Аннотация: Реальная история передачи "Русский стандарт" на НТВ, 1999 год
Эта байка будет несколько подлиннее предыдущих, поскольку у нее есть своя предыстория.
Не все знают меня на форуме лично, поэтому не мешает упомянуть тот факт, что мой отец - русский кинорежиссер Сергей Овчаров и добрую половину детства я провел в непосредственной близости от киностудии "Ленфильм", в ее павильонах, монтажных и гримерных.
Несмотря на то, что домой к нам частенько захаживали известные люди, такие как Юрий Юлианович Шевчук, поэт Лев Додин, всевозможные деятели кино и искусства, жили мы всегда более чем скромно и в семье существовало неписаное правило - мой отец занимался "кином" сам по себе, я занимался музыкой сам по себе. Он никогда не "пиарил" и не проталкивал меня, хотя у него, наверное, теоретически были бы такие возможности.
С Никитой Сергеевичем Михалковым мой отец был тоже знаком и даже в добрых отношениях, но живьем Михалкова я никогда не видел. Тем не менее, жизнь иногда все же сводит нас с людьми в самых неожиданных ситуациях.
Как-то в возрасте четырнадцати или пятнадцати лет я участвовал в очередном турне на юге Германии (про одно из таких турне - в рассказе про лифт, выложенном мной выше). В этот раз играть довелось в миниатюрном городке с названием Юберлинген, каких огромное множество вокруг Боденского озера, для пациентов какой-то клиники (как потом выяснилось, клиника эта была знаменитая и специализировалась на традиционной медицине - массаж, лечебные грязи и оздоровительные диеты). Мы, четверо детей-пианистов, сидим в помещении массажного кабинета и ждем нашего выхода на сцену, как вдруг вбегает наша педагог, Любовь Львовна Рудова, и как всегда эмоционально обращается к моей маме:
-Вера, или я сошла с ума, или в зале сидит Никита Михалков!
Это сейчас нас уже не удивишь таким совпадением, а тогда нам и в голову не пришла в голову мысль о том, что известная личность из России могла появиться в каком-то провинциальном Юберлингене.
И действительно, информация подтвердилась - в зале сидел не только Михалков, а вся его сьемочная группа, только что получившая в Америке "Оскара" за фильм "Утомленные солнцем" и приехавшая в Германию отдыхать и набираться сил после тяжелой работы.
После концерта Михалков подошел к нам, поблагодарив нас за концерт, и заодно спросил, не имею ли я какое-нибудь отношение к режиссеру Сергею Овчарову. Узнав, что я его сын, он повеселел, сделал еще несколько комплиментов и удалился на очередной массаж.
Я вставил его фотографию с "Оскаром" и автограммой в свой фотоальбом вместе с другими немецкими фотографиями и забыл об этом на случае на несколько лет.
В 1999 году Михалков затеял грандиозную новогоднюю передачу на НТВ под названием "Русский стандарт". Один бизнесмен предложил ему оплатить дорогостоящее эфирное время, если передача пройдет под рекламой тогда еще только появившейся водки с таким же названием. Под стать задумке был и размах - в гости ожидали Ростроповича с Вишневской, Геннадия Хазанова, Гидона Кремера, Башмета, Ульяну Лопаткину, Олега Табакова, Янковского, и многих других (кстати, явились все, кроме Ростроповича, который почему-то не смог приехать). Именно тогда Михалков позвонил моему отцу, пригласил его на передачу и попросил взять с собой заодно и своего сына, который должен что-нибудь сыграть перед камерой.
В нашей семье натупило время размышлений. Надо сказать, во время работы на сьемочной площадке мой отец может быть жестким и, в случае необходимости, скрутить в рог любого. Вообще, кино очень надрывная, тяжелая для человека профессия - слишком уж велика моральная и финансовая ответственность, которая лежит на плечах режиссера. Но то съемки, а различного вида "тусовки" он как не любил раньше, так и сейчас не любит, и чувствовал себя на них всегда абсолютно неуютно, что называется, не в своей тарелке. Объехав пол-мира, он даже смокинг надевал, наверное, только два-три раза в жизни. Могу себе представить, что идея попасть в самую гущу "московской гламурной тусовки" его ужасала. Но отказываться было невежливо, даже оскорбительно, поэтому решились все-таки ехать.
