Аннотация: Журнал "Континент" (Париж), N 44, 1985 год
Я ни в какой мере не претендую на то, чтобы подводить итоги социальной борьбы в Советском Союзе в послевоенные годы, давать оценки известным формам оппозиционного движения и делать прогнозы относительно их будущего. Я хочу рассказать лишь об одной категории советских людей, находящихся в состоянии потенциальной, а порою - и актуальной оппозиции к советскому социальному строю. Эти люди ещё не выделились из бесформенной оппозиционной массы в особое течение. В послевоенные годы волна антисталинизма, либерализма и диссидентства завладела общественным вниманием до такой степени, что эти люди либо оказались поглощёнными этой волной, либо стушевались, не будучи в состоянии даже заявить о своём существовании как особого социального феномена, либо были спровоцированы на индивидуальные бунты по самым различным поводам и раздавлены по одиночке. Теперь, когда антисталинизм, либерализм и диссидентство исчерпали себя в качестве значительных социальных движений, настало время хотя бы констатировать факт существования этой оппозиционной категории людей в советском обществе.
Я не берусь здесь судить о Советском Союзе в целом. Страна эта слишком огромная. Условия жизни различных народов и наций, входящих в него, настолько разнообразны, что пока ещё невозможна идеология и тем более программа, объединяющая все формы недовольства в единый поток. Более того, я не берусь даже судить лишь об одной части Советского Союза - о России. Ситуация в последней в принципе мало чем отличается от ситуации в Советском Союзе в целом. Я ограничусь лишь той частью Советского Союза, которую я называю Московией. Такое вынужденное ограничение даже имеет то преимущество, что ориентирует наше внимание на самый глубокий аспект советской оппозиции, а именно - на аспект социальный. Подчеркиваю: не на политический, прагматический, культурный, национальный или религиозный, а именно на социальный, т. е. касающийся самых фундаментальных принципов коммунистического общества.
Что такое Московия? В Московию входит Москва и всё то в стране, что так или иначе находится в сфере непосредственного влияния Москвы, для чего Москва является объектом подражания и желанным местом жизни. Московия не есть явление национально русское, хотя вклад русских людей в это государство в государстве огромен. В Московию со всех концов страны устремляются представители разных народов и наций. В борьбе за существование и за лучшие условия жизни они образуют тут свои национальные группы, превращающиеся зачастую в национальные мафии. Но не они характерны для общей ситуации в Московии. Доминирующими здесь являются не традиционные национальные отношения, а те, которые складываются в силу специфических условий коммунистического социального строя. В Московии на самом деле складывается новая, ненациональная общность людей. Советская идеология, утверждая это, не врёт. Она лишь констатирует очевидный факт. Замечу кстати, что представители русского народа в рамках Московии стали утрачивать национальное самосознание быстрее и основательнее, чем представители других народов и наций.
Мало констатировать очевидный всем факт выпадения отдельных советских граждан и групп населения в оппозицию. Надо выяснить, почему вообще здесь возникает оппозиция, какие социальные категории людей и в силу каких условий с необходимостью выталкиваются в неё. А для этого нужно обратиться к анализу социальной структуры этой страны как страны по преимуществу коммунистической. В Московии же это преобладание коммунистической системы даёт себя знать наиболее отчётливо и ощутимо.
