Начальник губернского охранного отделения Минздрава, почтенный Карп Варфоломеевич Козюк, слыл человеком решительным и изобретательным - почти как его коллега Онтипов из соседнего отделения. Когда в очередной раз охранники принялись строчить заявления об увольнении - кто из‑за скуки, кто из‑за мизерного жалования, а кто и просто по природной склонности к переменам, - Карп Варфоломеевич призадумался.
В комнате отдыха как раз заседали старые знакомые:
Яйцеслав Самогонов - бормотал что‑то в длинные усы, переговариваясь с невидимым домовым, который, по его словам, поселился в шкафу с противогазами;
Петрович - дремал, прислонившись к стене, и во сне утверждал, что ловит водяного, пытающегося утащить градусник из процедурного кабинета;
Казимир Бобров - строчил очередное стихотворение, посвящённое "тяготам охранной службы и вечному ожиданию чая".
"Не дело это, - бормотал Козюк, разглядывая кипу прошений. - Охрана должна быть постоянной, как давление у гипертоника, как насморк в апреле, как очередь к терапевту в сезон гриппа".
И решил он прибегнуть к древней магии, о которой узнал ещё в молодости от старого колдуна из дальних губерний. Колдун тогда шептал: "Есть заклятие, что привязывает человека к месту крепче, чем долг к налогоплательщику".
Карп Варфоломеевич, не мешкая, провёл тайный обряд прямо в подсобке у склада медикаментов. Разложил на столе:
три ржавых гвоздя;
пузырёк с йодом;
старую амбарную книгу из аптеки;
фотографию первого министра здравоохранения губернии;
щепотку кофейной гущи (на всякий случай - вдруг пригодится Мгенге, охраннику по обмену).
Пробормотал нужные слова, подул на всё это дело - и заклятие вступило в силу.
С тех пор, как только охранник решал покинуть пределы губернского Минздрава, стоило ему отойти на пятьдесят шагов от здания, как тут же начинали происходить странные вещи. Сперва ноги становились ватными, затем волосы седели на глазах, спина сгибалась, а руки начинали дрожать, словно у столетнего старца.
Тимофей Сидорыч, мечтавший уехать в деревню разводить пчёл, первым испытал действие заклятия. Он бодро вышел за ворота, сделал десяток шагов - и вдруг почувствовал, что колени подкашиваются. Оглянулся - а в луже увидел своё отражение: седая борода, морщинистое лицо, взгляд потухший. В ужасе бросился назад, к зданию Минздрава, - и, едва переступив порог, вновь стал молодым и бодрым.
Матрёна Кузьминична, единственная женщина в охране, решила было перейти на работу в библиотеку. Но стоило ей направиться к автобусной остановке, как платье стало ей велико, туфли сваливались с артритных ног, а очки сползали с крючковатого носа. Еле доковыляла обратно.
Кузьма Игнатьич, вечно сонный охранник, который мечтал просто поспать дома трое суток подряд, едва не погиб. Он так устал от внезапной старости на полпути к своему дому, что чуть не упал посреди улицы. Прохожие уже собирались вызвать "скорую", но он из последних сил дотащился до ворот Минздрава - и снова помолодел.
Тем временем Мгенге, эфиопский охранник, увидев, как Тимофей Сидорыч возвращается, пошатываясь и седея на глазах, решил, что это новый ритуал посвящения. Он тут же начал танцевать вокруг заклятого места, подбрасывая кофейную гущу и напевая заклинания против духов старости.
Айдаладдин, перс с кинжалом, заподозрил, что заклятие - дело рук джиннов-некромантов. Он достал клинок с магрибским заклятьем и принялся чертить вокруг здания защитные круги, бормоча: "Не позволю злым духам мучить честных охранников!"
Хасан, афганец, решил, что заклятие - это испытание веры. Он положил у ворот лепёшку и помолился, прося духов снять чары. Но ничего не изменилось - зато лепёшку тут же утащила местная кошка, вызвав у Хасана философские размышления о бренности всего сущего.
А Яйцеслав Самогонов, переговорив со своим домовым, объявил:
- Дух шкафа говорит, что снять заклятие можно только тогда, когда сам начальник его отменит. Или когда в бюджете появится строка "на индексацию охранных зарплат".
Казимир Бобров тут же сложил четверостишие:
О, здание, что нас пленит,
Где старость за углом стоит,
Но в стенах этих - мы живём,
Шаг за порог - и пропадём!
Петрович, очнувшись от сна, заявил:
- А я вам говорил, что водяной виноват! Он эти чары навёл, чтоб мы тут вечно дежурили. Надо ему мензурку с калужским бренди оставить - может, отпустит.