Вечер ушел на запаковку чемодана и поиск более-менее подобающей мероприятию одежды, которая извлекалась откуда-то с дальних полок в шкафу. Мне было проще, потому что я уже в семнадцать лет был маленький барин и заставил-таки родителей купить мне черный костюм-тройку (и ходил в нем в школу как дурак, но это уже другая тема).
В "Стреле" вся ночь мы не сомкнули глаз. Наш сосед, грузный мужчина с двойным подбородком, выпив чаю, сразу отвернулся к стене и начал храпеть так, что дрожали стены. Если кто-то рассказывает Вам, что от храпа можно избавиться, тихонько посвистев в сторону храпуна, не верьте этому человеку - он лжец. От такого храпа не избавит даже свист Соловья-разбойника, помноженный на гудок паровоза и голоса певиц из группы "Тату". Впрочем, я отвлекся.
Когда наш сосед успокоился (наверное, впал в кому), я все равно не спал, потому что судорожно репетировал про себя слова благодарности, которые мне придется сказать в микрофон (в том, что меня позовут к микрофону, я был почему-то уверен). Напридумывал что-то про русский стандарт, увязав его с высокими стандартами в русской музыке, и был пробужен проводником, разносящим билеты. Наступало утро.
Москва встретила нас морозом в 15 градусов. Чуть не отморозив себе носы, мы добрались до студии ТРИТЭ Михалкова, где и узнали о том, что съемки передачи начнутся лишь в девять часов вечера. Им было явно не до нас - все находились в организационном ажиотаже. Оставаться у них в студии и мозолить занятым людям глаза было невежливо, и мы раскланялись.
Теперь нам предстояло убить почти целый день времени. Мороз крепчал, и своих носа и рук я уже почти не чувствовал. Спасаясь от холода, мы зашли в какое-то ужасное общепитовского вида кафе с упомрачительными ценниками. Именно тут мой отец неосторожно заметил, что от холода неплохо помогает рюмочка коньяка. Я был счастлив тому, что с нами не поехала мама, которая пресекла бы все разговоры о коньяке на корню. Надо добавить, что мои родители - еще и вдобавок люди непьющие, что делало для меня алкоголь еще со школы особенно запретным и манящим плодом. Сказав о коньяке, мой отец просто констатировал медицинский факт, но меня уже понесло. Я горячо поддержал идею с коньяком, мотивировав это тем, что с холодными руками я не смогу играть.
Это был непробиваемый козырь. Мой отец очень любит музыку, но в таких физиологических подробностях фортепианного исполнительства он не разбирается. Надо - значит надо. Поколебавшись немного, он заказал мне пятьдесят грамм коньяка.
За последующие полдня мы заходили еще раза два в кафе, спасаясь от мороза, и везде я получал свои "наркомовские" пятьдесят грамм. Пивные "возлияния" в школе мижду переменами закалили меня настолько, что я не пьянел по-серьезному и отец не заподозрил в моем поведении ничего плохого.
Прибыв к девяти часам в Дом Культуры, мы встретили там именно то, чего так боялся мой отец - великосветскую "пати" с цыганами, бубнами, медведями, водкой, икрой и лакеями в белых перчатках. "К нам приехал, к нам приехал...". Организовано было это все действительно здорово, ничего не скажешь, и сейчас я, наверное, смог бы по-настоящему насладиться атмосферой того вечера...
Увидев все это, отец еще немного пытался выяснить, кто и когда выходит на сцену, но через какое-то время обреченно махнул рукой и предоставил мне полную свободу действий.
В углу зала сидел мрачный восточного вида человек, режиссер этой передачи (Михалков был лишь идейным руководителем), который, посмотрев на меня исподлобья, сказал:
-А-а-а, это ты младший Овчаров? Та-а-к, ты играешь у нас романс "Гори, гори моя звезда" с Геной Хазановым....