На Западе советское общество представляют крайне упрощённо и тенденциозно. При этом игнорируют тот банальный факт, что такое огромное и развитое общество не может существовать без разделения функций людей и их объединений, без иерархии их социальных позиций, без различия условий их жизни и деятельности, без различия их интересов. Возьмём, например, такую группу граждан советского общества, как академики, профессора, доктора наук, называемые словом "учёные". С точки зрения Запада, все они суть учёные в строгом смысле этого слова. Но в реальном советском обществе между этими "учёными" имеются социальные различия, которые гораздо важнее, чем принадлежность к категории граждан, работающих в области науки. Есть академики, профессора и доктора наук, которые действительно делают вклад в науку. Это - рабочие и мастера в сфере науки. Они не принадлежат к привилегированным слоям общества. И есть академики, профессора и доктора наук, для которых сфера науки есть лишь одна из возможных сфер жизни общества, в которой они добиваются социального (а отнюдь не научного!) успеха, делают карьеру, занимают посты в социальной иерархии. Многие из них принадлежат к привилегированным слоям общества. Многие из них входят в систему власти вплоть до высших уровней. Эти две группы "учёных" принадлежат к различным социальным категориям, имеющим в советском обществе различный социальный статус, различный материальный уровень, различные интересы. Отношения между этими категориями не являются гармоническими. Интересы их не совпадают. Между ними возникают конфликты, порою достигающие силы острых антагонизмов. С социологической точки зрения, их ещё более нелепо объединять в одну группу "учёных", чем объединять в одну группу "военных" генералов, офицеров, унтер-офицеров и солдат. Это касается всех прочих категорий советских граждан, называемых социологически ничего не значащими словами "писатели", "музыканты", "художники", "хозяйственники", "рабочие", "крестьяне", "интеллигенты" и т. п.
Сказанное целиком и полностью распространяется и на категории людей, которые оказываются в оппозиции к советской системе, вступают в конфликт с обществом, ведут какую-то борьбу против его недостатков или даже против социальной системы в целом. На Западе придали преувеличенно большое значение лишь одной форме оппозиционного движения, а именно - диссидентской, игнорируя или занижая значения других, гораздо более важных с точки зрения эволюции советского общества. Я имею в виду антисталинистское и либеральное движение, а также ту форму оппозиции, о которой я буду говорить ниже.
Всякую оппозицию к существующему строю порождает недовольство людей условиями жизни и деятельности. Но не всякое недовольство рождает оппозицию. Советские руководители, например, очень недовольны тем, что трудящиеся пьянствуют и нарушают трудовую дисциплину, а чиновники злоупотребляют служебным положением и заражены коррупцией. Но от этого советские руководители не превращаются в оппозиционеров к своему собственному строю и своему собственному руководству. Масса советских людей недовольна дефицитом продовольствия, трудностями с жильём, очередями, бюрократизмом и прочими дефектами советского образа жизни. Но они не становятся от этого оппозиционерами.
Недовольство людей условиями своего существования проявляется в каких-то действиях. Но не всякие действия такого рода суть действия оппозиционные. Хищения государственного имущества, злоупотребления служебным положением, коррупция, халтура, очковтирательство и прочие явления такого рода в значительной мере суть специфически коммунистическая форма выражения неудовлетворенности различных слоёв населения своим положением. Но эти действия не отнесёшь к числу оппозиционных. Добровольная эмиграция советских людей на Запад и случаи, когда советские люди остаются на Западе, не являются оппозиционными действиями, как бы люди, совершающие эти действия, ни мотивировали своё поведение и какую бы оценку ни давала им западная и эмигрантская пресса. Власовцы во время войны с Германией были всё-таки предателями, а не благородными борцами против сталинизма, и их трагическая судьба не меняет их статуса предателей. Советские дезертиры в Афганистане суть всё-таки дезертиры, а не оппозиционеры. Я уж не говорю о советских агентах, проникающих на Запад порою под видом людей, "избирающих свободу". Даже отдельные случаи забастовок в ответ на плохое продовольственное снабжение или на ухудшение условий работы ещё не являются сами по себе действиями, направленными против существующего социального строя.
В оппозицию люди попадают не обязательно потому, что они лучше всех прочих граждан страны, вовсе не потому, что они суть очень хорошие люди, высоконравственные, добрые, умные, понимающие, талантливые и наделённые прочими добродетелями. Они могут этими добродетелями обладать. Но этими добродетелями обладают не только они. Многие граждане с такими же и даже более сильными добродетелями в оппозицию не идут. Обладание добродетелями вообще не есть специфическое отличие оппозиционера. А когда речь идёт об оппозиции как о социально значимом явлении, то это вообще не есть причина попадания людей в оппозицию. При этом важны не субъективные качества людей, а то, почему люди выталкиваются в оппозицию независимо от их добродетелей, зачастую - вопреки их желаниям.