Карп Варфоломеевич, узнав о происшествиях, только довольно потирал руки:
- Вот и славно, - бормотал он. - Теперь порядок будет. Охрана - она должна быть надёжной, как диагноз у опытного врача.
Так охранники и стали заложниками славной губернской охраны. Днём они бродили по коридорам, проверяли пропуска, дремали на постах, а по вечерам собирались в комнате отдыха. Мгенге варил кофе для всех, Айдаладдин рассказывал сказки про джиннов, Хасан делился лепёшками, Петрович вспоминал, как ловил водяного, а Казимир Бобров читал новые стихи.
Лишь иногда, когда луна светит особенно ярко, они выходят на крыльцо, смотрят вдаль, вздыхают и шепчут:
- Ах, свобода...
Но тут же озираются, проверяют, не отошли ли слишком далеко, и поспешно возвращаются внутрь. Ведь заклятие - оно не прощает ошибок. А вдруг сегодня джинны особенно злы, домовые молчат, а водяные решили подшутить?
Финал
Однажды утром всё изменилось. Карп Варфоломеевич Козюк не явился на утренний развод. Сперва никто не придал этому значения: начальник и прежде пропадал на пару дней, ссылаясь то на "внезапное совещание в губернии", то на "необходимость отъезда в командировку для обмена опытом". Но на третий день, когда из кабинета начальника повалил странный дым с запахом жжёного целлюлозы, охранники забеспокоились.
Дверь взломали. Карп Варфоломеевич сидел за столом, склонившись над той самой аптечной книгой, с которой когда‑то наложил заклятие. Лицо его было морщинистым, волосы - совершенно седыми, а пальцы, сжимавшие перо, дрожали, как у глубокого старца. Он умер мгновенно - будто время, которое он отнимал у других, вернулось к нему бумерангом, забрав все годы разом.
- Вот оно, возмездие магическое, - торжественно изрёк Айдаладдин, коснувшись кинжала. - Заклятие, что ты на других наложил, к тебе же и возвращается. Так гласит мудрость Востока.
Яйцеслав Самогонов переглянулся с домовым из шкафа с противогазами и добавил:
- Дух говорит, что чары теперь навечно. Раз создатель их умер, отменить некому. Мы тут до самой смерти.
Охранники похолодели.
Они попробовали проверить: Кузьма Игнатьич решился отойти от здания на несколько шагов. И тут же почувствовал, как силы покидают его, спина сгибается, а волосы белеют. В панике бросился назад - но теперь даже порог здания не вернул ему молодости.
- Не работает, - прошептал он, с ужасом глядя на свои дрожащие, узловатые руки. - Мы теперь привязаны навечно.
Матрёна Кузьминична попыталась уехать на автобусе - но едва села в салон, как её тело стало рассыпаться, словно песок. Водитель в ужасе высадил её обратно.
Тимофей Сидорыч решил переплыть реку, огибавшую здание Минздрава, - но на середине течения его руки ослабли, а сердце забилось неровно. Еле выбрался на берег и дополз до спасительных стен.
С тех пор прошло много лет.
Поэт-охранник Казимир Бобров состарился, но продолжал писать стихи - теперь уже о вечности, о времени, о том, как свобода стала мечтой, а здание Минздрава - домом и тюрьмой одновременно. Его новые строки висели на стене комнаты отдыха:
Мы не ушли - и не уйдём,
Здесь наш удел, наш вечный дом.
Пусть за порогом - мир живой,
Но мы - охранники, наш долг святой.
Мгенге до последних дней варил свой кофе, подбрасывая гущу в надежде, что духи сжалится. Айдаладдин чертил на полу защитные знаки, хотя уже не верил, что они помогут. Хасан делился последними лепёшками с бездомными кошками, рассказывая им истории о далёких горах. Петрович уверял всех, что водяной всё-таки поможет - просто очень медленно. Тому кто доживёт.
А Яйцеслав Самогонов, сидя у окна, тихо говорил с домовым:
- Видишь, друг? Мы теперь как ты - привязаны к месту. Но, может, в этом тоже есть своя мудрость?
И правда - со временем они перестали мечтать о побеге. Привыкли к гулким коридорам, к скрипу половиц, к запаху карболки и лекарств. Привыкли быть вечными стражами губернского Минздрава - не по приказу, а по судьбе.
Иногда, в лунные ночи, они выходят на крыльцо и смотрят вдаль. Где‑то там, за горизонтом, есть другой мир - с деревнями, библиотеками, пчёлами и длинными прогулками. Но они больше не пытаются туда попасть.
Они - охрана. Они - память о заклятии. Они - хранители места, которое когда‑то стало их тюрьмой, а теперь стало домом.
И пока стоит губернский Минздрав, пока скрипят его двери и пахнут лекарствами коридоры, они будут здесь. Навечно.