Аннотация: Журнал "Континент" (Париж), N 51, 1987 год
Диссидентский период оппозиционного движения в Советском Союзе закончился. Настало время извлечь из него какие-то уроки и подумать о будущем. В этой статье я намерен изложить мою точку зрения по этому поводу. Я ни в какой мере не претендую на то, что она является единственно возможной, и не рассчитываю на более или менее широкое одобрение. Я намерен это сделать по той простой причине, что оппозиция к советскому обществу с юности была основным содержанием и основным делом моей жизни и перспективы оппозиционной борьбы в этом обществе меня, естественно, глубоко волнуют.
На Западе советскими диссидентами называли и до сих пор называют всех тех, кто по каким-то причинам вступает в конфликт с советским общественным строем, его идеологией и системой власти, подвергаясь за это каким-то наказаниям. Тем самым в одну кучу сваливаются различные формы оппозиции и протеста: и националистов, и религиозных сектантов, и желающих эмигрировать, и террористов, и политических бунтарей, и жаждущих мирового простора деятелей культуры, и пускающих свои сочинения в "самиздат" писателей. Само слово "диссиденты" переводится на русский язык как "инакомыслящие". Это слово очень удобно для средств массовой информации на Западе и для всех тех, кто как-то связан с советскими делами и заинтересован в них. Оно избавляет от необходимости серьёзно изучать советское общество. Достаточно отнести каких-то советских людей к категории диссидентов, как всё мгновенно становится вроде бы ясным: это - исключительные личности, которые не принимают ужасный советский "режим" и героически борются против него.
Но уже само слово "инакомыслящие" бессмысленно в применении к советским людям. Мыслить иначе - в сравнении с чем и с кем? В сравнении с советскими партийными работниками? В таком случае надо миллионы советских людей, служащих надежной опорой "режима", зачислить в "инакомыслящие". Таких "инакомыслящих" можно в изобилии найти в любом советском учреждении, начиная от артели детских игрушек и кончая аппаратом ЦК КПСС и КГБ.
Диссидентами в Советском Союзе называли не всех, вступающих в конфликт с обществом, идеологией и властями, а лишь определённую часть оппозиционеров такого рода. Даже на Западе не причисляют к диссидентам лейтенанта Ильина, совершившего попытку покушения на Брежнева. Правда, делают это, вообще замалчивая факт покушения, нарушающий общую гармоничную картину диссидентства как невинных жертв жестокого режима. Да и сами диссиденты возмутились бы, если бы поступок Ильина записали в их актив. Диссиденты хотя и действовали вне советских учреждений, всё же стремились действовать в рамках советской законности, используя двусмысленность и неопределённость советского законодательства. Один из основателей диссидентского движения Александр Есенин-Вольпин вышел однажды на улицу с лозунгом "Соблюдайте советскую Конституцию!". В 1983 году в Советском Союзе осудили Андрея Шилкова, который на суде признал свою деятельность нарушением советских законов. Он заявил, что сознательно стремился дискредитировать советский общественный строй, представителей власти и идеологию, поскольку считает их далеко не совершенными и справедливыми. Относить этого человека к числу диссидентов было бы по меньшей мере несправедливо по отношению как к диссидентам, так и к самому Шилкову.
Диссидентское движение возникло на основе мощного антисталинистского и либерального движения в стране, охватившего сотни тысяч людей в послевоенные и в особенности в хрущевские годы. Оно явилось результатом исключительного стечения обстоятельств, главными из которых были растерянность советской системы власти после хрущевского "переворота", слишком далеко зашедшая инерция десталинизации, уничтожение "железного занавеса", неслыханные до этого масштабы соприкосновения советского общества с Западом, мощнейшая идеологическая атака Запада на советское общество и поддержка Западом определённого рода оппозиционных явлений в стране.
Диссидентское движение оказало огромное влияние на развитие оппозиционных настроений в стране и в течение многих лет было предметом тревог для советского руководства и его карательных органов. Не случайно потому советское руководство приложило огромные усилия, чтобы разгромить его. Разгром диссидентского движения есть результат усилий не только КГБ, которое в течение пятнадцати лет возглавлял "либерал" Юрий Андропов, но и бесчисленных партийных чиновников, начиная от самого низшего уровня первичных партийных организаций и кончая членами Политбюро ЦК КПСС, а также всех партийных и государственных органов, всего идеологического и пропагандистского аппарата. Разгром диссидентского движения означает не просто расправу с отдельными "отщепенцами" советского общества, "подпавшими под тлетворное влияние Запада" (это официальная советская терминология), а прежде всего разрушение социальной базы, порождавшей таких "отщепенцев", питавшей их идеями и дававшей им моральную и материальную поддержку.
