Аннотация: "Литературная газета", N 19 (6022), 6-12 мая 2005 года
Есть война юбилейная. И есть война будничная. Последняя - это повседневная жизнь миллионов людей в течение многих лет. Она протекает по тем же социальным законам, что и в мирное время. Эти законы в ней проявляются даже обнажённее и порою острее, чем в мирное время.
В том, что показывается, пишется и говорится о войне 1941 -1945 годов нашей страны с Германией, этот аспект её либо игнорируется вообще, либо затрагивается как нечто мимолетное и незначительное, либо изображается как проявление неких пороков коммунизма и сталинизма.
Я хочу рассказать о некоторых явлениях именно будничного аспекта воины, с которыми связана моя личная судьба в те годы. Прошу читателя не рассматривать мои рассказ как оценку войны в целом. Такую оценку я давал во многих статьях, интервью и книгах. И не хочу сейчас повторяться.
Хочу лишь сказать, что и в этом грандиозном событии глобального и эпохального масштаба, достойном тоже масштабного юбилея, имели место заурядные будничные "пустяки", без коих не бывает никакой грандиозности.
НЕИЗБЕЖНОСТЬ
Уже в 1938 году я стал убеждённым антисталинистом и критиком советского (коммунистического) социального строя. Но не его врагом. Я стал идеальным или романтическим (как тогда говорили, настоящим), коммунистом. И рассматривал негативные, на мой тогдашний взгляд явления советской жизни как отступление от идеального, "подлинного", коммунизма. Считал, что виновато в этом отступлении сталинское руководство и лично Сталин. Сущность советского коммунизма, роль Сталина в его становлении и в Великой Отечественной войне 1941 - 1945 годов я начал понимать много лет спустя после войны. Всю войну я прошёл как антисталинист и даже как человек, скрывавшийся от органов государственной безопасности. Это, конечно, сыграло роль в том, что я увидел в жизни страны в эти годы.
В том, что скоро будет война, мы, представители моего поколения, были уверены. Нас готовили к ней. Какой она будет на самом деле, мы, конечно, понятия не имели. И не только мы. В 1940 году я служил в кавалерийском полку, в котором был целый эскадрон ребят со средним образованием. В начале 1941 года меня перевели в танковый полк, в котором я оказался единственным со средним образованием. Даже командир полка не имел его. Нашим воображением ещё владел образ Чапаева на лихом коне, с шашкой наголо, в развевающейся бурке... Мы не знали, повторяю, какая будет война, стране пришлось заплатить страшную плату за то, чтобы мы это поняли.
Много говорилось и говорится о неожиданности войны. Мол, прошляпили! Это фактически неверно. Надо различать неожиданность войны и неожиданность именно такого конкретного её начала. А вот факты, которые я переживал сам. Я попал в армию в 1940 году - на Дальний Восток. В конце года армию расформировали. Многие части, в том числе и наш полк, стали перебрасывать на Запад. И нам прямо говорили, что будем воевать с немцами. Когда? Вот будет потеплее, тогда и начнётся. Замечу кстати, что решение о переброске войск с востока на запад высшее руководство страны во главе со Сталиным приняло уже в 1940 году. Значит, были серьёзные соображения насчёт возможной войны с Японией, и такую возможность, очевидно, исключили: иначе Сталин не пошёл бы на такое ослабление дальневосточной армии. И разведка, включая Зорге, играла тут не столь уж важную роль.
Оказавшись на западной границе, мы уже нисколько не сомневались в неизбежности войны, но, конечно, ещё и не представляли, какой трагедией она окажется. Помню, что мы даже радовались ей: нас учили тому, что война будет с самого начала победоносной, причём на территории врага. Я даже сочинил весёлые стихи, в которых были, например, такие слова:
С нашей мощною силёнкой
Мы раздавим, как котёнка,
Всех врагов одним ударом.
В их земле дадим им жару.
С иностранною девицей
Погуляем за границей.