В социальную оппозицию в коммунистическом обществе люди выталкиваются в силу самих социальных отношений, образующих фундамент этого общества. В самых общих словах суть дела тут заключается в следующем. Некоторая категория граждан этого общества, благодаря объективным условиям самой коммунистической системы, получает возможность развить свои способности, самосознание и жизненные претензии до сравнительно высокого уровня. Но, вследствие тех же самых условий, на этих граждан накладываются обществом такие ограничения, которые развивают в них чувство неудовлетворенности тем, как общество оценивает и вознаграждает их реальную роль и их реальный вклад в сумму общественных ценностей. Отношение этих людей к своему положению в обществе осуществляется в их отношении к другим гражданам общества, которым принадлежит доминирующая и решающая роль в данной системе социальных отношений. Всякий конфликт между какой-то категорией людей и обществом есть всегда конфликт между людьми в этом обществе. Стремясь реализовать свои способности и быть вознагражденными адекватно своей социальной ценности в полном соответствии с официально признаваемыми критериями, представители рассматриваемой категории граждан общества с необходимостью вступают в конфликтные отношения с прочей массой граждан, так или иначе идентифицирующей себя с самой коммунистической системой. Эта масса людей имеет власть, достаточную для того, чтобы считать себя основой, оплотом и олицетворением системы. Представители потенциальной социальной оппозиции субъективно могут мотивировать своё поведение как угодно. Как правило, они и стараются выступать в форме борцов за лучшее служение интересам своей страны, народа и даже партии. Внутри социальных объединений, в которых они работают и проявляют себя, им противостоят те, кто имеет реальную власть, и большинство пассивной части членов коллективов. Деятельность потенциальных социальных оппозиционеров представляется их противникам угрозой их личному благополучию и спокойствию, угрозой сложившейся рутине жизни. Она и на самом деле является таковой. Тут с обеих сторон движущими мотивами поведения являются очевидные и общепонятные личные интересы - в какие бы возвышенные формы ни рядилась борьба между людьми, в основе её всегда лежит нечто очень земное и прозаическое. Но, с одной стороны, тут - сравнительно немногочисленные возмутители спокойствия, имеющие слабую поддержку в массе коллег, а с другой стороны - консервативное руководство и большинство, имеющее почти неограниченную власть над ближними. Это всесильное большинство интерпретирует деятельность потенциальной оппозиции как деятельность, направленную против самих основ социального строя страны. Всесильное большинство навязывает слабому меньшинству, о котором идет речь, роль актуальной оппозиции самому социальному строю общества.
В социальную оппозицию выталкивается та часть членов общества, в отношении которых общепризнанные коммунистические принципы использования способностей людей и вознаграждения за труд и способности оказываются объективно несправедливыми. Дело тут не в том, что эти люди живут плохо. Они живут не хуже многих других, а то и лучше. Люди могут жить плохо, но, в соответствии с закономерностями данного общества, их низкий жизненный уровень может быть адекватен тому, чего стоят сами эти люди и продукты их деятельности. Низкий жизненный уровень этих людей может быть как раз проявлением социальной справедливости данного общества. Степень эксплуатации их может быть сравнительно низкой, порою - близкой к нулю. Общеизвестны случаи, когда значительные массы людей живут за счёт благотворительности общества, не производя вообще ничего. Несправедливость в отношении таких людей выражается не в высокой степени их эксплуатации, а в невозможности или нежелании быть эксплуатируемыми вообще. Жизненный уровень других людей может быть сравнительно высоким, но не адекватным способностям этих людей и продуктам их деятельности. Степень эксплуатации таких людей может быть сравнительно высокой. В коммунистической Московии, например, степень эксплуатации высококвалифицированных рабочих и мастеров значительно выше, чем степень эксплуатации подсобных рабочих и огромного числа людей, не получающих никакой профессиональной подготовки и выполняющих самые примитивные трудовые операции (сторожа, уборщицы, грузчики и т. п.). В социальную оппозицию выталкиваются представители таких категорий граждан коммунистического общества, степень эксплуатации которых оказывается здесь наиболее высокой. Согласно объективным закономерностям этого общества, эти граждане не могут развить и использовать свои способности, силы и навыки в полную меру, а за свои способности и продукты своей деятельности они получают вознаграждение, которое ими самими и многими окружающими их лицами воспринимается как вопиюще несправедливое.