В разрушении этой социальной базы диссидентства огромную роль сыграли те "молодые", "образованные", "инициативные" и "прагматичные" (такими добродетелями их наградили западные средства массовой информации) партийные и государственные карьеристы, составляющие ядро и опору нынешнего горбачевского руководства. Покорившие наивных западных энтузиастов улыбка, вкрадчивый голос и несколько фраз на ломаном английском Михаила Горбачева скрывали на самом деле злобную гримасу, грубый окрик и мутный поток партийной демагогии сотен тысяч корыстолюбивых и тщеславных начальников и начальничков, готовых разорвать в клочья всякие попытки более или менее массовой оппозиции в Советском Союзе. Всемерную поддержку советскому руководству в деле разгрома диссидентского движения и разрушения его социальной базы оказал холуйствующий перед ним советский народ, который порою опережал в этом сами карательные органы и проявлял стремление к более радикальным мерам расправы, так что порою карательным органам приходилось сдерживать инициативу масс снизу.
В своей кропотливой и многолетней работе по разгрому диссидентского движения советское руководство использовало богатейший арсенал средств, включая провокации, клевету, медицину, шантаж, лицемерие, показной "либерализм" и т. п. Свою роль в этом сыграли и опереточные "оппозиционеры" (вроде поэта Евтушенко), и "здравомыслящие прагматики" (вроде партийного функционера в сфере науки Ю. Арбатова), и дозволенные "критики режима" (начиная от писателей вроде Ч. Айтматова и кончая партийным руководителем Москвы Ельциным). Советское руководство поставило себе на службу и ту часть советской интеллигенции, которая ранее находилась в кажущейся или неглубокой оппозиции к советскому "режиму", играла в оппозицию без особого риска для себя и даже извлекая из этого пользу. Эта часть интеллигенции встала на путь сотрудничества с новым руководством, забыв о том, какую роль растущие кадры этого руководства сыграли в создании "бездиссидентской зоны" в подведомственных им районах, областях, учреждениях. Советская фрондирующая интеллигенция фактически встала на путь предательства всего того, что зародилось в хрущевские годы и в ничтожной мере проросло в годы брежневского руководства.
Советские власти и их добровольные холуи до такой степени замутили и загрязнили интеллектуальную и моральную атмосферу вокруг советской оппозиции, особенно в советской эмиграции на Западе и в западных средствах массовой информации, что теперь даже знатоки не могут отличить искреннюю оппозицию к советскому социальному строю и его проявлениям от кагебешных операций, имеющих целью задушить эту оппозицию в зародыше и лишить её поддержки на Западе, если ей как-то удастся выжить.
Не следует думать, будто всё советское население с энтузиазмом относилось к диссидентам и поддерживало их по крайней мере морально. Даже в среде тех советских людей, которые были критически настроены к своему обществу, доминировало раздражение по адресу диссидентов и даже неприязнь. Диссидентское движение, несмотря ни на что, воспринималось ими как продукт не столько внутренней эволюции страны, сколько влияния и усилий Запада. Хотя многие диссиденты пострадали, диссидентскую оппозицию большинство советских людей рассматривало как оппозицию с выгодой, как бизнес за счёт недостатков советской жизни и страданий народа. Диссидентское движение рассматривалось ими как западное явление в советском обществе, питающееся идеями Запада и ориентированное на сенсации в западной прессе. Для русских людей, встающих на путь конфликта со своим обществом, всякий социальный протест означает потери, жертвы, в конечном счёте - гибель. Для них исключены контакты с западными людьми. Об эмиграции на Запад они и не помышляют. С их точки зрения, Запад через диссидентов стремился навязать русским людям ложное понимание их истории и их общества, чуждые им цели и методы борьбы. Спровоцировав диссидентское движение, думали они, Запад внёс в советское оппозиционное социальное движение практический расчёт, тщеславие и корысть. На Западе обращают внимание только на такие явления социального протеста, которые служат эгоистическим целям каких-то людей на Западе.
Само диссидентское движение исчерпало себя внутренне, так и не пустив никаких корней в умы и души более или менее широких слоев населения. Оно не породило никаких глубоких и захватывающих идей, ограничившись занесением в советскую среду чужеродных ей западных лозунгов насчёт прав человека и демократических свобод. Большинство активных диссидентов оказалось на Западе. Этим самым они углубили пропасть между оппозиционерами и массой населения. Даже в среде тех, кто ранее сочувствовал диссидентам, раздражение по отношению к диссидентам и разочарование в них пересилило слабое, робкое и часто двуличное сочувствие.
Диссидентское движение ушло в прошлое навсегда. Оно явилось продуктом уникального стечения множества исторических обстоятельств, повторение которого в Советском Союзе практически исключено в обозримом будущем. Советское общество преодолело обстановку растерянности хрущевского периода и обстановку распущенности брежневского периода. Оно вступило в новую фазу укрепления своей военной мощи, требующей казарменной монолитности населения.
