными восклицаниями. Господин Эрк каждый раз недовольно шикал и замолкал — но вскоре опять продолжал свое повествование. Спустя какое-то время в беседу включилась Санни — сначала шепотом спросила что-то у господина Эрка, потом робко вмешалась в его рассказ, а потом вроде бы даже заспорила. И опять Танька отчаянно сожалела, что не знает языка: ведь истории, которые рассказывал господин Эрк, всегда стоили того, чтобы их послушать.

     После одного из особенно громких выкриков Беорна господин Эрк надолго замолчал. Танька поневоле переключила внимание на звуки за стенкой — и вдруг явственно услышала далекие шаги. К фургону кто-то бежал — не разбирая дороги, шлепая по лужам. Она вроде бы даже различила тяжелое дыхание — хотя, скорее всего, это ей лишь показалось. Расслышать издалека такой тихий звук было, пожалуй, не под силу даже сидовскому уху.

     Шаги быстро приближались. Легкие, частые, теперь они казались Таньке очень знакомыми. Гвен? Ну конечно!

     Вскоре они зазвучали совсем рядом. Потом фургон качнулся. Спустя еще мгновение зашевелился полог, и, наконец, из-под него и правда вынырнула запыхавшаяся Гвен. Некоторое время она так и стояла в проеме, тяжело дыша, — переводила дух. А потом до странности спокойно проговорила:

     — Всё, едем в Кер-Бран. Нечего нам тут делать, — и вдруг разрыдалась.

     * * *

     Как же рвалась Гвен в Босвену, как мечтала вновь ее увидеть! С этим городом, раскинувшимся на пологом холме среди вересковой пустоши, были связаны самые дорогие ее сердцу воспоминания. Густой плющ, обвивающий старый ясень возле дома, улыбающееся лицо матери, вечно взлохмаченные черные как смоль волосы старшего брата, то и дело таскавшего ее на спине, учившего колоть орехи и добывать шмелиный мед. А еще — так часто звучавший в доме тонкий, нежный, мелодичный звон — слышимый знак доставшегося его обитателям чудесного сидовского дара.

     Только потом, став старше, Гвен стала понимать, насколько необычной была их семья. Отец ее, Мадрон ап Маррек, с малолетства слыл чудаком и неуемным мечтателем, а в отрочестве и вовсе сбежал из родительского дома, прибившись к труппе бродячих актеров-мимов. Пространствовав много лет, изъездив и исходив едва ли не всю Британию, в первую мирную весну он все-таки вернулся в родную Босвену — уже немолодым, изрядно располневшим и почти растерявшим былую жизнерадостность. В Думнонии, только что пережившей долгую кровопролитную войну, мужчины ценились высоко, так что он, несмотря на возраст, быстро нашел себе жену — юную Ловенек из клана Плант-Бреок, прежде, до войны, славившегося искусными ремесленниками — кузнецами и гончарами. Вскоре на свет появился маленький Дениг, а потом с промежутками в год-два родились пять его сестренок: Годиг, Авелиг, Нориг, Ненног — и Гвеног, самая младшая. И вся эта орава как-то помещалась в скромном домике на окраине Босвены.

     В очень богатых семья Мадрона не числилась, однако и не бедствовала — во всяком случае, ни Гвен, ни ее брат и сестренки не чувствовали себя чем-то обделенными. Держалось их благополучие почти целиком на матери. Гвен была совсем маленькой, когда какой-то гленский колдун занес в Керниу сидовское искусство создания тончайшей, просвечивающей насквозь, невероятно красивой посуды из вроде бы обычной белой глины. Ловенек, одна из немногих в Босвене, решилась пойти к колдуну в ученицы — и, как оказалось, не прогадала. На памяти Гвен мать уже славилась как искусная мастерица, создававшая чудесные расписные кубки и блюда. Эти изделия, звавшиеся смешным, фыркающим словом «фарфор», время от времени забирал у нее все скопом знакомый купец. Он загружал их на большую подводу, запряженную бурыми длиннорогими волами, а потом куда-то увозил по южной дороге. Взамен купец привозил на той же самой подводе комковатую белую глину и черные как уголь камни; их так и называли — каменным углем. Камни были угловатые, с острыми краями, блестящие и неожиданно легкие. Среди них иногда попадались украшенные странным узором: казалось, какой-то неведомый умелец старательно высек на их слоистой грубо обтесанной поверхности разрезные папоротниковые листья. Это было красиво и загадочно.

     Гвен любила бывать в маминой мастерской — маленькой пристройке к дому. Там уютно пахло известью и дымком: уголь хоть и звался каменным, но горел как настоящий. Там возле печи дни напролет колдовал, обжигая новую посуду, мамин помощник — одноглазый силач Коллен, ветеран саксонской войны. А самое замечательное начиналось, когда обжиг заканчивался, посуда остывала и мать принималась ее проверять. Тонкой палочкой она ударяла то по одному блюду, то по другому — и звучала волшебная музыка, словно в мастерскую пробрались маленькие пикси из окрестных пустошей и устроили в ней веселую вечеринку. Но горе было посудине, которая отзывалась неверным тоном: мать немилосердно разбивала такую, сколь бы красивой она ни казалась, — даже ни разу не отдала девочкам для игры.

     Со временем помощников у матери прибавилось. Сначала повзрослевший Дениг освоил сложное искусство обжига и стал подменять старого Коллена у печи. Потом Нориг научилась расписывать посуду красивыми узорами из листочков и веточек. Стало находиться дело в мастерской и для младших сестер. И только двоим сидовское колдовство не давалось совсем — отцу и Гвен. Но если Гвен находила себе некоторое утешение в помощи по домашнему хозяйству, то отец, похоже, чувствовал себя совсем лишним в дружной работящей семье. Изо дня в день сидел он возле дома, смотрел на дорогу и беспрерывно ворчал, жалуясь на дурные времена и с тоской вспоминая веселую лицедейскую юность.

     Возможно, так бы и жил бывший лицедей Мадрон на окраине Босвены, сокрушаясь о прошедшей молодости и потихоньку старея, до самой смерти, однако вышло иначе. С годами здоровье Ловенек стало ухудшаться. Прежде веселая и жизнерадостная, она сделалась сонливой и раздражительной, стала легко уставать и жаловаться на дрожание пальцев — но к лекарю все равно не шла, откладывала на потом. И, конечно, опоздала.

     После смерти матери заменить ее в мастерской оказалось некому: вроде не держала покойная Ловенек ничего от детей в секрете, но, видно, не передала им какого-то тайного слова. Целое лето провозился Дениг с глиной, песком и толчеными камнями из старых запасов, но составить правильную фарфоровую смесь так и не сумел. Осенью, испросив у отца благословения и простившись с сестрами, он покинул родительский дом и отправился на восток. Там, на освобожденных от саксов землях, открывались новые рудники и требовались рабочие руки.

     А оставшихся детей вскоре стала разбирать по своим семьям родня. Пусть и не жаловали босвенские Плант-Гурги непутевого бездельника Мадрона, но от его дочерей они не отрекались, считали своими. Вот и постановили старейшины клана о них позаботиться.

     Сам Мадрон воспринял такую заботу как величайший позор. Спорить со старейшинами он, конечно, не посмел, но и смириться со своим унижением тоже не смог. И когда с ним осталась одна лишь Гвен, решился: собрал дорожные пожитки себе и дочке и однажды ранним утром, когда горожане только еще просыпались, пустился с нею вместе в дальний путь.

     О том, что отец забрал ее с собой, Гвен не жалела ничуть. Уж она-то точно знала: был отец вовсе не непутевым и совсем даже не бездельником! Прежде не раз, пока старшие дети трудились в мастерской, он заходил в дом, устраивался возле очага и начинал рассказывать ей веселые истории из старинной римской жизни. Делал он это в лицах, совершенно перевоплощаясь в своих героев, — и Гвен как живых видела глупого обжору Маккуса, хвастуна и сплетника Букко, скупого и тщеславного старика Паппуса, кичливого мудреца-обманщика Доссенуса... Был в этом великий труд и было свое волшебство, определенно не меньшее, чем в мамином фарфоре — но почему-то, в отличие от расписных чаш и блюд, никому не нужное. Иногда Гвен пыталась подхватывать отцовские рассказы, додумывала слова для Филумены и Состраты — поначалу тот притворно гневался и говорил, что негоже честной девушке идти на театральные подмостки, но потом, похоже, переменил свое мнение. И теперь, шагая рядом с отцом по проселочной дороге через холмы и гати, юная Гвен грезила об увлекательной лицедейской жизни, о будущих представлениях.

     А за родной дом она была спокойна. Совсем неподалеку, у доброй тетушки Элен, осталась жить замечательная рисовальщица Нориг. К тому же Гвен свято верила, что когда-нибудь в Босвену вернется Дениг, что он непременно разгадает тайну фарфоровой смеси и возродит мамину мастерскую.

     Ох и трудной оказалась эта дорога и для Мадрона, давно отвыкшего от странствий, и для Гвен, прежде не выбиравшейся дальше окрестностей Босвены! День за днем брели они на восток, от городка к городку, от деревни к деревне. Ночевали где придется. Перебивались то дикими ягодами, то подаянием, а однажды Мадрон своровал у разини фермера головку сыра. Как же боялась Гвен, что кража раскроется, что жители деревни пустятся за ними в погоню! Боялась — и все равно ела тот злополучный сыр: голод был сильнее.

     Однако всё обошлось: должно быть, фермер обнаружил пропажу слишком поздно. А на излете осени, перед самым Калан-Гаэфом, беглецы добрались до Кер-Уска. Там Мадрону и Гвен несказанно повезло: возле заезжего дома им повстречался бродячий бард, знавший магистра Пирана и его труппу, а главное — подсказавший, где их искать.

     Воссоединившись со старыми друзьями, Мадрон не просто приободрился — он прямо-таки помолодел, словно сбросил с плеч груз прожитых лет. А у Гвен началась жизнь лицедейки — не такая беззаботная и веселая, как рисовалось ей прежде в мечтах, но все равно по-своему замечательная. К тому же в труппе магистра Пирана оказался удивительный рассказчик и поэт Эрк, с которым Гвен сразу сдружилась, а спустя несколько лет с благословения отца обвенчалась.

     За годы странствий лицедеи исколесили едва ли не все бриттские королевства, от Гвента и Диведа до Алт Клуита, давали представления и в Мерсии, и даже в далеком Эссексе — но в Думнонию не заезжали больше ни разу. Слухи с родины, впрочем, до Гвен всё-таки долетали: жителей Керниу она легко узнавала по выговору и при первой же возможности выспрашивала у них все новости. Однако ни про Денига, ни про сестер никто ничего не знал. Лишь однажды совсем незнакомый бродячий рудознатец вдруг припомнил, что дом покойной Ловенек давным-давно продали каким-то переселенцам с севера, — и заодно сокрушенно поведал, что ее беглая дочка вроде бы связалась с непонятным и подозрительным уродцем-недомерком. Как же хорошо, что Эрка не оказалось тогда поблизости!

     И вот теперь, спустя много лет, Гвен вновь стояла перед стенами родной Босвены. Она еще не миновала крепостных ворот, даже не подошла к ним — а в воображении уже рисовался во всех подробностях город, каким он помнился с детства: сбегающие с холма извилистые улочки, маленькие домики под высокими крышами, увитые плющом серые камни монастырской ограды, приземистое, словно вросшее в землю, здание старого собора, полная гомонящих людей рыночная площадь... Снаружи городские стены совсем не изменились — казалось, время было не властно над ними. И даже воздух здесь остался таким же, как в детстве: он по-прежнему пах торфяным дымком, болотной сыростью и чем-то еще совсем неуловимым, но таким родным!

     В ворота Гвен вошла неверными шагами, с гулко бьющимся от волнения сердцем. Стоявший рядом стражник удивленно посмотрел на нее и даже нахмурился — однако все-таки пропустил. Стражник оказался совсем незнакомым — это было, конечно же, предсказуемо и даже неизбежно, но все равно Гвен сделалось вдруг неуютно. Непроизвольно она убыстрила шаг, и лишь пройдя квартал, остановилась и огляделась по сторонам.

     Сначала показалось, что город остался и внутри таким же, как прежде: те же серые стены, та же каменная мостовая, тот же раскидистый тис возле пруда, та же увитая плющом монастырская стена... А потом сердце вдруг упало. Старой церкви больше не было. На ее месте стояла новая — устремленная в небо, прекрасная в своей соразмерности — и совсем чужая. Правда, в следующий миг Гвен увидела рядом знакомое здание из серого камня — приорский дом — и это ее немного приободрило. Опустив глаза и все-таки стараясь не смотреть на новую церковь, она направилась к монастырю.

     Вскоре Гвен остановилась возле ворот. Немного постояла в нерешительности. Наконец, набравшись храбрости, постучалась в потемневшую от времени дубовую створку. И замерла в ожидании.

     Ждать пришлось недолго: вскоре за воротами послышались тяжелые шаги.

     — Что надо? — послышался грубый голос с гаэльским акцентом.

     — Честной брат, — робко заговорила Гвен, — во имя Господа Иисуса Христа, помогите!

     За воротами послышалось шевеление, затем громыхнул засов. Выглянул костлявый бородач в бурой рясе.

     — Мы странствуем по Придайну, один из нас тяжело заболел... — сбивчиво продолжила Гвен. И вдруг осеклась, почувствовав на себе угрюмый, подозрительный взгляд.

     Монах оглядел ее с ног до головы, поморщился. Потом сурово вымолвил сквозь поджатые тонкие губы:

     — Ты не похожа на смиренную странницу. Блудница? Лицедейка?

     Гвен побледнела. Вздрогнула, словно от удара плетью. Одной фразой монах всколыхнул всю ее душу, разбередил старую болезненную рану. Сколько раз слышала она в молодости эти обидные, оскорбительные слова — не в глаза, так за спиной — и сколько раз силач Франсис пускал в ход кулаки, защищая Гвен и Дероуэн от чересчур ретивых поклонников!

     Вскинулась.

     — Лицедейка — да. Но не блудница!

     Монах недоверчиво хмыкнул.

     — Как же, как же... — и договорил — как припечатал: — Отец приор не благословил принимать вашего брата.

     В ответ Гвен гордо сверкнула глазами.

     — Нет так нет!

     Повернулась — и пошла прочь. Лишь бросила напоследок:

     — А Господь нас все равно не оставит!

     Пока шла, на глаза наворачивались слезы. Вспоминался добрый батюшка Корентин, старый босвенский священник, — тот бы непременно вступился за нее. А сейчас Гвен держала путь на окраину города, туда, где возле старого ясеня ее ждал родной дом, а через улицу жили родственники отца, гордые, но милосердные Плант-Гурги.

     По-настоящему еще не стемнело, но невидимое за тучами солнце явно клонилось к закату. Все так же накрапывал дождь — мелкий, холодный, нескончаемый. Печально склонив голову, Гвен брела по безлюдной улице мимо мокрых деревьев и унылых темно-серых каменных построек. Сначала улица полого спускалась вниз, затем стала взбираться на высокий холм и, в конце концов, не преодолев и середины склона, уперлась в широкую дорогу. Уверенно свернув направо, Гвен прошла пару сотен шагов, затем повернула еще раз. Вскоре большие дома сменились хижинами совсем деревенского вида — низенькими, со скругленными углами стен и высокими соломенными крышами. Наконец Гвен остановилась, облегченно вздохнула — и, вдруг отрешившись от недавней обиды, счастливо улыбнулась.

