Не любил народного я пения, 
Завыванья этого дурацкого. 
Но, как все тогда, любил Есенина -
Соловья народного рязанского.

Ничего особенного, близкого -
Школьный курс проскакивали с резвостью.
Только что-то где-то у Багрицкого
Отзывалось юношеской дерзостью.

Ничего советского и плоского -
Бодрыми фанфарами гремящего.
Но, конечно, записи Высоцкого -
Это было нечто настоящее!

Как-то Doors мне привезли с Америки -
Стерео и чёткость звука - высшая.
Я не увлекался эзотерикой,
Но, казалось, Божий глас услышал я!

А ещё симфонию Чайковского -
Тоже запись яркая, чистейшая.
Не любил ступенек Маяковского:
Он презлым платил за предобрейшее!

Начал переводы делать Дикинсон,
Правда, в стиле Маршака - свободные. 
Только в этом направленьи двигаться - 
В те года движение не модное.

Получил я много - приобрёл ли я
Что-то за безвременье жестокое? 
Сам себе тогда казался троллем я:
Сам себя я троллил, но не только я.

Каждый развести пытался каждого,
В моде была жёсткая ирония.
А душа иного тихо жаждала,
Наблюдая за Совка агонией.

В ад попал реальный не случайно я,
Потому крестился в католичество.
И, как неофит навоначальный, я
Слушал Месс немалое количество.

Но молился только на розарии,
А не так, как завещал нам Ешуа...
Мне казалось, будто на базаре я
Тщательно полученное взвешивал.

Из святых я уважал, понятно же,
Только тёзку моего -  Стридонского.
Снова струны и орга́на клавиши -
Третья часть балета марлезонского...
.....................
Мне когда-то передал Хозяин
Сундучок с деньгами на хранение.
Этот квест понятен и решаем:
Неча уповать на откровение!

Мой талант лежит в земле до срока, 
Я его не прогулял с блядями.
Господин наказывал жестоко
Тех, кто рассыпал его горстями!

Он вернётся - я отдам всецело,
То, что передал он на храненье.
Я одам огню живое тело,
По Его, по Божьему хотенью!