Аннотация: Апокалипсис - это способ получения информации.
a. К отвесной скале в горах прилепился одинокий монастырь.
Ночная тьма нашла себе приют недолгий меж невеликих гор.
Дремала братская обитель.
С холодным ярким светом звёзд, в неимоверном количестве засеявших восхитительно прозрачное небо, обречённо соревновался желтый тусклый свет, едва сочащийся из узкого окна выдолбленной в скале кельи.
Её, совсем недавно, затратив много тяжкого труда и мало времени на постройку, возвели выше всех монастырских строений молчаливые послушники.
Не светилось больше ни одно окно в монастыре.
Высокий, худой монах, с непокрытой головой, облаченный в ризу тёмного цвета - представилось после пристального смотрения, что на свету имеющую серый крысиный окрас - в задумчивости стоял перед грубо сколоченным столом.
В углу единственного убранства кельи, судя по тому, что на нем смогли уместиться только бумага и перо, предназначенного не для приёма пищи, а для умственного труда, опасно близко от его края разместилась глиняная плошка. В ней горела одинокая свеча, чей колеблющийся свет падал на не застеклённое окно.
b. Монах, очнувшись от глубокой задумчивости, решил перейти к исполнению предстоящего труда. А для начала постарался со всеми подробностями припомнить то, что подвигло его на это практически невыполнимое дело.
Сегодня, после обедни, был долгий разговор с настоятелем монастыря.
Сказал мне почтенный старец о том, о чём я знал. О том, что давно иссякла река когда-то обильных поступлений в монастырь, превратившись в тонкий, прерывистый ручеек. Дополнил с грустью, подтвердив мою недавнюю догадку, что долго жили монахи за счёт запасов, но вот заканчиваются и они.
Исхудала и поизносилась братия.
Вот и сейчас, надо бы им стоять во всенощном бдении, да слабы стали.
Слабы стали как телом, так и духом.
Основным занятием монастыря было переписывание библейских текстов.
Пишущие святые слова со временем начинают относиться к этому возвышенному труду как к обыденной работе. Их души, в подавляющем большинстве своём, понемногу теряют способность к восприятию жара божественного слова.
Скоро для них вся монастырская жизнь становится скучной рутиною. При отсутствии физического труда и доступа к мирским развлечениям писцы превращаются в созерцательных бездельников. От того наглеют. Постепенно обыдляются. Потому становятся охочими до соблазнов.
Вспомнилось, как весело и шумно было в монастыре раньше.
Создающим святые тексты копиистам легко прощаются небольшие, а со временем начинают прощаться и некогда недопустимые шалости. А затем, по слабости чахнущих от старости, или по врожденной нерадивости монастырских настоятелей те утрачивают послушание им. Потом теряют сам божий страх.
С потерей управляемости стада становится допустимым, для этой из ничего образовавшейся в обители по законам человеческой толпы ризной знати из писак, лёгкое отношение к исполнению суровых монастырских правил.
Как бы братия не разбежалась.
Не попросил настоятель прямо, а только намекнул - Много подвигов было у тебя в прославлении веры, и только новый провидческий подвиг твой способен спасти наш монастырь.
Пожаловался - Забыли поместные церкви о нашем, некогда наиважнейшем монастыре. А их задача, испокон веков, поддерживать всех тех, кто веру божью облекает в письменное слово. Надобно б напомнить им об этом.
g. Сел. Взялся за перо. Начало мне понятно.
В нём перечислить нужно всех, кто должен нам помочь. Но, перечислить так, чтобы поняли, в какой грех они впали, о нас забыв.
В продолжительном послеобеденном разговоре с настоятелем подробно обсудили достоинства и недостатки существующих церквей. Отметили особо то, что нужно в послание включить все церкви. Даже те, кто помочь не сможет. И те, кто помогать не будет.
Увлёкся. Одним дыханием написано начало.
И всё. Закончились слова.
d. Неся возникшую внутри тяжесть пустоты подошёл к незащищенному окну. Подумалось что было бы неплохо, а затем и непреодолимо захотелось подышать не испорченным копотью лампады, что чадила в выемке глухой стены рукотворной пещеры, пронизанным ночной свежестью чистым воздухом.