     Она стояла на улице своего детства. Казалось, с тех давних времен здесь ничего не изменилось: всё так же липла к ногам прибитая дождем дорожная пыль, всё так же причудливо смешивались в воздухе запахи извести, свежевыпеченного хлеба и горьковатого торфяного дыма, и даже возле дома горшечника Хэрна по-прежнему лежала поросшая чахлой травой куча битых глиняных черепков. А главное — совсем неподалеку виднелась желтовато-бурая крыша родного дома. Чудились даже доносящиеся оттуда знакомые голоса — Денига, сестер, мамы.

     Но стоило Гвен подойти к своему бывшему дому поближе, как наваждение рассеялось, а радость сменилась растерянностью. Первое, что бросилось ей в глаза: пристройки-мастерской у дома больше не было — она исчезла совсем, без следа. А возле двери стоял и с любопытством смотрел на нее незнакомый седоусый старик.

     Сначала Гвен застыла в замешательстве — никак не могла решить: сразу ли отправляться ей на поиски знакомых или все-таки спросить старика хотя бы о Дениге и Нориг?

     — Здравствуйте, почтенный, — заговорила наконец она. — Простите, не знаете ли вы Мадена ап Мадрона или его сестру Эноред? Это мои брат и сестра — мы жили здесь прежде...

     В ответ старик грустно покачал головой.

     — Жили здесь прежде — вот оно как, значит... — вздохнул он. — Нет, не знаю я никого — ни одного, ни другую. Я ведь недавно тут: к сыну вот перебрался на старости лет. Ты, дочка, спроси лучше у соседки — Элен ее зовут, Элен верх Маррек.

     Тетушка Элен была жива! Это оказалось первой хорошей новостью за день.

     С тех пор, как Гвен видела ее последний раз, тетушка Элен сильно постарела. Она сгорбилась и высохла, лицо ее покрылось многочисленными морщинками, волосы из черных сделались снежно-белыми, а глаза выцвели и потускнели. Ну, так а кого время красит-то? Разве что подрастающих детей, да и то как посмотреть. Ведь и сама Гвен красивее уж точно не стала, а изменилась, должно быть, изрядно: тетушка даже узнала ее не сразу. Зато потом, узнав, обрадовалась: ахнула, всплеснула руками, засуетилась, затащила гостью в дом — и тотчас же загремела посудой, собирая на поднос нехитрую снедь. Тут Гвен забеспокоилась: не могла она задерживаться надолго. Разве же на Эрка их всех оставишь — и больного Робина, и девочек, и Беорна?! Да только как сказать-то об этом тетушке, чтобы не обидеть ее, не нарушить старинного обычая?

     Так ничего Гвен и не придумала. А тетушка тем временем оглядела ее с ног до головы, надолго задержав взгляд на трехцветной ленточке Вилис-Румонов, а потом поманила рукой к столу. Пришлось все-таки садиться — и, как положено, делиться новостями.

     О себе Гвен рассказала совсем скупо: поведала, что много странствовала по острову, что замужем за таким же, как она, бывшим лицедеем, что муж ее родом из Кер-Уска, что они, вволю насмотревшись на белый свет, решили возвратиться в Думнонию, что с ними едет тяжелобольной друг... Второпях Гвен даже не обмолвилась об остальных своих спутниках — ни о трех девушках-подружках, ни о Беорне. А потом, вдруг исполнившись непонятного тревожного предчувствия, и вовсе поспешила перевести разговор на другое.

     — Вы-то как поживаете, тетушка? — спросила она вежливо. — Здоровы ли? Как родня?

     И услышала в ответ совсем неожиданное:

     — Да что со мною сделается, милая? Здорова я, слава богу. А вот родня — ох, не знаю, что и сказать! Я ведь совсем одна тут живу — больше-то Плант-Гурги в городе и не осталось.

     Гвен посмотрела на тетушку с удивлением и даже с испугом. А та вдруг лукаво улыбнулась — и тут же словоохотливо пояснила, словно услышав так и не высказанный вопрос:

     — Господь с тобой, Гвеног! Это только старики вроде меня поумирали, а кто помоложе — все в Ланнистли перебрались, на рудник на новый... Ты худого о них не подумай, Гвеног! Меня Даветовы сыновья к себе звали — да только я уперлась. Сказала: где родилась, там и умру!

     Тут уж Гвен облегченно вздохнула: выходит, не было в Босвене ни усобицы, ни мора, и не погибла у нее родня, а попросту уехала из города. И все равно не обрадовалась она новости. Пусть и крошечным был родной клан Гвен, но чтобы он весь сорвался с насиженного места — такого ей даже в голову не приходило. А самое главное: она решительно не понимала, как теперь поступить. Не просить же помощи у старой одинокой женщины: ей бы самой кто помог!

     На всякий случай Гвен все-таки спросила — то ли просто чтобы узнать о брате, то ли всё еще надеясь на чудо:

     — Дениг-то здесь бывает?

     — Какое там! — махнула рукой тетушка. — Как он тогда уехал, так больше ни ответа от него ни привета! — и, словно подслушав мысли Гвен, вдруг добавила: — Младших девочек тоже всех разбросало: кого на запад, кого на восток.

     Едва Гвен услышала про Денига, сердце у нее упало. Почему от брата нет вестей в родном городе, жив ли он? Дурные мысли, одна другой страшнее, полезли ей в голову.

     По счастью, волнение удалось скрыть: выручила давняя лицедейская выучка. А затем, чтобы развеять эти глупые, беспричинные опасения, Гвен осторожно, с виду совсем безмятежно спросила:

     — А Нориг-то как?

     Лучше бы она этого и не спрашивала!

     — Ох, Гвеног, — печально вздохнула тетушка в ответ. — Не сказала я тебе — совсем старая стала, видно... Нориг-то нашей давно уж нет на белом свете!

     Вроде ко всему уже была готова Гвен — и все-таки новость застала ее врасплох. Только и смогла, что выдохнуть испуганно:

     — Как?!

     — Да вот так, Гвеног, — буднично вымолвила тетушка. — Сначала-то всё у Нориг славно складывалось. Пока она у меня жила — приноровилась расписывать оловянные миски, и так у нее это ладно выходило! А вскорости присватался к ней Эвин-оловянщик из Плант-Эларов, свадьбу им сыграли богатую — думали, заживут счастливо...

     Тетушка вдруг замолчала, затем поднялась из-за стола. По-старчески шаркая ногами, подошла к полке. Достала с нее большое белое блюдо, изукрашенное разноцветными узорами. Протянула его Гвен, вздохнула.

     — Вот, милая, посмотри: на память от нашей Нориг осталось.

     Блюдо оказалось покрытым пылью, но совершенно целым, без единой царапинки: должно быть, им не пользовались, берегли. По его белой глянцевой поверхности переплетались в причудливом узоре темно-зеленые разрезные — точь-в-точь как на памятных с детства кусочках каменного угля — листочки папоротника, желтые солнышки лютиков и ярко-лиловые кисти вереска. И листья, и цветы выглядели совсем живыми: казалось, наклони блюдо — и они посыплются с него, разлетятся по дому. Потрясенно рассматривала Гвен это чудо, не в силах поверить, что сотворила его старшая сестра, обычная девушка из Босвены, а не какая-нибудь волшебница из народа холмов.

     А тетушка между тем рассказывала дальше, всё больше и больше волнуясь:

     — Да только другая судьба была им, видно, уготована. На следующий год поехали Нориг с мужем на ярмарку в Лис-Керуит — повезли туда посуду свою, будь она неладна! Вот их болотники у брода через Фоуи и подстерегли. Когда нашли их — сказывают, Эвин уж холодный был, а Нориг еще дышала. Да что с того толку-то? Покуда до дома везли — она богу душу и отдала. А она ведь в тягости была... — тетушка вдруг всхлипнула, промокнула рукавом глаза.

     Сначала Гвен подавленно молчала. Потом безотчетно, сама не понимая зачем, спросила вдруг:

     — Болотников-то тех хоть нашли, тетушка?

     Та пожала плечами, потом слабо кивнула. Ответила нехотя:

     — Мужчины наши потом в те места отправились — и Плант-Гленаны, и Плант-Элары, и Плант-Бреоки, и даже Плант-Менги с той стороны. Прочесали весь Дриенов лес от края до края. Отыскали их, саксов проклятых, — пять голов привезли отрезанных, — вздохнув, тетушка махнула рукой. — Да что толку-то: все равно ведь мертвых с того света не вернешь!

     Некоторое время обе неподвижно сидели за столом. Хлеб и сыр так и лежали на подносе нетронутыми. Гвен пыталась свыкнуться со страшным известием о сестре, уложить его у себя в голове — и никак не могла. Как такое вообще было возможно: взять — и силой оборвать жизни искусной мастерицы и ее нерожденного младенца?! А тетушка задумчиво смотрела на нее и молчала.

     А потом тетушка вдруг оживилась. Посмотрела на Гвен, загадочно улыбнулась. И наконец задумчиво произнесла:

     — Знаешь, я вот что подумала, Гвеног... Старая я уже совсем стала, трудно мне одной. Хотите — перебирайтесь ко мне жить! Будешь мне по хозяйству помогать — это всё лучше, чем по свету мотаться. Детей у меня нет — вам после меня дом и перейдет.

     От неожиданности Гвен даже подпрыгнула на стуле. Сердце ее вдруг радостно заколотилось. Позабыв обо всем — и о горестном известии о сестре, и о болезни Робина, и об уйме дожидающихся ее в фургоне неотложных дел — она вдруг затараторила, точно маленькая девочка, получившая нежданный, но такой желанный подарок:

     — Спасибо, милая моя тетушка! Вы не думайте, мы никогда вас не оставим, всегда будем о вас заботиться — и я, и Эрк, и Беорн...

     Тетушка вдруг вздрогнула. Улыбка разом пропала с ее лица.

     — Какой еще Беорн? Сакс?

     Сначала Гвен даже не сообразила, в чем дело. Пробормотала растерянно:

     — Ну, это мальчик маленький из болот — мы его себе вместо сына взяли...

     И осеклась. Вспомнила про «болотников», погубивших сестру. А следом увидела тетушкин взгляд — суровый, непреклонный.

     — Вот что я тебе скажу, Гвенифер, — вымолвила та, поджав губы точь-в-точь как давешний монах. — Тебя я приму. И мужа твоего, Вилис-Румона, тоже приму. Но саксов в моем доме не будет никогда! Никаких. Даже самых маленьких.

     Простились они все-таки по-родственному. Тетушка даже всплакнула напоследок: понимала, что расстаются они, скорее всего, навсегда. Однако решения своего она не переменила. Плант-Гурги были гордым кланом, от сказанного не отступались.

     * * *

     Конечно, на ночь глядя никуда они не поехали — остались ждать рассвета. Переночевали в фургоне — в заезжий дом даже не заглянули. Гвен так и не заснула — всё лежала на жесткой дорожной постели с открытыми глазами, слушала безмятежное сопение приткнувшегося рядом Беорна и перебирала в голове события минувшего вечера. Ни мужу, ни друзьям-попутчикам она ничего объяснять не стала. Эрка не хотелось огорчать, Робину было уж точно не до того, а девочки все равно бы не поняли: молодые еще. И вообще, не о том надо было думать! До Кер-Брана оставалось ехать никак не меньше трех дней — а в кошельке уже вовсю завывал ветер.

     А наутро снова была дорога. Гвен спешила, торопила лошадей. Хотелось, чтобы Босвена скорее осталась позади — и чтобы последняя встреча с ней стерлась из памяти. Как же прав был все-таки Эркиг, когда рассуждал, покидая родной Кер-Уск, про становящиеся чужими родные дома, про меняющиеся с годами города и про вечную, неизменную дорогу! А дорога за Босвеной и правда осталась совсем как прежде — казалось, она была знакома до последней рытвинки, до последнего кустика дрока на обочине. И Гвен чудилось до са́мого Ланневеса: сто́ит только развернуть фургон — и ты въедешь не в новую неприветливую Босвену, а в прежний город из детства, который всё еще помнит и ждет тебя.

     Глава 43. Возле крепости у моря

     Серые, как штормовое море, каменные стены Тинтагеля возвышались над морщинистыми буро-зелеными прибрежными скалами и угрюмо нависали над крошечной бухтой. Глядя на крепость снизу, Идрис никак не мог отделаться от нелепого ощущения, будто та не защищала бухту сверху, а, наоборот, угрожала ей. Сама же бухта производила на него странное впечатление: она определенно не была дикой и пустынной, но и живой тоже не казалась. Если что она Идрису и напоминала, так это госпиталь — а то и кладбище, только не людское, а корабельное. В бухте и правда собрались старые, увечные корабли — то ли они оканчивали в ней жизнь, то ли, наоборот, ожидали целительного ремонта. Печально накренившись, смотрел на крепость темными провалами пустых весельных отверстий большой греческий дромон. Без мачт, без парусов, он замер возле самого берега, точно выброшенная на отмель туша мертвого кита. Поодаль от дромона неподвижно застыла сторожевая яхта с надломленной мачтой, с обшарпанными бортами, с полустершейся надписью «Андрасте» на высокой корме. Как и дромон, яхта была совершенно безлюдна, одни лишь большие серебристые чайки неспешно разгуливали по ее заляпанной белыми пятнами помета палубе.

     Однако внимание Идриса было приковано вовсе не к дромону и не к яхте. Сейчас он задумчиво рассматривал стоявший возле деревянного причала приземистый ирландский куррах. Явно старой постройки, обшитый темно-бурыми дублеными шкурами, куррах этот выглядел совсем хлипким, совсем ненадежным, а закрепленный на его чуть задранном носу длиннорогий воловий череп делал его облик сразу и нелепым, и зловещим. От курраха тянуло обычным для таких суденышек резким тошнотворным запахом ворвани, смолы и гниющей кожи. И все-таки это неказистое сооружение ирландских умельцев — скорее просто большая парусная лодка, чем настоящий корабль — дарило Идрису некоторую надежду: ведь, в отличие от стоявших рядом с ним больших кораблей, куррах выглядел обжитым, не заброшенным. Более того, на корме его виднелось обтянутое такими же выдубленными шкурами подобие крыши, под которым запросто могли находиться люди.

     Однако сколько ни вслушивался Идрис в доносившиеся со стороны причала звуки, человеческих голосов он не уловил: слышны были лишь крики птиц да шум прибоя. Наконец, не выдержав, он набрал полную грудь воздуха, приложил руки ко рту и во весь голос гаркнул:

     — Эй, на куррахе!

     Но на крик никто не отозвался, лишь с палубы заброшенной яхты с хриплым хохотом поднялась в воздух крупная чайка.

     С трудом набравшись терпения, Идрис еще немного понаблюдал за куррахом — однако никаких признаков жизни на нем так и не уловил. Наконец, поморщившись, он недовольно буркнул себе под нос:

     — Да есть там хоть кто-нибудь?

     Видимо, произнес это Идрис все-таки очень громко, потому что стоявший неподалеку Тревор вдруг вздрогнул и повернул к нему голову. Впрочем, тот всегда славился острым, почти сидовским слухом.

     — Дрыхнут, наверное, — хмуро откликнулся Тревор. — Вот так они когда-то под Кер-Уском чуть целую армию не проспали. Одно слово: рудокопы!