В середине июня 41-го наши части инспектировал генерал армии (тогда он был в этом чине) Жуков. Я дежурил по казарме, а она была в таком отличном состоянии, что Жуков воскликнул: "Война на носу, а они тут как на курорте устроились!" На другой день нам выдали "смертные медальоны" - пластмассовые капсулы, в которые всовывали бумажки с личными данными, включая группу крови. Вскоре (кажется 19 июня) мы покинули казармы и вышли на боевые позиции, полностью вооружённые, с танками и бронемашинами, готовые к сражению. Ночь провели в поле, ожидая приказа о наступлении, а утром вернулись в казармы, сдали снаряды на склад, машины поставили в парк, орудия и пулемёты даже законсервировали (смазали густым слоем смазки). К вечеру командный состав выехал из частей на командные учения.
Как оценивать такую ситуацию? Если вырвать её из контекста большой истории, то напрашивается оценка: глупость, вредительство. Но если принять во внимание вполне обоснованное стремление высшего руководства страны оттянуть начало войны во что бы то ни стало, то это будет выглядеть как одно из трагических событий, избежать которых можно лишь в воображении тех, о ком говорил Шота Руставели: "Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны".
Поражения начала войны общеизвестны. О них имеется необъятная литература. И оценка их колеблется в довольно узких пределах. Я, однако, позволю себе выйти за эти пределы. Такие поражения были неизбежны. Может быть, поменьше, но всё-таки большие. Надо принимать во внимание общую готовность Германии к войне, опыт, сильнейшее желание воевать и захватить территорию нашей страны. Что бы Советский Союз ни предпринимал в рамках возможностей тех лет, он просто не смог бы остановить напор врага такой силы без больших потерь. И ещё неизвестно, как бы развернулась война, если бы немцев удалось остановить в первые же дни и без больших потерь. К тому же немцы просто не начали бы войну именно в такое время и таком виде, если бы Советский Союз подготовился именно так, как думают разоблачители сталинской стратегии.
Поражения многому научили советское руководство, командование и вообще большое число советских людей. Произошёл глубокий перелом в состоянии страны, в организации всех аспектов жизни, в самой действующей армии. Результатом этого перелома явилось то, что немцев всё-таки остановили. Они понесли большие потери.
И самая главная победа наша в этот период - провал немецкой идеи блицкрига. Блицкриг был сорван. И это посеяло в самой Германии сомнение в успешном исходе войны, а у многих - даже уверенность в том, что война заведомо проиграна. А кто измерял степень важности этого фактора в войне?!
Мы навязали немцам затяжную войну, которая не входила в их расчёты, которую они не умели (во всяком случае, умели хуже, чем мы) вести. К тому же в это время началось стремительное вооружение нашей армии новейшим оружием и обновление командного состава.
Я сам был в числе десятков, если не сотен, тысяч молодых людей со средним и высшим образованием, которых отозвали из фронтовых частей в авиационные, танковые, артиллерийские и другие училища. Я попал в авиационную школу, где начал карьеру лётчика с устаревших истребителей И-15 и И-16. Вскоре их сняли с вооружения. И я переучился на штурмовик Ил-2 - лучший штурмовик Второй мировой войны.
Обращаю внимание на факт, характеризующий потенции советской социальной системы. Немцы и наши союзники с какой техникой начали войну, с такой её и закончили. Тот прогресс, какой имел место у них во время войны, на её ходе существенным образом не сказался. Мы же в труднейших условиях войны совершили беспрецедентный скачок, имея к концу войны самую эффективную военную технику, сыгравшую роль уже в этой войне.
ЗА СОВЕТСКУЮ РОДИНУ!
Но самым поразительным в потерях начала войны было то, что они не переживались в стране (как на фронтах, так и в тылу) трагически. Никакая другая страна не выдержала бы такие потери, а Советский Союз выдержал, выдержал как эпизод в войне, страшный эпизод, но выдержал.
Я сам был свидетелем событий начала войны. Видел и сам попадал в ситуации, которые вполне достаточны были для создания психологии катастрофы. Но я не замечал ничего подобного в моём окружении даже тогда, когда погибали массы людей, а боеспособные части складывали оружие.
Люди переживали происходившее как личную катастрофу, как катастрофу для полков и армий, но не как катастрофу страны в целом. В эти дни в стране родилась идеология устоять и победить любой ценой. Любой ценой! Во что бы то ни стало! Без этой идеологии мы не устояли бы.
В 1942 году, когда немцы начали штурм Сталинграда, мой сослуживец сказал, что Сталинград, наверно, сдадут. Я возразил: "Не сдадут ни в коем случае!" Он спросил, почему я так уверен. Я ответил: "Потому что он называется Сталинград". "А если бы он назывался Царицын, то сдали бы?" - спросил мой собеседник. "Да, - ответил я, - сдали бы".