Но самый печальный урок закончившегося периода советской истории состоит в том, что обнаружилась с полной очевидностью социальная пассивность широких масс населения во всём, что касается поддержки оппозиционных настроений и тем более действий в стране. Широкие массы населения не оказали и, очевидно, ещё долгое время не будут оказывать поддержку тем, кто так или иначе вступает в конфликт с советской социальной системой и восстает против нее. Эта социальная пассивность населения объясняется вовсе не тем, что людей оболванили идеологически и запугали (хотя и это имеет место), а прежде всего самими объективными условиями жизни и деятельности советских людей. Советский народ чувствует и осознаёт недостатки своей социальной системы и своего образа жизни не хуже, чем критики советского "режима" и западные мудрецы, жаждущие раскрыть глаза советскому народу на его же собственную реальность. И достоинства западного образа жизни советские люди знают достаточно хорошо. Они даже идеализируют западный образ жизни, поскольку видят его очевидные блага, но не видят того, какой ценой эти блага приобретаются. Дело в том, что советское общество в самом своем фундаменте организовано так, что массы людей находятся почти в стопроцентной зависимости от власти их собственных коллективов, а также от всеобъемлющей и всепроникающей системы управления и контроля. Советское общество ещё очень молодо с исторической точки зрения. Оно ещё не раскололось на замкнутые и наследственные слои с противоположными интересами. Выходцы из низших слоев населения ещё имеют возможность подниматься в средние и высшие слои. Система власти и управления ещё до сих пор пополняется выходцами из низших слоев. Социальная структура советского общества ещё не обнаружила себя с полной очевидностью для широких масс населения. Кроме того, сама эта структура такова, что одновременно с её кристаллизацией развиваются средства её маскировки. Чем глубже и чем устойчивее становится распадение общества на слои с неравными условиями жизни, тем сильнее становятся социальные явления, скрывающие факт социального и экономического неравенства людей и факт эксплуатации одних людей другими.
В советских условиях всякий прогресс возможен лишь путём реформ сверху. Давление широких слоёв населения на руководство снизу осуществляется в формах, ничего общего не имеющих с диссидентской оппозицией. Оно происходит внутри официальных учреждений и предприятий и даже внутри партийных организаций, лишь постепенно достигая более высоких инстанций и немного изменяя ситуацию в системе руководства, состоящей из многих миллионов людей. Если бы советские люди на все сто процентов разделяли мысли и намерения оппозиционеров, это всё равно не изменило бы общее состояние страны. Изменения в таком гигантском социальном организме, каким является советское общество, зависят не от того, что думают об этом обществе и что хотят делать отдельные индивиды, а от того, каковы потребности и возможности самой формы организации миллионов людей в единое целое. Даже многотысячная армия не обладает такой свободой передвижения, какой обладает отдельный солдат. Тем более ограничено в своих возможностях многомиллионное общество с неизмеримо более сложной структурой.
Итак, наступило оппозиционное затишье. Ожидать нового подъёма оппозиции в ближайшие годы бессмысленно. Нужно накопление в стране оппозиционных настроений и лиц, способных их выразить. Нужны чрезвычайные исторические обстоятельства, чтобы произошёл новый оппозиционный взрыв. Серьёзную оппозиционную вспышку в Советском Союзе невозможно вызвать искусственными мерами и средствами пропаганды извне, если в стране не вызреют благоприятные условия для этого. И снова перед русскими людьми, которые не хотят сотрудничать с властями и не хотят мириться с условиями жизни в коммунистическом обществе, встаёт проблема: а что дальше?
Как бы это ни было прискорбно признать, но ответ на этот вопрос напрашивается такой: речь может идти не о продолжении чего-то уже сделанного, а о том, чтобы снова начинать с нуля. Так что правильно поставленный вопрос должен выглядеть так: с чего начинать? Надо начинать, но начинать иначе, чем раньше, чтобы те, кто придёт нам на смену, смогли бы продолжить начатое нами и с полным правом употребить слово "дальше".
Оппозиционное движение в советском обществе не заканчивается с диссидентским движением. Коммунистическое общество не устраняет и в принципе не может устранить материальное и социальное неравенство людей, эксплуатацию одних групп людей другими, насилие одних групп людей над другими и все те несправедливости, которые порождают недовольство значительной части населения самими основами коммунистического социального строя. Коммунизм лишь меняет исторические формы того, что порождает недовольство и протест. Всё это остается постоянным спутником коммунизма. Коммунизм по самой своей природе обречён жить с этими "язвами". И никакая власть не способна устранить их. Самое большее, что способна сделать власть, это несколько сгладить социальные контрасты и замаскировать их, ослабить неизбежные социальные конфликты, подавить недовольство и протесты, удерживать пороки системы в терпимых рамках, пресекать крайности их проявления. Любая власть в коммунистическом обществе имеет своей принудительной задачей сохранение и укрепление существующего социального строя, охрану положения и интересов господствующих и привилегированных слоёв населения, удовлетворение потребностей низших и средних слоёв лишь в той мере, в какой это необходимо для самосохранения общества. Это одна из азбучных истин истории, которую в наше время игнорируют почти все.
Коммунистическое общество имеет чрезвычайно сложную социальную структуру. Но сам процесс жизни производит тут своеобразное упрощение. Он разделяет людей на тех, кого этот социальный слой в общем и целом устраивает, и на тех, у кого он вызывает недовольство и протест. Это разделение не есть нечто раз и навсегда данное. Это живой процесс, в котором нет и не может быть четко установленных форм и границ. Однако - в нём так или иначе пробивают себе дорогу определённые тенденции. Одной из них является тенденция к расколу общества на части с различной идеологией, с различной системой ценностей, с различными критериями подхода ко всем жизненно важным явлениям. Эту тенденцию можно заметить уже сейчас. Одна из важнейших задач тех, для кого дело оппозиции станет делом их жизни, будет заключаться в том, чтобы прояснить социальную ситуацию в стране для широких слоёв населения, в том числе - прояснить факт раскола населения на материально и социально неравноправные группы.