     В ответ Идрис промолчал, лишь пожал плечами. Он и сам был не в духе, но говорить дурное о думнонцах, хоть о бриттах, хоть о гаэлах, все-таки совестился. Может, те поначалу и правда сражались на саксонской войне неумело, однако быстро выучились, а уж трусами на ней не показывали себя никогда. К тому же не кто-нибудь, а сам король Артур родился когда-то именно в этих местах — вовсе не в просвещенной Глентуи, не в воинственном Кередигионе и не в кичащемся своей верностью римским обычаям Гвенте. Вряд ли такое могло оказаться случайностью: видно, и в самом деле было в Думнонии и в думнонцах что-то особенное!

     А пока Идрис предавался размышлениям, у Тревора, похоже, закончилось терпение.

     — Дай-ка я загляну, — заявил тот вдруг. — Если там никого — пойдем дальше.

     И Тревор решительно шагнул к курраху.

     Стоило ему дотронуться до низкого лоснящегося от смолы борта, как с кормы послышалось тихое, но грозное рычание. Полог кожаного шатра зашевелился, и из-под него выглянула белая кудлатая морда здоровенного пса. Коротко гавкнув, собака исчезла в недрах шатра — и тут же на смену ей из-под полога высунулась рыжая девчоночья голова.

     Девчонка ойкнула — и тоже скрылась под бурой шкурой. В следующий миг из курраха раздался ее звонкий голос:

     — Батюшка, батюшка, там рыцари какие-то!

     Кричала девчонка, разумеется, по-гаэльски: кто же еще, как не ирландцы, мог обитать на кожаном суденышке!

     Тревор обернулся, глянул на Идриса. На лице его обозначилась легкая усмешка.

     А девчонка тем временем вовсю тормошила отца — выкрикивала со смесью искреннего возмущения и неподдельного отчаяния:

     — Да просыпайся же, батюшка! У-у-у, засоня!

     Не удержавшись, Идрис улыбнулся. Как ни крути, а Тревор-то оказался прав — вот что значит бывалый скрибон, повидавший белый свет!

     Вскоре из шатра, пошатываясь, выбрался сутулый здоровяк в некогда желтой, но основательно выцветшей ирландской лейне. Вид он имел помятый и заспанный, однако был вроде бы совсем трезвым — на такое глаз у Идриса был наметан. Чуть пошатываясь, ирландец неспешно направился к носу курраха, потом неуклюже перебрался через борт и наконец очутился на причале. Следом из курраха бесшумно выпрыгнула белая собака, громадная, как теленок, и косматая, как овца. Усевшись рядом с ирландцем, она замерла, как статуя, устремив на Идриса пристальный, настороженный взгляд.

     Ирландец сначала постоял с задумчивым видом, исподволь посматривая то на одного скрибона, то на другого, потом сдержанно поклонился.

     — Чем могу служить, почтенные? — вымолвил он наконец на местном бриттском наречии почти без акцента.

     Идриса ирландец сразу насторожил. Очень уж усердно изображал тот из себя медлительного, неторопливого увальня — и очень уж неубедительно у него это получалось. Однако в любом случае с ирландцем следовало поговорить. Перед тем, как оказаться на берегу этой мрачноватой и почти безлюдной бухты, скрибоны битый час пытались прорваться к легату здешнего гарнизона, потом бог весть как долго беседовали с ним ни о чем, потратили уйму драгоценного времени — и в итоге так ничего вразумительного и не добились. Так что теперь им только и оставалось, что надеяться на наблюдательность местных жителей. Дело было за малым: суметь их разговорить — вот хотя бы этого самого ирландца — только вот как? Добро бы у Идриса с Тревором имелось при себе предписание о содействии: подпись леди Хранительницы и отпечаток ее пальца поистине творили чудеса! Но бумага эта осталась у леди Эмлин — кто же знал заранее, что спасательному отряду придется разделиться? У обоих, правда, при себе были скрибонские жетоны — однако вряд ли стоило ждать от них особого прока: как-никак, здесь была Думнония, королевство пусть и союзное, но со своим собственным правителем, у которого была своя собственная охрана.

     Однако пока Идрис раздумывал, как правильно начать разговор, Тревор решил взять быка за рога.

     — Мы ищем трех девушек, — заявил он с ходу. — Нездешних, с той стороны залива. Две рыжие, третья беленькая. Не видал тут таких?

     В ответ ирландец мотнул головой.

     — Нет, — буркнул он. — Здесь вообще чужие редко бывают. Сами видите, какое это место!

     И, выразительно поморщившись напоследок, ирландец повернулся и неторопливо поплелся обратно к курраху.

     — Мы прибыли из Глентуи, — поспешно вмешался в разговор Идрис. — Посланы на их поиски самой Святой и Вечной... — и на всякий случай поправился: — Леди Хранительницей.

     Ирландец обернулся. Идрису вдруг почудилось в его глазах вспыхнувшее на миг и тут же спрятавшееся любопытство.

     — В крепости были? — равнодушно-спокойно поинтересовался ирландец.

     — У самого́ легата, — кивнул Идрис. — Тот ничем не смог помочь.

     Немного постояв в раздумье, ирландец вновь окинул скрибонов цепким, недоверчивым взглядом.

     — Хм, — произнес он наконец. — Тогда вот что. Идите прямиком в Толкарн — там как раз колдуны с того берега поселились, — ирландец показал рукой в сторону моря. — Вроде ваши, гленские, и есть. Устроили рядом со старой деревней порт не порт, крепость не крепость — не пойми что. Встретите кого — скажете, что вас прислал Лэри О'Лахан.

     Тревор вдруг поморщился. Вымолвил недовольно:

     — Может, сам нас проводишь?

     — Не, — ухмыльнулся ирландец. — Я туда не ходок. Мы с дочкой только рыбу ловим, колдовством не балуемся.

     Едва скрибоны скрылись из виду, ирландца словно подменили: ухмылка исчезла с его лица, сам он весь подобрался. А в следующий миг он быстро обернулся к курраху и громко позвал:

     — Нуала!

     Полог опять зашевелился. Через мгновение из-под него вынырнула давешняя рыжая девчушка — и, сиганув с борта на причал через широченную щель, стремглав подлетела к ирландцу.

     — Да, батюшка!

     Тот вдруг улыбнулся, дернул себя за вислый ус.

     — Вот что, дочка! Дуй-ка прямиком в крепость — одна нога здесь, другая там! Скажешь стражнику у ворот — так, мол, и так: явились двое, с виду рыцари, выговор, как у камбрийцев, — ну и про остальное тоже расскажешь. Если отведут к легату — всё повторишь ему. А сам я в Кер-Морхен к колдунам — коротким путем!

     Девчушка бойко кивнула — и тотчас же вприпрыжку понеслась вверх по узкой тропке. А ирландец, чуть выждав, сделал быстрый шаг к ольховым зарослям — и сразу же бесследно растворился в них, словно его и не было. Там же, среди темно-зеленых блестящих листьев, исчезла и собака.

     * * *

     Если бы еще пару лет назад какой-нибудь путник вздумал отправиться от Тинтагеля по морскому побережью на северо-восток, то рано или поздно он встретил бы на своем пути руины заброшенной крепости, а потом уперся бы в глубокое ущелье со спрятанным в нем длинным узким заливом. Скорее всего, путник счел бы эти места пустынными и безрадостными — и, пожалуй, оказался бы прав. Мало кто по доброй воле селился здесь: неведомые люди, построившие когда-то крепость на высоком мысу, сгинули в давние времена, а пришедшим было им на смену бриттским рыбакам не приглянулись здешние скалистые берега с крутыми обрывами и вечно бушующими волнами под ними. Бритты назвали эту местность просто: Тол Карн, «скала с дырой» — из-за огромной пропасти, врезавшейся в черные сланцевые скалы совсем неподалеку от старых крепостных стен.

     Жизнь, однако, взяла свое, и место, отвергнутое рыбаками, заселилось рудокопами и фермерами — те, правда, были немногочисленны и обосновывались по большей части в отдалении от берега. На впадавшей в залив речушке появилась даже водяная мельница, и долгое время это было единственное в окру́ге место, где люди сумели поставить воду себе на службу. Вода неторопливо крутила мельничное колесо, и каменные жернова исправно превращали зерно в муку — на радость окрестным фермерам и на благо всё богатевшей и богатевшей мельниковой семье. А в небольшом отдалении от Толкарна расположилось несколько шахт: здесь с давних, доримских еще времен добывали оловянную руду. Вот только вывозить ее приходилось окольными путями: построить порт среди отвесных скал на берегу всегда бурного моря никому даже не приходило в голову.

     Переменилось всё в одночасье — после того, как Дунгарт ап Кулмин, нынешний король Думнонии, побывал в далеком Кер-Мирддине. И вроде бы отправлялся-то Дунгарт на совет к верховному королю всех бриттов, Гулидиену ап Ноуи, — а вышло так, что прообщался он там почти всё время с одной лишь леди Хранительницей. Впрочем, уж зазорного в том точно ничего не было, а вот выгоду Думнонии разговор короля с сидой принес немалую.

     Вскоре в королевство прибыли колдуны-инженеры из самого́ Глентуи, и закипела большая работа. Думнония на глазах стала преображаться: начали бурно отстраиваться разрушенные во время саксонской войны города и деревни, к портам протянулись широкие мощеные дороги, тут и там закладывались новые оловянные и медные шахты.

     Изменилась жизнь и на побережье Керниу. Сразу в нескольких бухтах, где прежде плавали лишь кожаные куррахи ирландских поселенцев да изредка появлялись камбрийские сторожевые яхты, под руководством гленских колдунов затеялись большие стройки: где-то вырастал новый порт, где-то — верфь, на которой уже не гленцы, а их думнонские ученики собирались строить невиданные прежде громадные многомачтовые корабли с косыми парусами, умеющие ходить чуть ли не против ветра.

     Ну а Толкарну выпала совсем особая судьба: здесь отныне обосновались самые мудрые и сильные из гленских колдунов. Неподалеку от древних крепостных стен выросли два приземистых одноэтажных здания из серого камня. «Учебно-исследовательская база Университета» — так значились они в официальных гленских бумагах. А между собой приплывавшие сюда из Кер-Сиди колдуны — мэтры инженерного факультета — называли их полупонятным словом Кер-Морхен. По слухам, выпустила в мир это имя сама леди Хранительница. Вроде бы поговорила она с каким-то чиновником, побывавшим в Толкарне, услышала от него про развалины крепости, про обосновавшихся неподалеку колдунов-инженеров и их учеников-студентов — да и сказанула вдруг: «Вот ведь Кер-Морхен устроили!» Сказанула, порадовалась чему-то, посмеялась — известное дело, шуток Неметоны, бывало, никто, кроме нее самой, и не понимал — а люди-то слово запомнили. Местные жители, услышав название Кер-Морхен от пришлых гленцев, тоже быстро его подхватили: совсем чужим оно не казалось. Ну, крепость какого-то Морхена, а кто таков тот иноземец со странным именем — колдунам видней, на то они и колдуны.

     * * *

     Сигфаст Сигурдссон по прозвищу Сигге Барквид был, пожалуй, самым молодым из гленских мэтров, когда-либо работавших в Кер-Морхене. Здешние старожилы поначалу вообще принимали его за студента — а Сигге и не обижался, лишь вежливо поправлял очередного ошибшегося собеседника. Ну а те столь же вежливо кивали в ответ — и снова ошибались, теперь уже принимая его за иноземного умельца, приглашенного в Университет из далекой северной страны. Впрочем, ошибиться им было немудрено: Сигге и правда говорил по-камбрийски с певучим скандинавским акцентом, от которого, несмотря на все усилия, так и не сумел избавиться. Вот только приехал он на Придайн еще десять лет назад, совсем подростком, и учился всем премудростям строительства кораблей уже в Кер-Сиди: сначала у сэра Эгиля, старого друга отца, а потом в Университете. Инженерного звания, впрочем, Сигге не позорил определенно: недаром текла в его жилах кровь многих поколений мастеров-корабелов.

     Однако в Кер-Морхене Сигге уже почти неделю болтался без дела. Откомандировали его с родной кафедры судостроения на думнонскую базу вроде как помочь местным гидротехникам сделать срочные расчеты — да только справился он с той задачей быстро и сразу же оказался не у дел. Сигге и рад был бы и дальше помогать коллегам, если не головой, то хотя бы руками, но много ли прока инженерам, создающим дамбы и волнорезы, от корабела? Так, побыть иногда на подхвате — вот и вся помощь! А в остальное время только и оставалось ему, что сидеть на берегу и ждать оказии — попутного судна, идущего в Кер-Сиди.

     Вот и этот день у Сигге не задался: с утра он и в самом деле посидел на берегу, с легкой завистью наблюдая за чужой работой, потом уныло прогулялся по окрестным лугам, потом зашел в гидротехническую лабораторию — но и там не нашел себе применения. Раздосадованный своей бесполезностью, Сигге задумчиво брел по тропинке от рабочего корпуса к жилому, когда сзади его вдруг окликнули.

     — Эй, парень!

     Голос показался ему незнакомым — впрочем, Сигге чувствовал себя в Кер-Морхене еще новичком, так что особо не удивился.

     Однако, обернувшись, Сигге изумленно замер: перед ним стоял немолодой ирландец с обветренным лицом моряка, совсем не похожий ни на университетского мэтра, ни даже на лаборанта-помощника.

     А ирландец, бросив на него быстрый взгляд, хмыкнул и небрежно спросил:

     — А кто у вас тут самый главный?

     Всё еще недоумевая, Сигге пожал плечами.

     — Ну... Мэтресса Майруэн верх Родри — она у нас главная по гидростроительству.

     Ирландец недовольно поморщился, махнул рукой.

     — Что мне с ваших мэтресс! А легат где — или как его там?

     — Легат? — совсем опешив, переспросил Сигге. — Так мы же не военные! То есть охрана-то у нас есть, конечно...

     — Вот к охране и веди! — не дослушав, распорядился ирландец. — Тут дело срочное.

     И он посмотрел на Сигге сразу и хмуро, и нетерпеливо.

     А Сигге вдруг обрадовался. Радость эта показалась ему совсем неуместной, даже нелепой: видно же было, что ирландец встревожен не на шутку, и все-таки Сигге ничего не мог с собой поделать. Еще недавно казавшееся бесполезным пребывание на далекой от привычного Кер-Сиди базе внезапно обрело для него смысл. Торопливо кивнув, Сигге призывно махнул ирландцу рукой и быстро зашагал обратно к рабочему корпусу.

     Вскоре они оба, Сигге и ирландец, предстали перед начальником охраны — пожилым гленцем с ленточкой Плант-Иларов, гордо именовавшим себя префектом стражников базы.

     — Я вот зачем пришел, — сходу заговорил ирландец. — тут у нас возле Тинтагеля какие-то два непонятных человека объявились. Выглядят как камбрийские рыцари, выговор тоже камбрийский — а вот кони у них вроде как саксонские. Говорят, что ищут каких-то девчонок из вашего Глентуи — ну так я их к вам и направил. Вы их, того, проверили бы, а?

     Префект с недоумением посмотрел на ирландца, пожал плечами:

     — А мы-то тут при чем?

     — Так это... — ирландец вдруг смущенно запнулся. — Я вот что подумал: коли девчонки эти гленские, куда они здесь пойдут, как не к вам?