Лишь много лет спустя, став профессиональным учёным, я смог в достаточно ясной форме выявить смысл моего утверждения. Но в те военные годы никакое разъяснение тут и не требовалось. Уверенность советских людей в том, что Сталинград не сдадим, была настолько сильной, что она стала одним из важнейших - если не самым важным! - факторов обороны его. Аналогично - с Ленинградом. Если бы он назывался Санкт-Петербургом, просто Петербургом или Петроградом, его сдали бы. Но город, названный именем Ленина, должен был устоять любой ценой. Любой ценой!
Согласно официальной российской концепции, война 1941 - 1945 годов против Германии была освободительной и Отечественной, россияне сражались за Родину. Согласен. Но за какую Родину? Вот в чём вопрос. В годы войны ни у кого в мире, за редким исключением, не было на этот счёт никаких сомнений: подавляющее большинство советских людей сражалось за советскую, подчёркиваю - советскую! - Родину.
К началу войны советский коммунистический социальный строй стал для большинства граждан Советского Союза привычным образом жизни. И отделить его от массы населения было просто невозможно практически. Хотели люди этого или нет, любая защита ими себя и своей страны означала защиту нового социального строя. Россия и коммунизм существовали не наряду друг с другом, а в единстве. Подавляющее большинство активно действовавших граждан идентифицировали себя прежде всего как советских людей. Разгром коммунизма в России был бы для них равносилен разгрому самой России. В ходе войны это самосознание укреплялось как один из фундаментальных компонентов практически действовавшей массовой идеологии.
Даже те, кто понимал недостатки советского социального строя и относился к нему критически, порою и враждебно, ценили его достижения и понимали, что агрессоры несли угрозу потери этих достижений. Так что слово "патриотизм" тут не отражает фактических умонастроений советских людей достаточно адекватно. Тут нужно какое-то другое слово.
Поясню суть дела примером. В начале войны, в июле 1941 года, в одном месте скопились остатки различных разбитых частей. Из них образовали новое подразделение. Оно должно было по приказу отступить на более удобную для обороны позицию. Немцы наседали. Отступление надо было прикрыть, причём по принципу "любой ценой". Это должны были сделать добровольцы. Часть построили. Прозвучала команда: "Добровольцы, два шага вперёд!" Я был в числе шагнувших вперёд. Потом выяснилось, что среди нас не было ни одного члена партии, были даже штрафники и исключённые из комсомола. Я был антисталинистом, исключён из комсомола, арестован в 1939 году, бежал, был объявлен в розыск, скрылся в армию от "органов". Но всё это не играло роли.
Роль играло то, что я, как и другие добровольцы, так или иначе был представителем поколения советских людей, воспитанного именно для этой войны. Тот миг, когда мы по команде "Добровольцы, два шага вперёд!" делали эти исторические два шага, был смыслом всей нашей жизни. Мы были чем-то вроде японских камикадзе и чеченских смертников. То, что кто-то из нас уцелел, было делом случая. Или потому, что не подошёл наш черёд. Как пелось в одной песне, "коль наш черёд..." Для одних их черёд наступал как рутина дисциплины военных лет и невозможность уклониться от этого в силу тотальной организации, для других - как праздничная добровольность.
ОБЫКНОВЕННЫЙ ГЕРОИЗМ
Понятие патриотизма в применении к нам было лишено смысла. Действительно миллионы совершали героические поступки. В большинстве случаев - в силу неизбежности, часто - как добровольцы. Но патриотизм тут, повторяю, ни при чём.
Доброволец, два шага вперёд!
Ну а мы пошагаем дале.
Пусть потом кто-нибудь соврёт,
Что тебя, как и всех, принуждали.
Доброволец, два шага вперёд!
Всё равно годы в вечность канули
Пусть потом кто-нибудь соврёт,
Что ты был, как и все, обманут.
Я шагаю два шага вперёд.
Жизнь - не праздник, а поле брани.
Что угодно потомок пусть врёт.
Я ж предвидел всё это заране.