Втайне надеялся на благотворное влияние бодрящего воздуха на мозг, да и на весь организм. А может быть, если не он, так потраченные на это занятие минуты отдыха, вернут в душу искру божью. Называемую вдохновением.
Такое ранее со мной уже бывало.
И не раз.
Кристальной прозрачности и девственной незамаранности, прохладный, хранящий дыхание далекого моря эфир позволял видеть весь ближний мир и небеса, парящие над этим миром.
Далеко внизу, на мозаике окон монастырской церкви угадывались едва уловимые блики от тускло горящих свечей.
Свет от ярких звёзд да невидимой луны - закрытой от меня пиком изъязвленной гротом кельи скалы - способен был осветить лишь вершины окруживших монастырь со всех сторон горных хребтов. Внизу меж ними властвовала тьма.
И, легко можно было поверить, что нет больше в этом мире никого кроме обитателей этого монастыря.
Да бога наверху, которому молились в том монастыре.
В ясный день с высоты скалы виделся кусочек моря. Изредка, на самом горизонте, на пределе досягаемости взгляда угадывались контуры огромных зданий легендарного города. Что построен был в прошлые века на берегу воспетого в классической греческой поэме морского пролива.
Невдалеке от ведущего к монастырю перевала через расположенный по правую руку горный хребет, на пересечении торговых путей находился маленький городок.
Но сейчас ночная тьма скрывала всё.
Не было в то время в тех городах таких проявлений человеческой жизни, которые способны бы были победить темноту ночи.
Тишина века властвовала над миром.
Намного позже шум индустриальных веков разгонит эту первозданную тишину.
Шум сделает почти невозможным человеку услышать бога.
Индустриальный свет приглушит свет звёзд.
И невозможным станет одиночество. Останется лишь его чувство.
e. Давно уж за полночь.
Душа пуста.
Нет слов.
А те слова что есть, так мелки и ничтожны.
Метнулся от окна к иконостасу. И в исступлении от борьбы со сном, находясь в давно привычном для себя молитвенном экстазе, вдруг дерзновенно возопил, к смотрящему с иконы Его лику обращаясь.
Прося дать истинное слово.
Молчало всё.
И пустота, царящая вокруг, заполнила монаха. Затем, космическая пустошь вытеснила, заменила ту, привычную, казавшуюся такой недавней болезненную опустошенность. Что, как летописцу неожиданно взбрело на ум, годами в груди его сидела.
Молил из сил последних. Обращаясь к нему как к Великому Творцу. Как к Утешителю. Страдальцу.
Потух огонь в груди. Стоял в прострации. Обмякнув телом. Склонивши долу недавно гордо вздыбленную к небесам голову. Молитву прекратив. Уже, теряя веру. Уже, готовый сдаться.
Устало взвесил лежащую на душе тяжесть ответственности, и понял всю открывшуюся творческую не посильность духовной ноши.
Так безрассудно взятой на себя по чужой просьбе, а не по собственному желанию.
z. А он, услышал. И ответил.
Спросил - Зачем тебе общение со мною.
Сам загорелся страстью укрепленья веры.
Вложил в уста монаха слова, рокочущие подобно иерихонским трубам.
И первое, что записал тот, кто вмиг пророком стал с Его слов:
- "После этого увидел я...".
И поскакали кони откровений по страницам книги, и по умам поэтов.
Ƞ. Но тот, кто мысли облечённые в слова влагал в уста чужие, уж начал понимать:
- Не может истинная вера утверждаться страхом;
- Страх убивает Человека в человеке;
- Страх - Пища для божков кровавых.
Замолк надолго. Но, не навсегда. Ушел. Погряз в раздумьях. Пропал, охваченный усталым размышленьем.
ʘ. В восторге вдохновения писал монах.
Слова лились потоком мощным, цельным, плотным. И превращались в прекрасную и грозную поэму.
Но написал: - "и не покаялись...", и опустил перо. Которое внезапно так стало тяжело, что выпало из сильных рук.
i. Чернец, устав от поисков утраченного во время душевного подъёма слова, впал в забытьё.