К этой категории максимально эксплуатируемых граждан общества относятся не рабочие, не крестьяне, не мелкие служащие, не партийные и государственные чиновники, а главным образом наиболее творческие и производительные члены общества. Вот простой пример, иллюстрирующий сказанное. Два сотрудника одного и того же научного учреждения имеют одинаковые должности и звания. Один из них принадлежит к массе средних сотрудников такого рода, а другой является гораздо более способным и продуктивным. Вознаграждаются же они более или менее одинаково. Более того, первый, как правило, является лучше приспособленным к условиям своего общества и ухитряется урвать от общества больше благ, чем второй. Хотя второй и пользуется уважением коллектива, хотя он и вознаграждается как-то за свои способности и усердие, однако, как правило, он так или иначе оказывается в худшем положении, чем первый. Сам социальный механизм с необходимостью порождает это следствие. Естественно, состояние хронического недовольства становится обычным состоянием второго сотрудника и той части его окружения, которая по тем или иным причинам оказывается солидарной с ним. Коллектив при этом раскалывается на части, одна из которых вынуждается на роль потенциальной оппозиции. Аналогичная ситуация возникает в огромном числе учреждений регулярно.
К той же категории потенциальных оппозиционеров относится также огромное число молодых людей, начинающих свою трудовую и творческую жизнь. Они, естественно, отдают обществу все свои свежие силы и способности, получая за это самое мизерное вознаграждение. Они в начале своего жизненного пути находятся в самом низу социальной иерархии, получая вознаграждение соответственно их положению, а не соответственно своим потенциальным способностям и реальной отдаче сил обществу.
Эта категория членов коммунистического общества является относительно немногочисленной, если их подсчитывать с точки зрения ситуации в социальных группах, в которых они работают. Но в масштабах страны в абсолютном выражении она представляет весьма значительный слой. Этот слой увеличивается численно с каждым годом. Роль его в жизни общества становится всё более значительной. До известного предела представители этого слоя имеют какое-то сочувствие и даже поддержку в своих коллективах, а также защиту со стороны высших властей от своих коллег в своих коллективах. Кроме того, представители этого слоя выполняют в своих коллективах и в обществе в целом еще одну в высшей степени важную социальную функцию: в них сосредоточивается и через них проявляется всё то недовольство, которое накапливается в обществе по самым различным каналам. И они эту функцию уже десятки лет выполняют в Московии во всех более ли менее значительных социальных объединениях и сферах жизни общества.
Представители этих слоёв общества не превращаются автоматически в оппозиционеров. Это лишь потенциальная база для оппозиции, но ещё не оппозиция в строгом смысле слова. Нужно время и сложный исторический процесс, чтобы эти люди осознали своё фактическое положение в обществе, осознали его несправедливость, начали вырабатывать формы сознания и поведения, ведущие к конфликту с обществом. В Московии этот процесс уже давно начался.
Хочу обратить внимание на некоторые особенности этой оппозиции. Она не является оппозицией национальной. С этой точки зрения, она аналогична антисталинизму и либеральному движению, которые также не были национальными. Думаю, что Запад нанёс значительный ущерб советской оппозиции, поощрив и в какой-то мере даже спровоцировав в ней явления национализма. По крайней мере, в условиях коммунистической Московии национализм любого вида - открытый или замаскированный, исходящий из среды больших или малых народов, - возникает как камуфляж и извращённая форма для чего-то другого или в конечном счёте вырождается в это. Национализм, принося некоторый мизерный и кажущийся успех на первых порах, оказывается в конечном счёте губительным для серьёзной и преемственной оппозиции коммунистическому строю как таковому. Он отвлекает внимание и силы от значительных и глубоких социальных проблем, придавая любой оппозиции поверхностный, мелочный и преходящий характер.