Советских людей, которые стремились уклониться от фронта и от смертельной опасности на фронте, было гораздо больше тех, кто добровольно рвался на фронт, если даже мог вполне законно избежать его. Если бы во время войны предложили на фронте остаться только добровольно, то фронт опустел бы в считаные дни. Но усматривать в этом отсутствие патриотизма точно так же лишено смысла. Тут действуют совсем другие механизмы человеческого поведения в трудных ситуациях.
Для большинства людей (а это были прежде всего молодые), отправлявшихся на тот фронт, на котором убивали, главным в их психологическом состоянии было состояние отупения, я бы сказал, окаменелости, какое бывает у приговорённых к смерти. Они и были таковыми на самом деле. Все остальные чувства, которые раздувают в пропаганде и в литературе, заглушаются. В те годы это было чем-то само собой разумеющимся.
Я в моём нелегальном творчестве отмечал это в связи с другими темами. Вот, например, описание одной ситуации.
Мокрый снег белил окопы.
Бил в лицо. Глаза слепил.
Сытый лектор в полушубке
о грядущем речь вопил.
Он на подвиги и жертвы
битый час нас вдохновлял,
По бумажке называя,
кто геройство проявлял.
Лектор кончил. И уехал.
Командир сказал: "Пора".
Кто-то выругался смачно,
кто-то запищал "ура!"
Что положено, мы взяли,
смертью павших всех зарыв.
Залегли под мокрым снегом,
в ожидании застыв.
Или вот отрывок из рассказа моего соседа по нарам на гауптвахте, куда я попал за рапорт с просьбой отчислить из училища обратно в часть на фронт, а рассказчик, тоже побывавший на фронте, попал за самовольную отлучку, которую истолковали как дезертирство.
На морозе спозаранку
Пальцы смерзнутся с портянкой.
Жди, пока придёт черёд,
И в вагон запустят взвод.
Жрать захочется до рвоты,
Спать-дрожать и ждать чего-то,
Зная твёрдо: ты теперь
Компенсация потерь.
Повезёт, коль нас с тобою
Разнесёт снаряд до бою.
Нет - так выгрузят с вагона,
Сунут в рыло три патрона,
И пойдёт опять мура...
В бой за Родину! Ура!..
Разгуляешься на воле,
Серый труп на мёрзлом поле.
Если ж чудом уцелеешь,
Даже толком не успеешь
Концентрат переварить,
Всё заставят повторить.
Одним словом, для большинства россиян слово "фронт" в те годы означало муки, раны и смерть. Наивно думать, будто патриотизм и преданность идеям коммунизма могли пересилить осознание этой страшной реальности.
Часто приходится слышать и читать, будто тот или иной ветеран прошёл войну с первого до последнего дня. И это воспринимается так, будто эти люди всё время участвовали в боях. На самом деле тут смешивают различные явления - непосредственное участие в боевых действиях, в которых убивают и ранят людей, и формальное пребывание на фронте. Что такое фронт? Полоса в несколько сотен километров - до 500 - считалась фронтом. И далеко не все люди, считавшиеся фронтовиками, участвовали в опасных для жизни боях.
У нас в авиационном полку было более трехсот человек. Из них лишь 42 были лётчики и 42 - воздушные стрелки, участвовавшие в смертельно опасных боях. Остальные жили в прекрасных по тем годам условиях, "как на курорте", награждались орденами и медалями и числились фронтовиками. А сколько народу было в интендантских частях, в штабах всех уровней, в политотделах, в органах государственной безопасности и т.д.! И все они - фронтовики.
В нашем полку из тех, кто не летал, погиб лишь один механик. И как! Немцы уже отступали. Аэродром для полка находился очень близко от передовой. Пока лётчики улетели на задание, немцы захватили аэродром. Все наземные лица полка сбежали, замешкался лишь этот механик. Он сидел в нужнике и не успел натянуть штаны. Немцы захватили его и утопили там же, в нужнике.
На самом деле большинство непосредственных участников боёв погибало или было ранено в первом же бою. Какая-то часть выживала и участвовала ещё в нескольких боях. Но таких было в процентном отношении не так уж много.
А сколько людей погибло, не сделав ни одного выстрела и даже не увидев врага, сосчитать невозможно. Я всё это говорю не для того, чтобы что-то разоблачить или как-то унизить тех, кто так или иначе участвовал в войне, и тем самым умалить её масштабы. Наоборот, именно потому, что моя жизнь тогда проходила в этой страшной, жестокой, порой нелепой и достойной насмешки будничной войне, эта война выглядит для меня неизмеримо грандиознее, чем в её юбилейном обличии.