Я оцепенел от ужаса. Какой романс, когда я слов и музыки не знал даже приблизительно.
-А н-ноты?
Мрачный человек удивленно поднял на меня глаза:
-Зачем ноты, ты же музыку знаешь... Ту-ра-рам, ту-ра-рам, ну и так далее...
Медленно выходя из ступора, я набрался смелости и стараясь не смотреть в глаза мрачному, сказал:
-Нет, романс я не могу. И с Хазановым я не могу. Мы не репетировали.
Восточный человек вдруг развеселился:
-А что ты можешь?
-Колыбельную Чайковского-Рахманинова.
-Гмммммм....
Размышления мрачного прервал чей-то крик, его звал кто-то из родных Михалкова. К моему счастью, он вскочил со стула и побежал прочь, кинув мне напоследок:
-Ладно, играй что хочешь...
Для разыгрывания мне выдали комнату, в которой мне пришлось разыгрываться одновременно с Гидоном Кремером. Не обращая внимание ни на меня, ни на других, Кремер старательно репетировал, приоткрыв рот - было ясно, что стоящий перед ним нотный текст он видит впервые. Вдалеке распевался Хазанов.
Когда мне через час сказали, что мое выступление будет никак не раньше четырех часов ночи, я подошел к моему папе. Он стоял у колонны и разговаривал с Олегом Табаковым. На мой вопрос, что мне делать, чтобы не заснуть, он ответил - пойди выпей кофе с коньяком. Я пошел и выпил два бокала "Вдовы Клико", затем чашку кофе, затем большую рюмку коньяка, после чего мне окончательно похорошело.
В тот момент, когда мне надо было выходить на сцену, я уже еле стоял на ногах. Мало того, что мы не спали всю ночь, так в моей крови еще было намешано огромное количество всевозможных спиртных напитков вперемежку с черным кофе. Впрочем, я был не один такой. Бутылки с этикеткой "Русский стандарт" заметно опустели.
На диване развалясь сидел Башмет и осоловевшими глазами слушал выступление Хазанова, которого снимали с разных точек пять телекамер. Вдруг в его голове что-то перемкнуло и он, достав из кармана мобильный телефон, начал набирать номер.
-Але, Муся, да это я! Да, Юра. Муся, ты это....
-Т-с-с-с! - зашикали вокруг люди.
Башмет заговорил еще громче:
-Муся, ты это, ты где? Я тут вот на вечере у...
-БЛ...., ЗАТКНИТЕ БАШМЕТА!!! - прозвучал через весь зал громогласный окрик Михалкова. Наконец, Башмет лениво убрал телефон в карман своей кожаной куртки.
Наконец, настал час Икс. Я был вдрызг пьян, но старался держаться на ногах. Михалков вывел меня на сцену, что-то долго и тепло говорил про надежду нашей молодежи, будущий русский стандарт и другие, очень хорошие слова. Но так как я пол-ночи репетировал свою речь, мне вдруг неудержимо захотелось произнести ее. Я неожиданно для себя вытащил микрофон из руки Михалкова и начал говорить.
Но, во-первых, я не помнил НИ ОДНОГО СЛОВА из того, что я задумал в поезде.
А во-вторых, мой язык предательски заплетался и я начал откровенно заикаться.
Еле доведя мысль до конца, я сел за рояль. Зал облегченно вздохнул. Как мне удалось сыграть в таком состоянии Колыбельную Чайковского-Рахманинова, я не знаю. Наверное, у меня все-таки есть Ангел-Хранитель. Пару раз мне казалось, что я вот-вот забуду текст, и облажаюсь на всю жизнь вперед перед миллионами телезрителей и цветом музыкальной профессии. Но - пронесло.
.............
А потом я смотрел эту передачу по телевизору и заливался краской. До сих пор мне было стыдно вспоминать об этом эпизоде, но на смену стыду постепенно пришло чувство юмора и теперь я выкладываю эту историю, чтобы и другие посмеялись вместе со мной....