Но чтобы прояснить социальную ситуацию в стране для сравнительно большого числа людей, которые могли бы стать питательной средой для будущего оппозиционного движения, необходимо выработать особую оппозиционную идеологию со своей системой ценностей, со своей системой критериев подхода ко всем жизненно важным явлениям и событиям в мире. Эта идеология должна принципиально отличаться от официальной советской идеологии, чтобы это отличие было очевидно всем, и чтобы власти не могли ничего заимствовать из неё в целях борьбы против оппозиции и введения в заблуждение общественного мнения, как они это сделали сейчас в отношении некоторых идей разгромленного ими диссидентского движения. Без особой оппозиционной идеологии, передаваемой из поколения в поколение, ни о какой серьёзной оппозиции в коммунистическом обществе и речи быть не может.
Всякая идеология создается для людей, которые принимают её и становятся её носителями. Это имеет силу и для оппозиционной идеологии. Это значит, что её надо создавать с таким расчётом, чтобы она стала приемлемой для определённых слоев общества, чтобы она стала для них своей без всякого принуждения. Эта идеология должна соответствовать условиям жизни этих людей, их интересам, их менталитету. Сознательный процесс создания такой идеологии немногими специалистами, решившими сделать это своим призванием, должен идти навстречу стихийному процессу формирования идеологии как особого состояния сознания этих слоев населения. Здесь идеология как учение должно приспосабливаться к идеологии как к "повороту мозгов", который образуется у людей в их жизненной практике. Кроме того, идеологическое учение надо распространять в массе населения, пропагандировать, разъяснять. Это задача большого исторического масштаба. На это нужны усилия нескольких поколений энтузиастов даже при условии, что учение уже создано.
Создание и распространение оппозиционной идеологии должно способствовать образованию в стране устойчивой среды, для которой оппозиционные умонастроения стали бы нормальным и привычным образом жизни. В хрущевские и брежневские годы такой средой для диссидентского движения отчасти стали антисталинисты и либералы. Эта среда уже исчерпала себя. Теперь лишь отдельные проходимцы ещё могут позволить себе наживаться на антисталинистской демагогии и на показном либерализме. Для серьёзной оппозиции этого слишком мало. Нужна среда потенциальной оппозиции не как временное и конъюнктурное явление, а как постоянный фактор нормальной жизни общества. Причём это должен быть такой фактор, который нельзя было бы уничтожить с помощью карательных органов и приручить с помощью подачек и обмана.
Сказанное выше не есть лишь благое пожелание. Это есть реальная возможность. Во всяком развитом обществе какие-то категории граждан так или иначе вынуждаются на роль оппозиции, воспроизводящейся из поколения в поколение. Коммунистическое общество не есть исключение на этот счёт. Изображение этого общества как общества всеобщего братства и единодушия есть марксистская сказка. Социальные противоречия тут столь же неизбежны, как и в любом другом типе общественного устройства. Проблема состоит в том, чтобы выявить именно те слои населения, которые обречены на перманентную оппозицию к самому социальному строю, и найти к ним доступ.
Я уже писал о том, что устойчивая и преемственная оппозиция в Советском Союзе возможна лишь как оппозиция социальная, т. е. как оппозиция к социальному строю страны (см. "Континент", N 44, 1985). Не хочу здесь повторяться.
Ограничусь лишь замечанием относительно национализма. Социальная оппозиция отвергает всякий национализм. Какое бы значение ни придавали национализму на Западе, его роль в развитии оппозиционных умонастроений в коммунистической стране является чисто негативной. Национализм удобен национальному начальству, поскольку позволяет вину за недостатки свалить, допустим, на русских. Тот факт, что причины недостатков кроются в самой коммунистической системе, остаётся скрытым. Высшим властям тоже предпочтительнее направить недовольство по ложному пути, так как с национализмом легче бороться, чем с протестом социальным. В условиях коммунизма национализм есть явление, уходящее в прошлое. Социальная оппозиция должна ориентироваться на то, что приходит из будущего. Нечто аналогичное можно сказать и о религиозной форме протеста.
Коммунистическое общество обладает одной особенностью, которая благоприятна для образования устойчивой среды именно для социальной оппозиции: здесь складывается многочисленный слой образованных и профессионально подготовленных людей, являющихся постоянными служащими государства. Они имеют гарантированную работу. Условия их работы сравнительно легкие. У них остается много времени и сил на свободную интеллектуальную жизнь. Им гарантирована по крайней мере минимальная заработная плата. Они независимы друг от друга материально. Поскольку многие из них довольствуются достигнутым положением на иерархической лестнице, они оказываются взаимно независимыми и в социальном отношении. Благодаря этому складывается сравнительно свободная и некарьеристская общность людей, имеющих высокий образовательный уровень, свободное время и склонность к размышлениям на социальные темы.