     Префект задумался, потом вдруг нахмурился. Бросил на ирландца строгий взгляд. Спросил грозно:

     — А ты-то сам как сюда попал? И вообще, кто ты такой?

     — Так это... — вновь повторил ирландец и, похоже, смутился еще больше. — Тут же тропка есть — по ней в Кер-Морхен все и ходят... А я Лэри О'Лахан, меня тут все знают — и в Тревене, и в Толкарне.

     — Я вот знать тебя не знаю, — недовольно буркнул в ответ префект. — А с тропкой с этой я еще разберусь.

     И бог весть чем закончился бы этот разговор, не прибеги вдруг к префекту запыхавшийся стражник.

     — Там какие-то рыцари явились, — едва отдышавшись, оттарабанил тот. — Вас спрашивают.

     — Двое камбрийцев? — немедленно оживился префект. — Разыскивают гленских девушек?

     — Точно! — изумленно выдохнул стражник. — И откуда только вы всё знаете?

     Префект довольно ухмыльнулся, покрутил ус.

     — Мне положено, — ответил он загадочно.

     Тут Сигге и ирландец переглянулись — однако оба промолчали. А префект важно посмотрел на стражника и распорядился:

     — Проводите их сюда — посмотрим, что это за птицы.

     Рыцари явились вскоре — и не одни, а в окружении пятерых местных стражников: ни дать ни взять пленные. Небрежно отсалютовав им, префект сразу перешел к делу:

     — Кто таковы? Что делаете на базе Университета?

     Спесь с префекта рыцари сбили быстро. Один из них, немолодой, с проседью в волосах, в ответ чуть усмехнулся и протянул какую-то блестящую штуковину. Тут же префекта будто подменили: тот побледнел, вытянулся в лице и словно бы сделался ниже ростом.

     — Скрибоны Святой и Вечной... — пробормотал он со смесью почтения и удивления.

     Рыцарь кивнул, сдержанно улыбнулся.

     — Мы разыскиваем трех девушек, прибывших в Думнонию из Глентуи, — неспешно заговорил он. — Вчера на рассвете они покинули Кер-Тамар. Есть надежда, что девушки добрались досюда.

     — К нам?.. Девушки?.. — растерянно промямлил префект.

     — Две из них — студентки Университета, — вмешался в разговор второй рыцарь. — Правда, обе они с естественного факультета, но...

     — С естественного факультета... — задумчиво повторил себе под нос Сигге.

     В памяти его вдруг мелькнуло первое занятие, проведенное им самостоятельно: экскурсия для «естественников», на которой он показывал насекомых — вредителей корабельного леса. Потом перед глазами Сигге как наяву предстали и сами студенты: самозабвенно слушающая его рассказ рыжеволосая дочка Хранительницы с такими же странными, как у матери, заостренными ушами и огромными глазами — и рядом с нею перешептывающаяся парочка: смуглый рыжеватый паренек в ирландской лейне и светленькая девушка, так похожая на уроженку его, Сигге, далекой родины... И наконец пришла догадка: так вот почему студенток разыскивает служба охраны самой леди Хранительницы!

     Ох и ошибались те, кто считал северян спокойными людьми! Уж кто-кто, а Сигге хладнокровием не отличался никогда. Не утерпел он и сейчас — вклинился в разговор:

     — Я верно понял, что одна из них...

     Стоило только Сигге заговорить, как префект сморщился, будто раскусил кислую клюкву, и грозно зыркнул на него. Зато один из рыцарей, тот, что выглядел помоложе, хмыкнул и исподтишка показал Сигге одобрительный жест.

     — Верно, — кивнув, сухо откликнулся второй рыцарь. — В этом уже нет никакой тайны. Великолепная поехала в Бат... — он на мгновение замялся. — По неотложному делу. Там она присоединилась к странствующим лицедеям и отправилась с ними в Керниу. Говорят, сильно заболел один из лицедеев, известный как Робин Добрый Малый...

     И тут рыцарь вдруг запнулся. А потом изумленно уставился на стоящего поодаль ирландца.

     — Ты откуда здесь взялся, рыбак?

     Тот смутился. Потом, пряча глаза, пробормотал:

     — Так это... Откуда ж я знал, что вы гленские фении? А тут у нас и Тинтагель, и Кер-Морхен — мало ли что...

     Рыцарь покачал головой — и вдруг хохотнул.

     — А ты не промах! Выходит, нас кружным путем отправил, а сам тем временем...

     Ирландец чуть поклонился.

     — Моей тропкой вы бы с лошадьми все равно не прошли, — почтительно пояснил он. — Да и без лошадей тоже: там без сноровки и с обрыва сорваться недолго.

     Рыцарь пристально посмотрел на него, хмыкнул — но так ничего и не сказал.

     А ирландец выждал немного — и вдруг вымолвил:

     — Дозволь спросить, сэр рыцарь: это верно, что Робин заболел?

     В ответ тот пожал плечами.

     — Болтают, будто бы заболел. А так ли оно на самом деле — вот уж не знаю.

     Снова поклонившись, ирландец отступил назад и замер в задумчивом молчании.

     Сигге тоже молчал — осмысливал новость. Рассказанное скрибонами с трудом укладывалось в его голове. О Робине он, конечно, слышал не раз — как о живой легенде, как о герое бесчисленных историй, иногда смешных, иногда дающих повод задуматься, но никогда не скучных. Однако до сих пор он как-то особо не задумывался над тем, что Робин и поныне живет где-то в Британии — и что с ним может случиться что-нибудь дурное. А теперь Сигге ощущал странную, не до конца понятную тревогу: ведь даже к новостям из Мерсии, в последние дни только и обсуждавшимся всем Кер-Морхеном, он отнесся совсем спокойно, чуть ли не равнодушно. Но, видно, так уж сложилось всё в его голове: и дурная весть о Робине Добром Малом, и беспокойство за заблудившуюся где-то среди здешних холмов дочку Хранительницы, и отпечатавшийся в памяти образ ее худенькой светловолосой подруги — Сигге ни за что не смог бы этого объяснить, но почему-то он был уверен, что именно эта-то девушка и потерялась вместе с Великолепной. Сейчас обе они казались ему такими беззащитными, так нуждающимися в его, Сигге, помощи!

     Краем уха Сигге ловил голос префекта, уныло бубнящий бесполезные слова: «никого постороннего у нас в последние дни не было», «вы лучше обратитесь к легату Тинтагеля» — и понимал, что никакой настоящей помощи скрибоны здесь не дождутся. С каждым мгновением ему всё сильнее и сильнее хотелось вмешаться.

     А потом вдруг заговорил ирландец.

     — Почтенные рыцари, — произнес он тихим хриплым голосом. — Простите меня за дерзость, но я бы посоветовал вам...

     Старший рыцарь посмотрел на него, чуть задумался, потом кивнул.

     — Слушаю тебя, рыбак.

     — Я думаю вот что, — продолжил ирландец. — Самое верное — искать их в Кер-Бране. Там у Робина дом, там жена. Если хотите — я довезу вас на куррахе до ближайшей к тем местам бухты — правда, лошадей мне не взять.

     И Сигге увидел, как рыцари переглянулись, как тот, что был помоложе, извлек из висящей на поясе сумки свиток с каким-то подобием — то ли чертежом, то ли картой — и развернул его. Некоторое время рыцари тихо совещались. Наконец тот, что был старше, оторвался от свитка и повернулся к ирландцу.

     — Большой ли у тебя куррах, рыбак? — спросил он заинтересованно.

     Тот пожал плечами.

     — Для большого гребцы нужны — а мои сейчас все разбежались. Да двоих-то мы с дочкой и на маленьком свезем.

     Рыцарь задумался.

     — А скажи-ка, — наконец произнес он. — Еще троих твой куррах выдержит?

     Ирландец сразу же мотнул головой.

     — Просядет сильно. Волна высокая, опасно.

     Рыцари снова переглянулись. Младший хмыкнул, потом тихо сказал:

     — Сушей вернее. К тому же лошади... Путь неблизкий, поторопимся.

     Старший согласно кивнул. Потом повернулся к ирландцу.

     — Спасибо тебе за совет и предложение, рыбак. Мы и правда отправимся в Кер-Бран — только не морем, а по дороге. Так выйдет и быстрее, и проще.

     Ирландец мотнул головой, попытался что-то сказать — но рыцарь его уже не слушал. А вскоре, поспешно распрощавшись с префектом, оба скрибона покинули базу.

     Проводив взглядом удалявшихся всадников, ирландец вздохнул. Потом повернулся к Сигге. Пробурчал недовольно:

     — Вот ведь торопыги — хоть бы о дороге расспросили, что ли? — и, чуть помолчав, вдруг добавил: — Нет, я уж туда лучше по старинке — морем!

     Тут Сигге невольно напрягся. Получалось, ирландец тоже собрался на поиски девушек! А как же он, Сигге? Неужели и дальше сидеть ему в этом постылом Кер-Морхене, ждать у моря погоды — а в это время, может быть, кто-то будет нуждаться в его помощи?

     И он опять не выдержал.

     — Уважаемый... — произнес он и тут же запнулся: имя ирландца, вроде бы такое простое, было почему-то никак не вспомнить. Наконец, махнув на приличия рукой, Сигге решился. — Позволь тоже пойти с тобой! Я знаю этих девушек: когда-то вел у них занятие.

     Ирландец хмыкнул. Потом замер. Послюнявил палец, поднял его вверх. Поморщился, тихо пробормотал:

     — Та гуи́ хинь... — и, перейдя на бриттский, продолжил уже громче: — Ветер встречный. Вот что, парень: грести умеешь?

     * * *

     Большой куррах с крытой кормой так и остался стоять в бухте: двоим, даже троим гребцам совладать с ним явно было бы не под силу. Но у Лэри О'Лахана он вовсе не был единственным. И теперь вдоль северного побережья Керниу уверенно шел под веслами совсем другой куррах — маленький, легкий, быстрый, годный и для мелких речушек, и для спокойного моря — да и для не очень спокойного тоже. Сидя лицом к корме, усердно работали веслами Лэри и Сигге. Рулевым веслом уверенно орудовала юная Нуала — дочка Лэри, бо́льшую часть жизни проведшая в море и, похоже, знакомая с ним куда лучше, чем с сушей. А на носу курраха величественно восседал и смотрел вдаль огромный лохматый пес.

     Куррах держал путь на юго-запад, к берегу Пенуита — а оттуда уже рукой подать было до Кер-Брана.

     Глава 44. Дороги к Кер-Брану

     Шел третий день, как фургон Эрка и Гвен держал путь от Босвены в Кер-Бран. Дорога стала намного лучше: широкая, вымощенная камнем, она, похоже, поддерживалась здесь в порядке с римских времен. Иногда на пути встречались маленькие деревеньки, еще реже — поселки рудокопов. В горняцких селениях Гвен не останавливалась и вообще старалась миновать их как можно скорее.

     — Пришлых много, — пояснила она удивившейся было Таньке.

     Та молча кивнула в ответ. Больше к этому разговору они не возвращались.

     Первый день Гвен управлялась с лошадьми одна. На второй, вконец вымотавшись, она все-таки сдалась: согласилась принять помощь. С тех пор ее по очереди подменяли на облучке Танька и Орли. Дорога была единственной проезжей на много миль, сбиться с пути они не боялись.

     «Цензор» перестал мучить Таньку к утру второго дня, и она понемногу ожила. А вот Робин, похоже, наоборот, стал совсем плох. Теперь он даже не пытался подняться, а неподвижно лежал на спине и беспрестанно кашлял. Губы Робина сделались синюшными, а его ввалившиеся, заросшие седой щетиной щеки пылали нездоровым лихорадочным румянцем. Господин Эрк и Санни сидели при больном неотлучно и как умели ухаживали за ним. К ним по очереди присоединялись то Гвен, то Орли, то Танька.

     Санни и Орли после той ссоры так и сторонились друг друга. Когда дело касалось Робина, они все-таки находили общий язык, но всё остальное время почти не разговаривали: сухо перебрасывались парой слов по делу — и всё. А Танька печально смотрела на подруг и не знала, что и предпринять.

     После Босвены очень переменилась и Гвен: и прежде сдержанная и не слишком разговорчивая, теперь она совсем замкнулась в себе. Правя лошадьми, она больше не напевала, а молча сосредоточенно смотрела на дорогу. Лишь когда безотлучно державшийся подле нее Беорн что-то спрашивал, Гвен задумчиво произносила фразу-другую по-саксонски — и вновь замолкала. Впрочем, случалось это нечасто: Беорн был непривычно молчалив. Видимо, настроение Гвен передалось и ему.

     Когда кто-нибудь сменял Гвен на облучке, Беорн каждый раз перебирался вместе с ней внутрь фургона — и, хоть это было, конечно же, нелепо, Танька поначалу на него обижалась. Потом сообразила: да ведь он же почти не говорит по-бриттски! Ну и толку Беорну сидеть рядом хоть с Танькой, хоть с Орли? Не то что не спросить ничего ни у той, ни у другой — даже словом не перемолвиться!

     Лишь однажды голос Беорна зазвучал совсем как прежде — восторженно и звонко, точно серебряный колокольчик. Танька, недавно уступившая Гвен вожжи и только-только собравшаяся прикорнуть, не утерпела: откинула полог, выглянула наружу. И невольно ахнула — и от внезапной рези в глазах, и от обрушившегося на нее следом восторга. А потом, сощурившись, долго вертела головой и самозабвенно любовалась открывшейся перед ней картиной.

     А любоваться было и правда чем! Ветер стремительно уносил облака на север, он уже очистил от них добрую половину неба, и теперь чуть ли не над самой Танькиной головой среди разбросанных тут и там искорок звезд сиял раскаленный добела шар солнца. Под его ослепительно-яркими лучами листья на окрестных кустах светились серебром — это было настолько волшебное, сказочное зрелище, что Танька даже позабыла на мгновение и о болезни Робина, и о ссоре подруг. Вдруг отчаянно захотелось позвать друзей, показать им эту невероятную красоту — но, увы, никто, кроме мамы, не смог бы при всем желании ее увидеть. Как же досадно было сейчас Таньке, что цвет «сидовского серебра» недоступен обычному человеческому глазу!

     А по правую сторону дороги виднелось море. Оно было неспокойно, и волны разбрасывали во все стороны солнечные блики, жгучие, будто брызги жидкого огня. На море-то и смотрел Беорн. Он не сводил глаз с искрившейся воды, размахивал руками и, захлебываясь от восторга, кричал что-то по-саксонски. А тем временем Гвен украдкой посматривала на Беорна и осторожно, словно чего-то стыдясь, улыбалась.

     Долго смотреть на море Танька не смогла. Она все-таки успела разглядеть многое — и пенные барашки на высоких волнах, и темные силуэты носившихся над ними морских птиц, и даже далекий треугольный парус сторожевой яхты. Но стоило ей неосторожно бросить взгляд на резвящиеся среди волн солнечные зайчики — и глаза сразу же пронзила острая режущая боль, словно какой-то злодей швырнул в них целую пригоршню песка. Ахнув, Танька совсем зажмурилась — но боль не прошла, лишь немного ослабла, зато перед взором ее вдруг поплыли переливающиеся цветные пятна.

     — Что с вами, леди? — испуганно воскликнула спохватившаяся Гвен. — Вам нехорошо?