Такое:
- когда не чувствуется тело;
- нет запахов;
- не слышишь звуков;
- лишь продолжает мыслить, забывший погрузиться в сон, мозг отрешившийся от жизни.
k. Душа металась по пустым пространствам, ища тот путь, которым установлен был контакт.
После мучительных разочарований, когда тупик, оканчивающийся безнадежно заклиненною дверью, был очередного поиска итогом. Тогда, когда утерянным обратный показался путь. Когда исчезло постепенно у монаха - но с неотступным осознанием происходящего - желание вернуться. Нашла его душа в кольцо загнутом коридоре, среди навечно замкнутых порталов в неизвестность, прикрытую неплотно дверь.
Проникла сквозь дверную щель в каверну. Утроба во вселенной, угрюмо жёлтая, образовалась вокруг недавнего вещателя. Она содеянна была сиянием его души, в пространстве тёмном, мертвом.
Каверна разрослась перед вошедшим в пространство новое. И стала светом.
А в центре света назойливый искатель слова увидел чёрный плащ. Чей капюшон, наглухо закрывавший голову беса, монстра или дьявола, отсвечивал блестящей чернотой.
Плащ этот был так чёрен, что не было на нём мне видно складок.
Спиной и в повороте небольшом - вошедшему был зрим только его правый бок - сидел в плаще том человек, на возвышении подобном непритязательному трону.
Тот показался мне престол природой сотворенным. После никчемных, отвлекших от сути происходящего попыток опознать происхождение места сидения определенно, решил считать его подобным облаку.
На лик Его, сидящего на небесах Человека, невозможно смотреть. Как невыносимо смотреть прямым взглядом на солнце.
Смотреть на то, что находится под капюшоном, можно только пригнув голову, опустив глаза вниз. Исподлобья. И то мельком, не задерживая взгляд, и не отваживаясь даже на секундное разглядывание.
Клубящееся под капюшоном плаща вещество подобно свернувшейся в клубок молнии. Увидев его боковым зрением, понял, что притрагиваться мыслью к сути этой материи также опасно, как и любое прикосновение к шаровой молнии.
Остерегайся смотреть на него прямо, коль сомневаешься в том, что ты достоин.
А, если и считаешь, что достоин - Не рискуй. Не зная, что Он того желает.
Отвага ни к чему. Захочешь стать пред ним - Умней.
Так умней, как будто ты в процессе умиранья.
Он - Свет, не признающий тени.
Пришла догадка - Плащ тот сплело пространство тёмное, чтобы накинуть на существо, которое в нем оказалось законам божьим вопреки.
Тьма мертвая, потусторонняя, возможно непроизвольно, а может и из жалости, как того хотелось бы мне, возжелала защитить тем самым этот феномен от никчёмной траты сил.
А может просто - что тут гадать, облагораживая, очеловечивая поиском нравственности тот свет - тьме надо было защитить себя от необузданной и непостижимой, тревожащей и неспокойной, мучительно волнующей, импульсивно исторгаемой энергии.
l. Почувствовал монах иль знание пришло - То существо и есть ему даритель вдохновения.
Но тут же закричал - переполненный звериным страхом за себя отчаянным рывком вырвавшийся из пут отстраненности, в которые его загнал искатель откровений феноменальной силой воли - разум. До сей поры утерянный, на время поиска казалось такого близкого понятия чего-то, монахом безрассудно.
Кричал, переходя на вопль, истерикой объятый рассудок:
- Опасайся! Не смотри в лицо его! Меня утратить можешь!
Того не зная, что Он с тобой общаться хочет, а ты достоин этого общения - Не тревожь Его!
И даже если знаешь, что готов он разговаривать с тобою - Опасайся!
m. Потупив взор, исподлобья, взглядом боковым - как в детстве при попытке упрямо солнце рассмотреть, глядел проникший за пределы живого мира служитель христианской веры на чёрный плащ.
Не понимал себе на горе - Не солнце это, что ненадолго повредит лишь зрение, а светило духа, что сознание человеческое изменяет навсегда, негодным делая его для жизни в суете.