Такой слой уже сейчас является очень многочисленным в Советском Союзе. Я не употребляю здесь слово "интеллигенция", так как оно утратило смысл социологического понятия, как и слова "рабочий класс" и "крестьянство". Эти слова фигурируют в официальной советской идеологии, чтобы замаскировать фактическое расслоение населения на иные категории, более важные для понимания сущности реального коммунизма.
Слои населения, о которых идёт речь, складываются независимо от национальных различий людей. Роль последних в них ничтожна. Поощрение и тем более искусственное возбуждение национализма не может остановить процесс их консолидации. Надежды на Западе на развал некоей мифической советской "империи" за счёт роста национализма лишены серьёзных оснований. Чтобы развалить империю, нужно иметь по крайней мере империю. А Советский Союз так же мало общего имеет с настоящей империей, как КПСС с настоящей политической партией. Не всякое объединение народов и стран есть империя, каким бы плохим это объединение ни было.
При разработке идеологии социальной оппозиции важно принимать во внимание ту роль, какую играет Запад в жизни советского общества. Было бы несправедливо игнорировать то, что Запад сыграл огромную роль в создании оппозиционной вспышки в Советском Союзе в хрущевские и брежневские годы. И в будущем "тлетворное влияние Запада" будет там ощущаться. Но было бы преступно закрывать глаза на негативные стороны влияния Запада на советскую оппозицию. Поощряя, например, советских диссидентов к эмиграции на Запад, Запад добился того, что масса диссидентов и тех, кто их поддерживал, были выброшены на Запад. Это нанесло самый большой ущерб движению. Запад, далее, поощрил и пробудил националистические движения и религиозное сектантство. Вследствие всего этого оппозиционное движение приняло поверхностный характер, стало раздробленным и поверхностным. Угождая требованиям Запада, отдельные бывшие диссиденты стали на путь сотрудничества с советскими властями. Упадок диссидентства был следствием не только репрессий со стороны властей, но и политики Запада в отношении к нему.
Разумеется, Запад не однороден. Но он соприкасается с советским населением не всей массой своих граждан, а лишь определённой её частью. Для советских людей Запад представлен журналистами, дипломатами, сотрудниками секретных служб, радиостанциями, ведущими пропаганду, советологами, кремленологами и другими лицами, которые в совокупности выражают реакцию Запада как целого на события в советском обществе, совершенно не отражающую реальную социальную структуру западного общества. Кроме того, массы населения Запада воспитаны так и находятся под таким влиянием средств массовой информации, что социальное расслоение населения западных стран вообще не играет никакой роли с точки зрения отношения Запада к внутренней жизни советского общества. Общественное мнение Запада уже невозможно поколебать никаким здравым смыслом и тем более никакой наукой о реальном коммунизме. Запад ещё может оказать поддержку социальной оппозиции как место, куда отдельные деятели оппозиции будут скрываться от властей для теоретической работы и откуда они смогут хотя бы в ничтожной мере вести пропаганду своих идей. Но и эти возможности не следует преувеличивать. Советские власти разрешают ездить на Запад лишь своим холуям, прославляющим их "либерализм". А на пропаганду идей социальной оппозиции на Западе накладываются такие ограничения, которые не уступают советским запретам.
Людям, которые составят социальный базис будущей оппозиции, предстоит жить в своей стране из поколения в поколение. Эмиграция на Запад есть явление исторически случайное. Советские власти позволяют и будут позволять выезжать на Запад отдельным личностям, вступившим в какой-то конфликт со своим обществом. Но они не могут выбросить на Запад целые слои населения. Для людей, родившихся в коммунистическом обществе и приученных жить в нём, Запад вообще не является желанным местом постоянного жительства и образцом переустройства своего общества. Для них западный социальный строй и образ жизни не могут стать целью, ради которой стоит вступать в оппозицию к своему собственному обществу.
Одним словом, социальная оппозиция и поддерживающая её социальная среда должны существовать для самих себя, а не для того, чтобы давать материал для западных средств массовой информации и каких-то людей на Западе, эксплуатирующих советскую тему в своих интересах. Запад видит в советской жизни лишь то, что позволяют ему видеть его собственные средства видения. Запад использует увиденное так, как это ему позволяют его собственные средства использования. Инвестируя средства и усилия в советское оппозиционное движение, Запад ожидает немедленной реакции, причём желаемой. Всё это вполне естественно. Я нисколько не упрекаю в этом Запад. Он поступает согласно свойствам своей натуры. Я лишь хочу подчеркнуть другой аспект дела, гораздо более важный для судьбы советской оппозиции: она сначала должна выработать свои собственные качества, соответствующие её положению в её собственном обществе, утвердиться в этих качествах как постоянно действующий фактор советской жизни и использовать возможности, какие имеются на Западе, в своих интересах, а не быть используемой в интересах других. Оппозиция ради самой оппозиции как способа жизни определённой категории людей - это есть естественное начало исторического творчества в специфической социальной борьбе внутри коммунистического общества. Иначе - социальный застой, время от времени нарушаемый случайными и кратковременными оппозиционными вспышками. Иначе каждый раз придется начинать с нуля.