"НАПЛЮЙ НА НАГРАДЫ"
Война - это награды, звания, чины. Война 1941 - 1945 годов породила на этот счёт беспрецедентную эпидемию. Конечно, многие получали награды заслуженно, но далеко не все. И далеко не всегда адекватно поступкам. В таком океане наград было бы наивно рассчитывать на абсолютную справедливость. В наградной оргии, как ни в чём другом, с неумолимой силой проявились объективные социальные законы, в том числе - закон распределения благ в соответствии с социальным статусом граждан.
Например, командир нашего полка стал Героем Советского Союза не за боевые вылеты (их у него для этого было слишком мало), а за то, что в конце войны организовал 105 самолёто-вылетов в один день: мы летали по два, а некоторые - по три раза. Это был рекорд по армии. Никто не был сбит.
Высокие награды получили все штабные чины и политработники, а также начальник особого отдела и полковой врач. Все они были награждены в соответствии с их статусом. Получили награды и лётчики. Опять-таки в соответствии с иерархией и прошлыми наградами: чем больше было наград, тем выше была новая. Я лично придерживался такого принципа:
Наплюй на награды. К чему нам медали?!
Поверь мне, не стоят железки возни.
Чины и нашивки в гробу мы видали,
А в гроб, как известно, кладут и без них.
Настанет черёд, нам с тобою прикажут
Топать вперёд, разумеется, "за..."
И мы побредём, бормоча: "Матерь вашу!.."
И мы упадём, не закрывши глаза.
Ведь мы не в кино. И не в сказке бумажной.
Не будет для нас безопасных атак,
А матерям нашим, знаешь, не важно,
Что мы не отличники были, а так...
Такие люди были исключением. Они в той или иной мере были настроены критически по отношению к советскому строю и к Сталину. Эту их настроенность так или иначе чувствовало начальство и узнавало о них от стукачей, а таковых было великое множество. Их обходили наградами и чинами, и они в порядке самозащиты вырабатывали равнодушие к наградам.
В полку был лётчик, совершивший более ста боевых вылетов. Его фамилию помню: Григорьев. Согласно нормам наград, он должен был бы быть Героем Советского Союза. А он получил лишь орден "Красной Звезды". Почему так? Он был антисталинистом. Как-то по пьянке сказал что-то неподходящее о Сталине. Был разжалован, осуждён, был штрафником, ранен, после госпиталя вернулся в полк. Но к наградам, достойным его заслугам, никогда не представлялся.
Расскажу про эпизод, характеризующий социальную сущность наградной системы. Это произошло в конце войны. К нам в полк прислали майора из политотдела армии. Чтобы наградить его высоким боевым орденом, требовалось участие в боевых операциях. Полёты стали уже почти безопасными и его посадили в мою машину вместо воздушного стрелка. Меня выбрали для этой роли потому, что я считался самым "плавным" лётчиком, а майор ещ` ни разу не летал на самолётах. Я решил схулиганить. Посоветовал майору как следует поесть и выпить "для храбрости", а в воздухе устроил ему такую болтанку, что его замутило, и он, понятно, облевал машину. После посадки я, угрожая пистолетом, заставил его всё отмыть. Он пожаловался. Мне влепили 10 суток "строгача" и отставили от очередной награды. А майора наградили орденом "Красное Знамя" за участие в боях и проявленное при этом мужество... И до сих пор, когда я вижу ветеранов, облепленных бесчисленными "железками", я невольно вспоминаю работника политотдела армии, облевавшего мой штурмовик Ил-2, и лётчика Григорьева, получившего за сто боевых вылетов один самый низший орден.
Война для довольно большого числа советских людей стала привлекательным образом жизни. Они избавлялись от обычных житейских хлопот, жили на всём готовом. Многие - терпимо, многие - очень хорошо, даже лучше, чем в мирное время. Делали карьеру, получали награды, развлекались. Когда война вышла за пределы страны, эта категория людей расширилась. Для них жизнь превращалась в пир победителей. Что не было секретом. Несмотря на всякие ограничительные и карательные меры органов власти (которые, кстати сказать, сами попадали в эту категорию "победителей"), остановить этот процесс, действовавший разлагающе на моральное и идеологическое состояние страны, было уже невозможно.