Живая, обнажённая, наивная душа, при жизни исхлестанная обидами, закончившимися позорной смертью, таким упрёком стала миру, что - блистая чистотой своей приблизившимся иссушала душу, как жар небесный иссушает тело.
n. Взыграла у проповедника в груди гордыня - А кто, если не я, церквями многими признавшими меня живым пророком и евангелистом, достоин с Ним общаться.
Да и писательская самовлюблённость, с добавившимся к нему эгоистичным желанием завершить любым способом тот труд, что может имя прославить на века, толкало подленьким шипеньем изнутри:
- Смотри. Спроси. А может, пронесёт. А если и не пронесёт - В веках великим, легендарным станешь.
x. И высший подвиг - Подвиг самоотречения, закланье разума во имя знаний, был мною совершён.
Так думать хотелось тому монаху о себе.
o. А высшее существо, застывшее в усталом, безвременном раздумье, почувствовало изменения в окружающем его пространстве, привнесённые дерзновенно и с безумной храбростью искателем своей музы.
Капюшон повернулся в сторону пришедшего - И стала видна маска, заполнившая всё место под чёрною накидкой. Блестела маска серебром, и на том серебре изредка отражался, как будто всплывая из глубин, на абсолютно гладкой поверхности признак жизни в виде едва заметных волн. Волн таких, как будто волновалась ртуть.
Но, ртуть та, скорее спрессованная в клубок молния.
И, думается мне, что клубок тот, для мыслящего человека, намного молнии любой грознее.
Простая молния могла убить, а эта сила постепенно изменяла ум. Из человека вытесняя разум.
Да так, что это чувствовал теряющий дар божий. Тот дар, что самый из всех наиглавнейший - Жизнь.
Но, человеческая жизнь без разума ущербна, в ней смысла нет для существа, имеющего душу.
А, после разума потери, смерть стать могла лишь принципиальным избавлением от напрасных мучений ещё живого, но уже пустого тела.
p. На левую часть маски, из-под капюшона выплыли одна за другим чёрточки, изображающие подобие рта, носа и двух глаз. Плавно заняли среднюю часть сияющего блеском ртути овала.
Казалось, нарисованы они были рукой ребёнка малого, недавно начавшего рисовать.
Или тем, кто, взглянув на себя со стороны, увидел ничего не выражающую, да ещё и отталкивающую, на взгляд простого смертного, личину на лице, обиделся на отсутствие столь необходимых черт. Стал рисовать рукою не пригодной к такому труду. Поняв бессмысленность и комичность своего занятия, устало улыбнулся. И, оставил всё как получилось.
Нос походил на уродливую галочку, широкую у основания, с извилистыми краями. Он оказался непропорционально велик относительно чёрточек-глаз и изображённого одной тонкой ломаной линией рта.
Можно было бы посмеяться над этим гротесковым изображением, если б не приходило понимание того, что за карикатурной маской скрывается лицо измученного, искалеченного пытками человека.
И маска та, притягивая взгляд, потоком дымчатым мою вытягивала душу.
r. Прошла по маске зыбь тревоги. Возникло понимание того, что существо, скрывающееся за ней, возмущено и обижено дерзостью неожиданного проникновения в то место, где живым нет места.
А может, это только показалось знакомому с обидами провидцу.
Из растворяющейся маски начало проявляться пронзительно красивое лицо молодого мужчины.
Возмущение и обида мгновенно сменились растерянностью, жалостью и сочувствием к смертному, дерзнувшему прорваться к нему сквозь немыслимые преграды.
Он понимал прекрасно, и видел пару раз всю пагубность последствий, и их неотвратимость для того, кто его видит и жаждет общаться с ним напрямую. Того, кто сам решается вступить в прямой диалог с богами или с ангелами.
Он знал, чем будет наказан ведомый тупым упрямством эгоиста сочинитель. Становящийся после общения в эмпиреях пророком. Отважившийся прийти к нему без предупреждения или без призыва.
s. Не видел смысла Он жертвовать живому разумом своим.
Жертвовать бесценным даром Бога, ради получения призрачных истин.