Сказанное ни в коем случае не следует истолковывать как призыв к изоляции от Запада. Такая изоляция уже в принципе невозможна. Запад стал фактором внутренней жизни советского общества. Советские люди теперь сравнивают свой жизненный уровень не с нищенскими двадцатыми и тридцатыми годами, а с уровнем стран Запада, который стал соблазном для всей планеты. Советское руководство вынуждено с этим считаться и допускать какие-то западнообразные явления в своей стране. Не будь Запада или если бы можно было опустить "железный занавес", как в сталинские годы, советская пропаганда преподнесла бы нынешнее положение в стране как вершину благополучия и демократии, подкрепляя идеологическую обработку населения массовыми репрессиями. Теперь на более или менее длительный срок это исключено. Социальная оппозиция может это использовать, обозначив факт своего существования. Сейчас складывается благоприятная ситуация именно для социальной оппозиции, а не для националистической и религиозной. На первых порах эта оппозиция может выступать в форме культурной оппозиции, которая со временем перерастет в социальную в ответ на стремление властей ограничить её масштабы и использовать в своих пропагандистских целях.
Сложность положения социальной оппозиции состоит в том, что она становится оппозицией к своему обществу, оставаясь в нём. Сопротивление коммунизму, но в рамках самого коммунизма, - вот самая трудная проблема для серьёзной оппозиции в коммунистическом обществе в современной ситуации, т.е. в ситуации, когда коммунизм ещё только в начале пути, но уже обнаружил свою сущность. Коммунизм пришёл в мир надолго и всерьёз. Пришёл с намерением устранить зло и построить людям райскую жизнь на земле. Для некоторой категории людей возникла беспрецедентная проблема: как жить в этом коммунистическом "раю", если его "добро" вызывает у тебя протест?
В западном обществе аналогичная проблема не возникает. Там социальная оппозиция существует вполне легально и достигает силы, угрожающей самому существования социального строя стран Запада. Там социальная оппозиция так или иначе толкает общество в том направлении, которое стало реальностью в Советском Союзе. В молодом коммунистическом обществе социальная оппозиция не может быть признана в качестве легальной политической силы. Она здесь надолго останется самым опасным врагом социального строя и будет беспощадно подавляться, причём ежеминутно и повсеместно, без шума, без сенсаций в западной прессе. Советские власти могут устроить политическую "потемкинскую деревню" с любыми формами оппозиции, одобряемыми на Западе, но никогда - с оппозицией социальной.
Те, кому предстоит разрабатывать идеологию для социальной оппозиции в советском обществе, не имеют в своём распоряжении никаких образцов, которым можно было бы подражать. Лозунги демократических свобод, прав человека, свободных профсоюзов, рабочего самоуправления, частной инициативы, децентрализации и т. д., выдвигавшиеся в последние десятилетия с целью неких коренных преобразований в коммунистических странах, были удобны для газетной суеты, но оказались лишёнными самого элементарного здравого смысла. Горбачевское руководство, разгромив диссидентское движение, само включило их в свою демагогию, с полной очевидностью обнаружив их бессмысленность в качестве лозунгов оппозиции.
Все оппозиционные лозунги, выдвигавшиеся в Советском Союзе в годы оппозиционной вспышки, были заимствованы на Западе и не имели никаких серьёзных оснований в советском обществе. Классическим образцом на этот счёт может служить требование покончить с "однопартийной диктатурой" и двинуть страну по пути западнообразного плюрализма. Нелепость этого требования состоит прежде всего в том, что советская система власти уже давно не является некоей однопартийной диктатурой. Она вообще не является партийной. Слово "партия" тут употребляется как память о прошлом и как средство маскировки по существу беспартийной системы власти. Так что в Советском Союзе можно разрешить любое число "партий", но сущность системы власти и управления от этого не изменится. Разве что усилится хаос и неразбериха и возрастёт число чиновников-паразитов. Во-вторых, то, что на Западе называют плюрализмом, есть одновременное сосуществование в одном социальном пространстве множества более или менее автономных систем определённого типа. Такое сосуществование возможно не для любых типов подсистем. Если бы советское руководство вдруг приняло решение ввести в стране некий "плюрализм", из этого получилось бы только одно: раздробление единой и гомогенной системы на плохо связанные части, не способные на автономное сосуществование. Вскоре советское руководство встретилось бы с колоссальным сопротивлением со стороны многомиллионного населения и уже имеющейся гигантской системы власти и управления. Более того, сами оппозиционеры в первую очередь стали бы требовать покончить с гангстерскими шайками, в которые выродились бы многочисленные "партии". В аналогичные шайки выродились бы и "свободные профсоюзы", и "рабочее самоуправление".