Но не следует путать этот процесс с тем разложением армии, которое является вымышленным всякого рода недоброжелателями нашей Победы. Я имею в виду приписывание Красной армии того, что делала немецкая армия в отношении нашего населения, - грабежи и насилование. С этой точки зрения, строгости в нашей армии были даже чрезмерными. Я уверен, что в истории не было другого такого случая, чтобы армия-победительница такого масштаба так гуманно вела себя в отношении побеждённого народа.
РАЗУМНОЕ НАСИЛИЕ
Война закончилась. В Кремле состоялся банкет в честь Победы. На нём Сталин произнёс знаменитый тост в честь русского народа. Я сочинил пародию на него. Мой друг, тоже антисталинист, записал его печатными буквами, чтобы "органы", если текст как-то попадёт к ним, не смогли найти нас по почерку. Предосторожность была не лишней. Текст к ним попал, и особый отдел армии больше месяца пытался найти автора. Если бы нашли, думаю, что мне не поздоровилось бы. Текст я восстановил и опубликовал лишь в книге "Светлое будущее" в 1978 году на Западе. В сталинском тосте была дана правильная оценка роли русского народа в войне, но оценка праздничная, торжественная, а не прозаически-будничная. В моём "Тосте" было нечто такое, что вызвало буквально паническую тревогу политруков и "особняков".
Вот поднялся Вождь
в свой невзрачный рост
И в усмешке скривил рот.
И сказал он так: "Этот первый тост -
За великий русский народ!
Нет суровей, - сказал он, - его судьбы.
Всех страданий его не счесть.
Без него мы стали бы все рабы,
А не то, что ныне мы есть.
Больше всех он крови за нас пролил.
Больше всех источал он пот.
Хуже всех он ел. Ещё хуже пил.
Жил как самый паршивый скот.
Сколько гнусных и чёрных дел
С ним вершили на всякий лад!
Он такое, признаюсь, от нас стерпел,
Что курортом покажется ад.
Много ль мы ему принесли добра?!
До сих пор я в толк не возьму.
Почему всегда он на веру брал,
Что мы нагло врали ему?
И какой болван на Земле другой
На спине б своей нас ютил?!
Назовите мне, кто своей рукой
Палачей б своих защитил..."
Вождь поднял бокал. Отхлебнул вина.
Просветлели глаза Отца,
Он усы утёр. Никакая вина
Не мрачила его лица.
Ликованием вмиг переполнился зал...
А истерзанный русский народ
С умилением слёзы с восторгом лизал,
Все грехи Ему отпустив вперёд.
Сталин в тосте не упомянул о таких качествах русского народа, без которых мы не только не выиграли бы войну, но и вообще не построили бы советский социальный строй. В моём "Тосте" эти качества отразились в неявной форме, в особенности - в последних строках, но политруки и "особняки" это заметили сразу: чутьё! А качества эти таковы (о них писали многие русские и западные писатели и мыслители), что революционеры и правители заставили русский народ строить коммунизм и побеждать в войне. Это было насилие, но особого рода: насилие как способ реализации добровольности. Это было насилие в интересах русского народа, как он понимал эти интересы. Народ строил коммунизм, оборонял страну и героически сражался за Победу, ибо этого хотели его вожди и начальники. Они принуждали народ к этому. Но это было не против воли народа, не вопреки его желаниям, а потому, что он сам без принуждения не сделал бы этого.
Эти качества русского народа стали одним из важнейших факторов краха Советского Союза и советского коммунизма в горбачёвско-ельцинские годы. Русский народ не встал на защиту своей страны и своего социального строя не из какой-то ненависти к этому строю (такой ненависти не было!), а потому, что его руководители, идеологи и начальники повели его на это, фактически заставили его делать это. Русские воспринимали перестройку, антикоммунистический переворот и последующее реформаторство как решение и распоряжение высшей власти. Так ведь и было на самом деле!
Массовые ликования по поводу Победы быстро прошли. Бытовые трудности для широких слоёв населения не исчезли, а в каких-то отношениях усилились. Началась демобилизация многомиллионной армии. Для многих это была драма и порою даже трагедия. Сотни тысяч молодых людей, ставших профессиональными военными и начавших успешную карьеру, оказались выброшенными на произвол судьбы. Даже для тех, кто оставался в армии, ситуация резко изменилась. Это коснулось и лётчиков, бывших элитой армии.