     — Нет-нет, что вы! — поспешно отозвалась Танька. — Просто солнце очень яркое, не для моих глаз.

     На всякий случай она даже улыбнулась: зачем напрасно волновать добрую Гвен? А потом все-таки поспешила в спасительный полумрак фургона — и сразу же, в чем была, рухнула в постель. Однако полегчало ей не сразу. Глаза еще долго слезились, резь в них хотя и затихала, но медленно. Не исчезали и цветные пятна: они по-прежнему плавали перед Танькой, закрывая собой обзор, вызывая головокружение.

     Никто не тревожил Таньку : все в фургоне уже знали, насколько важен для сидов дневной сон. Вот только заснуть ей все равно никак не удавалось. Прикрыв глаза, Танька лежала неподвижно и слушала пробивавшееся сквозь скрип колес и мягкий стук конских копыт тяжелое и хриплое дыхание спящего напротив нее Робина. В голову ей снова лезли нехорошие, мрачные мысли. Вот зачем только она поддалась на уговоры Робина и поехала к Мэйрион? И зачем она пошла гулять по той окаянной деревне переселенцев? Не попал бы Робин тогда под дождь — глядишь, и не заболел бы. А теперь только на Мэйрион надежда и осталась... Ох, скорее бы закончилась эта бесконечная дорога!

     А потом, уступив место на облучке Орли, в фургоне появилась Гвен. Тихонько подобравшись к Танькиной постели, она осторожно наклонилась над ней и замерла.

     — Госпожа Гвен! — шепнула Танька.

     — Вы не спите? — почему-то удивившись, отозвалась та.

     — Никак не заснуть, — посетовала Танька и неожиданно для себя продолжила: — Вот и море показалось. Мы что, уже подъезжаем?

     — Нет еще, — качнула головой Гвен. — Но ехать осталось и правда всего ничего. И солнца такого, думаю, больше не будет. Скоро через лес поедем, а там, глядишь, и облака вернутся. Ну а к закату мы авось и до Кер-Брана доберемся... Мэйрион-то как обрадуется!

     Последнюю фразу Гвен вымолвила неуверенно, запнувшись. И от этого Таньке почему-то сделалось тревожно. Повинуясь безотчетному порыву, она вдруг спросила:

     — А вы давно знаете Мэйрион, госпожа Гвен?

     Гвен пожала плечами, замялась.

     — Ну... Мы с Эрком у Робина на свадьбе были — там впервые ее и увидели. Потом еще пару раз встречались. А прежде только рассказы о ней слышали. Здесь, в Думнонии, их любят рассказывать, — и, поколебавшись, зачем-то добавила: — Мэйрион — она с норовом, конечно, но честная.

     В этот миг Робин пошевелился и охнул. Гвен тотчас же повернулась к нему — лишь прошептала Таньке напоследок:

     — Простите, леди...

     А Танька вдруг приподнялась на постели — и замерла в раздумьях. Ей и так-то не спалось, а теперь от дремоты не осталось и следа. Образ Мэйрион по-прежнему не складывался в ее голове. Вот что все-таки имела в виду Гвен, когда говорила про норов и про честность? Вдруг это как-то связано со ссорой Мэйрион с Танькиной мамой? Загадка...

     * * *

     — Ну и доро́ги же тут, леди Эмлин! Вот сказал бы кто-нибудь еще месяц назад, что осенью я окажусь в таком захолустье — я бы рассмеялся ему в лицо. Ни за что бы не поверил!

     Кей умудрялся сразу и искренне возмущаться, и увлеченно жевать, и улыбаться до ушей. Видно, он и сам понимал, как забавно выглядит рыцарь, жалующийся на походную жизнь, держа в одной руке здоровенный ломоть пшеничного хлеба, а в другой — такой же огромный кусок отменнейшего местного сыра — бледно-желтого, непривычно, но вкусно пахнущего грибами, с темно-зеленой от прилипших крапивных листьев коркой. А Эмлин украдкой поглядывала на Кея с затаенной улыбкой. Каким же он все-таки был еще юным, этот славный мальчишка!

     Устроившись под раскидистым дубом, Эмлин и Кей перекусывали — уничтожали гостинец, перепавший им в Кер-Тамаре от почтенного Меррина ап Давета и его доброй матушки. Прихлебывая из баклажки отдающий медом и травами горьковатый эль, Кей бурно делился впечатлениями о первом в своей жизни большом путешествии. На повидавшую мир Эмлин он смотрел с плохо скрываемыми завистью и восхищением. А ей от этого было только неловко.

     Жизнь и правда много куда забрасывала Эмлин: и в Нортумбрию, и в Кередигион, и в Гвинед, и в Алт Клуит. Но всё это были северные земли. А на юге, в Думнонии, она и сама оказалась впервые. Конечно, скрибонам Святой и Вечной полагалось знать многое, в том числе и о дальних окраинах Придайна: мало ли куда могла их забросить служба! Но одно дело выучить местность, наречие и обычаи по чужим записям и рисункам, и совсем другое — увидеть всё собственными глазами. Теперь перед Эмлин по-настоящему оживали, обрастали плотью думнонские холмы, реки, селения. Конечно же, они часто оказывались совсем не такими, как прежде рисовались в ее воображении. То и дело приходилось сверяться с картой. Но и карта помогала не всегда: начерченная всего полгода назад, она уже успела устареть. Пару раз на пути Эмлин и Кею попадались не обозначенные на карте развилки. Одна из них подвела. Совсем новая широкая дорога сулила короткий путь к Лис-Керуиту и дальше к Босвене. Несмотря на сомнения Кея, Эмлин решила рискнуть — но дорога привела к какой-то шахте и там оборвалась. Пришлось возвращаться.

     Больших неприятностей у них, по счастью, пока не случилось — правда, неудачная попытка спрямить путь отняла время. Как бы то ни было, а до привала Эмлин и Кей успели преодолеть добрую половину Гоэн-Брена. Оставалось совсем недалеко до Босвены — последнего города по дороге к Кер-Брану. Правда, успокаиваться было еще рано. И уж точно не следовало рассчитывать на ночевку под открытым небом. Даже до Глентуи долетали слухи о прятавшихся на думнонских болотах саксонских разбойниках. Свирепые и беспощадные, они подстерегали на дорогах не только одиноких путников, но и целые обозы — и, мстя за изгнание своего народа, выреза́ли их до последнего человека.

     — Леди Эмлин, это ведь Бронн-Веннели? — голос Кея ворвался в размышления Эмлин, вывел ее из состояния задумчивости.

     Эмлин уверенно кивнула. Возвышавшийся над пустошью далекий холм выглядел точь-в-точь как на рисунках и гравюрах.

     — Вот и я так подумал, — радостно откликнулся Кей и восторженно продолжил: — А тут красиво ведь, правда! Осень уже, а вереск вовсю цветет — все склоны розовые. А уж как здо́рово должно быть тут весной! Наверное, болота — и те расцветают.

     Эмлин равнодушно пожала плечами. Окружающая местность по-прежнему казалась ей по-осеннему унылой, а вереск если где и цвел, то лишь маленькими лиловыми куртинками, едва заметными среди побуревшей чахлой растительности. Вдруг шевельнулось острое чувство зависти к юному рыцарю, видящему всё совсем иначе. А она, выходит, стала уже стареть? Ну да, тридцать три года — совсем не девочка...

     А Кей всё не унимался и не унимался.

     — Леди Эмлин, позвольте вас спросить...

     Вздохнув, Эмлин кивнула — хотя отчаянно захотелось дать Кею суровую отповедь. Не дай бог примется он сейчас расспрашивать о здешних местах! А признаваться, что она и сама видит Бронн-Веннели впервые, Эмлин была не готова.

     Но Кей неожиданно спросил совсем другое:

     — Говорят, будто бы сиды знают какую-то волшебную песню про вереск, от которой приходят в неистовство пикты. Это правда, леди?

     От неожиданности Эмлин чуть не рассмеялась — сдержалась чудом. Но сумела сохранить лицо: даже не улыбнулась. А вместо этого бросила взгляд на сине-зеленую ленточку, висевшую на груди Кея, и нарочито спокойно произнесла:

     — Сэр Кей, похвально, что вы слушаете уличные разговоры. Но все-таки научи́тесь делать из них правильные выводы. Вам напомнить, как однажды в Брихейниоге Плант-Мервины вы́резали за одну ночь половину клана Плант-Гуалхмей?

     — Будь они прокляты! — тут же горячо воскликнул Кей. — Жаль, я не родился в те вре...

     И вдруг он осекся. Потом виновато склонил перед Эмлин голову. И тихо вымолвил:

     — Я всё понял, леди. Спасибо!

     Тут уж Эмлин не выдержала: позволила себе слегка улыбнуться. Очень уж всё это было забавно — и скорость, с которой слух разошелся по Придайну, и по-детски простодушный вопрос Кея, и его запоздалая, но всё-таки порадовавшая сообразительность. А как ее улыбку понял Кей — так ли это важно?

     * * *

     — Фай! Шяс! Шяс! Ох ты ж проклятущие... Уэ, уэ!

     Фургон вдруг резко остановился — аж дышло затрещало. Следом откинулся полог, открыв клочок серого неба. В проеме показалась взлохмаченная рыжая голова Орли.

     — Гвен, миленькая, выгляни-ка! Куда ехать-то теперь?

     Сидевшая подле Робина Гвен поднялась. Высунулась наружу. Удивленно воскликнула:

     — Ой, Ланнуст уже! Налево, конечно, — и тут же предложила: — Давай сменю: там дальше дорога была неважная, не знаю, как сейчас.

     Кивнув, Орли посторонилась. Пропустив Гвен, сама нырнула внутрь. Осторожно прокралась к Таньке. Шепнула тихонько:

     — Ты как, холмовая? Поспала?

     Танька честно помотала головой. Призналась:

     — Так и не заснула. Сон никак не идет.

     В ответ Орли вздохнула. Шепнула:

     — Эх... Ну ничего, там помощь твоя не к спеху. Сейчас Гвен лошадьми правит — а потом, если хочешь, опять я ее подменю, — и, вдруг хихикнув, продолжила: — Ну я и опростоволосилась! Вожжи натянула — а они все равно идут. Я им «шяс» по привычке — а они гаэльского не понимают. Хорошо, сообразила потом, как это по-бриттски будет!..

     Со стороны задней стенки, где по своему обыкновению примостился на полочке господин Эрк, послышался короткий смешок. Засмеялась было и Санни — но сразу же, словно чего-то испугавшись, тихо ойкнула и замерла, понуро опустив голову.

     Тут Орли вдруг спохватилась:

     — Ой... Робин-то как?

     — Спит, кажется, — отозвался господин Эрк. — Ты вот что, красавица: не шуми сейчас!

     — Он теперь почти всё время так, — грустно вымолвила Санни. — То тихо лежит, будто спит, то закашляется, а то в забытье что-то по-франкски забормочет. Слова вроде на наши похожи — а смысла никак не ухватить.

     — Так это язык его матери, — пояснил господин Эрк. — Госпожа Радалинда — она родом из Австразии: то ли франконка, то ли фризка. Тамошние фризы тоже по-франкски говорят, родной язык совсем позабыли.

     — А отец у него кто? — брякнула вдруг Орли и отчего-то покраснела.

     — Сид из Коннахта, — не задумываясь ответил господин Эрк. — Робин мне однажды даже его имя называл — то ли Оберон, то ли Альберон.

     — Альберон? — удивленно протянула Орли. — Ну и имечко! Оно же на гаэльское совсем не похоже!

     — Ну так и что? — уверенно откликнулся господин Эрк. — Это ж не народ Миля, а сиды! У них небось и язык свой собственный, и имена тоже...

     Господин Эрк замолчал, потом вдруг хмыкнул. И, помолчав еще немного, задумчиво добавил тихим, но отчетливо слышным Таньке шепотом:

     — А в другой раз он вроде говорил, что отцовского имени и вовсе не знает... Да кто его разберет! Сам-то Робин с отцом никогда не встречался.

     Стоило господину Эрку заговорить о сидах, как Танька напряглась. А потом ей и вовсе стало не по себе. Вдруг он что-нибудь спросит и у нее — про язык сидов, про имена, про обычаи? И что, опять придется выкручиваться, пересказывать всё, что удалось выпытать у мамы: про квенди, про эльдар?.. А ее народ — он ведь на самом деле и не угас в полых холмах, и не ушел на Заокраинный Запад — он просто никогда не жил ни на Придайне, ни в Гибернии, ни на континенте! Танька ведь знала даже имя человека, создавшего и подарившего людям целый мир, в котором нашлось место таким, как они с мамой... Знала — а внутренне примириться с этим не могла. Вот же она сама, вот же ее мама — обе живые, теплые, из плоти и крови! Разве они могут быть ненастоящими, выдуманными?! А может быть, тот университетский мэтр явился в городок на берегу Табвиса с другой планеты, с той самой Арды, совсем как мамин Учитель? Может быть, он вовсе ничего не выдумывал, а поведал жителям той Земли самую что ни на есть правду?

     Одернула себя. Незачем выдумывать утешительные сказки! И вообще, совсем не о том думает она сейчас, когда Робину становится всё хуже и хуже!

     И тут же, перебивая дурацкие несвоевременные мысли, в ее раздумья ворвался голос господина Эрка:

     — Все равно повезло ему: хотя бы с родной матерью вырос. Я-то настоящих родителей не то что по именам не знаю — даже не помню совсем. Никогда не пойму этот обычай: детей подменять!

     — У нас, бывает, ребенка в другой клан отдают на воспитание, — откликнулась Орли. — Может, и сиды так же делают?

     — А попросить об этом, что, нельзя? Обязательно такое втайне творить? — недовольно пробурчал господин Эрк в ответ.

     — У меня сестричку вот так же когда-то подменили, — тихо прошептала Орли и, запнувшись, поспешно добавила: — Правда, Этнин думает, что славный народ там ни при чем.

     И снова у Таньки замерло сердце. Не дай бог Орли вспомнит ее объяснения — особенно ее слова про то, что у сидов всегда заостренные уши! Ведь если господин Эрк обо всем догадается... Ох, лучше и не думать, что с ним может тогда приключиться!

     Выход в этот раз даже не пришлось долго искать. И так ясно было, что́ делать: срочно уводить разговор в сторону!

     Медлить Танька не стала — поднялась с полки и сразу же направилась в конец фургона — мимо неподвижно лежащего Робина, мимо безмолвно сидящей рядом с ним Санни, мимо притулившегося к Санни и притихшего Беорна. Дорога и правда испортилась, фургон теперь вовсю трясся на ухабах, раскачивался из стороны в сторону, так что Танька едва устояла на ногах. Но добралась до господина Эрка она все-таки благополучно — и сразу же шепнула, стараясь, чтобы это прозвучало как можно безмятежнее:

     — Господин Эрк, а нам далеко еще ехать?

     Тот задумался, потом ответил вполголоса:

     — Ну, раз Ланнуст миновали — значит, скоро совсем, — и вдруг, спохватившись, поспешно и почему-то чуть смущенно добавил: — Вам надо выйти, леди?

     — Нет-нет, — мотнула головой Танька. — Просто любопытство замучило.

     И тут же спросила, старательно следуя своему замыслу:

     — Господин Эрк, а вы прежде в Кер-Бране часто бывали?

     Тот пожал плечами.