Все идеи, высказанные в последние три десятилетия в оппозиционно настроенных кругах, характеризуются одним общим качеством: все они требовали каких-то преобразований общества, причём преобразований незамедлительных. При этом полностью игнорировались объективные возможности для этих преобразований, их неконтролируемые негативные последствия и время, необходимое для них. Эволюционные процессы, требующие длительного исторического времени, мыслились как вневременные акции, как по волшебству молниеносно приносящие желаемый результат. Сама эта направленность идей обрекала их на бесплодность. Если преобразования, которых требует оппозиция, осуществимы в рамках коммунистического социального строя, то такая оппозиция вольно или невольно становится помощницей власти общества в его реформаторской деятельности. Если преобразования невозможны, но власть всё-таки делает вид, будто стремится к ним, такая оппозиция становится помощницей власти в её псевдореформаторской деятельности, т.е. в обмане людей. Если власть признаёт идеи оппозиции и в какой-то мере допускает её, это означает, что оппозиция вырождается в орудие власти в её собственных расчётах, но отнюдь не наоборот.
В силу объективных условий и закономерностей коммунистического социального строя, серьёзная и преемственная социальная оппозиция не может начаться с прагматических лозунгов, заимствованных из общества иного типа или высосанных из пальца. Она должна начаться с образования в стране жизнеспособного и неуязвимого для карательных органов частичного общества (подобщества) со своей идеологией, системой ценностей и критериев подхода к явлениям жизни, эстетикой, этикой, формой поведения, системой личных связей, отрицающих официальные явления такого рода. Многочисленные очаги такого подобщества стали стремительно возникать во многих больших городах страны. Между ними стали устанавливаться контакты. Они сыграли свою роль в поддержке диссидентского движения. Так что можно констатировать как факт наличие в самом коммунистическом обществе объективной тенденции к образованию такого подобщества, - питательной среды и опоры для социальной оппозиции. Жизнь, порождая проблемы, сама порождает и специфические средства для их решения. Надо только суметь увидеть эти средства и использовать в своих интересах. А в данном случае надо признать, что мы находимся лишь в начале долгого пути, и запастись историческим терпением. Великие исторические проблемы нельзя решить призывами диссидентов, постановлениями властей и газетными сенсациями. Для этого нужно историческое время, жизнь многих поколений людей, бескорыстные и безвестные жертвы.
Чтобы отдельные, стихийно возникающие очаги потенциальной оппозиции стали устойчивым явлением в жизни общества и образовали то подобщество, о котором я только что говорил, требуется создание оппозиционной идеологии, адекватной социальному положению, интересам и менталитету представителей этого потенциального подобщества. Хотя эта идеология и предназначается для сравнительно широких кругов населения, она может быть создана лишь на основе научного понимания феноменов, являющихся объектом идеологии, и в первую очередь - научного понимания коммунистического общества. Судьба оппозиционного движения в советском обществе сейчас, как никогда, зависит прежде всего от объективного научного исследования этого общества и от подготовки высококвалифицированных специалистов по теории советского общества и по приложению этой теории в сфере оппозиционного движения. Без этого создание в советском обществе глубокой, более или менее массовой, преемственной и перспективной оппозиции вообще невозможно.
Научно объективное понимание советского общества необходимо прежде всего для того, чтобы выяснить, какие слои этого общества, играющие в нём активную роль и имеющие будущее, в силу самих условий этого общества так или иначе вынуждаются на оппозицию к властям, привилегированным слоям, существующему общественному порядку. Будущее советской оппозиции зависит не от разнородных отходов общества и отдельных отщепенцев, а от этих слоёв населения. Чтобы стимулировать их оппозиционные потенции, нужно изучить их объективное положение в обществе, их интеллектуальный уровень, их интересы, их способности к протесту и многое другое, без чего всякое воздействие на население страны с целью пробуждения оппозиционного движения заранее обречено на неуспех. С другой стороны, та часть советского населения, которая является потенциальной базой оппозиции, имеет сравнительно высокий образовательный и культурный уровень. Обращаться к этим людям на том интеллектуальном уровне, какой доминировал в прошедшие годы, означает просто превращаться постепенно в посмешище. Всему своё место, время, условия. Те идеи и тот интеллектуальный багаж, которые имели место в прошедший период, уже исчерпали себя, сыграв свою историческую роль. Теперь надо смотреть в будущее, а не в прошлое.