Утверждая это, я вовсе не хочу свести все формы протеста в советском обществе лишь к какой-то одной. Любой протест имеет здесь право на существование, и никакие теоретические рассуждения на этот счёт не способны породить его или, наоборот, предотвратить. Я утверждаю лишь одно: серьёзная, преемственная и в перспективе эффективная оппозиция в Московии возможна лишь как оппозиция социальная, т. е. как порождаемая специфическими условиями коммунистического строя и направленная против каких-то его специфических проявлений. Всякая иная форма оппозиции (в том числе - и национальная) может сохранить здесь статус оппозиции на длительный срок и внести свой вклад в дело социальной борьбы лишь на основе оппозиции социальной, как её ответвление или конкретизация. Но не наоборот. От оппозиции социальной переход к любой другой открыт. От оппозиции же, рядящейся в национальные одежды, переход к более глубокой, социальной оппозиции исключён.
Социальная оппозиция есть здоровое, а не болезненное явление общественной жизни Московии. Она есть норма, а не отклонение от нормы. Она не есть признак слабости общества. Наоборот, её отсутствие есть признак незрелости общественных отношений страны. Эта оппозиция необходима для самосохранения и прогресса общества. Отсутствие её обрекает общество на застой и загнивание. Представители социальной оппозиции изображают борьбу за свои личные интересы как борьбу за интересы всего общества. Если взять их деятельность изолированно от общей ситуации в обществе, то это кажется само собой разумеющимся для всех: они делают своё дело лучше других, они своим примером призывают общество к прогрессу во всех отношениях. Так почему же остальные члены общества не следуют их примеру и не открывают им зелёную улицу? Во-первых, потому что не могут. А во-вторых, есть объективные закономерности сложного социального организма, которые превращают консерватизм руководства и основной массы населения в совершенно необходимое условие самосохранения общества. Поэтому здесь, как и во всяком другом обществе, прогресс осуществляется как социальная борьба различных групп людей. Кто прав, а кто виноват, кто за прогресс, а кто против - это решается не путём логического доказательства, а путём длительной борьбы, полной жертв, успехов, поражений, потерь, ведущих к прогрессу, и достижений, ведущих к деградации.
Представители социальной оппозиции принимают коммунистический строй в Московии как историческую данность, просто как факт. Для них этот строй - не случайный умысел злодеев или гениев, а продукт серьёзной истории. Этот строй не есть уклонение от неких норм истории. Он есть вполне естественное социальное образование, имеющее право на существование не меньше других общественных типов и доказывающее это своё право способностью выживать в трудных условиях и защищать себя от могучих внешних врагов. Он есть не политический режим, подобный гитлеровскому режиму в Германии, а определённая система организации масс людей в самом фундаменте общества. Его нельзя сбросить и заменить другим, как это делается с политическими режимами. Если отвлечься от возможности разгрома страны в результате мировой войны, коммунистический строй в Московии появился всерьёз и надолго. Он ещё только в самом начале своего пути. Это отношение социальной оппозиции к своему обществу очень важно понять добросовестно, не приписывая этим людям того, чего в их идеологии нет. Эти люди - не защитники коммунизма. Но в круг их проблем вообще не входит проблема оценки коммунизма как хорошего или как плохого общественного строя, а тем более не входит идея его разрушения и замены другим. Не потому, что они очень любят свой коммунизм, - они его как раз не любят. А просто потому, что это есть среда существования, в которой они приучены жить и добиваться каких-то успехов, из которой у них нет надежды выбраться. У них на этот счёт просто нет выбора (за редким исключением).