     — Я-то? Да один раз всего лишь — мы с Гвеног тогда Робина навестили. Так-то здесь лицедею делать особо и нечего: крепость пустует, небось, еще с брановых времен, а что до рудокопов... Местных война унесла, да и те, по правде сказать, мало что в театре понимали. А переселенцы — ну, вы видели, леди... Одно слово — глушь!

     Услышав слово «переселенцы», Танька невольно вздрогнула. В памяти ее тут же всплыло ухмыляющееся лицо злополучного «ухажера». Вслед за лицом вспомнилось и имя — Бедо. Каким же зловещим оно сейчас показалось: недаром похожие слова означали на камбрийском ненависть, а на языке Учителя — беду!

     А потом пришло горькое чувство раскаяния. И зачем только понесло ее тогда на окраину деревни: не было ведь в той прогулке никакой нужды! А теперь из-за глупой Танькиной выходки Робин лежал в забытье, и надежда оставалась только на лекарское искусство Мэйрион — совсем маленькая, совсем призрачная.

     — Ох... Ведь вижу я, леди, что вам нехорошо, — послышался вдруг обеспокоенный голос господина Эрка. — Ну зачем же вы молчите-то?

     Не успела Танька опомниться, как он вдруг поднялся. А пока она раздумывала, что́ сказать в ответ, господин Эрк успел слезть с полки — осторожно, держась за стенку, но все равно удивительно быстро. В следующий миг он уже стоял перед Танькой и протягивал ей руку.

     Растерявшись, Танька непроизвольно ухватилась за нее — и тут же удивилась. Хоть и был господин Эрк ростом с ребенка, рука у него оказалась самой обычной, взрослой — разве что с очень короткими пальцами — и неожиданно сильной. Но опираться на нее все-таки было боязно. А ну как он не удержится на ногах? Воображение тут же услужливо нарисовало Таньке, как господин Эрк беспомощно барахтается на дощатом полу среди корзин и сундуков, а сама она неловко и бесполезно топчется рядом.

     — Пойдемте, пойдемте, — почтительно, но настойчиво произнес вдруг господин Эрк, сразу же развеяв дурное виде́ние. — Сейчас я Гвеног скажу, чтобы она лошадей остановила. Пройдетесь, поды́шите — авось вам и полегчает. Здесь же духота страшная!

     Танька благодарно кивнула, но так и осталась стоять, прислонившись к стенке. А господин Эрк вдруг улыбнулся.

     — Да вы обопритесь на меня, не бойтесь! Я и тестя своего, почтенного Мадрона ап Маррека, удерживал — а он дородный был, не чета вам. Вы-то небось совсем легонькая!

     Конечно, Танька никогда не видела покойного отца Гвен — однако слышала, что тот был мужчиной грузным и высоким. Так что картину эту она представила себе вполне отчетливо — и невольно улыбнулась. А улыбнувшись, сразу же смутилась.

     — Ничего-ничего, я сама... — торопливо пробормотала она и тут же направилась к выходу, пропустив господина Эрка вперед.

     Руки́ его Танька все-таки не отпустила. Нужно ведь было непременно увести его, не дать вернуться к опасному разговору! Разжала пальцы она, лишь когда господин Эрк добрался до выхода и откинул полог.

     А тот, едва выглянув наружу, сразу же закричал жене:

     — Гвеног! Потеснись-ка немножко: нашей леди нехорошо! И поищи место, где встать!

     И тут Танька спохватилась. Лишняя остановка в пути — а как же тогда Робин?

     — Ничего-ничего, госпожа Гвен, — поспешно вмешалась она в разговор. — Я просто посижу тут чуточку — рядом с вами и господином Эрком.

     И успокоенно выдохнула, увидев ответный кивок.

     Добравшись до облучка, Танька первым делом огляделась по сторонам — и едва сдержала вздох разочарования. Солнце уже клонилось к горизонту, оно больше не жгло глаза — но любоваться было решительно нечем. Вокруг простиралась равнина — почти плоская, бурая, однообразная — лишь позади сквозь дымку виднелось далекое свинцово-серое море, а впереди по правую сторону от дороги возвышались два больших пологих холма.

     — Ну вот так эти края и выглядят, — промолвил устроившийся рядом господин Эрк. — Пустоши да шахты — больше ничего и нет. А нам, как я понимаю, вон туда надо: видите лес на склоне холма?

     * * *

     Свернувшись калачиком и блаженно зажмурившись, белый мохнатый пес дремал позади мачты на рваной хозяйской лейне. Бог весть отчего он выбрал себе именно это место, но уж точно не чтобы укрыться от солнца: греться под его лучами псу явно нравилось, да и тени мачта не давала. Тонкая, низкая, с одной-единственной поперечной реей и свернутым парусом, она вообще торчала над куррахом бесполезным украшением: что толку от прямого паруса при почти встречном ветре! А ветер и не думал меняться.

     Со спины Сигге сошло уже сто потов, а он всё греб и греб, тупо уставившись в видневшееся между рейками кожаное дно. Бычьи шкуры, обтягивавшие деревянный каркас, то натягивались, то сморщивались в такт движениям весел, точно куррах был живым существом и дышал. Сигге, привыкшему к надежным деревянным корпусам гленских судов, от этого зрелища было неуютно: чудилось, что тонкая кожаная оболочка вот-вот лопнет и внутрь лодки хлынет вода. В довершение всего успевшие отвыкнуть от работы руки саднило от полопавшихся мозолей. И все-таки он не роптал — и запрещал себе даже мысленно сожалеть о сделанном выборе, сколь бы нелепой ни казалась его причина. А причина была действительно странной: из памяти Сигге упорно не желала уходить похожая на скандинавку девушка с естественного факультета — совсем ему незнакомая и, возможно, вовсе не та, что заблудилась в Думнонии вместе с Великолепной. И сейчас Сигге старательно убеждал себя, что он плыл в неведомый Кер-Бран вовсе не ради нее, а чтобы найти и спасти дочь леди Хранительницы.

     Лэри, сидевший ближе к корме, тоже усердно работал веслами, но, казалось, и не думал уставать. Оба молчали: Сигге боялся сбить дыхание, а ирландец вообще был не очень разговорчив. Зато девчонка за рулевым веслом только и делала, что напевала веселые гаэльские песенки. Слов их Сигге не улавливал. Язык этот ему вообще давался трудно. Читать Сигге по-гаэльски мог, писать тоже — а ни говорить, ни на слух понимать не получалось ни в какую. Но странные, непривычные для Камбрии и неожиданно красивые мелодии этих песен поистине согревали Сигге сердце. Казалось даже, что от них становилось легче тяжелое весло и утихала боль в натруженных руках.

     Когда солнце совсем приблизилось к горизонту, Лэри неожиданно прервал молчание.

     — Давай-ка табань, парень. Ночуем, — буркнул он себе под нос и вдруг рявкнул, перебивая плеск волн: — Нуала! Заворачивай к берегу!

     Девчонка оборвала песню, коротко кивнула и шевельнула рулевым веслом. Повинуясь ему, а заодно и слаженным гребкам Сигге и Лэри, куррах повернул к видневшейся неподалеку желтовато-бурой полосе песчаного пляжа.

     Первое, что сделал пес, очутившись на суше, — стремительным галопом унесся к разбросанным позади песчаной полосы громадным камням — только его и видели! Но у пса, по-видимому, были свои, собачьи, представления о правильном отдыхе. А людям пришлось проделать еще немало дел: сначала разгрузить куррах, потом вытащить его на покрытый чахлым вереском берег, после этого — насобирать плавника и хвороста для костра. Огонь Лэри разжигал уже в сумерках.

     Не успел костер толком разгореться, а Нуала уже занялась делом: вытащила из мешка закопченный котелок, зачерпнула в него воды из журчавшего неподалеку ручейка, сыпанула туда же крупы. Вскоре от костра потянуло вкусным запахом овсяной каши. Нашлось и чем ее запить: следом за котелком Нуала извлекла из того же самого мешка пузатую оловянную флягу. Стоило Лэри открыть ее, как над лужайкой разнесся кисловатый дух домашнего пива.

     Согревшись возле огня и разомлев от выпитого, обычно немногословный Лэри вдруг разговорился: ни с того ни с сего повел речь о погоде. Сначала он посетовал на частые дожди, потом — на ветер, целые месяцы напролет дующий в одну и ту же сторону. Но когда Сигге попробовал заговорить о пользе сидовских косых парусов, Лэри насмешливо хмыкнул, а потом, подняв вверх указательный палец, назидательно произнес:

     — Парень, нашим куррахам от таких парусов верная смерть. Нашелся уже в Тревене один умник: отходил пару лет на «Анье», а как домой вернулся — взял да и поставил себе на лодку похожую штуку. Ну и что из этого вышло? Свежий ветер поднялся — и мачту ему повалил, и борт проломил.

     Сигге пожал плечами и промолчал. На языке у него так и вертелось насмешливое: «Так зачем же вы такие хлипкие лодки делаете — из тонких реечек да из шкур?» — однако ссориться с Лэри определенно не хотелось. Было во взгляде громадины-ирландца что-то бычье — мрачное, грозное и упрямое.

     А Лэри вдруг задумчиво посмотрел на него, а потом, чуть смутившись, произнес:

     — Слышь, парень, ты мне вот что лучше объясни! Что это за чудо такое объявилось возле Требедрика под самый Лугнасад? Корабль трехмачтовый вроде греческого дромона знай себе прет против ветра без весел и со свернутыми парусами — а дым над ним, как от плавильной печи. Как он из-за мыса выглянул, у меня аж глаза на лоб вылезли, а уж рыбаки мои — те и вовсе...

     Лэри махнул рукой и, похоже, смутившись окончательно, оборвал фразу. Зато Сигге, наоборот, приосанился. Гордо ухмыльнувшись, он небрежно бросил:

     — Так это, должно быть, мы на «Модлен» машину испытывали.

     А как сказал — так сразу и испугался. Вот спросит его Лэри, как эта машина устроена — и что он ответит? Сам-то Сигге был специалистом по корабельному лесу, в паровых машинах особо не разбирался. Так что, спохватившись, он тут же на всякий случай исправился:

     — Ну то есть не я сам, конечно, а инженеры с нашего факультета.

     В ответ Лэри пожал плечами и не проронил ни слова. На некоторое время возле костра воцарилось молчание.

     А потом рыжая девчонка сочувственно посмотрела на Сигге и вдруг хихикнула. Тут-то наконец до него и дошло: да не поняли ирландский рыбак и его дочка ничего из его мудреных слов! И тогда, так и не придумав более доступного объяснения, Сигге поспешно подытожил:

     — Ты подожди немного, почтенный Лэри. Скоро у нас все корабли и против ветра, и в штиль ходить научатся — без весел, без парусов!

     Лэри недоверчиво хмыкнул, однако кивнул. И, так ничего и не сказав, подбросил хворосту в огонь.

     До самого рассвета пес прослонялся по ближним окрестностям — на глаза не попадался, но, судя по всему, и далеко тоже не отходил. Поутру Лэри тихонько свистнул — и он тут же объявился, белым призраком вынырнув из кустарника. Вид пес имел довольный-предовольный: маленькие глазки прямо-таки излучали добродушие, а увешанный репьями чуть загнутый вверх хвост гордо раскачивался из стороны в сторону. Вот только длинная свалявшаяся шерсть на его морде была основательно перемазана чем-то бурым, подозрительно похожим на засохшую кровь.

     Глянув на пса, Лэри загадочно хмыкнул, однако ничего не сказал. А тот уселся рядом с хозяином, смачно облизнулся и широко зевнул, показав крупные желтоватые клыки.

     Пока куррах волокли к воде, он так и сидел возле погасшего костра — неподвижно, как статуя, не спуская взгляда с суетившихся людей. Но стоило курраху закачаться на волнах — и пса словно расколдовали. Бесшумно, как огромная сова, он сорвался с места и в несколько прыжков долетел до линии прибоя, обдав ледяными брызгами ошеломленного Сигге. В следующий миг пес легко перемахнул через борт курраха, быстро отряхнулся и деловито направился к мачте. Пристроившись позади нее — на том же самом месте, что и вчера — он принялся сосредоточенно, с громким чавканьем вылизывать свою шерсть.

     И снова лежали в ладонях Сигге отполированные рукоятки весел, снова сжималась и разжималась в такт гребкам дубленая бычья кожа под ногами, а едва поднявшееся над горизонтом солнце светило ему, сидевшему лицом к корме, прямо в глаза, заставляя щуриться. Исподволь Сигге любовался, как под рассветными лучами отсвечивали красной медью заплетенные в толстые косы волосы Нуалы.

     По правую руку от него тянулась бесконечная полоса берега. Песчаные дюны сменялись бурыми пологими склонами, те — суровыми темными скалами, хотя и уступавшими в высоте крутым берегам скандинавских фьордов, но все равно пробуждавшими в памяти Сигге полузабытые картины из детства. Как наяву стояли сейчас перед его глазами темно-зеленые остроконечные кроны елей. Здесь, на Придайне, это дерево не встретилось Сигге еще ни разу — а ведь когда университетские мэтры составляли реестр корабельных рощ, он объездил едва ли не половину острова. За один год Сигге успел побывать и на берегах горных озер Эрари, и в заповедной пуще Энис-и-Ллуда близ древнего храма, и даже на дальней северной границе Алт Клуита, возле самого Антонинова вала, за которым лежали таинственные земли пиктов. И всюду, где были леса, ему попадались на глаза сосны, ясени, дубы, тисы — но только не ели! А на его родине, в далеком северном краю, густые еловые леса покрывали высокие берега извилистого Гэйрангерфьорда сплошным мохнатым, как медвежья шкура, покровом. И хотя сучковатая древесина елей совсем не ценилась корабельными мастерами, Сигге временами тосковал по терпкому, не похожему ни на какой другой, запаху их колючей хвои.

     А потом скалы оставались позади — и наваждение быстро отступало: очень уж непохожими на родные места каждый раз оказывались открывавшиеся виды. Пряча разочарование, Сигге всматривался в низкие буро-зеленые холмы и по своему обыкновению силился отыскать на их склонах корабельные рощи — но здешние места были на удивление безлесны. Зато сплошь и рядом он замечал приметы человеческого присутствия: то над прибрежным утесом возвышался резной каменный крест, то в привычные, уже почти не ощущавшиеся морские запахи внезапно врывалась легкая горечь торфяного дымка, то за высоким скалистым мысом вдруг открывался вид на рыбацкую деревню. Однажды им навстречу прошел под парусами большой двухмачтовый куррах, потом Сигге разглядел вдалеке знакомый силуэт сторожевой яхты.

     Сигге и Лэри гребли теперь попеременно, сменяя друг друга. Куррах продвигался медленнее, но зато не приходилось останавливаться на отдых. Нуала, похоже, тоже порывалась взяться за весла — во всяком случае, она то и дело показывала на свободную банку и что-то горячо втолковывала отцу. Увы, в ее гаэльской скороговорке Сигге опять не мог разобрать ни слова.

     Между тем Лэри все чаще поглядывал на медленно, но верно затягивавшееся тучами небо. А когда куррах поравнялся с очередным песчаным пляжем, он вдруг буркнул сидевшему на веслах Сигге:

     — Давай-ка к берегу, парень, пока не поздно, — а потом снисходительно пояснил: — А то волны поднимутся — будешь рыб кормить!