Всякая оппозиция начинается с критики каких-то явлений жизни общества и деятельности властей и с необходимостью включает в себя такую критику. Целым ураганом критики советского общества был отмечен прошедший период оппозиционного движения. Критика различных явлений советской истории и советского образа жизни стала делом оппозиции. Советское руководство, советская идеология и пропаганда оказались в положении обороняющихся, упустили инициативу критики и контроль за нею из своих рук. Разгромив оппозицию и её социальный базис, советские власти вернули себе право критики своего общества, считая эту критику своей прерогативой. На первых порах они пошли в этом направлении настолько далеко, что многие люди в Советском Союзе и на Западе стали усматривать в этом некую новую эпоху в советской истории. В самом деле, за такие речи, например, какие произносили советские руководители в период перед XXVII съездом КПСС и на съезде, десять лет назад осудили бы как за клевету на советское общество. А между тем суть дела тут не в некоем перевороте в сторону демократии. Советские руководители могли пойти на такую самокритику потому, что она утратила значение политической оппозиции к "режиму". Такая критика стала неопасной. А самим руководителям она принесла репутацию мужественных борцов за улучшение условий жизни в стране. Вернув себе право на критику и самокритику, советские власти ввели их в определённые идеологические рамки, отличающие её от критики оппозиционной. Но это отличие не так-то легко увидеть без серьёзного социологического анализа советского общества. Для подавляющего большинства советских людей и западных наблюдателей это отличие вообще не заметно. Советские руководители, например, признают то, что пятилетний план не был выполнен, признают факты падения трудовой дисциплины, коррупции и многое другое. Попробуйте в таких признаниях увидеть форму идеологической демагогии, соответствующую данной конкретной ситуации! Оппозиционная критика советского общества, имевшая место в недавнем прошлом, утратила свою действенную силу в этих условиях официального признания всех тех недостатков, о которых говорила оппозиция. Нужен серьёзный социологический анализ советского общества, чтобы вскрыть идеологически-демагогический характер официальной советской критики и противопоставить ей научно обоснованную, качественно иную форму критики. Научный анализ советского общества обнаруживает, например, что советские планы всегда выполняются в одних отношениях и никогда в других, что они играют в обществе совсем не ту роль, какую им приписывает идеология, что невыполнение планов в каких-то отношениях всегда компенсируется тем, что делается помимо планов и не входит ни в какие планы. Научный анализ советского общества обнаруживает, что все те недостатки, о которых говорят советские вожди, суть неизбежные следствия самой сущности коммунистической системы, что это общество до скончания века обречено жить с этими недостатками.
Оппозиционная критика советского общества имеет целью не сотрудничество с властями в деле преодоления очевидных недостатков жизни общества, а разъяснение людям причин, порождающих эти недостатки и другие недостатки, о которых власти помалкивают, разъяснение людям их положения в обществе и перспектив, выработку идей, организующих некоторые слои общества на борьбу за свои интересы. Она должна помочь тем слоям общества, которые самими условиями жизни вынуждаются на оппозиционные умонастроения и действия, выработать устойчивую оппозиционную идеологию, а со временем - формы политической организации, отвечающие их интересам, идеологии и реальным возможностям.
Разработка научного понимания общества и превращение его в оружие для создания оппозиционной идеологии есть тяжёлая работа, требующая многолетних усилий, способностей, самоотверженности, терпения. Для этого мало знать факты жизни общества и иметь какой-то опыт жизни в нём. Для этого нужно специальное образование и овладение особой техникой познания. Рассчитывать на то, что большое число советских эмигрантов можно сориентировать в этом направлении и добиться с их помощью серьёзных результатов, по меньшей мере наивно. Десятки тысяч людей, способных подпрыгивать на несколько сантиметров, не заставить прыгнуть общими усилиями на высоту в два метра. А тут нужны не просто массы людей с какими-то интеллектуальными способностями. Тут нужны сильные люди, способные брать интеллектуальные высоты. Таких людей надо ещё профессионально подготовить, на что нужны долгие годы.
Научное понимание советского общества не может рассчитывать на массовый успех на Западе и на благосклонность средств массовой информации. И наоборот, то, что годится для сенсаций на Западе, не годится для той цели, о которой я говорю. И на пути научного подхода к советскому обществу стоит такое препятствие, как масса людей на Западе, уже вовлечённых так или иначе в советскую проблематику. Эта армия "специалистов" занимает все ключевые позиции, от которых зависит сама возможность объективно научного понимания советского общества и оценка всего происходящего там. Она влияет на общественное мнение Запада, на политиков, на средства массовой информации. У этих людей уже сложилось своё понимание социальных явлений и исторического процесса. Так же наивно рассчитывать на то, что эти люди признают своё понимание советского общества поверхностным и уже не отвечающим интересам создания в стране устойчивой оппозиционной традиции. На иное понимание они просто уже не способны. Наоборот, они прилагали и будут прилагать усилия к тому, чтобы помешать научному исследованию советского общества, видя в нём (в исследовании) угрозу своему положению. И они имеют для этого колоссальные возможности. Фактически они выполняли, выполняют и будут выполнять роль, аналогичную той, какую в Советском Союзе выполняет идеологический надзор. Тут нужно начинать буквально с нуля, имея против себя почти всё и почти всех. Будущее оппозиции в советском обществе теперь зависит не столько от стихийного стечения обстоятельств, не столько от дилетантов, волею случая вытолкнутых в оппозиционную деятельность, не столько от усилий каких-то лиц и организаций Запада, стремящихся пробудить и поддерживать оппозиционные настроения в нашей стране в соответствии со своими интересами и своими представлениями о нашей стране, сколько от профессиональной работы немногих, но хорошо и добросовестно работающих энтузиастов, для которых дело оппозиции есть дело их жизни. Наступило время, когда можно и нужно отнестись к проблемам оппозиции в нашей стране с максимальной серьёзностью и с сознанием исторической ответственности за сказанное слово и сделанное дело.