Когда имея подарок жизни, любой сам эти истины способен своим трудом добыть.
Хоть каторжника труд ему сродни.
И требует тот труд безоговорочного отречения от благ мирских.
А иногда, от напряжения ума, в период осознанья сути бытия не пот течет по лбу, а кровь из глаз.
t. Остыв после взрыва эмоций возникших после столь уникального проявления человеческой неразумности, Он перешел к спокойному раздумью:
- Напомнил мне монах, представший предо мною того, пришедшего давно. Который мне с обидой заявил, о том, что он был признан святым уже при жизни, а значит, должен находиться сегодня, после смерти, со мною рядом.
Не понял слова я, переспросил: - Что есть святой?
Как ни старался, не смог понять из многословного, сумбурного ответа, что это вновь придуманное слово значит. При жизни я его не знал.
Уж слушать перестав, в конце невнятного повествованья я уловил из слов его последних, что истину он людям нёс.
Обрадовался, думал, предо мною носитель новых знаний, проповедник новых истин. Тех правд, что должны быть лучше и полней моих.
Ведь смысла познавать или ухудшать до них другими познанное - Нет.
А значит, он должен быть носителем лучшей веры.
Той веры, что несёт всё познанное до них, в том числе и мною. Она должна быть идеальней и живее той, сложенной когда-то нами.
За проповедование которой я был убит.
Вникал внимательно в хитросплетенье слов, в обрывки смутных, путанных, не приблизившихся к божественной истине мыслей - И погрузился в траур.
Восторг ожиданья нового познания сменился злым раздражением от пришедшего понимания ничтожности, а иногда и откровенной глупости невнятного рассказа какого-то там святого.
Решать, кому со мною рядом быть - Я, буду, Сам!
Я, взглядом отослал настырного святого.
Ушел, растерянный и жалкий. Согнувши спину. В пустоту.
И, больше не встречался я ни с кем из прозванных святыми.
Их сонм невнятный скучен и неприятен для меня.
u. Очнувшись от нахождения в чужом, опасном для разума живых пространстве, монах, что смог то дописал.
Упал без сил. В изнеможении от муки обретения познания.
Заснул тяжёлым сном.
ph. Проснувшись поздним утром он дописал последний труд свой.
Писал находясь в смятении ума, с трудом подыскивая начавшие забываться слова и фразы.
А жар источника ещё так ярок был и мощен. Он изнутри, когда огнём пылало сердце и от него сжигая внутренности и обжигая душу горела непереносимо грудь, жечь продолжал остаточным сияньем мозг того, кто Человеко-бога вопрошал.
Да так, что плавился тот мозг, когда творил он свой последний подвиг, дописывая проповедь Великую свою, церквями признанную как Апокалипсис.
ch. В последних страницах Откровения своего, о женщине, писал уж от себя.
Заканчивал труд, частично утратив опалённый разум, потеряв возможность бороться с мерзостями дна души своей.
Писал урывками.
Себя теряя.
Предоставив свои уста и сердце для выражения мыслей другому, с кем счел возможным беседовать на равных, не смог в целости возвратить своё замененное чужим разумом сознание. Как казалось ему в начале необдуманного общения, предоставленное божеству всего лишь на время.
Желая жечь сердца людские словом, своё сердце, воспламенившееся от светила духа, сжег.
Не понимал, что представшее пред ним существо, с веками горящим сердцем, давно забыло о слабости людских сердец.
Наполнившись волею высшего Создания - не только отвернувшегося, но и отвергшего собеседника после разговора - не смог вернуть свою, самим намеренно вытесненную для освобождения места для другого, волю.
Так и не понял никогда - Можно говорить подобно богу, его словами, но правды не сказать.
Словесным мусором своим любой способен забросать спорадично достающееся случайному мученику откровение.
Растратить попусту апокалипсис.
ps. Ответивший на крик молитвы, успокоившись, смог здраво оценить итог недавнего общения.
Вернувшись в состояние уже не раз изведанного усталого расстройства, сидел и понимал:
- Учил пришедшего ко мне добру и свету, а получилось -