Пока сбивали нас, пока была война,
Была на нас совсем не та цена.
Свой в доску парень-генерал не раз
Шутил, журя за перепои нас:
"Пусть на земле ты дрянь,
зато будь в небе ас!"
Теперь же всё пошло наоборот.
Забыт-перезабыт давно порядок тот.
Случись чуть что, велят построить нас
И строевой велят потопать битый час
А генерал долбит:
"Пусть в небе дрянь, тут, на земле,
будь ас!"
Мы лишились привилегий смертников. Ко мне вернулись мысли и страсти, сложившиеся ещё до войны, но отступившие на задний план из-за войны. В авиации и вообще в армии я был человеком случайным. И никакую военную карьеру с моим характером сделать не мог и не хотел. Я хотел одного: учиться! И не просто чему-нибудь, а пониманию социальной реальности.
В начале 1946 года я подал рапорт с просьбой о демобилизации из армии. Пока он двигался по инстанциям, полк наш расформировали, и всех лётчиков, включая командира полка, демобилизовали. А меня ещё полгода уговаривали остаться в армии, обещая повышение и военную академию, хотя я к карьере лётчика не стремился. И в авиацию попал не по своей воле. Почему же так произошло? Дело в том, что я проявил своеволие, решив покинуть армию.
Моё отношение к пережитой войне было и остаётся сложным, многосторонним, противоречивым, изменчивым. И было бы удивительно, если бы оно было иным. Во-первых, сам этот феномен проявлялся в различных изменчивых ипостасях. А во-вторых, я был критически настроен по отношению к советскому социальному строю. Его негативные проявления приходилось и на войне наблюдать постоянно. Скрывать моё отношение к ним было трудно. Оно так или иначе давало о себе знать. Как говорится, шило в мешке не утаишь.
В условиях постоянной слежки со стороны политруков и "особняков" и системы доносов жизнь порою превращалась в кошмар. Плюс к тому - я скрывался от "органов", которые, как мне казалось, разыскивали меня за довоенные грехи. Так что приходилось вести одновременно личную войну за выживание. Не удивительно, что мои мысли и суждения о войне зачастую были мрачными. Например, в таком духе.
Скажи мне, почему фронтовики молчат,
Когда военный подвиг превозносят,
Или невнятно что-нибудь мычат,
Когда об этом их другие просят?
Я знаю, что война не карнавал,
А голод, холод, тяжкие мученья.
Но всё же и в походе есть привал,
И на войне бывают приключенья?
Бывают. Если, сытого сытей,
Ты в безопасности в стратегию играешь
И за счёт несчитанных смертей
Ордена и славу огребаешь.
Если при хлебах в тылу притих,
Если в штаб пристроившийся сука,
А для миллионов всех других
Война есть одуряющая скука.
Штурм, атака - это для юнца,
Это - для газет и для экрана.
Война есть ожидание конца,
Души незаживающая рана.
Банальна суть. Убитые молчат.
Живой пройдоха подвиг превозносит.
Случайно уцелевшие ворчат,
Их правду говорить никто не просит.
Не чувствуя за прошлое вины,
Плетут начальники военную науку.
И врут писатели романтику войны,
Очередную одуряющую скуку.
Вот почему...
Я это сочинил вскоре после войны, а припомнил лишь в 1975 году, когда писал "Зияющие высоты". Но мне приходилось говорить и писать и другое, например, в таком духе:
Вот залепил снаряд в мотор.
Как решето, крылы прошиты.
В незащищённый хвост в упор
Строчат упорно "мессершмиты".
Хвост оказался незащищённым, так ка стрелок был убит. И задача была - как бы дотянуть до передовой и плюхнуться на своей территории. Немцы называли наши штурмовики "Чёрная смерть". И лётчиков-штурмовиков в плен не брали. И их обычно сжигали вместе с подбитыми машинами.
И всё-таки часы участия в боях были, пожалуй, самыми счастливыми моментами моей жизни. Мне неоднократно задавали вопрос: что из прожитой жизни я хотел бы повторить? Я отвечал и отвечаю сейчас так: совершить хотя бы один боевой вылет на штурмовку объектов врага, пусть даже последний.