Отношение социальной оппозиции к своему коммунистическому строю определяется тем фундаментальным обстоятельством, что они образуют не самые низшие слои общества, не самую плохо живущую часть населения. Они, повторяю, относятся к самой образованной, способной, творческой и активной части населения, занимающей далеко не самое низкое положение в социальной иерархии и имеющей законные основания претендовать на большее. Коммунизм в принципе их устраивает, но такой коммунизм, в котором будут удовлетворяться их жизненные претензии. Существенно здесь не то, что коммунизм их устраивает, - они не коммунисты. Существенны здесь их претензии, превращающие их в глазах власть имущих и привилегированных слоёв населения во врагов коммунизма. А претензии эти таковы, что их невозможно удовлетворить без длительной борьбы. Ведь блага западной демократии тоже были завоеваны лишь в результате многовековой борьбы, в которой крови было пролито не меньше, чем в трагической советской истории. Их претензии, на первый взгляд, очень просты: социальная справедливость, благодаря которой они будут играть в обществе роль, достойную их способностей, и будут вознаграждаться за это всеми общественными средствами вознаграждения соответственно их реальной роли. Но удовлетворение этих претензий в условиях коммунистического общества будет целой эпохой ожесточенной борьбы. И те блага западной демократии (демократические свободы и права человека), которые на Западе считаются чуть ли не прирождёнными качествами и потребностями людей, будут фигурировать в этой борьбе не как абстрактная самоцель, а как средства борьбы, как побочные продукты её успехов и следствия. И они будут выглядеть в реальности совсем иначе, чем сейчас на Западе. Не лучше, не хуже, а просто иначе.
Фактическое состояние общества не есть результат только закономерностей его социального строя. Оно также есть результат борьбы различных слоёв населения за свои интересы. Социальная оппозиция в Московии борется за свои интересы, но пока ещё главным образом в виде множества разрозненных и эпизодических стычек отдельных её представителей с их окружением. Уже сейчас происходит формирование своего рода неофициального подобщества, особой среды со своим образом жизни, со своими связями, со своими вкусами и взглядами, со своими критериями оценки явлений культуры и событий, со своим отношением к официальной идеологии, к властям, к Западу и т. д. Оно влияет на общую психологическую и нравственную ситуацию в стране. Для многих деятелей советской культуры завоевание уважения в этой среде бывает порою важнее, чем официальное признание. Такая оппозиционная общность людей в Московии становится традиционной. Кстати сказать, диссидентское движение имело в ней гораздо более сильную поддержку, чем это известно на Западе.
Коротко об отношении социальной оппозиции к Западу. Бесспорно, Запад сыграл существенную роль в пробуждении и развитии оппозиционного движения в Советском Союзе. Но Запад, естественно, руководствовался при этом своими представлениями о советском обществе, своими критериями оценки общественных явлений и своими интересами. Запад поощрял и стимулировал в советской оппозиции то, что отвечало его понятиям, вкусам, целям, а отнюдь не то, что способствовало потребностям и возможностям внутренней эволюции советского общества. По этой простой причине социальная оппозиция вообще не могла стать предметом внимания и поддержки на Западе, - она не была и не является ни антисоветской, ни антикоммунистической. Запад навязал многим тысячам советских людей такое понимание советского социального строя, истории страны и целей социальной борьбы, какие совершенно не адекватны условиям жизни и интересам советских людей. Это привело к дезориентации сознания оппозиции и сочувствующих ей кругов населения, к измельчению социальной борьбы вообще. Вот почему освобождение от всего того, что Запад стремится навязать советской оппозиции, не считаясь с внутренними закономерностями коммунистического общества и потребностями его граждан, не имеющих целью покинуть своё общество или разрушить его, является теперь условием превращения потенциальной социальной оппозиции в актуальную и явную. В среде социальной оппозиции есть достаточно людей, которые понимают своё общество, свои собственные потребности и свои возможности лучше, чем это им навязывают западные учителя. Не советская оппозиция для Запада, а Запад для неё, - таков должен быть её принцип в случае, если Запад проявит к ней должное внимание. Трезво рассуждая, на такое внимание вряд ли сейчас можно рассчитывать. Но нет худа без добра. Некоторый "спокойный" период скрытого вызревания оппозиции так или иначе неизбежен.