     Снова пришлось высаживаться на сушу. В довершение всего как раз начинался прилив, так что оставаться на прибрежном пляже нечего было и думать. По влажному желтовато-бурому песку они втроем — Лэри впереди, Сигге и Нуала сзади — доволокли куррах до покрытого пожухлой травой склона прибрежного холма. Поднатужиться им, конечно, пришлось — и все-таки легкости ирландской лодки оставалось только удивляться. Сигге и удивлялся — в который уже раз. Но молчал. Признавать, что у такой бестолковой, хлипкой конструкции есть несомненные достоинства, ему не хотелось совершенно.

     Лэри всю дорогу тоже помалкивал, лишь тихонько фыркал в пышные усы. Но когда пляж наконец остался позади, ирландец все-таки не утерпел — бросил на Сигге хитрый взгляд.

     — Ну что, парень! Хотел бы ты вот так вместо гаэльского курраха тащить гленское деревянное корыто? — и, не дождавшись ответа, довольно ухмыльнулся: — То-то же!

     Возле курраха они и устроились: покидали пледы на траву да и расселись на них. Костра в этот раз не разжигали, еды не готовили, и даже пёс так и не ушел на охоту, улегся рядом. Порывшись в мешке, Нуала извлекла из него оловянную флягу — не ту, что давеча: больше, пузатее — и подала отцу. Отхлебнув из нее, Лэри довольно крякнул, блаженно прикрыл глаза. Потом вдруг протянул флягу Сигге.

     — Будешь?

     Тот благодарно кивнул, сделал большой глоток — и чуть не поперхнулся: пиво оказалось неожиданно забористым. Совсем не похожее на вчерашнее, оно было сладковато-горьким и почему-то отдавало ягодами.

     Переведя дух, Сигге растерянно посмотрел на довольно ухмылявшегося Лэри, на прикрывавшую рот ладошкой, едва сдерживавшую смешок Нуалу — и, так и не придумав ничего лучшего, вдруг спросил:

     — Господин Лэри, долго еще нам добираться?

     И тут же испугался: ох, поднимут его сейчас эти ирландцы на смех!

     Но Лэри лишь пожал плечами.

     — Это уж как с ветром будет, — ответил он хмуро. — Уляжется до утра — завтра до Порт-Ледана доберемся. А оттуда до Робинова дома рукой подать.

     Насмешки в словах Лэри не оказалось — и все-таки ответ не порадовал. Сигге задумчиво посмотрел на гулявшие по морю высокие волны, на клочковатые свинцовые облака в небе — и едва сдержал вздох. Как же досадно было сидеть на берегу безо всякого толка в ожидании хорошей погоды! Потом зачем-то спросил — хотя и сам понимал, что ответа не получит:

     — Как думаете, господин Лэри, там с девушками всё в порядке?

     И тут же в воображении Сигге принялись рисоваться картины одна другой ярче — и притом ну совсем несвоевременные: как он, преодолев уйму опасностей, все-таки разыщет пропавших девушек, как вызволит их из плена у свирепых разбойников — и как потом подойдет к спасенной им светловолосой красавице. Та вдруг спросит Сигге — конечно же, на его родном языке: «Как зовут тебя, герой?» — а он гордо ответит: «Я Сигфаст, сын Сигурда, инженер!» И тогда девушка в ответ назовется сама, и окажется, что зовут ее, к примеру, Альвдис, «эльфийская дева», или Рогнейд, «честь богов», и что родом она откуда-нибудь из Ругаланна или Хордаланна. А потом Сигге явится к ее родителям и...

     Он одернул себя. Не пристало почтенному мэтру предаваться мальчишеским мечтам! А уж если ты никак не можешь забыть эту девушку — что мешало тебе справиться о ней в свое время у того же Олафа?

     Опомнился, как оказалось, Сигге вовремя.

     — Вот уж дело мне до них... — буркнул вдруг Лэри — и, должно быть, спохватившись, поспешно пояснил: — Дочку Немайн небось уже всё гленское войско разыскивает, а о Робине кто позаботится? Его ведьма, что ли?

     Вначале Сигге даже подумал, что ослышался. Вымолвил с удивлением:

     — Да ведь Мэйрион — это же та самая, которая...

     — Может, та, а может, и не та, — не дослушав, хмуро пожал плечами Лэри. — Кто ее теперь разберет! А хоть бы даже и та — будто с того легче? Знаешь, парень, сколько она положила и бриттов, и гаэлов ради победы? Нашими мертвецами саксов завалила!

     — Так зато победили ведь... — растерянно пробормотал Сигге.

     — Ну да, ну да, — хмыкнул Лэри в ответ. — То-то теперь в Керниу пришлых больше, чем коренных!

     И, махнув рукой, он потянулся за флягой.

     Глава 45. Совсем рядом

     Солнце неторопливо выползло из-за облака, низко повисло над горизонтом. Скользнув по кроне одинокого старого ясеня, предзакатные лучи упали на узкую тропку, тянувшуюся через покрытую отцветшим бурым вереском пустошь. Двое путников, шедших по тропе, – пожилой сутулый мужчина с широкими плечами кузнеца и высокая полная женщина чуть помоложе – сразу ускорили шаги. Миновав ясень, они торопливо пересекли обступавшие тропу с обеих сторон заросли колючего терна. Вскоре тропинка встретилась с наезженной колеей проселочной дороги.

     Возле развилки женщина приостановилась, бросила хмурый взгляд на тусклый оранжевый диск.

     — Стемнеет скоро, — недовольно произнесла она, по-северному шепелявя.

     Мужчина согласно кивнул.

     — Зря и ходили, — с досадой продолжила женщина. — Лучше было святому Нектану свечку поставить, чем этой Ллиувелле кланяться. А я вот говорила тебе!

     Мужчина мрачно посмотрел на свою спутницу, поморщился.

     — Охота тебе сва́риться, Палус? — буркнул он наконец. Голос у него оказался низкий, хрипловатый, и слова он произносил тоже с северным выговором. — Поспешай лучше: авось дотемна поспеем!

     Женщина недовольно поджала губы, но ускорилась. Прошла еще с десяток шагов.

     И вдруг остановилась. Замерла, прислушалась. Потом вполголоса пробормотала — сразу и удивленно, и испуганно:

     — Никак едет кто-то?..

     — Брось, — равнодушно отмахнулся мужчина. — Кого сейчас к ней понесет?

     — Точно тебе говорю! — не унялась женщина. — Это ты в своей кузнице оглох совсем, а я-то хорошо слышу! Давай-ка переждем от греха подальше.

     Мужчина недоуменно пожал плечами, однако послушался: остановился, даже отступил назад.

     И вовремя.

     В вечернюю тишину разом ворвались стук копыт, скрип колес и позвякиванье сбруи. Еще через несколько мгновений из-за ближнего пригорка вынырнул фургон. Две низенькие лошадки, серая и гнедая, с тяжелым топотом пронеслись мимо путников, всхрапывая и роняя пену. Худая темноволосая женщина, привстав на облучке, яростно нахлестывала их вожжами. А по сторонам от нее примостились двое созданий — ох, не видеть бы таких даже в кошмарном сне! По правую руку от возницы восседал крохотный, не достававший той и до пояса, человечек с огромным выпуклым лбом. Слева же устроилась... Пожалуй, ту рыжую девицу при беглом взгляде можно было бы счесть даже миловидной — если бы не мертвенная, до синевы, бледность ее лица и не торчавшие из-под взлохмаченных медных волос растопыренные заостренные уши. В довершение всего, пролетая мимо развилки, девица вдруг зыркнула нечеловечески огромными глазищами, и те полыхнули зловещим кроваво-красным огнем.

     Мужчина охнул, ошарашенно посмотрел стремительно удалявшемуся фургону вслед, потом размашисто перекрестился.

     — Ин но́минэ па́трис эт гви́хлии эт спи́ритус са́нкти...62 — пробормотал он свистящим шепотом, запнулся, потом громко икнул — и наконец решительно договорил: — А́мен!

     Его спутница недоуменно повернулась и, подслеповато сощурившись, дотронулась до его рукава.

     — Ну и дела, Палус, — тихо пробормотал мужчина себе под нос. — Вроде же не Калан-Гаэф...

     Недоумение на лице женщины сменилось тревогой.

     — Ты чего, Гито?

     Мужчина непонимающе посмотрел на нее и ничего не ответил.

     Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом женщина опомнилась, встрепенулась — и вдруг принялась втолковывать мужчине, как маленькому ребенку:

     — Гито, миленький, да это же просто колесница! Ну что с тобой, ягненочек мой?..

     — Ягненочек! — передразнил тот, с трудом переведя дух. — Я-то, может, и глухой, зато пока не ослеп! Видела, как у девки глаза светились? А уши ее приметила?

     Женщина понуро опустила голову и тяжело вздохнула.

     * * *

     Раскачиваясь из стороны в сторону, разбрасывая комья грязи из-под колес, фургон мчался по проселочной дороге. Гвен так отчаянно спешила, что, вопреки своему обыкновению, почти не щадила лошадей. Во что бы то ни стало стремилась она увидеть Мэйрион до заката. Странная, но упорная мысль с самого утра поселилась в ее голове и ни в какую не желала уходить. Успеет — Робин будет жить! А не успеет...

     Перечеркнутый широким грязно-фиолетовым мазком облака солнечный диск уже касался горизонта, когда фургон приблизился к поросшему высоким кустарником земляному валу — остатку то ли заброшенного селения славного народа, то ли просто древней гробницы. Сразу после вала дорога вдруг разветвилась. Узкая, явно пешая тропка потянулась к совсем близким развалинам Кер-Брана, а старая, изрядно затянувшаяся вереском, но все еще заметная колея круто забрала вправо, норовя обойти Бранов холм стороной. Останавливать лошадей Гвен не стала, лишь чуть придержала их — чтобы, упаси боже, не опрокинуть фургон на повороте. И, полагаясь на память, продолжила путь по правой дороге.

     — Госпожа Гвен, нам разве не наверх? — раздался вдруг удивленный голос Этайн.

     Поглощенная злополучной назойливой мыслью, Гвен даже не сразу поняла вопрос. Сообразила лишь потом — и покачала головой.

     — Там только руины. А дом — в старой деревне. Тут совсем рядом.

     Увы, «рядом» не всегда означает «быстро». За поворотом дорога сразу испортилась. Снова застучали под колесами бревна гати, а вскоре впереди маслянисто заблестела вода. Гвен поспешно натянула вожжи, но, видимо, опоздала: фургон если и замедлил бег, то совсем немного.

     С шумом и чавканьем лошади с ходу влетели в огромную лужу. Из-под копыт во все стороны полетела жидкая грязь. Под колесами зажурчала, забурлила, захлюпала вода. Фургон тряхнуло раз, другой, потом он резко наклонился вперед.

     — Ох вы ж мои миленькие... — только и прошептала Гвен, когда лошади рывком выдернули передок фургона из глубокой ямы. Но не успела она облегченно вздохнуть, как в ту же самую яму с громким плеском обрушились задние колеса.

     Дернувшись, фургон резко остановился. Испуганно заржала гнедая Звездочка. Ойкнула сидевшая возле Гвен Этайн. Сама Гвен удержалась на облучке чудом: пожалуй, окажись толчок хоть чуточку сильнее — и она вылетела бы вперед, прямо под копыта.

     Едва переведя дух, Гвен сразу же повернулась к сиде. Обнаружив ее на прежнем месте, немного успокоилась. Потом поискала глазами Эрка — тот тоже нашелся рядом на облучке. Спросила, обратившись к обоим сразу — и к мужу, и к Великолепной — вопреки всем приличиям:

     — Вы как, все целы?

     — Всё хорошо, госпожа Гвен, — быстро проговорила Этайн дрожащим голосом.

     — Уф-ф... — выдохнул Эрк и вдруг весело подмигнул: — Ты, Гвеног, даже не надейся. От меня так просто не избавишься!

     В ответ Гвен натужно улыбнулась. Увы, смеяться ей совсем не хотелось. Страшно было и подумать, что́ могло твориться сейчас внутри фургона. Воображение рисовало ей жуткие картины: упавшего с полки Робина, Беорна с разбитой, окровавленной головой...

     Гвен тряхнула головой, отгоняя видения. Те, однако, никуда не делись, так и остались стоять перед глазами. Тогда она попыталась избавиться от них иначе — посмотрела по сторонам: сначала на восток, где виднелись темные заросли кустарника, покрывавшие зловещие развалины древней крепости, потом в противоположную сторону. И окончательно упала духом.

     Солнце уже почти совсем спряталось, лишь самый его краешек виднелся над блестевшей под закатными лучами полоской далекого моря. А и справа, и слева от него двумя широкими языками на вечернее небо выползали из-за горизонта плотные темные тучи — норовили погасить костер вечерней зари, а потом, может быть, и вовсе затянуть весь небосвод. И, конечно, никакой надежды поспеть к Мэйрион до заката уже не оставалось...

     — Гвеног, да что с тобой? — вдруг встревоженно спросил Эрк.

     Вздрогнув, Гвен очнулась. И сразу же лихорадочно принялась придумывать ответ — правдоподобный и безобидный. Признаваться в глупых страхах ей не хотелось никому — даже мужу.

     Лгать ей, однако, не пришлось. В фургоне вдруг послышалось шебуршание. А затем из-под полога на облучок выбралась Орли — удивленная, встрепанная, но вроде бы не заплаканная и даже не испуганная по-настоящему. И тут Гвен вдруг полегчало. Не то чтобы тревога отпустила ее совсем, но почему-то стало намного спокойнее.

     А Орли задумчиво посмотрела сначала на задранный вверх передок фургона, потом на плескавшуюся под колесами воду и, покачав головой, выразительно произнесла:

     — Ого!

     Гвен кивнула: вот уж и правда «ого» — лучше, наверное, и не скажешь! И, решившись наконец, спросила, затаив дыхание:

     — Робин там как?

     — Всё так же, — просто ответила Орли. — Ничего хорошего, но и хуже не стало.

     — А Беорн?

     — Он у Санни. Та ему вроде бы сказку рассказывает.

     Тут Гвен наконец перевела дух. Кажется, обошлось! Только вот...

     — Видишь? — вздохнула она, показав рукой куда-то вниз. — Вот что теперь делать?

     — Вижу, — кивнула Орли и пожала плечами. — Как что? Выбираться, пока совсем не стемнело.

     Гвен хмуро кивнула. Что надо выбираться — это и так было понятно. Только вот как?

     — Я сейчас сле́зу, — подумав, добавила Орли. — Гляну, что там с колесами.

     — А давайте я тоже спущусь, — вдруг сказала Этайн. — И подожду внизу. Лошадям легче будет.

     Гвен посмотрела на худенькую, тоненькую как тростинка сиду и невольно улыбнулась. Но перечить не стала.

     Неожиданно к девушкам присоединился и Эрк. Спускался он, как всегда, медленно, с опаской нащупывая ногой сначала дышло, а потом почву. Прежде в таких случаях Гвен всегда помогала мужу: боялась, что тот оступится и упадет. А тут она почему-то оплошала, не сообразила вовремя. Но ничего дурного не случилось: подоспела Этайн, протянула ему руку.

     Очутившись внизу, Эрк первым делом обошел упряжку вокруг. По пути он заглядывал под каждое колесо, задумчиво трогал спицы и ободья, вздыхал, качал головой, а под конец мрачно изрек:

     — Да, ну и дела! Тут думать надо.