Запад для представителей социальной оппозиции нужен вовсе не как место, куда они могли бы убежать от мрачной советской действительности, где они могли бы жить с комфортом и наслаждаться благами западной демократии, откуда они могли бы добывать джинсы и жевательную резинку, откуда к ним потекли бы эротические картинки и детективные романы. В Советском Союзе есть много людей, которым Запад нужен именно в таком смысле. Но они либо не имеют никакого отношения к реальной оппозиции, либо используют оппозицию как средство. Для настоящей оппозиции Запад нужен совсем по-другому. Запад им нужен прежде всего самим фактом своего существования, ибо Запад есть их собственная цивилизация. Живя фактически в Московии, они, тем не менее, принадлежат к западной цивилизации. Более того, они вообще не отделяют Московию от Запада, несмотря на различия в социальном строе и во всём образе жизни. Для них западная культура есть их собственная культура, а они суть её часть. Современная культура вообще едина.
Но для социальной оппозиции Запад не есть тот образец социального устройства, к которому следует стремиться. Не надо в этом усматривать какой-то грех, страх или слабость. Это естественно. У этих людей свои проблемы, рождённые реальными условиями их жизни в своём обществе, свои враги, свои друзья, свои идеалы. Надо различать позицию посторонних наблюдателей процесса жизни и позицию тех, кто всецело вовлечён в этот процесс жизни. Запад смотрит на жизнь в Советском Союзе со стороны. А этим людям надо жить в своей стране от рождения до смерти, работать, учиться, развлекаться, добиваться успеха, устраивать быт, растить детей, заботиться об их будущем. И это - не исключительные одиночки, а довольно обширный слой, для которого оппозиционное положение не есть ни профессия, ни призвание, ни средство прославиться или нажить капиталы, ни шанс переселиться на комфортабельный Запад, а вынужденный образ жизни в своей стране и в условиях исторически данного социального строя.
Само собой разумеется, что Западу гораздо труднее иметь дело с такой оппозицией, чем с диссидентской. Здесь нельзя рассчитывать на немедленную реакцию, оцениваемую критериями газетных штампов и сенсаций. Но если бы Запад инвестировал своё внимание, средства и усилия именно в эту советскую оппозицию, то со временем эти затраты оправдались бы с лихвой. С точки зрения интересов большой истории, долговременным и верным союзником Запада является на самом деле не явный и кричащий антисоветизм и антикоммунизм, а именно та фундаментальная и непреходящая оппозиция коммунистическому строю и советизму в рамках самого этого строя и советизма, о которой я говорил выше. Дело не в том, кто субъективно жаждет ослабить и даже уничтожить коммунизм, а в том, кто объективно действует в этом направлении, субъективно не испытывая к тому особого желания. Поддерживая эпизодические и исторически преходящие явления оппозиции в Советском Союзе, Запад откалывает от советского общества маленькие кусочки. Поддержав же социальную оппозицию, Запад способствовал бы созданию в советском обществе постоянной и преемственной ситуации социальной борьбы, подрывающей в исторической перспективе самые основы коммунизма.
Социальная борьба в коммунистическом обществе происходит и будет ещё долго происходить в будущем в самых глубинах общества, главным образом - на уровне первичных деловых коллективов, прежде чем она выйдет на поверхность и приобретёт форму борьбы политической. Тут сказывается своего рода историческая целесообразность: на этом уровне социальная оппозиция остаётся почти неуязвимой для карательных органов страны, что особенно важно для неё в самом начале её исторического существования.
Социальная оппозиция не есть просто одна из форм оппозиции наряду с другими. Она есть самая глубокая основа для прочих форм социальной борьбы внутри специфически коммунистических социальных отношений. Какие бы меры ни предпринимали господствующие слои коммунистического общества против оппозиции, будущая история этого общества не будет казарменно-гармоничной. Коммунизм так или иначе породит все мыслимые формы социальной борьбы, начиная с пассивного сопротивления масс населения реформаторской деятельности вождей и кончая безумным и бесперспективным индивидуальным бунтарством. Социальной оппозиции предстоит сыграть в этом особую роль: лишь она способна внести в эту борьбу историческую осмысленность и целенаправленность. Я убеждён в том, что ей принадлежит будущее.