     Шедшая за ним следом Орли вдруг хмыкнула.

     — Да что тут думать! Взять из гати пару бревен да засунуть под колеса, — уверенно заявила она, словно прежде только и делала, что вытаскивала застрявшие повозки из дорожных луж.

     И не успела Гвен опомниться, как Орли уже закричала, повернувшись к фургону:

     — Эй, Санни, тут дело есть! Давай-ка вылезай!

     Должно быть, кто-нибудь посторонний, увидь он происходившее потом, посмеялся бы вволю. Три молоденькие девушки и женщина постарше сначала усердно выковыривали из земли мокрые угольно-черные бревна, потом, пыхтя от натуги, волокли их по поросшей жухлым вереском дорожной обочине, потом заталкивали под фургон, в чавкающую темную жижу. А рядом с ними суетился, размахивая короткими ручками, маленький нескладный человечек, казалось, только мешавший им работать и уж точно ничем не помогавший.

     Самим им, впрочем, было вовсе не весело. Оба бревна, с виду такие тонкие, на деле оказались тяжеленными, основательно напитавшимися водой. Таская их, девушки мало того что чуть не надорвались, так еще и с ног до головы перемазались въедливой дорожной грязью, искололи ноги и изодрали одежду тут и там попадавшимся вдоль дороги колючим бодяком. И опять Гвен втайне огорчалась тому, что неугомонная Этайн трудилась наравне со всеми. Ну разве пристало такое дочери базилиссы, да еще и сиде!

     Но самым скверным оказалось другое: пока они вытаскивали фургон из лужи, совсем стемнело. И дело было даже не в том, что Гвен теперь почти ничего не видела. За вожжи уверенно взялась Этайн — вот уж воистину благословенным оказалось сейчас ее ночное зрение! Лошади — те темноты тоже особо не боялись: пофыркивали, но по дороге бежали все-таки шустро. Но отступивший было страх за Робина теперь снова вернулся к Гвен — и обернулся мучительным чувством безысходности и отчаяния.

     Ехали они совсем недолго. Вскоре Гвен почудилась во мраке памятная с прошлого приезда полуразвалившаяся каменная ограда. Еще через мгновение Этайн закричала лошадкам, подражая их хозяйке:

     — Уэ, миленькие!

     Лошади послушно стали, фургон замер. Стало вдруг тихо-тихо. Но не успела Гвен перевести дух, как с востока, со стороны Бранова холма, донеслось сиплое карканье потревоженной вороны.

     Гвен ахнула, испуганно перекрестилась.

     — Дорога кончилась, госпожа Гвен, — растерянно проговорила Этайн.

     Гвен отрешенно кивнула. Какая теперь разница: все равно солнце зашло, все равно они уже опоздали!

     — Приехали, — через силу вымолвила она. — Дальше только пешком.

     А сама так и осталась сидеть на облучке.

     Похоже, ее подавленное настроение каким-то непостижимым образом передалось и остальным. Замолкли доносившиеся из глубины фургона приглушенные голоса. Звякнув напоследок сбруей, разом замерли обе лошадки. Затаились, совсем затихли и без того молчаливые осенние птицы. Заполошная ночная ворона тоже больше не подавала голоса. И только странные назойливые мысли никак не желали утихать, всё крутились и крутились в голове Гвен.

     «Та ворона — зачем она кричала? — думалось ей. — Когда-то воро́ны служили верой и правдой самому Брану Благословенному — но того давным-давно уже нет на свете, и даже голова Брана похоронена далеко от его родных мест, в оскверненном, опустошенном саксами Кер-Лундейне. И кто разберет теперь, что́ хотела сказать вещая птица своим криком — просто ли оплакивала она своего прежнего господина или пыталась о чем-то предупредить тех, кто явился в неурочный час к стенам его осиротевшей крепости?..»

     — Вам совсем темно, госпожа Гвен? — долетел вдруг до сознания встревоженный голос Этайн. — Хотите, я сама поищу дорогу?

     И тут Гвен встрепенулась. Леди Этайн — вот же кто может разрешить загадку! Она ведь как-никак сида, да к тому же еще и дочка самой Немайн — а значит, состоит с воро́нами в родстве и должна их понимать.

     — Леди, — вымолвила она осторожно. — Та ворона — вы слышали ее?

     — Да, конечно же, госпожа Гвен, — сразу отозвалась Этайн. В голосе ее послышалось недоумение, даже легкое замешательство, и Гвен совсем смутилась.

     — Я вот подумала, леди... — чуть запнувшись, продолжила она все-таки. — Вдруг та ворона... Вдруг она пыталась сказать нам что-то важное, от чего-то предостеречь?

     — Предостеречь? — переспросила Этайн с удивлением, чуть помолчала — а потом вдруг горячо воскликнула: — Что вы, госпожа Гвен! Просто ее кто-то напугал — ну, куница какая-нибудь явилась... Куницы — они ведь водятся в этих рощах, правда же?

     О куницах, живущих в окрестных лесах, в Босвене прежде вроде бы и правда говорили. Гвен вдруг опомнилась. Смутилась она еще больше, но зато безотчетный суеверный страх опять отступил. А на смену ему тут же явились совсем другие заботы, куда более правильные, куда более насущные. Вот удастся ли, например, разглядеть в сумерках тропинку? Удастся ли дойти до дома Робина и Мэйрион без неприятных приключений?

     Причины для таких опасений и в самом деле имелись — и дело было вовсе не в жившем будто бы в окрестных развалинах Малом народце. Среди кустов и бурьяна запросто могли скрываться невидимые в ночи препятствия: и ямы, и канавы, и большие камни. Но к Мэйрион, как бы то ни было, все равно следовало идти. Ну не опускать же руки, не поддаваться же собственным дурным выдумкам!

     Собравшись с духом, Гвен решилась. Осторожно свесила ногу, попыталась нащупать ею невидимое в сгустившейся темноте дышло. Не получилось: нога провалилась в пустоту. Непроизвольно Гвен вскрикнула — но на облучке удержалась, не упала.

     — Госпожа Гвен! — испуганно ахнула Этайн. — Да подождите же, я вам сейчас помогу!

     И не успела Гвен опомниться, как сида легко, будто птица, сорвалась с места и спрыгнула на землю.

     А еще через мгновение щиколотки Гвен коснулась теплая ладошка.

     — Чуть поправее, госпожа Гвен! — скороговоркой прошептала Этайн. — Ага, вот так!

     Едва лишь Гвен очутилась внизу, как позади раздался громкий шорох. Тут же фыркнула и переступила ногами гнедая Звездочка. Заскрипели колеса.

     «Эх, лошадок бы распрячь», — мелькнула в голове Гвен запоздалая мысль.

     А затем наверху раздался звонкий голосок:

     — Гвен, Гвен!

     Беорн! Ох!

     — Что ты, что ты! Разве можно кричать, маленький? — тут же испуганно воскликнула Санни — и, перейдя на полушепот, принялась ему что-то втолковывать.

     Застыв, Гвен вслушивалась в доносившиеся из фургона звуки. Ох, только бы Санни сумела успокоить мальчонку! Но тихих слов Санни было не разобрать, а Беорн и вовсе молчал. Внезапно она поймала себя на дурном, неприятном чувстве: отрывистые звуки саксонской речи, такой привычной в Мерсии, сейчас раздражали ее, казались чуждыми, неуместными здесь, в самом сердце Керниу, словно это Санни, а не разбойники из болот, погубила несчастную Нориг.

     А потом в ее мысли снова ворвалась напевная скороговорка Этайн:

     — Куда нам дальше, госпожа Гвен?

     И опять спало наваждение. Да разве же в языке дело? Сейчас главное — что Беорн не увязался за нею — с такой ногой-то, да еще и в темноте! А язык — подумаешь! Неужели они с Эрком не выучат мальчика говорить по-бриттски?

     — Здесь где-то у ограды была тропинка, — поспешно ответила Гвен и, вдруг спохватившись, ахнула: — Ой, лошадки-то не привязаны!..

     — Я подержу, — с готовностью откликнулась Орли. Ее безмятежная бодрость сразу и обрадовала Гвен, и насторожила: почему-то она показалась напускной, неискренней. Впрочем, задумываться Гвен было особо некогда. Этайн уже протягивала ей руку, звала за собой.

     Это было так странно — идти по таинственному, жутковатому ночному пустырю среди кустарника и каменных развалин, держась за руку самой настоящей сиды! И ведь вроде бы уж кто-кто мог бы такому удивляться, но никак не Гвен: сколько лет прожила она бок о бок со своим Эрком, искренне считая его фэйри-подменышем! А вот поди ж ты — удивлялась. Может быть, дело было в том, что Эрк, хотя и верил в свое необыкновенное происхождение, был на самом деле земным, понятным? Или она попросту давно уже к нему привыкла?

     И снова Гвен одернула себя. Нашла же она время для праздных размышлений: так и оступиться в темноте недолго! А вокруг и правда царила тьма — не то чтобы совсем кромешная, но густая, плотная. Тут и там на ночном небе виднелись звезды, но луна так и не появилась: то ли она всё еще пряталась за облаками, то ли решила вовсе не подниматься на небосклон. Во мраке Гвен едва различала силуэты разбросанных по пустырю высоких кустов терновника, а старинный, полуразвалившийся каменный забор, тянувшийся вдоль тропинки, казался ей бесконечным и бесформенным сгустком тьмы. И даже силуэт Этайн, шедшей впереди в полушаге от Гвен, расплывался перед ее глазами нечетким светлым пятном.

     Этайн двигалась очень медленно: видимо, заботилась о Гвен и старалась не спешить. Иногда она все-таки забывалась и ускоряла шаг — но сразу же спохватывалась. Шаги сиды были на удивление бесшумны: казалось даже, что она не идет по земле, а плывет по воздуху. Зато у Гвен под ногами то и дело похрустывали сухие веточки и мелкие камешки. Почему-то она отчаянно стеснялась этого, казалась себе неуклюжей, неловкой. В довершение всего ее угораздило еще и зацепиться рукавом за колючую терновую ветку — и, похоже, она не только порвала платье, но и слегка оцарапала руку. Виду, что ей больно, Гвен, однако, не подала: не захотела огорчать Этайн.

     А потом неожиданно они вышли к жилью. Перевалили через бугор — и сразу уютно потянуло торфяным дымком и пряным травяным запахом — то ли чабреца, то ли шалфея.

     — Хижина, — вполголоса проговорила Этайн. — Это ведь домик Робина и Мэйрион, да?

     Глава 46. Призраки прошлого

     Домик оказался совсем маленьким и совсем старинного облика. Низкое кольцо каменных стен, увенчанное чуть сдвинутым набекрень круглым колпаком соломенной крыши, широкий лаз входа с двустворчатой дощатой дверью в глубине — и всё: ни окон, ни крылечка, ни печной трубы. Такие дома попадались Таньке по дороге уже не раз — кажется, с самого Диведа, а уж в Думнонии их и вовсе оказалось видимо-невидимо. Уже дважды ей довелось в них ночевать — в Лланхари и в Кер-Ллевелле, деревне регедских переселенцев. И сейчас, при виде этого домика, в памяти у нее сразу же всплыла большая дружная семья Ллеу-колесника: хозяйственная Гвенда, неугомонный, чем-то похожий на Беорна Дай... Танька невольно улыбнулась — и тут же смутилась: нашла же время радоваться! В переселенческой деревне дома́ были такими же, а много ли хорошего принесла та ночевка, может быть, положившая начало Робиновой болезни? И чем-то еще обернется их приезд сюда, на самый край Придайна?

     Вздохнув, Танька спрятала улыбку. Осмотрелась вокруг. Нет, здесь вовсе не было похоже ни на Лланхари, ни даже на злополучный Кер-Ллевелл. Не отыскалось ни протоптанных широких дорожек, ни выкошенных лужаек, ни пахнущих зерном и сеном амбаров. Дом стоял совсем на отшибе, один-единственный жилой среди заросших терновником руин. Некогда пышные, но теперь выгоревшие, пожухшие, ставшие ржаво-бурыми кусты папоротника тут и там торчали возле полуразрушенных построек, пробивались сквозь трещины между серыми грубо обтесанными камнями.

     Возле дома Мэйрион тоже рос папоротник — здесь он был сочным и темно-зеленым, словно каким-то чудом избежал палящего летнего зноя. Зато два видневшихся неподалеку деревца, наоборот, выглядели чахлыми, угнетенными. Листочки тоненького искривленного дубка были сплошь усыпаны «чернильными орешками» — странными похожими на плодики наростами, внутри каждого из которых прятался червячок — личинка крошечного создания, похожего не то на мушку, не то на крылатого муравья. Второе деревце, судя по всему, и вовсе умирало: оно стояло совсем голым, как зимой, и только по единственному перистому листочку Танька опознала в нем ясень.

     «Дуб, терновник и ясень, — всплыло вдруг в ее памяти. — Пока они растут в Британии...»

     Еще одна сказка из детства. Сказка, которая нравилась маме куда больше Танькиных любимых историй про Срединную Землю. Сказка, где одним из героев был Пак с Холмов, которого звали еще Робином Добрым Малым. Однажды мама сказала ей, что в жизни Робин совсем не похож на Пака из той сказки, что настоящий, не сказочный, Робин — всего лишь невероятный плут, в котором нет ничего волшебного. А она, Танька, поверила и даже умудрилась разнести эту неправду дальше...

     Эта неожиданная мысль совершенно подавила ее, повергла в смятение. Танька так и прошагала добрых два десятка шагов по тянувшейся к дому тоненькой ниточке тропинки — безотчетно переставляя ноги, не замечая ничего вокруг. Опомнилась она, лишь когда почти уперлась лбом в край соломенной крыши. И только тогда наконец вспомнила о Гвен — хотя та всю дорогу не отпускала ее руки.

     Обернулась. Гвен стояла позади в полушаге от нее и смотрела перед собой широко раскрытыми глазами. Левый рукав ее платья был разодран, сквозь прореху виднелась длинная красная царапина.

     От неожиданности увиденного Танька охнула. Спросила растерянно:

     — Где это вы так, госпожа Гвен? Вам больно?

     — Пустяки, — тихо, почти шепотом отозвалась та. И вдруг безо всякой паузы продолжила: — Давайте я постучусь, леди.

     Кивнув, Танька посторонилась. Запоздало сообразила: а ведь Гвен наверняка не увидела ее кивка. Шепнула:

     — Да, так будет лучше, госпожа Гвен. Меня и так все пугаются, а госпожа Мэйрион еще и...

     Много важного хотела еще сказать Танька. Предупредить, что Мэйрион в ссоре с ее мамой. Признаться, что сама она почему-то боится Мэйрион, почему-то не доверяет ей. Но не сказала. Просто не смогла: не повиновался язык. И нет, это был не «цензор»: ей ведь не сжимало сердце, не сдавливало виски, не наливались свинцом ее руки и ноги — да она вовсе и не собиралась лгать! Но оказалось, что иногда сказать правду еще сложнее.

     Гвен кивнула. Шепнула в ответ:

     — Да, вы правы, леди.

     Танька так и не поняла, одно ли и то же они имели в виду.

     На стук в дверь в доме долго никто не отзывался. Потом послышались тихие шаркающие шаги. И наконец раздался голос — тихий, чуть хрипловатый и какой-то бесцветный: