Багрянцев Владлен Борисович
Воин 12 Городов

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Шестой век до Рождества Христова; и по странному совпадению - шестой век этрусского календаря. Молодой этрусский полководец, только что одержавший великую победу, отправляется в не менее великое путешествие, которое приведет его на самый края известного мира - и не только...
  
   []
  
   []
  
  
  

Пролог. Дыхание Мантуса.

  
  Туман над долиной Падуса был густым и холодным, как саван, брошенный на лицо мертвеца. В этом молочном мареве равно тонули очертания вековых дубов и очертания далеких предгорий Альп. Но тишины не было. Тишину пожирал монотонный, лязгающий гул - звук, который издает металл, когда его готовят к убийству.
  
  Ларс Апунас стоял на невысоком холме, пока рабы затягивали на его бедрах ремни тяжелой анатомической кирасы. Бронза, выкованная в кузнях Ватлуны, была черненой, украшенной чеканными изображениями крылатых демонов подземного мира. На его груди, в переплетении гравированных змей, застыл лик Горгоны. Ларсу было всего двадцать пять, но в его глазах, подведенных сурьмой по обычаю аристократов Тархуны, застыл холод, несвойственный юности.
  
  - Туман еще не рассеялся, - не оборачиваясь, произнес он. Голос был сухим, как треск сухостоя. - Боги скрывают от нас врага, или врага от нас?
  
  - Боги лишь ждут свою долю крови, зилат, - ответил старый гаруспик Кална, стоявший поодаль у переносного алтаря.
  
  Внизу, под холмом, армия Двенадцати городов Этрурии превращалась в единый, ощетинившийся медью организм. На совещание собрались лукумоны и военачальники союзных полисов. Здесь были надменные вейенцы в шлемах с высокими гребнями, суровые представители Перузии и богатые купцы-воины из Пуплуны.
  
  Ларс спустился к ним. На разложенной карте, начертанной на воловьей коже, были отмечены изгибы реки и лесистые дефиле.
  
  - Кельты не знают строя, - Ларс обвел взглядом собравшихся. - Их сила - в первом ударе, в их безумном реве и длинных железных мечах. Если мы встретим их как толпа, они нас раздавят. Поэтому - фаланга.
  
  Он указал на центр.
  
  - Гоплиты Вей и Тархуны встают в восемь рядов. Щит к щиту. Закрывать соседа справа. Никаких личных подвигов, пока строй не взломан. На флангах - наша кавалерия и пращники из Фельсины. Мы заманим их в клещи. Пусть захлебнутся в собственной ярости, наткнувшись на стену наших клипеусов.
  
  - Они огромны, Ларс, - подал голос один из младших аристократов, поправляя тяжелый греческий шлем. - Их вожди сражаются на колесницах, а их пехота идет в бой нагими, веря, что татуировки защитят их лучше брони.
  
  - Бронза всегда сильнее кожи, - отрезал Ларс. - Встаньте на свои места. Сегодня мы покажем этим дикарям, что такое дисциплина древнего народа.
  
  Прежде чем прозвучал сигнал, наступил момент священного ужаса. Кална, облаченный в коническую шапку и плащ из шкуры шакала, подвел к алтарю черного быка. Животное хрипело, чуя запах смерти.
  
  Нож из обсидиана вошел в горло плавно. Ларс смотрел, не мигая, как дымится кровь на утреннем инее. Гаруспик погрузил руки в разверстую полость, извлекая еще трепещущую печень.
  
  - Левая доля темна, - прошептал жрец, и его глаза закатились. - Мантус, бог теней, открыл свои врата. Он требует душ. Сегодня земля выпьет больше, чем сможет переварить. Тинс-молниевержец молчит, но боги подземного мира смеются.
  
  Ларс коснулся пальцами теплой крови и провел полосу по своему лбу.
  
  - Пусть смеются. Главное, чтобы они ели из наших рук.
  
  Трубы-литуусы взревели, разрывая туман. Звук был хриплым, зловещим.
  
  Этруски начали строиться. Это было величественное и жуткое зрелище. Тысячи воинов в сверкающих бронзовых поножах и кирасах встали плотными рядами. Каждый держал тяжелый круглый щит, обитый медью. Лес длинных копий качнулся и замер, устремленный вперед.
  
  Позади тяжелой пехоты расположились метатели дротиков в льняных панцирях. На флангах застоявшиеся кони аристократов рыли копытами землю. Сами всадники, в богатых плащах, расшитых золотой нитью, походили на статуи. В этом войске не было варварского хаоса - только холодный расчет и эстетика смерти.
  
  И тогда туман впереди зашевелился.
  
  Сначала появился звук. Это был не крик, а какой-то звериный рев, усиленный сотнями труб-карниксов, чьи раструбы в виде голов кабанов и драконов вздымались над лесом. Галлы выходили из леса. Огромные, рыжеволосые, с телами, раскрашенными синей вайдой. Их длинные железные мечи били по щитам, создавая ритм, от которого дрожала земля.
  
  - Держать строй! - голос Ларса разнесся над рядами. - Мечи не обнажать! Копья в упор!
  
  Земля содрогнулась, когда орда кельтов перешла на бег. Это была живая волна мышц, ярости и железа. Они неслись, не заботясь о защите, выставив вперед свои длинные, ростовые щиты.
  
  Удар был такой силы, что первые три ряда этрусской фаланги буквально вдавило в землю. Послышался сухой треск ломающихся копий и глухой стук бронзы о дерево.
  
  Ларс стоял в третьем ряду, чувствуя, как пот заливает глаза под шлемом. Перед ним упал вейенский воин - галльский меченосец разрубил его шлем вместе с черепом. В образовавшуюся брешь тут же ввалился гигант с окровавленным топором.
  
  - Закрыть! - взревел Ларс, подставляя свой щит под удар.
  
  Удар топора едва не вывихнул ему плечо, но бронзовый босс щита выдержал. Ларс сделал короткий выпад своим гладиусом - не широкий замах, а точный укол в незащищенный пах варвара. Тот взвыл, оседая, и его тут же затоптали подкованные калигами ноги этрусков.
  
  Бойня превратилась в тесную, зловонную давку. Фаланга стонала, но держалась. Этруски работали как слаженная машина: укол - шаг, укол - шаг. Они не пытались перекричать врага, они методично его вырезали.
  
  - Смотрите! - крикнул кто-то из центурионов.
  
  С левого фланга, из-за пелены дыма и пыли, показались тяжелые колесницы кельтских вождей. Они неслись прямо на фланг, где стояли молодые всадники Пуплуны. Если колесницы прорвут строй, фаланга будет смята с тыла.
  
  Ларс видел, как первый ряд его пехоты начал пятиться под нечеловеческим напором галльских берсерков. Один из вождей дикарей, стоя на колеснице, поднял отрубленную голову этрусского знаменосца и что-то гортанно проорал, призывая своих богов.
  
  Битва только начиналась. Воздух стал густым от запаха кишок, меди и озона. Ларс Апунас сжал рукоять меча, чувствуя, как по его руке течет чужая, еще горячая кровь. Исход был скрыт в тени, и Мантус еще не выбрал, кто посетит его пир сегодня вечером.
  
  

* * * * *

  
  Земля содрогнулась снова, когда боевые колесницы кельтов, запряженные низкорослыми, но свирепыми конями, врезались в левый фланг. Пыль взметнулась густым грязно-желтым облаком, скрыв на мгновение и всадников Пуплуны, и дикарей. А затем из этого облака вырвался истошный конский визг. Этрусская кавалерия не стала дожидаться, пока тяжелые колеса с бронзовыми осями переломают ноги их скакунам. Молодые аристократы, сжимая коленями конские бока, обрушили на кельтов град дротиков. Тонкие древки с железными наконечниками пробивали деревянные щиты и впивались в тела возниц. Одна из колесниц, потеряв управление, на полном ходу перевернулась, выбросив в воздух вождя в рогатом шлеме; его позвоночник с хрустом переломился о камни, а обезумевшие кони потащили искореженную повозку прямо в ряды собственной пехоты, сея панику и смерть. Кавалерия этрусков, перестроившись клином, ударила в образовавшуюся брешь, рубя тяжелыми изогнутыми махайрами направо и налево.
  
  Тем временем в центре строя продолжалась слепая, механическая бойня. Ларс Апунас потерял счет времени. Весь его мир сузился до узкой щели забрала, через которую он видел лишь перекошенные от ярости лица, покрытые синей краской, и лезвия длинных мечей, раз за разом опускавшихся на его щит. Воздух стал невыносимо плотным, пропитанным едким потом, медью вытекшей крови и смрадом вспоротых кишок. Фаланга тяжело дышала, она стонала под напором варварского безумия, но не делала больше ни шагу назад. Древняя тактика безликой стены работала. Этруски, стиснув зубы, методично кололи из-за укрытия. Кельты, лишенные брони, в своей слепой ярости сами насаживались на бронзовые наконечники копий и короткие клинки, пытаясь достать врага. Их первобытный порыв начал захлебываться в их же собственной крови.
  
  Ларс почувствовал этот перелом кожей. Натиск ослаб. Удары по щиту стали менее яростными, а в глазах варваров, сменявших убитых товарищей в первом ряду, вместо священного экстаза появилось замешательство. Они не понимали, почему эти закованные в металл люди не бегут от их ужасающего рева. Строй этрусков сделал слаженный, тяжелый шаг вперед. Затем еще один. Бронзовая стена начала выдавливать орду к реке, перемалывая упавших под тяжелыми коваными сандалиями.
  
  Внезапно рев карниксов стих, и галльские ряды расступились. Вперед вышел исполин. На целую голову выше любого в строю этрусков, он был обнажен по пояс, а его торс покрывала густая вязь татуировок и свежих шрамов. В одной руке он сжимал огромный меч, с которого густыми каплями срывалась кровь, а в другой - отрубленную голову вейенского гоплита. Великан вскинул меч, указывая острием прямо на Ларса, чей шлем с плюмажем выдавал в нем командира.
  
  - Бронзовые собаки! - проревел галл на ломаном, искаженном грубым акцентом этрусском языке. Голос его рокотал, перекрывая стоны раненых. - Кто смелый? Кто пойдет к Даговесу? Или вы только толпой прячетесь за медью?!
  
  В рядах фаланги повисла тяжелая пауза. Ларс знал, что это дешевая варварская уловка. Вся суть военного искусства Двенадцати городов заключалась в подчинении личного эго единому механизму фаланги. Выходить на поединок означало уподобиться этим дикарям, отринуть дисциплину ради тщеславия. Но он также чувствовал, как сотни глаз его солдат устремились на него. Если он промолчит, семя сомнения упадет в их души. Варвары живут символами; чтобы сломать их окончательно, нужно уничтожить их самого страшного идола.
  
  Ларс молча шагнул вперед, раздвигая сомкнутые щиты своих воинов. Он не стал ничего кричать в ответ. Он просто вышел на пропитанную кровью землю, перешагивая через трупы, тяжело ступая в своих бронзовых поножах. Галл оскалился в безумной улыбке и бросился на него, занося свой тяжелый меч для сокрушительного удара, способного разрубить человека пополам.
  
  Ларс не стал блокировать этот удар. Он знал, что мощь варвара сомнет его щит и сломает ему руку. Вместо этого он сделал резкий, скользящий шаг влево, пропуская лезвие в считанных дюймах от своего плеча. Меч галла с воем рассек воздух и глубоко вонзился в землю. Варвар по инерции подался вперед, открывая незащищенный бок. Этого мгновения Ларсу хватило. С холодным расчетом мясника он всадил свой гладиус снизу вверх, прямо под ребра исполина, пробивая легкое и доставая до сердца. Галл захрипел, выронив оружие, его глаза расширились от удивления. Ларс провернул клинок в ране и резким ударом ноги в живот отбросил бьющееся в агонии тело от себя.
  
  Смерть Даговеса стала последней каплей. Первобытный дух кельтов был сломлен. Увидев, как их непобедимый вождь корчится в пыли, орда издала коллективный вопль отчаяния. Кто-то бросил щит, кто-то побежал. Через мгновение вся огромная масса варваров развернулась и бросилась к лесу, давя друг друга в панике. Этрусская кавалерия, дождавшись приказа, сорвалась с места, устремившись вдогонку, чтобы превратить отступление в резню. Ларс Апунас стоял среди мертвых, тяжело опираясь на окровавленный меч. Дыхание Мантуса сегодня обошло его стороной, но он знал: древние боги никогда не насыщаются вдоволь.
  
   []
  
  
  
  

Глава 1. Священная роща

  
  Священная роща Фанум Вольтумна, сокрытая в густых лесах близ Велузны, встретила победоносную армию запахом благовоний, жареного мяса и прохладной тенью вековых дубов. Это было сердце Этрурии, место, где раз в год собирались правители Двенадцати городов, чтобы принести жертвы богам подземного мира и небес. Сейчас лужайки вокруг древнего храма пестрели тысячами раскинутых шатров, а воздух гудел от торжествующих криков. Ларс Апунас въехал в лагерь на черном жеребце, покрытом пеной и пылью. На его доспехах запеклась чужая кровь, но именно она служила лучшим украшением в глазах встречавших его аристократов.
  
  Лукумоны и посланники союзных полисов ждали его у главного алтаря, восседая на курульных креслах из слоновой кости. Укутанные в льняные тоги с широкими пурпурными каймами, увешанные тяжелыми золотыми фибулами и амулетами-буллами, они напоминали Ларсу раскормленных храмовых змей. Когда он спешился, правители поднялись, источая ароматы мирры и сладкого вина. Лились паточные речи, сверкали кубки, наперебой звучали хвалы его тактическому гению и благословениям Мантуса. Ларс принимал чаши, кивал, обнажал зубы в безупречной, вежливой улыбке, но за этой непроницаемой маской кипела холодная, вязкая ненависть.
  
  Сегодня они чествовали его, потому что страх перед галльскими мечами заставил их забыть о гордыне и объединить войска. Но он прекрасно знал: завтра, когда угроза минует, эта грозная армия перестанет существовать. Этруски вновь разбредутся за крепостные стены своих независимых городов и с упоением вернутся к любимому занятию - мелким дрязгам, торговым спорам и ядовитым интригам друг против друга. И пока они грызутся за пошлины на олово и медь, греки на юге и варвары на севере все смелее пробуют их границы на прочность. Гегемония древнего народа трещала по швам из-за их ничтожества. Если бы только Дюжина городов стала единым царством, скованным волей одного владыки... Жестокой, непререкаемой волей. Ларс позволил этой мысли на мгновение вспыхнуть в разуме и тут же безжалостно ее погасил. Подобные мечты были сродни государственной измене. На этом этапе даже намек на узурпацию означал бы кинжал в спину от наемного убийцы или яд в вине. Единое государство требовало многолетней, ювелирной подготовки. Поспешность погубит все.
  
  Он заставил себя отбросить тяжелые думы, когда сквозь толпу разряженных вельмож к нему шагнула Велия. Его молодая жена выделялась среди придворных: в ее движениях не было ленивой томности, а в темных глазах горел острый, хищный ум. На ней был легкий хитон шафранового цвета, подчеркивающий каждый изгиб ее стройного тела, а волосы скрепляла золотая заколка в виде скорпиона. Она подошла вплотную, не обращая внимания на грязь и кровь, покрывавшие его броню, и положила ладонь на нагрудник с ликом Горгоны. В ее взгляде читался откровенный, жгучий голод женщины, дождавшейся своего мужчину с бойни. Ларс коротко извинился перед лукумонами, сославшись на усталость и раны, и, взяв жену за руку, увел ее прочь от шумной толпы.
  
  В полумраке его просторного командирского шатра, среди разбросанных шкур и сундуков с оружием, не было места для слов. Как только тяжелый полог опустился, отрезая их от внешнего мира, Велия сама потянулась к ремням его кирасы. Запах запекшейся крови и мужского пота смешался с тонким ароматом жасмина, исходившим от ее кожи. Ларс отшвырнул тяжелую бронзу в угол, грубо притянул жену к себе, сминая тонкий шелк хитона. В их близости не было утонченной дворцовой нежности - это была дикая, животная страсть, выплеск адреналина, который еще бурлил в его венах после резни на берегах Падуса. Он брал ее с той же яростной первобытной силой, с какой недавно держал строй против варваров, а Велия отвечала ему, впиваясь ногтями в его покрытую свежими шрамами спину, задыхаясь от стонов и жара, охватившего их тела на брошенных медвежьих шкурах.
  
  Позже, когда дыхание выровнялось, а по шатру поплыли густые вечерние тени, они лежали рядом. Велия, обнаженная и расслабленная, водила кончиком пальца по глубокому рубцу на плече мужа.
  
  - Что мы будем делать теперь? - тихо спросила она, нарушив тишину. - Война окончена.
  
  Ларс усмехнулся, глядя в темный шелк потолка.
  
  - Только не возвращаться в наше поместье в Тархуне. Меня тошнит от одной мысли о том, чтобы сидеть там в тишине. Что мне там делать? Считать козлят на склонах и смотреть, как растет виноград?
  
  - Твоему управляющему не помешал бы надзор, - лукаво заметила Велия, приподнявшись на локте.
  
  - У меня отличный управляющий, - Ларс коротко рассмеялся. - Он ворует так мало и так изящно, что я готов ему приплачивать за мастерство. Нет, без нас он точно не разорит хозяйство. Мне нужно настоящее дело, Велия. Иначе я начну бросаться на людей.
  
  Жена задумчиво прикусила нижнюю губу, ее глаза блеснули в полумраке.
  
  - Тогда, может быть, поедем в Рим?
  
  Ларс скосил на нее глаза.
  
  - В Рим?
  
  - Да. Моя родня давно приглашала нас погостить. Это далеко от великих городов, в стороне от этих пышных лукумонов и их интриг, которые ты так ненавидишь. Простой, грубый город на Тибре. Тебе пойдет на пользу смена обстановки.
  
  Брови Ларса сошлись на переносице. Упоминание этого города царапнуло его гордость.
  
  - Римляне клялись прислать две когорты пехоты к началу кампании, - мрачно произнес он. - Их царь дал слово. Но на берегах Падуса я не видел ни одного римского щита. Они не пришли.
  
  Велия невозмутимо пожала плечами, ее губы тронула легкая, почти змеиная улыбка.
  
  - Ну вот, - мурлыкнула она, проводя ладонью по его груди. - Заодно и спросишь у них, глядя прямо в глаза, почему они не пришли.
  
  Ларс посмотрел на лицо жены, и мрачное выражение на его лице медленно сменилось хищным оскалом. В этой идее крылась холодная, жестокая ирония, которая пришлась ему по вкусу. Визит вежливости, за которым скрывается допрос с пристрастием.
  
  - Решено, - произнес он, перехватывая ее руку и целуя запястье. - Завтра мы отправляемся в Рим.
  
  

Глава 2. Провинциальные нравы

  
  Спустя неделю пути по выжженным солнцем дорогам Кампаньи, долина Тибра встретила их густым, влажным воздухом. Рим шестого века этрусской эры вырастал из холмов не как сияющая мрамором столица, а как суровый, приземистый зверь, ощетинившийся частоколами и свежей каменной кладкой. Ларс Апунас не был здесь много лет, и то, что он видел сейчас, вызывало в нем сложное, царапающее гордость чувство. Город менялся. Земляные валы были укреплены туфом, а на деревянных надвратных башнях стояла стража - неподвижная, молчаливая, внимательно сканирующая горизонт. За городской чертой, на Марсовом поле, Ларс заметил тренирующиеся отряды. Сотни молодых парней, покрытых потом и дорожной пылью, слаженно отрабатывали удары тяжелыми деревянными мечами по вкопанным столбам. На трактах им то и дело попадались вооруженные конные разъезды, жестко проверявшие повозки купцов и отпугивавшие разбойников. Как полководец, чья жизнь зависела от дисциплины, Ларс не мог не восхититься этой суровой, лишенной всякого изящества военной машиной. Местные воины - они называли себя "милитами", ополчением, но двигались как профессионалы - явно готовились к чему-то большему, чем защита стад.
  
  Но как этруск, как аристократ Двенадцати городов, Ларс смотрел на это с нарастающей, холодной тревогой. Рим был всего лишь вассалом, буферной зоной. Здесь, в тесноте кривых улиц, варилась опасная, гремучая смесь из коренных латинов, суровых горцев-сабинов и этрусской знати, которая и держала власть. На Капитолии сидел царь из древнего этрусского рода Тарквиниев, но этот город подчинялся ему не из благоговения перед кровью, а из прагматичной выгоды. И эти вассалы становились слишком своенравными. Ларс смотрел на мускулистые спины тренирующихся копейщиков и думал о том, что вчера эти люди не пришли на берега Падуса, хотя клялись прислать две когорты. Их отсутствие могло стоить Этрурии армии. Что они сделают завтра? Куда они повернут эти новые, выкованные по этрусскому образцу мечи, когда почувствуют свою силу?
  
  Его размышления прервались, когда они въехали в квартал знати. У ворот просторного, но напрочь лишенного привычной для Тархуны барочной роскоши дома их уже ждали. Навстречу Велии бросилась ее старшая сестра, Тития. Женщины обнялись с визгом, присущим скорее простолюдинкам, чем дочерям лукумонов. Тития была замужем за Авлом, одним из влиятельных местных патрициев, который сейчас находился на инспекции городских стен и должен был вернуться лишь к ужину. Дом оказался шумным, пахнущим жареным чесноком, оливковым маслом и детским криком - под ногами путались четверо крепких, загорелых мальчишек. Ларс машинально потрепал по голове старшего, почувствовав короткий, болезненный укол где-то под ребрами. Вся его жизнь состояла из походов, крови и перерезанных глоток; его семя оседало на шкурах походных шатров, а не в утробе жены. Времени на то, чтобы оставить наследника, у него просто не было, и этот чужой, пульсирующий жизнью дом лишний раз напоминал ему о собственной смертности.
  
  Увидев, как муж мрачнеет, Велия переглянулась с сестрой, и Тития, хлопнув в ладоши, приказала рабам готовить воду. Огромных общественных терм с мозаиками и сложной системой подогрева полов, как на юге, в Риме еще не строили - это был грубый город, не терпевший излишеств. Но в доме Авла имелась своя просторная бальнея, выложенная темным камнем, с глубоким бассейном, куда рабы непрерывно лили горячую воду из медных котлов. Местные нравы были простыми, почти первобытными, лишенными утонченного придворного стыда, поэтому в теплую, парящую полутьму купальни они спустились втроем.
  
  Ларс погрузился в горячую воду, чувствуя, как она вымывает из мышц дорожную ломоту, и сквозь густой пар наблюдал за женщинами. Они сидели на каменной скамье, втирая друг другу в плечи благовонные масла. Ларс невольно поймал себя на циничном, сугубо мужском сравнении. Велия была подобна дорогому клинку - худая, гибкая, с острыми ключицами и маленькой, упругой грудью; в ней чувствовалась хищная, ядовитая грация. Тития же, родившая четверых, раздалась в бедрах, ее живот стал мягким, а грудь тяжелой, но в этой зрелой, пышной телесности была своя первобытная, темная притягательность, пахнущая молоком и потом. Ларс медленно провел мокрой ладонью по лицу, скрывая кривую усмешку. Если бы Велия могла читать его мысли в этот момент, она бы без колебаний перерезала ему горло его же бритвой, и никакая кровь Двенадцати городов ее бы не остановила.
  
  Ближе к вечеру, когда тени удлинились, а в атриуме зажгли масляные светильники, семья собралась за грубым, дубовым столом. Вернулся Авл - тяжеловесный, пропахший кожей и железом человек с цепким взглядом, который приветствовал Ларса крепким рукопожатием воина, а не поцелуем придворного. Рабы только начали разносить жареную свинину и терпкое, неразбавленное сабинское вино, когда у ворот послышался шум, стук копыт и бряцание оружия. Авл ничуть не удивился, лишь удовлетворенно хмыкнул и кивнул жене. В атриум, откинув край простого шерстяного плаща, вошел немолодой, жилистый мужчина с обветренным лицом, в сопровождении всего пары телохранителей. На его пальце тускло блеснул массивный золотой перстень с печатью. Ларс замер, держа кубок на полпути к губам. Это был сам царь Рима. Владыка города, способного выставить тысячи копий, запросто зашел поужинать к одному из своих командиров, услышав, что к тому приехали знатные гости с севера. Ларс Апунас медленно опустил кубок на стол. Вот уж действительно, простая, немытая провинция, где цари ходят по улицам без свиты, а за столом не знают о ядах.
  
  

* * * * *

  
  Ларс Апунас поднялся навстречу вошедшему, плавно и без малейшей тени удивления на бесстрастном лице. Он склонил голову ровно настолько, насколько подобало аристократу Двенадцати городов перед царем вассального Рима - с вежливым, холодным почтением, за которым скрывалась многовековая надменность его народа. Царь, чье обветренное лицо больше подошло бы центуриону, чем монарху, ответил широким жестом, приветствуя уважаемого гостя в своем городе. В его голосе не было дворцовой фальши, лишь усталая хрипотца человека, привыкшего отдавать приказы на ветру.
  
  Хозяин дома, Авл, указал на главное место за грубым дубовым столом. Начался ужин. Разговор потек легко и непринужденно - обсуждали виды на урожай, цены на кампанское вино и погоду, которая в этом году была особенно безжалостна к пастбищам. Но напряжение, незримо висевшее под закопченными балками атриума, никуда не исчезло. Чуть позже Тития, обменявшись с мужем коротким, почти незаметным взглядом, мягко коснулась плеча сестры. Под благовидным предлогом - проверить, уснули ли непоседливые мальчишки, и распорядиться насчет десерта - она увела Велию на женскую половину дома. Тяжелый шерстяной занавес опустился за ними, отсекая лишние уши. Мужчины остались одни.
  
  Царь отпил неразбавленного вина из глиняного кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и начал издалека. Он поинтересовался, как Ларсу, привыкшему к утонченной архитектуре Ватлуны и Тархуны, нравится этот суровый город на семи холмах. Ларс ответил с идеальной дипломатической вежливостью, но не кривя душой: он как солдат высоко оценил свежую каменную кладку стен, жесткий порядок на дорогах, очищенных от разбойников, и выучку местных легионеров, чьи тренировки он наблюдал за воротами.
  
  - Крепкий щит на южных рубежах Этрурии, - подытожил Ларс, глядя царю в глаза.
  
  Царь криво усмехнулся.
  
  - До нас дошли вести с севера, - произнес он, перекатывая кубок в узловатых пальцах. - Говорят, воды Падуса стали красными от крови кельтов. Это великая победа, Ларс Апунас. Твое имя теперь звучит на каждом форуме.
  
  - Тем более жаль, - голос Ларса стал тихим, но резал, как обсидиановый нож, - что ваших копий не было рядом с нами, чтобы разделить эту славу. И этот триумф.
  
  Повисла тяжелая, густая пауза, в которой было слышно лишь потрескивание масла в светильниках. Царь не отвел взгляда. Когда он заговорил, в его словах прозвучала неприкрытая горечь:
  
  - Если бы я отправил свои легионы на север, Ларс, по возвращении я бы нашел городские ворота запертыми. Я сижу здесь, на Капитолии, как на жерле извергающегося вулкана. Мои подданные - латины, сабины, патриции, плебеи - больше не хотят умирать за интересы Двенадцати городов. Они смотрят на север и видят лишь высокомерных господ, требующих крови. Они верят, что их ждет собственное великое будущее. И собственное царство.
  
  Авл, до этого хранивший молчание, дипломатично кашлянул:
  
  - Полагаю, мой царь, каждый уважающий себя народ Ойкумены мечтает о великом будущем и господстве над соседями. Такова природа людей.
  
  Ларс задумчиво кивнул, соглашаясь со словами Авла, и в этот момент его словно ударило молнией. Мысль, вспыхнувшая в сознании, была настолько опасной и грандиозной, что он тут же загнал ее глубоко внутрь, боясь, что она отразится на его лице. Ответ на вопрос, мучивший его долгие месяцы, лежал прямо перед ним, на этой грязной границе этрусского мира. Единая, могучая империя... Ни один из Двенадцати городов никогда не склонит голову перед другим. Они утопят Этрурию в крови, но не признают гегемонию соседей. Но что, если империю скует железом тринадцатый город? Что, если этот дикий, голодный, растущий как на дрожжах Рим станет тем самым мечом, который разрубит узел их вечных распрей?
  
  - Я, пожалуй, задержусь здесь ненадолго, - как бы между прочим бросил Ларс, делая глоток вина. - Хочу лучше узнать этот город.
  
  Царь издал короткий, сухой смешок, в котором звучала обреченность.
  
  - Гости в Риме сколько пожелаешь, полководец. Заодно спланируешь, как будешь осаждать эти самые стены и подавлять восстание римлян, когда оно вспыхнет.
  
  Ларс чуть приподнял брови:
  
  - Все действительно так плохо? Мятежные помыслы зашли так далеко?
  
  - Не сегодня, - покачал головой царь, - и не завтра. Может, даже не через десять лет. Но рано или поздно этот нарыв лопнет. Вопрос лишь в том, кто будет держать скальпель.
  
  "А может, мне того и надо?" - холодно подумал Ларс, глядя на темные остатки вина на дне кубка.
  
  В последующие несколько дней Ларс Апунас методично и целенаправленно изучал Рим. Он бродил по кривым, мощенным туфом улицам, вслушивался в многоязычный говор на рынках, присматривался к тому, как торговцы и ремесленники смотрят на проходящих мимо этрусских аристократов. Он снова и снова возвращался к городским укреплениям, оценивая их уязвимые места, и часами наблюдал за тренировками фаланги на Марсовом поле. Это была грубая, неотесанная сила, но в ней пульсировала первобытная жажда жизни, которой давно лишились пресыщенные столицы севера. Да, Рим определенно заслуживал самого пристального внимания. Но торопиться было нельзя. Любая искра сейчас могла сжечь его собственные замыслы дотла.
  
  Он вернулся в дом Авла, когда солнце уже начало клониться к закату, раскрашивая небо над Тибром в цвет свежей крови. В атриуме его ждал сюрприз. На каменном столе лежал свернутый трубочкой пергамент, перевязанный шелковой нитью и скрепленный тяжелой восковой печатью с гербом верховного лукумона.
  
  Ларс сломал печать и развернул послание. Текст был написан витиеватым, до тошноты вежливым слогом придворных писарей. Это выглядело как щедрое предложение, но между строк отчетливо читался приказ, не терпящий возражений. Письмо начиналось со слов: "Вы так поспешно и незаметно покинули священный форум после своего законного триумфа, Ларс Апунас, что мы были вынуждены послать гонца, дабы сообщить вам радостную весть..."
  
  Пробежав глазами по строкам, Ларс сжал челюсти так, что скрипнули зубы, скомкал пергамент и в ярости швырнул его в стену. Комок с сухим стуком отскочил от камня и упал на мозаичный пол.
  
  В комнату неслышно вошла Велия. Она посмотрела на скомканное письмо, затем на побелевшее от гнева лицо мужа.
  
  - Что случилось? - тихо спросила она.
  
  Ларс ответил не сразу. Его мозг лихорадочно просчитывал варианты. Неужели они что-то подозревают? Неужели кто-то из его доверенных людей проговорился о его амбициях? Или это просто инстинкт старых пауков, стремящихся убрать подальше слишком популярного в войсках генерала? В данный момент оставалось только догадываться.
  
  - Совет Двенадцати нашел для великого полководца новую почетную миссию, - произнес он вслух, и каждое слово сочилось ядом. - На другой границе нашего прекрасного мира. На Корсике. Тамошних этрусских колонистов слишком сильно теснят греки-фокейцы, и лукумоны решили, что никто, кроме меня, не сможет возглавить оборону и спасти наши торговые пути.
  
  Велия подошла ближе, ее глаза сузились.
  
  - Тебя отправляют в ссылку.
  
  - Разумеется, - Ларс горько усмехнулся и потер переносицу. - Они пытаются избавиться от меня. Отправить за море, где греческие пираты, штормы или лихорадка сделают то, на что не хватило смелости у галлов. Мы пытались сбежать от дворцовых интриг, моя дорогая, но они настигли нас и здесь.
  
  Он замолчал, глядя на лежащий на полу пергамент. Ярость медленно отступала, оставляя место холодному, расчетливому разуму. Корсика. Остров лесов, диких племен и жестокой морской войны с эллинами. Далеко от Этрурии. Далеко от контроля лукумонов. У него будет свой флот, свои наемники и абсолютная власть наместника в условиях осады. Губы Ларса дрогнули в мрачной, почти хищной усмешке.
  
  А почему бы и нет?
  
  Боги любят шутить с судьбами смертных. Может статься, что на Корсике, как и в Риме, найдется что-то весьма интересное и полезное для его долгосрочных планов. В конце концов, чтобы выковать меч, нужен не только металл, но и огонь.
  
  Ларс повернулся к жене, его глаза снова были ясными и жесткими.
  
  - Пойду поговорю с царем, - бросил он, направляясь к выходу из атриума. - Нужно узнать, где здесь можно нанять надежный корабль до Корсики.
  
  

Глава 3. Морской волк

  
  Покои римского царя на Капитолии разительно отличались от дворцов этрусских лукумонов. Здесь не было фресок с изображением пиршеств и загробных игрищ, не пахло миррой и сандалом. Резиденция владыки Рима дышала суровой простотой: мощные балки из темного дуба, тяжелые терракотовые рельефы, шкуры волков и медные жаровни, в которых тлели угли. Когда Ларс Апунас вошел, царь стоял у узкого окна, вглядываясь в изгиб Тибра. Выслушав просьбу полководца о корабле до Корсики, он не стал отговаривать гостя. Лишь усмехнулся в седеющую бороду и посоветовал немного подождать. "Обычная купеческая лоханка не довезет тебя до Корсики живым, Ларс, - произнес царь, не оборачиваясь. - Море сейчас кишит пиратами. Но скоро сюда прибудет идеальный корабль для твоей миссии. Имей терпение". Имени капитана или порта приписки он не назвал, оставив Ларса в легком раздражении от этой театральной таинственности.
  
  Впрочем, полководец не терял времени даром. Пока тянулись дни ожидания, он продолжал изучать Рим, словно хирург, препарирующий мускулатуру зверя. Во время одной из поездок на Марсово поле Ларс свел знакомство с молодым римским центурионом по имени Маний Валерий. Римлянин, уступавший Ларсу в возрасте всего на несколько лет, смотрел на прославленного этрусского генерала со смесью жгучего любопытства и нескрываемого уважения. Маний был из тех, чьи предки пахали землю с мечом на поясе; он обладал тяжелой, бычьей грацией и цепким умом. За кубком дешевого вина в тени тренировочных навесов он жадно расспрашивал Ларса о битве при Падусе, о том, как держать строй фаланги под напором безумных кельтов, о слабостях длинных варварских клинков. Ларс отвечал подробно, делясь опытом. Глядя в горящие глаза молодого офицера, он понимал, что перед ним сидит потенциальный мятежник, тот самый человек, который однажды поведет эти легионы на штурм этрусских городов. Но пока их интересы не пересекались, Ларсу нечего было скрывать. Наоборот, он приручал этого волка, прикармливая его знаниями.
  
  Прошло несколько недель, прежде чем в дом Авла прибыл царский гонец с приглашением. Направляясь к Капитолию, Ларс обратил внимание на то, как преобразился город. Рим гудел, словно растревоженный улей. На Бычьем форуме и вдоль речных причалов царило невиданное оживление: грузчики тащили тяжелые тюки, пахло незнакомыми пряностями, кедровой смолой и солоноватой кровью свежепойманной морской рыбы. Толпа зевак с открытыми ртами разглядывала разложенные на прилавках яркие ткани, выкрашенные в недоступный местным ткачам глубокий пурпур.
  
  Причина этого переполоха ждала Ларса в царских покоях. Рядом с владыкой Рима сидел человек, при виде которого Ларс невольно положил ладонь на рукоять кинжала. Этрурия торговала с Карфагеном, и Ларс не раз видел пунийских купцов - тучных, обвешанных золотом любителей сладкой жизни. Но этот муж был из другого теста. Худой, как лезвие, с задубленной ветрами и солью кожей, черной жесткой бородой и шрамом, пересекавшим левую щеку от виска до подбородка. На нем был простой льняной панцирь с бронзовой чешуей, наброшенный поверх дорогой пурпурной туники. Это был морской волк, хищник. Царь представил его как Магона, капитана карфагенского судна, бросившего якорь в Остии. Их связывали давние узы гостеприимства, священные как для пунийцев, так и для италиков.
  
  Магон охотно откликнулся на просьбу царя взять на борт этрусского полководца.
  
  - Корсика? - карфагенянин оскалился, обнажив крепкие белые зубы. - Мне по пути, лукумон. Я иду на юг, к Сардинии. Высажу тебя в вашей колонии, если, конечно, греки ее еще не сожгли.
  
  При упоминании эллинов лицо Магона исказилось от презрения.
  
  - Они расползаются, как чума, - сплюнул он на каменный пол. - Эти пожиратели маслин решили, что Великое море принадлежит только им. Они строят свои полисы на наших берегах, топят наши торговые суда и смеют называть нас, сынов Тира, варварами! Они пасли коз в своих горах, когда наши предки воздвигали стены великих городов и прокладывали пути к оловянным островам.
  
  Ларс слушал его гневную тираду с холодным вниманием. Враг моего врага - всегда полезный инструмент.
  
  - Кстати, - карфагенянин прищурился, глядя на Ларса своими черными, как маслины, глазами, - мой царственный друг рассказывал о твоей великой резне на севере. О галлах. Ты знаешь, кто вложил мечи в руки этих дикарей и указал им путь через горы?
  
  Ларс нахмурился.
  
  - Жадность и голод.
  
  - Золото, - поправил его Магон. - Золото Массалии. Греки заплатили кельтским вождям, чтобы те ударили по Этрурии с суши. Им нужно было отвлечь ваши города от моря, чтобы фокейцы могли спокойно закрепиться на Корсике.
  
  Ларс замер. В груди разлился холод. Это имело слишком много смысла, чтобы быть просто пунийской выдумкой. Этруски увязли в сухопутной войне, тратя ресурсы и кровь, пока эллины безнаказанно резали их торговые пути на западе.
  
  - Интересно, - медленно произнес Ларс, ни единым мускулом не выдав бушевавшей внутри ярости. - А мы и не подозревали о такой сложной игре.
  
  Он не был уверен, можно ли доверять карфагенянину до конца, но звучало это пугающе правдоподобно.
  
  Договорились быстро. Магон сообщил, что отплывает через пару дней, как только распродаст товар и загрузит свежие припасы. Уже прощаясь, капитан хитро прищурился и извлек из складок плаща изящный флакон из резного финикийского стекла, наполненный густым, дурманящим ароматом мирры и лотоса.
  
  - Я выбросил на ваш рынок много диковинок, полководец, - сказал он. - Возьми это для своей супруги. Знак уважения к воину.
  
  Но Ларс, помня о гордости Двенадцати городов, покачал головой. Он отстегнул от пояса увесистый кошель с серебром и бросил его на стол.
  
  - Этруски не берут подачек от тех, с кем не делили кровь, - ровным голосом произнес он. - Я покупаю это.
  
  Магон ничуть не оскорбился. Он сгреб серебро с довольной ухмылкой торговца, который уважает силу и честную сделку.
  
  Вечером Ларс принес подарок в дом Авла. Велия, уставшая от грубого римского быта, пришла в полный восторг. Финикийское стекло и аромат восточных благовоний напомнили ей о роскоши родной Ватлуны. В ту ночь, когда дом погрузился в сон, они снова занимались любовью, но в этот раз все было иначе. В их прикосновениях не было той яростной, животной жажды, что кипела в походном шатре после битвы. Ларс был нежен, словно внезапно осознал хрупкость этой ядовитой, грациозной женщины, делившей с ним изгнание.
  
  А наутро Велия не смогла подняться с ложа. Ее лицо побледнело, и она с трудом сдерживала приступы тошноты. Ларс стоял над ней, хмурясь и не понимая, в чем дело, подозревая то ли местную лихорадку, то ли несвежую рыбу за вчерашним ужином. Вошедшая на женскую половину Тития сперва испуганно ахнула, но, осмотрев сестру и задав пару вопросов, вдруг разразилась громким, раскатистым смехом.
  
  - Поздравляю! - вытирая выступившие слезы, заявила она.
  
  - С чем? - хором, в полном шоке спросили супруги.
  
  - Ты беременна, дурочка, - Тития ласково щелкнула Велию по носу. - Боги наконец-то послали вам семя, которое пустило корни.
  
  Новость обрушилась на Ларса тяжестью бронзового щита. Его мир, расчерченный на линии фронта и политические интриги, внезапно дал трещину. Решение созрело мгновенно.
  
  - Я плыву один, - отрезал Ларс, пресекая любые возражения жены. - Корсика - это дикий остров, осажденный греками. Там сейчас не место для женщины, носящей моего наследника. Ты останешься здесь, в доме Титии и Авла. Когда я очищу колонию от эллинов и построю надежные стены, я пришлю за тобой корабль.
  
  Велия плакала от ярости и бессилия, но спорить с каменным выражением его лица было бесполезно.
  
  Перед самым отъездом к Ларсу неожиданно явился молодой центурион Маний Валерий. В походных доспехах, с мешком за плечами, он коротко заявил, что хочет плыть с ним.
  
  - Я хочу посмотреть мир, Ларс Апунас, - твердо сказал римлянин. - Хочу увидеть, как ведут войну другие народы, на море и на суше.
  
  Ларс окинул его оценивающим взглядом. Крепкий клинок в чужой стране никогда не бывает лишним, а преданность этого юноши может сыграть ему на руку в будущем. Он кивнул, разрешая следовать за собой.
  
  На следующее утро они прибыли в Остию - недавно заложенную, полупустую гавань в устье Тибра, где деревянные причалы еще пахли свежей сосной и смолой. То, что стояло у главного пирса, заставило Ларса и Мания остановиться в немом восхищении. Карфагенский корабль был настоящим левиафаном, пугающим гибридом тяжелого торгового судна и стремительного боевого корабля. Черные, просмоленные борта возвышались над водой, как стены крепости. На изогнутом носу были намалеваны огромные, гипнотические глаза, отпугивающие злых духов моря, а прямо под ними из воды хищно торчал окованный бронзой таран. Это был монстр, созданный для того, чтобы пожирать чужие судьбы.
  
  Ларс глубоко вдохнул соленый ветер, чувствуя, как в крови просыпается давно забытый азарт. Он молча шагнул на скрипящие сходни, уводящие на борт. Римлянин последовал за ним. Спустя час тяжелые весла вспенили мутную воду Тибра, и черный корабль, развернувшись, вышел в бескрайнее, слепящее синевой Великое море.
  
  

Глава 4. Шакалы Тирренского моря

  
  Тирренское море раскинулось под летним солнцем, как бескрайний щит из полированного лазурита. Погода благоволила путешественникам: ровный, теплый бриз надувал огромный квадратный парус, выкрашенный в цвет запекшейся крови, а волны лишь лениво лизали просмоленные черные борта. Карфагенский корабль, носивший гордое имя "Клык Баала", с пугающей грацией резал воду, устремляясь к Корсике. Для Ларса Апунаса, привыкшего к твердой земле и пыли маршевых дорог, жизнь на корабле казалась погружением в чрево огромного, слаженно дышащего зверя. Внутри судна царил полумрак, густо замешанный на запахах раскаленной сосновой смолы, чеснока, немытых тел и пряностей, плотно уложенных в пузатые амфоры на дне трюма. Гребцы Магона не были рабами, прикованными к скамьям; это были суровые, жилистые наемники из Ливии и Балеарских островов, работавшие веслами под монотонный, гипнотический ритм барабана. Их быт был спартанским: спали они прямо на палубе, завернувшись в плащи, а ели жесткие ячменные лепешки, размоченные в оливковом масле, заедая их соленой рыбой и запивая терпким вином, щедро разбавленным водой и уксусом, чтобы не скисло на жаре.
  
  Ближе к полудню, когда солнце начинало нещадно палить, на корме растягивали льняной навес. Именно здесь, спасаясь от зноя, проводили время Ларс, молодой римлянин Маний и капитан Магон. Первоначальная настороженность быстро уступила место грубому мужскому братству - тому особому сорту товарищества, которое возникает только между людьми, привыкшими убивать. Передавая по кругу кожаный мех с неразбавленным кампанским вином, они травили солдатские байки. Магон, сверкая белыми зубами в обрамлении черной бороды, со смехом рассказывал, как однажды на побережье Иберии его команда выменяла у дикарей сундук золотого песка на бочонок прокисшего пива и стеклянные бусы, а потом три дня отбивалась от них веслами, когда те распробовали пойло. Маний в ответ вспоминал, как во время вылазки в горы сабинов его центурия случайно забрела в священную пещеру, и им пришлось пробивать себе путь сквозь толпу голых, обмазанных золой жрецов, вооруженных только каменными ножами. Ларс, слушая их, лишь криво усмехался и вставлял мрачные, циничные комментарии о том, что боги всегда на стороне тех, у кого бронза толще, а не вера крепче. Под тенью навеса звучал хриплый смех, звенело оружие, которое они лениво полировали кусками кожи, и казалось, что война осталась где-то далеко за горизонтом.
  
  Мир раскололся на части на четвертый день пути, когда солнце начало крениться к западу. С вершины мачты донесся гортанный крик впередсмотрящего, и Магон, оборвав на полуслове очередную шутку, вскочил на ноги, вглядываясь в морскую даль.
  
  - Собаки Ионии, - зло сплюнул карфагенянин, и его лицо мгновенно превратилось в маску хищника. - Фокейцы. Идут на перехват.
  
  Ларс проследил за его взглядом и увидел два изящных, стремительных силуэта. Греческие пентеконтеры - узкие боевые корабли с пятьюдесятью веслами каждый - вынырнули из-за мыса далекого островка. Они двигались расходящимся клином, намереваясь взять тяжелого "Клыка Баала" в клещи. На их носах угрожающе таращились нарисованные глаза, а ниже хищно поблескивали над водой бронзовые трезубцы таранов.
  
  Лень и расслабленность на карфагенском судне испарились в одно мгновение. Ритм барабана сорвался на бешеный, рваный бой. Магон выкрикивал короткие, хлесткие команды на пунийском. Матросы молниеносно свернули парус, чтобы он не загорелся от зажженных стрел, и бросились к оружейным сундукам. Ларс и Маний переглянулись. Никто из них не собирался отсиживаться в трюме в роли бесполезного багажа. Этруск быстро затянул ремни своей черненой анатомической кирасы, проверил, легко ли выходит из ножен гладиус, и взял в левую руку тяжелый щит. Маний уже стоял рядом, сжимая большой овальный скутум и тяжелое копье, его ноздри раздувались от прилившего в кровь адреналина.
  
  Греки приближались. Их весла работали с устрашающей синхронностью, рассекая воду как лезвия. Магон встал к огромным рулевым веслам на корме, его мускулы вздулись от напряжения. Он начал маневрировать, подставляя врагам то один, то другой борт, не давая им прицелиться для таранного удара. Карфагенский корабль был тяжелее и неповоротливее, но Магон знал свою посудину как собственные пять пальцев.
  
  Когда дистанция сократилась до полета стрелы, воздух наполнился зловещим шипением. Фокейские лучники, выстроившиеся вдоль бортов, дали первый залп.
  
  - Щиты! - рявкнул Ларс, и палуба покрылась сплошной крышей из дерева, меди и воловьей кожи.
  
  Стрелы забарабанили по щитам с сухим, трескучим звуком, впивались в палубу и мачту. Один из балеарских пращников Магона, не успевший пригнуться, с булькающим хрипом осел на доски - оперенная тростинка пробила ему горло. В ответ пунийские стрелки и пращники открыли ответный огонь, метко выбивая греков на палубах пентеконтер. Свинцовые пули с жужжанием дробили кости и проламывали эллинские шлемы.
  
  Сражение перешло в фазу смертельного танца. Греческие корабли попытались зайти с двух сторон, чтобы сломать весла карфагенянам и взять их на абордаж. Ларс приготовился к рубке, встав в первую линию бойцов у фальшборта, его мышцы напряглись, ожидая удара о борт. Но Магон, хищно оскалившись, провернул немыслимый маневр. Он резко сбросил темп гребли по левому борту и приказал навалиться на правый. "Клык Баала" внезапно и неуклюже, словно раненая утка, вильнул в сторону. Левая пентеконтера греков, шедшая на таран, промахнулась, проскользив буквально в нескольких локтях от их кормы.
  
  Ее капитан слишком поздно понял свою ошибку. Промахнувшись, греческий корабль подставил свой уязвимый, незащищенный бок.
  
  - Навались!!! - взревел Магон голосом, перекрывающим шум битвы.
  
  Барабанщик ударил в кожу так сильно, что, казалось, она вот-вот лопнет. Ливийские гребцы вложили всю свою ярость и силу в один синхронный, сокрушительный рывок. Тяжелый карфагенский корабль рванулся вперед. Ларс едва удержался на ногах, ухватившись за такелаж, когда окованный медью таран "Клыка Баала" с чудовищным хрустом впоролся в деревянные ребра греческой пентеконтеры, сминая весла, разрывая обшивку и превращая людей на нижних скамьях в кровавое месиво. Фонтан соленой воды и щепок взмыл в небо вперемешку с истошными криками умирающих.
  
  

* * * * *

  
  Удар был таким чудовищным, что звук ломающегося дерева и сминаемой бронзы заглушил даже истошные вопли людей. Таран "Клыка Баала" глубоко вгрызся во внутренности греческой пентеконтеры, переломав не только весла, но и скамьи гребцов вместе с их телами. Из пробитого борта хлынула вода вперемешку с кровью и обломками. Магон, едва удержавшись на ногах у рулевого весла, тут же истошно заорал на пунийском, приказывая дать задний ход. Если застрять в гибнущем судне, оно утащит их за собой на дно. Барабанщик забил рваный, отчаянный ритм. Тяжелый карфагенский левиафан с натужным скрипом выдернул свой бронзовый рог из раны. Греческий корабль жалобно хрустнул и начал стремительно крениться, зачерпывая воду изувеченным бортом. Море мгновенно наполнилось барахтающимися людьми, обломками мачты и расшитыми плащами.
  
  Но праздновать было рано. Пока первая пентеконтера шла ко дну, второй фокейский корабль, избежавший столкновения, сделал крутой разворот и на полной скорости ударил в правый борт карфагенян. Это не был таранный удар на уничтожение - греки проскользили вдоль борта, с хрустом ломая пунийские весла, и в тот же миг в воздух взвились десятки железных абордажных кошек. Крючья с хищным лязгом впились в фальшборт "Клыка Баала". Веревки натянулись как струны, намертво стягивая два судна вместе.
  
  - К оружию! - рев Магона потонул в боевом кличе эллинов.
  
  Греческие гоплиты, закованные в бронзовые поножи и льняные панцири, усиленные металлическими пластинами, хлынули через борт, как разъяренная стая ос. Лица под глухими коринфскими шлемами превратились в безликие, жуткие маски смерти. Началась слепая, тесная и беспощадная палубная резня, в которой не было места сложным маневрам - только первобытная ярость, сталь и кровь.
  
  Ларс Апунас встретил первых врагов с холодным расчетом профессионального мясника. Он не стал размахиваться: на тесной, раскачивающейся палубе это было самоубийством. Укрывшись за обитым медью щитом, он принял на него тяжелый рубящий удар греческого кописа. Бронза жалобно звякнула, но выдержала. Ларс сделал короткий шаг вперед и вонзил свой гладиус в незащищенное бедро гоплита, чуть выше поножа. Грек взвыл и осел, а этруск, не теряя ни секунды, провернул клинок, рассекая артерию, и тут же ударил кромкой щита в горло следующему врагу. Кровь брызнула ему на лицо, теплая и липкая, заливая глаза, но Ларс лишь зло оскалился.
  
  Рядом с ним, словно сорвавшийся с цепи медведь, бушевал Маний. Римлянин не обращал внимания на изящество. Его огромный овальный скутум работал как стенобитное орудие. Он с разбегу впечатал его в грудь фокейского командира, ломая тому ребра и отбрасывая на мачту, а затем коротким, свирепым ударом копья пробил горло пытавшемуся подняться лучнику. Маний хохотал - страшным, лающим смехом человека, опьяненного запахом смерти и близостью бездны.
  
  Капитан Магон дрался изогнутой фалькатой, разрубая льняные доспехи греков вместе с плотью. Его наемники - ливийцы и балеарцы - работали короткими ножами и топориками, безжалостно добивая упавших, перерезая им глотки и отрубая руки, цеплявшиеся за такелаж. Палуба "Клыка Баала" быстро превратилась в скользкий от крови и кишок каток. Спустя несколько минут напряженной, удушливой мясорубки натиск эллинов захлебнулся. Оставшиеся в живых греки, поняв, что абордаж провалился, попытались отступить на свой корабль, но карфагеняне уже перешли в контратаку. Ларс и Маний первыми запрыгнули на палубу греческой пентеконтеры. Добивание превратилось в методичную работу. Эллины, запертые на собственном судне, сражались до конца, но пощады не просил никто, да ее никто и не собирался давать. Пленных не брали. Раненых без разговоров добивали ударом милосердия в глазницу или просто выбрасывали за борт на корм акулам. Вскоре в трюме второго корабля пробили огромную брешь, и, отрубив абордажные канаты, карфагеняне позволили морю забрать свои жертвы.
  
  Когда битва стихла, над Тирренским морем повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и бульканьем воды, поглощавшей останки греческих кораблей. Ларс тяжело опустился на сундук, вытирая окровавленный клинок о плащ убитого врага. Его дыхание было хриплым, грудь высоко вздымалась под черненой кирасой.
  
  Магон, прихрамывая и зажимая кровоточащую рану на предплечье, обходил свое судно. Лицо карфагенянина было мрачным. Он спустился в трюм, затем осмотрел правый борт, изодранный абордажными крючьями, и изувеченный нос корабля.
  
  - Таран смещен, доски разошлись, - хмуро констатировал капитан, подходя к Ларсу и Манию. - Трюм берет воду. Мои плотники залатают бреши, чтобы мы не пошли на корм рыбам, но идти на Корсику в таком виде - чистое самоубийство. Одно хорошее волнение, и "Клык Баала" развалится на куски.
  
  Магон сплюнул кровавую слюну на палубу и посмотрел этруску в глаза:
  
  - Извините, парни, но рисковать кораблем и товаром я не стану. Мы меняем курс. Пойдем на юг, на Сардинию. Там, в наших владениях, есть надежный док и крепкое дерево. Починимся - а уже оттуда я помогу вам добраться до вашей Корсики. Как и уговаривались.
  
  Ларс медленно провел рукой по мокрым от пота волосам, стирая кровавые разводы с лица. Внутри него не было ни капли разочарования. Корсика была изгнанием, ловушкой лукумонов, в которой ему предстояло гнить и отбиваться от пиратов. Он совершенно туда не торопился. Сардиния - остров, полный диких племен, древних нурагов и карфагенского золота, - сулила куда больше неизвестных переменных. А в хаосе переменных всегда можно найти ключ к власти. Быть может, именно здесь, на перекрестке торговых путей, боги приготовили для него тот самый сюрприз, который изменит расстановку сил в великой игре.
  
  - Делай то, что должен, капитан, - ровно ответил Ларс, пряча гладиус в ножны. - Боги моря сегодня благоволили нам, не будем их злить. Сардиния так Сардиния.
  
  Маний, вытиравший кровь с лица куском оторванного льняного панциря, лишь пожал плечами и широко, плотоядно ухмыльнулся. Ему было абсолютно все равно, куда плыть. Везде были враги, везде можно было испытать прочность своей руки, везде можно было увидеть то, чего не увидишь за частоколом Рима.
  
  Магон удовлетворенно кивнул и, повернувшись к мачте, заорал на своих людей, приказывая ставить парус и поднимать уцелевшие весла. Искалеченный, но победивший черный корабль медленно заложил дугу по покрытой кровавыми пятнами воде и лег на новый курс, устремляясь навстречу скалистым берегам Сардинии.
  
  

Глава 5. Форпост Империи

  
  Искалеченный, но не сломленный "Клык Баала" медленно полз вдоль восточного побережья Сардинии. Для Ларса Апунаса, стоявшего на носу корабля, этот дикий край выглядел ожившим мифом о древних, жестоких богах. Берег ощетинился суровыми, выжженными солнцем скалами, о которые с глухим ревом разбивались свинцовые волны. Дальше, в глубине острова, громоздились мрачные хребты гор, поросшие непроходимыми лесами. Но больше всего этруска поразили странные, циклопические постройки, то и дело выраставшие на вершинах утесов. Это были усеченные конусы из гигантских, грубо обтесанных базальтовых глыб, сложенные без единой капли раствора. Они стояли как безмолвные, слепые стражи забытой эпохи. Магон, заметив взгляд полководца, презрительно сплюнул за борт и пояснил, что это нураги - крепости диких горных племен, которые пунийцы так и не смогли до конца покорить, предпочтя запереть их в горах и торговать с теми, кто спустился на равнины.
  
  К вечеру следующего дня береговая линия смягчилась, и карфагенский корабль вошел в широкие объятия залива, на берегах которого раскинулся Каралис - главная колония и бьющееся сердце пунийского могущества на Сардинии. На входе в глубокую, защищенную от ветров бухту их встретили два патрульных корабля. Остроносые, стремительные биремы со скорпионами на палубах преградили путь, их весла угрожающе замерли над водой. Магон приказал поднять на мачте особый вымпел с вышитой серебром головой лошади. Командиры патруля, разглядев родовой знак торговой корпорации и изувеченный таран "Клыка Баала", обменялись с Магоном гортанными криками на пунийском, после чего биремы плавно расступились, пропуская потрепанного собрата в гавань.
  
  Каралис поражал воображение. Это был не утонченный полис эллинов и не строгий лагерь римлян, а гигантский, пульсирующий муравейник, выстроенный из светлого известняка. Город террасами спускался к морю, слепя глаза белизной плоских крыш. Магон привел своих гостей не в личный особняк, а в массивное, похожее на крепость здание в торговом квартале. Это была фактория - смесь гостиницы, перевалочной базы и складов, принадлежавшая его влиятельному клану. Внутренний двор был заставлен пузатыми амфорами, перетянутыми веревками тюками и кедровыми ящиками. В воздухе стояла густая, одуряющая смесь запахов соленой рыбы, кориандра, мирры и немытой овечьей шерсти. Магон широким жестом выделил этруску и римлянину просторные комнаты на втором этаже, приказал рабам принести гостям вина, чистой воды и свежей одежды, а сам, наскоро переодевшись в чистую тунику, спешно удалился в город - докладывать старейшинам о потере товара и договариваться с верфями о починке корабля.
  
  Не желая сидеть в четырех стенах, Ларс и Маний отправились на улицы Каралиса. Жара уже начала спадать, и город наполнился густой, разноязычной толпой. Архитектура колонии была сугубо прагматичной, но по-восточному колоритной: многоэтажные дома жались друг к другу, образуя узкие, затененные лабиринты улиц, где из каждого окна свисали яркие ковры или сушились сети. Толпа вокруг бурлила. Здесь расхаживали смуглые, надменные пунийцы в тонких льняных одеждах с пурпурной каймой, сопровождаемые вооруженными рабами. Им уступали дорогу коренные сарды - суровые, жилистые горцы в плащах из грубой черной шерсти, многие из которых служили наемниками и щеголяли бронзовыми рогатыми шлемами и круглыми щитами. Встречались и темнокожие ливийские копейщики, и иберы с их характерными изогнутыми фалькатами на поясах.
  
  На рыночной площади царил управляемый хаос. Ларс профессиональным взглядом оценивал богатство города: на прилавках горами лежали слитки серебра из местных рудников, глыбы сверкающей соли, мешки отборной пшеницы, способной прокормить целую армию, а также экзотические товары из самой Африки - слоновая кость, шкуры леопардов и пестрые попугаи в плетеных клетках. Чуть поодаль, на деревянных помостах, продавали живой товар. Обнаженные невольники со всех концов Ойкумены покорно ждали своей участи под оценивающими взглядами купцов.
  
  Блуждая по извилистым улочкам, приятели вышли к кварталу развлечений, который располагался поближе к порту и храму Астарты. Из ярко освещенных дверных проемов несло сладким дымом благовоний и терпким вином. У входа в один из богато украшенных публичных домов, облокотившись на колонны из красного дерева, стояли женщины. Таких не встретишь ни в суровом Риме, ни даже в пресыщенной Ватлуне. Там была высокая, грациозная нубийка с кожей цвета полированного эбенового дерева, одетая лишь в золотые браслеты и набедренную повязку из прозрачного шелка. Рядом с ней, призывно изгибаясь, стояла иберийка с хищными черными глазами и водопадом смоляных волос. Они зазывали прохожих томными голосами, смешивая пунийские слова с ласковым мурлыканьем.
  
  Маний остановился как вкопанный. Его грубое, обветренное лицо расплылось в широкой, плотоядной улыбке. Римлянин не страдал избытком аристократической рефлексии. Хлопнув Ларса по плечу так, что звякнули пластины панциря, он радостно оскалился и, не говоря ни слова, шагнул навстречу иберийке, которая тут же обвила его шею гибкими руками.
  
  Ларс остался стоять на улице. Он был мужчиной из плоти и крови, война и долгое плавание разожгли в нем глухой, первобытный голод. Запах мускуса и сладких духов щекотал ноздри. Но когда нубийка протянула к нему изящную руку с длинными пальцами, перед его внутренним взором внезапно возникло бледное, тонкое лицо Велии. Он вспомнил ее змеиную грацию, ее острый ум и то неожиданное, пугающее известие, которое заставило его отправиться в это плавание в одиночестве. Наследник. Семя Апунасов, зреющее в ее чреве. Это отрезвило его лучше ледяной воды. Его путь лежал не через дешевые портовые бордели, а через политические союзы и кровь империй. Ларс коротко, отрицательно качнул головой и, развернувшись, зашагал обратно к фактории.
  
  Магон вернулся, когда на город уже опустилась душная, бархатная ночь. Капитан выглядел уставшим, но его черные глаза горели азартом. Найдя Ларса на плоской крыше фактории, где тот наслаждался морским бризом, пуниец сел на каменный парапет и налил себе вина.
  
  - Новости расходятся быстро, этруск, - усмехнулся Магон. - Я рассказал старейшинам о нашем столкновении с фокейцами. И о том, кто стоял на моей палубе с мечом в руках. Суффет Каралиса, наместник самого Карфагена на этом острове, желает тебя видеть.
  
  Ларс медленно повернул голову.
  
  - Наместник?
  
  - Именно, - кивнул Магон. - Он умный человек и не упускает возможностей. Говорят, до него дошли слухи о твоей бойне с галлами на Падусе. И теперь он хочет знать, почему прославленный генерал Двенадцати городов плывет на Корсику на торговом судне, да еще и рубит головы грекам, как простой наемник. Ему есть что с тобой обсудить.
  
  Ларс посмотрел на темную гладь залива, в которой отражались огни портовых факелов. Внутри него туго, как тетива лука, свернулось чувство холодного удовлетворения. Корсика была ловушкой его соотечественников, пустой ссылкой. Но здесь, на Сардинии, в сердце враждебной, но прагматичной торговой империи, перед ним открывалась дверь в по-настоящему большую игру. Он подумал о том, что боги подземного мира определенно благоволят ему. Решение повернуть на юг было самым верным из всех возможных.
  
  - Передай суффету, что я принимаю его приглашение, - ровным, лишенным эмоций голосом ответил Ларс, поднимаясь с каменной скамьи.
  
  Ему предстояло сменить пропитанный солью и чужой кровью кожаный доспех на тонкую шерсть и золотые фибулы этрусского аристократа. Впереди был ужин, на котором слова могли оказаться смертоноснее любого фокейского тарана. Битва продолжалась.
  
  

Глава 6. Дары пунийцев

  
  Дворец суффета, выстроенный на самом высоком уступе Каралиса, подавлял своей тяжеловесной, мрачной роскошью. Переступив порог, Ларс Апунас морально готовился к встрече с типичным восточным владыкой - седобородым, тучным старцем, чьи пальцы унизаны перстнями, а речи подобны тягучей патоке. Этрурия управлялась лукумонами, чей возраст был синонимом мудрости. Но человек, поднявшийся ему навстречу с курульного кресла из слоновой кости, заставил Ларса мысленно пересмотреть свои планы.
  
  Суффет Бостар был молод - едва ли старше самого Ларса. Худощавый, с хищным профилем и жесткой линией губ, он двигался с расчетливой грацией степного волка. Перехватив удивленный взгляд гостя, пуниец обнажил в улыбке ослепительно белые зубы.
  
  - Ожидал увидеть древнюю развалину, покрытую пылью и миррой? - усмехнулся он на вполне сносном этрусском. - Успокойся, полководец. Когда мои волосы начнут седеть, я займу место в Совете Ста Четырех в самом Карфагене. А пока мне приходится прозябать здесь, на этих диких северных островах, охраняя границы нашей морской империи.
  
  Слово "прозябать" из уст наместника прозвучало как изощренная издевка. Обеденный зал, куда он пригласил Ларса, утопал в барочном декадансе. Мощные колонны из ливанского кедра поддерживали потолок, расписанный лазуритом и золотом. Рабы, бесшумные как тени, уже расставляли на низких серебряных столах блюда, от одного вида которых у суровых легионеров Рима помутился бы рассудок: жареные фазаны, фаршированные тертыми орехами и гранатом, скаты в густом пряном соусе, сладкие финики из оазисов Нумидии и чаши с охлажденным вином, в котором плавали лепестки роз.
  
  Внезапно тяжелый шелковый занавес дрогнул, и в зал вошла женщина. Ларс почувствовал, как у него перехватило дыхание, а внизу живота тяжело и горячо пульсировала кровь. Супруга суффета была ошеломляюще, дьявольски красива той экзотической, опасной красотой, которой не знали ни в Италии, ни в Греции. Ее кожа отливала оттенком темного меда, а миндалевидные глаза были густо подведены сурьмой. Тончайший пурпурный виссон, облегавший ее фигуру, скорее подчеркивал, чем скрывал крутые изгибы бедер и высокую грудь. Но больше всего этруска поразило не это. В отличие от патриархальных италийских застолий, где женщины были лишь красивым дополнением, карфагенянка небрежно опустилась на подушки рядом с мужем, всем своим видом показывая, что является равным участником политической игры.
  
  Ларс, стараясь не выдать охвативших его низменных инстинктов, произнес учтивый комплимент, отметив, с какой легкостью хозяева говорят на языке Двенадцати городов.
  
  - У вас безупречный выговор, госпожа, - добавил он, чуть склонив голову. - Откуда в Каралисе такие глубокие познания о нашем языке?
  
  Красавица лениво потянулась за фиником, сверкнув тяжелыми золотыми браслетами.
  
  - Все очень просто, Ларс Апунас, - ее голос был низким, с легкой, волнующей хрипотцой. - Когда я была ребенком, отец купил мне забавную этрусскую рабыню. Она и научила меня вашему наречию, пока расчесывала мне волосы.
  
  Ларс замер. Слова, брошенные так просто и естественно, хлестнули его по лицу больнее плети. Она не пыталась его оскорбить - она действительно не видела ничего особенного в том, что дочь древнего и гордого народа служила ей игрушкой. Гордость аристократа Тархуны взбунтовалась, но лицо Ларса осталось непроницаемой бронзовой маской. Он молча проглотил это унижение, спрятав его глубоко внутри. Политика не терпит эмоций.
  
  Суффет не стал долго ходить вокруг да около. Утолив первый голод, он отставил кубок и впился в Ларса цепким взглядом.
  
  - Магон не умеет держать язык за зубами, а мои шпионы в Остии едят свой хлеб не зря, - сказал пуниец. - Мы знаем, куда и зачем ты плыл, этруск. Корсика. Осажденная колония. Твои лукумоны послали лучшего сухопутного генерала, чтобы сбросить фокейцев в море.
  
  Скрывать очевидное было глупо. Ларс откинулся на подушки.
  
  - Да, - спокойно ответил он. - Я должен был принять командование гарнизоном и оценить обстановку. Но превратности судьбы, помноженные на греческий таран, занесли меня на ваш замечательный остров. О чем я, признаться, ничуть не жалею.
  
  Произнося эти слова, Ларс машинально скосил глаза на супругу суффета. Та в этот момент подносила к губам чашу с вином, и их взгляды пересеклись. Этруск тут же отвел глаза, мысленно моля богов подземелий, чтобы хозяева не заметили той откровенной, звериной похоти, что мелькнула в его взоре. Похоже, обошлось.
  
  - Скажу тебе прямо, Ларс, - Бостар подался вперед, положив узкие ладони на стол. - Мы в Карфагене тоже зарились на Корсику. Но наши купцы посчитали расходы и решили, что она того не стоит. Как у вас говорят - мало шерсти, много визгу. Дикие леса и нищие племена. Но вот в чем суть: мы готовы терпеть Корсику в руках Двенадцати городов. Вы - торговцы, с вами можно договориться о пошлинах. Но мы не потерпим там эллинов. Фокейцы не остановятся. Если они сожрут Корсику сегодня, завтра их триремы придут на Сардинию. Нам нужно, чтобы вы удержали остров. Мы можем быть полезны друг другу.
  
  Ларс развел руками, изображая самую обезоруживающую, лицемерную искренность, на которую был способен.
  
  - Мой господин суффет, я всего лишь скромный офицер, исполняющий приказы. Я так и не добрался до Корсики. Я не знаю, сколько там солдат, сколько зерна и прочны ли стены. Боюсь, я пока не знаю, чем смогу быть вам полезен в этой великой игре.
  
  Суффет коротко, лающе рассмеялся.
  
  - Не прибедняйся, Ларс Апунас. Человек, вырезавший армию галлов, не бывает "просто скромным офицером". Но ты прав, время позднее. Мой дом - твой дом. Отдыхай. А завтра мы продолжим этот разговор с картами на столе.
  
  Слуги проводили Ларса в отведенные ему гостевые покои, окутанные полумраком и запахом сандала. Оставшись один, он начал снимать тяжелый панцирь, когда из ниши в стене бесшумно выступила фигура. Это была рабыня - юная, тонкая как тростинка нумидийка с бархатной, почти черной кожей. На ней не было ничего, кроме узкого пояса из жемчуга. Не произнося ни слова, она подошла к широкому ложу, застеленному шелками, призывно улыбнулась белоснежной улыбкой, грациозно потянулась, демонстрируя совершенное тело, и легла на спину.
  
  Ларс замер с расстегнутым ремнем в руке. Колебание длилось несколько долгих секунд. Одно дело - презрительно отвернуться от портовой шлюхи в грязном квартале Каралиса. Совсем другое - отвергнуть личный "подарок" суффета. Он плохо знал запутанные обычаи пунийцев, но чутье подсказывало: отказ от ложа гостеприимства нанесет хозяевам кровную обиду. Или, что еще хуже, они решат, что знаменитый полководец неспособен продемонстрировать мужскую силу, а значит, слаб и недостоин серьезных политических союзов. Слабость здесь не прощали. "Велия бы поняла политическую необходимость", - цинично успокоил он себя, отбрасывая доспех на пол.
  
  Он шагнул к ложу и обрушился на девушку со всей скопившейся за дни плавания грубой, нерастраченной страстью. В его действиях не было нежности - только животный напор и ритм завоевателя. Нумидийка, привыкшая к утонченным и ленивым ласкам восточных господ, не ожидала такой яростной, сокрушительной силы. Она выгибалась дугой, впиваясь ногтями в его покрытую шрамами спину, и, когда волна оргазма накрыла ее с головой, зашептала слова благодарности на ломаном, смешном этрусском языке.
  
  Но Ларс ее не слышал. Он продолжал двигаться, стиснув зубы до скрипа, а перед его закрытыми глазами в темноте чужой спальни стояло надменное, зовущее лицо жены суффета, смотревшей на него поверх золотого кубка.
  
  

* * * * *

  
  Утро во дворце суффета пахло нагретым камнем, морем и кардамоном. Когда Ларс Апунас, скрыв следы ночной усталости за привычной маской холодного спокойствия, вышел на террасу, залитую слепящим солнцем, завтрак уже был накрыт. За низким столом, уставленным блюдами с лепешками, овечьим сыром и медом, восседал один Бостар. Суффет был свеж, бодр и листал какие-то пергаментные свитки, делая пометки тонкой тростниковой палочкой. Ларс опустился на подушки напротив него, чувствуя неприятный укол неуверенности. В Этрурии этикет был строг и непреклонен, но здесь, в пунийских землях, он оказался на зыбкой почве. Должен ли он, как вежливый гость, осведомиться о здоровье госпожи Аришат и поинтересоваться, почему она не почтила их своим присутствием? Или же на Востоке вопросы о жене хозяина сочтут непростительной дерзостью и оскорблением чести? А вдруг его молчание будет воспринято как высокомерие варвара?
  
  Его спас легкий звон золотых браслетов. Тяжелый занавес отодвинулся, и на террасу шагнула Аришат. Если вчерашний ее наряд казался Ларсу вызовом, то сегодняшний граничил с откровенным бесстыдством. На ней была лишь юбка из полупрозрачного финикийского шелка и узкая перевязь, едва прикрывавшая тяжелую грудь; живот и плечи оставались обнаженными, покрытыми лишь тонким слоем ароматных масел, сверкающих в лучах утреннего солнца. Для матрон Италии подобный вид был бы немыслим даже в спальне, не говоря уже о трапезе с чужестранцем. Но Аришат невозмутимо опустилась рядом с мужем, лениво кивнула этруску и потянулась за куском медовой лепешки, словно ее нагота была самой естественной вещью в мире.
  
  Бостар, казалось, вообще не обратил внимания на появление жены. Отложив свитки, он уперся тяжелым, не по годам жестким взглядом в Ларса.
  
  - Ночь была благосклонна к тебе, полководец? - дежурно поинтересовался суффет, но, не дожидаясь ответа, тут же перешел к делу. - Я обдумал наше вчерашнее положение. И вот в какую игру я предлагаю тебе сыграть, Ларс Апунас. Ты не поплывешь на Корсику. Ты отправишься в Карфаген.
  
  
   []
  
  
  У Ларса перехватило дыхание. Карфаген! Сердце морской империи, величайший и богатейший город западной Ойкумены, закрытый для чужаков город-левиафан, куда не ступала нога ни одного этрусского полководца. Внутри него все сжалось от внезапного, почти болезненного восторга, но лицо осталось неподвижным.
  
  - Я снабжу тебя рекомендательными письмами к Совету Ста Четырех, - невозмутимо продолжал Бостар, отламывая кусок сыра. - Я дам тебе корабль Магона, надежных людей, ссужу серебром для подкупа нужных сенаторов и одену в шелка. Мы представим тебя отцам моего города как полномочного представителя Двенадцати городов Этрурии.
  
  Ларс нахмурился, осторожно подбирая слова:
  
  - Мой господин Бостар, вы предлагаете опасную иллюзию. У меня нет таких полномочий. Совет лукумонов не назначал меня послом. Если обман вскроется, меня казнят в Карфагене как шпиона, а в Этрурии проклянут как изменника.
  
  Суффет хитро, почти по-волчьи улыбнулся, а Аришат, не отрываясь от своей лепешки, издала тихий, грудной смешок.
  
  - Ты мыслишь как солдат, Ларс, - сказал Бостар. - Прямолинейно. Но в политике важен тщательный выбор слов. А еще важнее - аккуратный перевод с вашего грубого этрусского языка на наш утонченный пунийский. Ты ведь не "посол". Ты - "представитель". Разве это ложь? Нет, чистая, кристальная правда. Ты отправлен лукумонами представлять интересы твоего народа на Корсике. Ну а твой визит в Карфаген... он совершается исключительно в интересах твоей корсиканской миссии. Не вижу здесь никакого обмана.
  
  Бостар подался вперед, понизив голос:
  
  - Слушай дальше. Я давно мечтал выбить эллинов с Корсики раз и навсегда. Но здесь, на Сардинии, у меня недостаточно сил для полномасштабного вторжения. А мой родной город отказывается присылать мне дополнительные войска и корабли. Знаешь почему? Отцы Карфагена до ужаса боятся пограничных наместников, которые собирают под своей рукой слишком большие армии. Они видят в каждом успешном генерале будущего тирана.
  
  Ларс невольно усмехнулся, почувствовав внезапное родство с этим хитрым пунийцем:
  
  - Прямо как в моей стране. Старые пауки везде одинаковы.
  
  - Именно! - Бостар хлопнул ладонью по столу. - Но представь себе картину: в Карфаген заявляется гордый представитель непобедимых этрусков. Он предлагает союз против общего врага - греков. У тебя есть все шансы получить помощь. Потому что жадные старики в моем Совете решат, что раз инициатива исходит от вас, то основную тяжесть войны, кровь и золото, возьмут на себя Двенадцать городов. Карфагену останется лишь добить ослабленных эллинов и забрать добычу.
  
  Ларс начал понимать замысел, и его холодный разум восхитился этой дьявольской симметрией.
  
  - А затем, - медленно произнес этруск, - я возвращаюсь на родину. Я предстаю перед лукумонами и докладываю, что Карфаген готов вступить в войну и сделать большую часть работы. И лукумоны в ужасе от того, что вы заберете себе всю Корсику, немедленно выделят мне и корабли, и солдат, чтобы не упустить остров.
  
  - В точку, - удовлетворенно кивнул Бостар. - Если мы все сделаем правильно и сыграем на их взаимной жадности и страхе, мы стянем в одну точку две огромные армии. Численность войск будет равной, обе стороны внесут равный вклад. Мы с тобой раздавим фокейцев в лепешку, а затем честно поделим трофеи, рабов и славу. И все останутся в выигрыше. Кроме греков, разумеется.
  
  Ларс посмотрел в свой кубок. План был гениален в своей наглости. Но это была ходьба по лезвию ножа над пропастью.
  
  - Это колоссальный риск, Бостар, - ровным тоном заметил он, хотя внутри него уже ревел пожар амбиций. - Это игра, в которой малейшая оплошность означает мучительную смерть.
  
  Бостар пожал плечами с полным, аристократическим равнодушием.
  
  - Всегда есть другой путь. Магон сказал мне, что он у тебя в долгу - ты хорошо сражался рядом с ним за его палубу. Завтра он просто подбросит тебя на Корсику, как и договаривались. Ты закроешься в осажденной крепости, будешь жрать гнилое зерно и отбиваться от греческих стрел, пока не сгниешь. А мы с госпожой Аришат навсегда забудем об этом утреннем разговоре.
  
  "Ну уж нет", - мысленно оскалился Ларс. Только полный безумец или трус откажется от возможности разыграть такую партию на шахматной доске великих держав. Пусть даже эта партия в конце концов приведет его прямо в холодные объятия подземного бога Мантуса. Жить ради того, чтобы считать козлят в Тархуне, он больше не мог.
  
  Ларс протянул руку через стол. Бостар, сверкнув глазами, крепко перехватил его запястье по обычаю воинов. Они ударили по рукам.
  
  - Замечательно, - суффет откинулся на подушки, и на его губах заиграла довольная улыбка. - Подготовка бумаг и подарков для Сената займет несколько дней. Как только "Клык Баала" залатает свои раны на верфи, Магон отвезет тебя в Карфаген.
  
  Когда Ларс вернулся в душный торговый дом фактории, солнце уже стояло в зените. Он нашел Мания на внутреннем дворе - молодой римлянин с остервенением точил свой короткий меч о точильный камень, явно страдая от безделья. Увидев этруска, центурион вопросительно поднял брови.
  
  - Собирай свои вещи, римлянин, - бросил Ларс, проходя мимо него к лестнице. - Мы не плывем на Корсику.
  
  Маний нахмурился, перестав точить клинок:
  
  - А куда же мы плывем? Домой?
  
  Ларс остановился, обернулся и посмотрел на грубое, покрытое шрамами лицо своего спутника.
  
  - Мы плывем в Карфаген, Маний Валерий. В самое сердце их империи.
  
  Глаза римлянина расширились, а затем его лицо расплылось в широкой, совершенно мальчишеской улыбке, полной дикого восторга. Он направлялся на унылый, дикий остров, заросший лесами, а вместо этого судьба дарила ему шанс увидеть величайший город западного мира, о богатстве которого в Риме слагали шепотом легенды. Боги определенно любили тех, кто не боится проливать кровь.
  
  

Глава 7. "Великое посольство"

  
  Бостар оказался не только щедрым, но и дьявольски прагматичным союзником. Провожая Ларса в прохладные, выложенные мозаикой залы нижнего яруса дворца, суффет совершенно справедливо заметил, что полномочный представитель великой державы не может явиться в Карфаген в просоленной кожаной кирасе и с одним-единственным римским центурионом за спиной. Отцы города - старые, пресыщенные богатством купцы - привыкли судить о силе по блеску золота и количеству слуг. Посол без свиты вызовет у них лишь презрительную усмешку.
  
  - Я мог бы одолжить тебе пару десятков своих лучших ливийских копьеносцев и дюжину вышколенных рабов, - произнес Бостар, останавливаясь у тяжелой двери сокровищницы. - Но ты станешь подозревать в каждом из них моего соглядатая. И будешь прав. А нам с тобой ни к чему лишние семена недоверия. Поэтому я одолжу тебе серебро. Карфагенские шекели, на которые ты сам купишь себе нужных людей.
  
  Пуниец обернулся к Ларсу, его глаза хитро блеснули в полумраке.
  
  - Что касается гарантий... Расписка на пергаменте или глиняной табличке - это лишняя улика, которая может отправить нас обоих на плаху, если попадет не в те руки. Оставлять в залог тебе нечего, твой меч и твоя гордость стоят дорого, но в сундук их не спрячешь. Поэтому мне хватит твоего честного слова, Ларс Апунас.
  
  Ларс медленно кивнул, принимая из рук суффета увесистый кожаный мешок, в котором глухо звякнул металл. Этруск прекрасно понимал циничную математику этого жеста. Если задуманная авантюра провалится и Ларс сложит голову в Карфагене или на Корсике, потеря этих шекелей для Бостара будет значить не больше, чем капля вина, пролитая мимо кубка. А вот для Ларса неоплаченный долг в случае неудачи станет самой ничтожной из его проблем. Но если они выиграют - он вернет долг империей.
  
  Напоследок Бостар протянул ему резную костяную тубу, запечатанную воском с оттиском его перстня.
  
  - Здесь рекомендательные письма к самым влиятельным членам Совета Ста Четырех. Счастливого пути, этруск. И да пребудет с тобой успех. Потому что теперь это наш общий успех.
  
  Ларс распрощался с суффетом и направился к выходу из дворца. В одном из прохладных, затененных коридоров, где пахло миррой и цветущим апельсином, он внезапно столкнулся с Аришат. Этруск замер, чувствуя, как краска приливает к лицу, а в горле пересыхает. Госпожа была одета так, что само слово "одета" казалось издевкой. На ней была лишь сетка из золотых нитей, скрепленная на бедрах драгоценными камнями, и тяжелое ожерелье. Смуглая кожа блестела от благовонных масел, а каждый изгиб тела бросал вызов рассудку. Для женщин суровой Италии подобный вид был не просто неприличным - он был немыслим. Ларс решительно не знал, куда девать глаза, чтобы не пялиться на супругу своего союзника как последний варвар, но и отворачиваться было бы трусостью.
  
  Аришат, ничуть не смущаясь его замешательства, подошла вплотную. От нее исходил одуряющий аромат жасмина и теплой женской плоти.
  
  - Счастливого пути, Ларс Апунас, - промурлыкала она, внезапно протягивая ему небольшой, плотно свернутый пергамент. - Возьми это.
  
  - Что это, госпожа? - хрипло спросил Ларс, стараясь смотреть строго ей в глаза.
  
  - Письмо к моей старшей сестре в Карфагене. Мужчины думают, что миром правят их советы и мечи. Но моя сестра откроет тебе те двери, о существовании которых мой благоверный супруг даже не подозревает.
  
  Ларс смущенно поблагодарил карфагенянку, спрятал письмо за пояс и поспешил уйти, спиной чувствуя ее насмешливый, обжигающий взгляд. Ему нужно было срочно оказаться на улице, на свежем воздухе, чтобы выкинуть из головы этот дурман.
  
  Вместе с ожидавшем его у ворот Манием они направились прямиком на биржу наемников. Эта пыльная, шумная площадь у портовых складов была местом, где продавалась кровь и сталь со всего западного Средиземноморья. Здесь толкались смуглые иберы, чернокожие нумидийцы, татуированные кельты и дикие корсиканцы. Но приятели, после недолгого обсуждения, сошлись во мнении: послу Двенадцати городов нужна охрана, которая будет выглядеть естественно. Им нужны италийцы.
  
  Они нашли то, что искали, в тени портовой таверны. Это был здоровенный детина из племени осков - суровых горцев Кампании, с которыми в свое время вдоволь повоевали и римские легионы, и этрусские фаланги. Но здесь, на чужой земле Сардинии, среди пунийцев и ливийцев, этот оск был для них почти что земляком. Он представлял собой идеальный стереотип наемника: рыжебородый громила, покрытый шрамами, с бычьей шеей, который прямо сейчас весело хохотал, осушая кубок с дешевым вином.
  
  Ларс подошел к нему, окинул профессиональным, оценивающим взглядом его бугрящиеся мышцы и старый, помятый бронзовый панцирь.
  
  - У тебя глупое лицо честного человека, - ехидно и без предисловий заметил этруск.
  
  Оск поперхнулся вином, но не схватился за меч. Вместо этого он вытер мокрую бороду тыльной стороной ладони и разразился раскатистым, искренним хохотом.
  
  - Глаз у тебя верный, господин! - весело прогудел он, ничуть не обидевшись. - Лицо у меня глупое, это правда. Но если я беру серебро и даю слово, то держу его крепче, чем шлюха золотой браслет. Я Вибий. И со мной еще десять таких же крепких парней. Нам скучно на этом острове.
  
  Ларс отвязал от пояса кошель и бросил его на стол перед наемником. Серебро тяжело звякнуло по дереву.
  
  - Возьми своих парней и приоденьтесь. Купите новые плащи одинакового цвета, отполируйте шлемы и поножи, чтобы блестели как солнце. С этого дня вы не простые портовые головорезы. Вы - личная гвардия полномочного посланника Этрурии. Приведете себя в порядок - жду вас в порту, у черного корабля "Клык Баала".
  
  Оставив довольного Мания знакомиться с новоиспеченными подчиненными, Ларс направился на невольничий рынок. Ему нужен был голос и разум. Пройдя мимо клеток с грубой рабочей силой, он нашел то, что искал, у торговца дорогим живым товаром. Это был пожилой, худой египтянин с умными, усталыми глазами, который бегло говорил на пунийском, греческом и, как оказалось, сносно понимал этрусский. Ларс выкупил его не торгуясь, тут же сунул ему в руки горсть серебряных монет и велел купить себе приличную тунику, стилос, восковые таблички, а также приобрести пятерых крепких, безмолвных рабов для переноски багажа и черной работы.
  
  Возвращаясь на пристань, где Магон уже приказывал поднимать тяжелый парус на залатанном корабле, Ларс Апунас усмехнулся. Еще вчера утром он был изгнанником без четкого плана, а теперь за его спиной стояло, сверкая на солнце купленной медью, вполне внушительное "великое посольство". Партия началась, и первые фигуры уже заняли свои места на доске.
  
  

Глава 8. Звезда Запада

  
  "Клык Баала" шел на юг не один. Залатанный, но все еще грозный карфагенский левиафан двигался в самом центре огромного конвоя, состоявшего из десятка пузатых торговых судов-гаулов и стремительных военных бирем, охранявших их фланги. Воды между Сардинией и африканским побережьем были внутренним озером Карфагена, его безраздельной вотчиной. Фокейские эскадры или иллирийские пираты если и рисковали заходить в эти широты, то лишь подобно ночным ворам - крадучись в тумане и моля своих богов, чтобы на горизонте не показался пурпурный парус пунийского патруля. Море здесь дышало тяжелой, ленивой мощью торговой империи, уверенной в своей неуязвимости.
  
  Расположившись на корме под льняным навесом, Ларс Апунас коротал время в беседах со своим новым приобретением. Ученого египтянина звали Сенемут. Вымытый, облаченный в чистую тунику и избавленный от невольничьих колодок, старик оказался обладателем острого ума и манер человека, когда-то стоявшего высоко. Под мерный скрип снастей и плеск волн он рассказал Ларсу свою историю. В Египте, на берегах великого Нила, Сенемут был писцом и советником при дворе великого фараона Уахибра в Саисе. Но когда несколько лет назад в стране вспыхнул мятеж и военачальник Ахмос, опираясь на толпы недовольных солдат и греческих наемников, узурпировал трон из красного гранита, мир Сенемута рухнул. Уахибра был задушен, его приближенные - вырезаны, а те, кому повезло больше, включая самого писца, были проданы в рабство финикийским купцам, чтобы исчезнуть навсегда за пределами Двух Земель.
  
  Ларс слушал рассказ старика с непроницаемым лицом. Трагедии павших царств не вызывали у него сочувствия - лишь холодный интерес исследователя, изучающего ошибки проигравших.
  
  - В политике нет места сантиментам, египтянин, - жестко произнес этруск, глядя на седую голову раба. - Твой фараон оказался слаб, и его сожрали. Я же не собираюсь становиться чьей-либо пищей. Будешь служить мне верой и правдой, станешь моими ушами и моим голосом в этом змеином гнезде - получишь щедрую награду. А может, и свободу, когда мы вернемся в Италию. Но пока об этом говорить слишком рано. Сначала мы должны выжить и победить. Оступишься - и я лично скормлю тебя рыбам.
  
  Сенемут низко поклонился, коснувшись палубы, и в его умных темных глазах Ларс прочел понимание. Старик уже усвоил главное правило выживания: сильному господину служить безопаснее.
  
  Чуть позже Ларс спустился на главную палубу, чтобы проинспектировать свою новую "гвардию". Маний и Вибий не теряли времени даром. Десяток осков выстроились вдоль борта. Они были выбриты, их рыжие и черные бороды аккуратно расчесаны, а новые шерстяные плащи цвета запекшейся крови спадали одинаковыми тяжелыми складками. Бронзовые панцири и италийские шлемы с конскими хвостами были отполированы до ослепительного блеска. Это были головорезы, не знающие жалости, но теперь они выглядели как элитная свита государя, готовая убивать не только ради золота, но и ради престижа. Ларсу нравилось то, что он видел. В их глазах горел мрачный, веселый огонь профессионалов. Стоявший у рулевого весла Магон одобрительно цокнул языком, разглядывая италийцев. "С такими парнями, этруск, не стыдно явиться не то что в Совет, но и в сам храм Баал-Хаммона, - оскалился карфагенянин. - Они выглядят так, будто готовы выпотрошить богатых жрецов голыми руками".
  
  На третий день пути цвет воды изменился, сменив глубокую лазурь на мутновато-бирюзовый оттенок мелководья. Воздух стал плотным, горячим, пропитанным незнакомыми запахами раскаленного песка, благовоний и дыма. А затем на горизонте начал вырастать Карфаген.
  
  Город открывался их взорам постепенно, словно гигантский зверь, неторопливо поднимающийся из морских волн, и с каждой милей его масштабы все больше подавляли гостей с севера. Ларс Апунас, привыкший к величественной, но компактной архитектуре Ватлуны и Тархуны, почувствовал, как холодок пробежал по спине. Рим по сравнению с этим казался грязным скотным двором. Карт-Хадашт, Новый Город, был чудовищен в своей роскоши и мощи.
  
  Он был обнесен исполинскими, непреодолимыми стенами из светлого камня, которые поднимались прямо из бурлящего прибоя, опоясывая полуостров двойным кольцом. За этими стенами террасами, утопая в зелени пальм и кипарисов, громоздились тысячи многоэтажных домов, покрытых белой штукатуркой, ослепительно сверкавшей под африканским солнцем. Над всем этим великолепием доминировал холм Бирса - неприступная цитадель, увенчанная колоссальными храмами с золотыми крышами, откуда в небо постоянно поднимались густые столбы черного дыма. Там, на алтарях грозных богов, приносились жертвы, обеспечивающие городу его несокрушимую власть. Маний замер у фальшборта с открытым ртом, забыв о своей обычной солдатской браваде. Даже старый Сенемут, видевший циклопические пирамиды Мемфиса и колоннады Фив, в шоке качал головой - Египет был мертвым величием прошлого, а здесь пульсировала живая, голодная, всепожирающая энергия настоящего.
  
  "Клык Баала" миновал массивные молы и плавно втянулся в огромную прямоугольную акваторию торговой гавани. Это был настоящий лес корабельных мачт. Сотни судов со всех концов света жались друг к другу у бесчисленных каменных причалов. Воздух здесь дрожал от многоязычного гора, звона цепей, криков надсмотрщиков и рева грузчиков. Запах кедровой древесины, гниющих водорослей, сладких благовоний и немытых тел был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Магон ловко провел свой изувеченный корабль сквозь эту плавучую толчею и бросил швартовы на один из пустующих пирсов, принадлежавших его торговому клану. Величайший город мира лежал перед Ларсом, ожидая, когда он сделает свой первый ход.
  
  

* * * * *

  
  Тяжелые сходни с глухим стуком опустились на вымощенный камнем пирс торговой гавани, и команда "Клыка Баала" начала спешную выгрузку. Ларс Апунас спустился на твердую землю первым, за ним, чеканя шаг, сошли оски Вибия. Повинуясь лающему приказу своего рыжебородого командира, кампанские наемники мгновенно выстроились в ровную шеренгу, сомкнув у ног полированные кромки щитов. В своих одинаковых красных плащах и сверкающих бронзовых панцирях они выглядели монолитной стеной, резко контрастирующей с портовым хаосом. Маний встал по правую руку от Ларса, гордо выпятив грудь, в то время как старый Сенемут с рабами скромно замерли позади.
  
  Не успела пыль осесть под их коваными сандалиями, как к ним неспешно подкатил человек, чей вид вызывал невольную усмешку. Это был местный таможенный чиновник, настолько тучный, что казался почти идеально круглым, как перекормленный колобок. Его необъятное тело было задрапировано в тончайший, полупрозрачный египетский лен, а на короткой толстой шее покоилась массивная золотая цепь с подвеской в виде полумесяца и солнечного диска - священного символа Баал-Хаммона. Несмотря на жару, чиновник выглядел свежим и добродушно улыбался, отирая лоб надушенным платком. За его спиной безмолвными изваяниями возвышались двое стражников - высоченные, угольно-черные ливийцы с лицами, испещренными ритуальными шрамами. Они были вооружены длинными копьями с широкими наконечниками, а на их плечи были наброшены шкуры леопардов, скалившие мертвые пасти.
  
  - О, какие свирепые варвары! - весело пропел чиновник, останавливаясь перед строем. Он заговорил на греческом, который Ларс неплохо выучил во время военных кампаний против эллинских полисов в Южной Италии. - Приехали наниматься на службу, чтобы заработать себе на приличное вино?
  
  Спускавшийся по сходням Магон услышал этот выпад и, встав рядом с этруском, ответил на том же языке, но с подчеркнутой важностью:
  
  - Придержи язык, достопочтенный. Это не сброд с улиц. Перед тобой полномочное посольство могучего северного царя, прибывшее для переговоров с Советом.
  
  Чиновник радостно всплеснул пухлыми ручками, и его маленькие глазки хитро блеснули среди складок жира.
  
  - Да неужели? - рассмеялся он. - И что же, этот могучий северный царь тоже приехал наниматься к нам на службу?
  
  Брови Ларса сошлись на переносице, а пальцы рефлекторно легли на круглую бронзовую рукоять гладиуса. Италийские горцы за его спиной угрожающе зашуршали плащами, почувствовав гнев командира. Но таможенник лишь заулыбался еще шире, обнажив крепкие, несмотря на возраст, зубы.
  
  - Остынь, северянин, не кипятись, - миролюбиво махнул он пухлой ладонью, а затем повернулся к Магону, с которым, судя по всему, был давно и хорошо знаком. - Твой корабль, Магон, твои гости и твоя ответственность. Будете проходить таможню - знаешь, кому занести списки. А еще объясни этим суровым парням правила нашего города, пока они не наломали дров.
  
  С этими словами чиновник развернулся и, переваливаясь с ноги на ногу, покатился прочь вдоль пирса, сопровождаемый своими безмолвными леопардовыми тенями. Ларс скрипнул зубами, но убрал руку с эфеса.
  
  - И каковы же ваши правила? - сухо поинтересовался он у капитана.
  
  Магон лишь безразлично пожал плечами.
  
  - Да какие тут правила, этруск. Мечами на улицах не размахивать, за товары платить полновесным серебром, в храмах на пол не плевать, чужих женщин без разрешения не лапать. Обычные правила, как в любом другом городе, где люди не хотят, чтобы им перерезали глотку.
  
  Посольство двинулось вглубь Карфагена. Если вид с моря потрясал воображение, то внутри город ошеломлял, обрушиваясь на все органы чувств одновременно. Улицы, вымощенные гладкими каменными плитами, извивались между гигантскими многоэтажными домами - некоторые из них достигали шести этажей в высоту, нависая над прохожими глухими фасадами из обожженного кирпича и известняка. Воздух дрожал от зноя и звуков: стук молотков из ремесленных кварталов смешивался с гортанными криками зазывал и монотонным пением жрецов у многочисленных алтарей, курившихся фимиамом прямо на перекрестках.
  
  Толпа вокруг была невероятно пестрой. Здесь, в котле пунийской столицы, варилась вся Ойкумена: Ларс видел надменных финикийских аристократов в пурпуре, раскрашенных кельтов, смуглых иберов, греческих купцов в вышитых хитонах и темнокожих кочевников пустыни. Внезапно толпа впереди расступилась, прижимаясь к стенам домов. По улице, тяжело переступая столбообразными ногами, шел настоящий монстр - исполинский серый слон, спина которого была покрыта ярким ковром. Животное несло на себе тяжелые кедровые бревна, послушно следуя за погонщиком, сидевшим на его шее с железным крюком в руках. Оски Вибия замерли, разинув рты, а Маний Валерий потрясенно выдохнул, провожая взглядом этого ожившего демона. Сам Ларс смотрел на слона с холодным, оценивающим прищуром полководца, прикидывая, какой ужас вызовет такая тварь, если бросить ее на строй вражеской фаланги. Горожане же лишь скользили равнодушными взглядами по онемевшим северным гостям. Карфагеняне видели и не такое; для владык Великого моря кучка вооруженных варваров была лишь очередной каплей в бездонном океане их империи.
  
  Они миновали шумные рынки и поднялись выше, в относительно спокойный и богатый квартал, где располагались просторные гостиные дворы для привилегированных иноземцев. Внутренний двор их гостиницы был усажен пальмами, в центре журчал небольшой фонтан, а стены украшала тонкая фресковая роспись. Рабы Сенемута быстро занялись распаковкой сундуков, а Магон, хлопнув Ларса по плечу, заявил, что отправляется к нужным людям с письмами Бостара, чтобы подготовить почву для визита в Совет, после чего скрылся за воротами.
  
  Вечером, когда невыносимая африканская жара наконец спала, сменившись душным, влажным бризом с моря, Ларс поднялся на плоскую крышу гостиницы. Он оперся руками о нагретый за день каменный парапет и посмотрел вниз. Вид отсюда был не таким величественным, как с палубы корабля, но в нем крылась своя, гипнотическая сила. Карфаген внизу мерцал тысячами оранжевых огней, напоминающих россыпь тлеющих углей. Из храмового квартала на холме Бирса доносились тягучие, низкие звуки храмовых труб, от которых вибрировала земля. Город не спал, он дышал, торговал, интриговал и выкачивал золото из половины мира.
  
  Ларс Апунас стоял в темноте, слушая этот пульс, и мысли его текли далеко за пределы Корсики или Сардинии. Он смотрел на эти огни и думал о своей далекой, раздробленной родине, где лукумоны грызутся за жалкие клочки земли. Будет ли столица его будущей, выкованной в крови и железе единой империи когда-нибудь выглядеть так же? Сможет ли он подчинить этот хаос своей воле? Ларс усмехнулся в темноту. У него не было выбора. Если он хочет играть в игры богов, ему придется построить Вавилон, превосходящий этот. И первый камень в его фундамент он заложит здесь, в сердце Карфагена.
  
  

Глава 9. Старая Развалина

  
  Магон появился на пороге их покоев на следующий день, когда солнце уже миновало зенит. Капитан выглядел сосредоточенным и деловитым. Он бросил на стол перед Ларсом увесистый сверток с дорогими тканями.
  
  - Я передал письма, этруск. И организовал первую встречу, - коротко сообщил карфагенянин. - Надевай все самое лучшее. Золото, пурпур, тонкую шерсть. Твои кампанские головорезы и этот старый египтянин останутся здесь. В те дома, куда ты сегодня отправишься, не ходят с толпой наемников. За тобой пришлют.
  
  Ближе к вечеру, когда раскаленный воздух над городом начал густеть и окрашиваться в лиловые тона, во двор гостиницы молча шагнули четверо могучих рабов-нумидийцев. Они несли закрытый шелковыми занавесями паланкин. Ларс, облаченный в безупречную белоснежную тунику с широкой пурпурной каймой, с золотой гривной на шее и тяжелым парадным гладиусом на поясе, молча забрался внутрь.
  
  Рабы несли его плавно, но быстро, поднимаясь все выше по извилистым улицам в сторону холма Бирса. Шум портовых рынков остался далеко внизу, сменившись прохладой и тишиной элитного квартала Мегара, где за высокими глухими стенами скрывались роскошные виллы аристократии Карт-Хадашта. Паланкин опустили в просторном, вымощенном мрамором внутреннем дворе, где в воздухе висел тонкий аромат цветущего миндаля.
  
  Слуги бесшумно провели Ларса в приемный зал. Хозяин дома возлежал на подушках у низкого столика. Его звали Эшмуниатон - редкое, древнее имя, звучавшее как шелест пустынного ветра. На первый взгляд он до боли напоминал Ларсу лукумонов Этрурии: тучная, оплывшая развалина, чьи пальцы утопали в золотых перстнях. Типичный надменный интриган и политикан, привыкший повелевать чужими жизнями, не вставая с шелкового ложа. Однако наметанный глаз полководца быстро выхватил детали, ломающие этот образ. Эшмуниатон сидел с неестественно прямой спиной, его толстые пальцы скрывали перебитые в юности суставы, а под вторым подбородком белел старый, глубокий шрам от рубящего удара.
  
  Разговор начался без долгих предисловий и велся на греческом языке. Когда хозяин заговорил, его выговор окончательно подтвердил догадку Ларса - Эшмуниатон выучил этот язык не у домашних рабов-учителей, а в Сицилии, выкрикивая команды на поле боя, где пунийцы десятилетиями резались с эллинскими колонистами. На этот раз беседа шла с глазу на глаз. Никаких экзотических женщин, никаких полуголых красавиц, отвлекающих внимание. Только холодный расчет. Эшмуниатон вскользь упомянул Бостара, назвав его "горячей кровью", но степень их родства - был ли он дядей, дедом или старшим кузеном суффета - осталась для Ларса загадкой. Поэтому этруск тщательно взвешивал каждое слово.
  
  Ларс изложил свой план плавно и уверенно, как полководец, расставляющий фигуры на карте. Этруски и карфагеняне тайно объединяют флоты и армии. Они бьют по фокейцам на Корсике с двух сторон, беря их в клещи. Трофеи, рабы и захваченные корабли делятся поровну. В итоге Двенадцать городов получают обратно свой остров, а пунийские колонии на Сардинии и торговые пути Карфагена навсегда избавляются от эллинской угрозы, обретая на севере безопасный фланг и дружественного соседа.
  
  Эшмуниатон слушал, не перебивая, лишь изредка поднося к губам кубок со льдом и вином. Когда Ларс закончил, старик издал сухой, скрипучий смешок.
  
  - У юного Бостара всегда были странные, горячие фантазии, - покачал головой хозяин дома, и его голос прозвучал тяжело, как падающие камни. - Там, на дикой границе нашей империи, он совсем оторвался от жизни. Запомни, этруск: у Карт-Хадашта есть другие, куда более насущные проблемы. На юге бунтуют ливийские племена, в Сицилии греки снова собирают наемников. А ты предлагаешь мне отправить наши корабли на север ради куска скалы, поросшей лесом.
  
  Старик подался вперед, и в его глазах блеснул холодный, циничный ум политика.
  
  - Скажу тебе откровенно. Если вы, этруски, такие могучие воины, какими хотите казаться, вы и сами справитесь с греками на Корсике. А если не справитесь - то увязнете в этой войне на долгие годы. Вы будете резать друг другу глотки, жечь корабли и тратить золото. И в любом случае, кто бы ни победил, он будет слишком обескровлен, чтобы угрожать нашей Сардинии. Вы сделаете всю грязную работу за нас. Так зачем мне рисковать пунийскими жизнями? Короче говоря, этруск, ты меня не убедил.
  
  Ларс замер. Внутри него вспыхнул гнев, смешанный с едким разочарованием, но он заставил свое лицо остаться непроницаемой маской. Его ум лихорадочно заработал, пытаясь нащупать новые аргументы, найти брешь в этой безупречной, циничной логике старого волка.
  
  Заметив напряжение гостя, Эшмуниатон чуть смягчил тон, откинувшись обратно на подушки.
  
  - Не спеши сдаваться и тянуться к мечу, воин. На твое счастье, в этом городе решения принимаю не я один. Совет Ста Четырех велик. Возможно, кто-то из моих коллег или друзей, чьи кошельки сильнее зависят от северной торговли, увидит в твоем деле ту выгоду, которую пока не вижу я. Это не последняя наша встреча, Ларс Апунас. Рабы отвезут тебя обратно.
  
  Ларс коротко, с достоинством поклонился, поблагодарил хозяина за уделенное время и покинул зал.
  
  Когда паланкин плавно покачивался на плечах нумидийцев, спускаясь по темнеющим улицам Карфагена, Ларс мысленно подводил итоги. Да, старик раскусил его блеф и отверг первоначальный план. Но он не приказал бросить его в темницу как шпиона и не указал на дверь. Он обещал продолжение и дал понять, что в Совете есть разные фракции. Это был успех. Скромный, тяжелый, но все-таки успех. Ему просто нужно найти тех, чья жадность перевесит осторожность.
  
  Рабы выгрузили Ларса у ворот его гостиницы и бесшумно растворились в ночи. Время уже перевалило за закат, и узкий переулок тонул в густых, черных тенях. Воздух был душным и неподвижным. Ларс сделал шаг к деревянным дверям двора, собираясь постучать, как вдруг волоски на его затылке встали дыбом. Инстинкт воина, отточенный годами войны, сработал быстрее мысли. Он услышал едва различимый шорох - звук мягкой подошвы, скользнувшей по камню прямо у него за спиной. Кто-то осторожно, но стремительно подкрадывался к нему во тьме.
  
  Ларс резко крутнулся на пятках, бросая руку к рукояти меча, но из мрака уже метнулась тень...
  
  

Глава 10. Карфагенская тигрица

  
  Ларс резко крутнулся на пятках, бросая руку к рукояти меча, но клинок так и остался в ножнах. Инстинкт, спасавший его в кровавых свалках, подсказал, что тень, метнувшаяся к нему из глухого переулка, не таит угрозы. Это не был наемный убийца. Перед ним стояла молодая женщина, укутанная в темный плащ. Судя по отсутствию украшений и грубой ткани накидки - рабыня.
  
  - Зачем ты подкрадываешься в темноте? - резко и тихо спросил этруск, не убирая ладони с эфеса.
  
  Девушка нервно оглянулась на освещенную факелами улицу.
  
  - Нас не должны видеть вместе, господин, - торопливо зашептала она. - Меня прислала моя госпожа, Гимилька. Старшая сестра госпожи Аришат из Каралиса. Моя госпожа желает немедленно видеть северного гостя.
  
  Ларс мысленно поднял бровь, хотя его лицо осталось бесстрастным. Всю дорогу от гавани он ломал голову над тем, как поступить с запечатанным пергаментом, который Аришат сунула ему в Каралисе. Он не сказал об этом послании ни Магону, ни даже верному Манию, справедливо полагая, что в игре пунийских аристократов такие козыри лучше держать при себе. Ларс как раз размышлял, кого подкупить, чтобы осторожно выведать адрес этой загадочной старшей сестры, и тут ее посланница сама выходит к нему из тени.
  
  - Откуда твоя госпожа узнала, что я прибыл в город? - прищурился Ларс. - Мой корабль пришвартовался всего несколько часов назад.
  
  Рабыня издала короткий, почти неслышный смешок.
  
  - На вашем корабле в Карт-Хадашт прибыли и другие люди, господин. Не только вы.
  
  "Ну конечно, - мысленно усмехнулся этруск. - У такой влиятельной особы наверняка есть глаза и уши среди команды Магона. Или среди портовых шлюх. Или таможенников".
  
  - Хорошо, - коротко бросил Ларс. - Веди меня к своей госпожи.
  
  За углом, в глухом тупике, его уже ждал другой паланкин, лишенный гербов и украшений. Ларс забрался на бархатные подушки, носильщики плавно подняли носилки, и в этот момент его словно ударило током. Он внезапно осознал деталь, которая чуть не ускользнула от его внимания. Все это время, стоя в темном переулке, рабыня говорила с ним на чистом, безукоризненном этрусском языке! Без малейшего пунийского или греческого акцента. В тусклом свете неполной луны он не смог как следует разглядеть ее черты, но теперь все вставало на свои места: она вполне могла быть родом из Этрурии. Возможно, это и есть та самая рабыня, о которой с таким пренебрежением упоминала Аришат за завтраком на Сардинии. Это выглядело абсолютно логично - младшая сестра уехала с мужем-губернатором на дикие северные острова, а свою экзотическую игрушку оставила в столице старшей сестре. Однако Ларс оставил эти догадки при себе. В настоящий момент он решительно не знал, что делать с этим знанием и какую выгоду из него можно извлечь.
  
  По иронии судьбы, тайный паланкин снова доставил его в район Мегара, в квартал утопающих в зелени вилл, разве что на другую улицу, довольно далеко от цитадели Эшмуниатона. Его провели через тихий сад, пахнущий ночной фиалкой, в небольшой, но изысканно обставленный пиршественный зал.
  
  Там его уже ждала хозяйка. Увидев ее, Ларс едва не поморщился от собственной глупости - подсознательно он ожидал встретить стареющую матрону, а потому теперь чувствовал себя идиотом. "Старшая сестра" едва ли была старше Аришат больше чем на год или два. Фамильное сходство было несомненным и разительным: те же хищные, миндалевидные глаза, та же смуглая кожа и тяжелая копна черных волос. Но, к удивлению Ларса, одета Гимилька была куда скромнее своей скандальной родственницы. На ней было закрытое платье из плотного синего шелка, скрепленное у ворота единственной серебряной фибулой.
  
  Она жестом пригласила его сесть за небольшой стол, уставленный фруктами и вином, и велела угощаться. И да, она тоже заговорила с ним на превосходном этрусском. На этот раз Ларс даже не стал спрашивать, откуда у нее такие познания - ответ был очевиден.
  
  Пригубив неразбавленного вина, этруск машинально огляделся по сторонам.
  
  - Присоединится ли к нам ваш супруг, госпожа? - из вежливости осведомился он, помня об обычаях пунийцев вести дела семьями.
  
  Гимилька тонко улыбнулась, обнажив белые зубы.
  
  - Мой супруг сегодня пирует в чертогах Мота, владыки мертвых, Ларс Апунас. Я вдова вот уже много лет.
  
  - Примите мои глубочайшие соболезнования... - начал было Ларс, пытаясь изобразить скорбь, но осекся.
  
  Вдова вдруг рассмеялась - звонко и искренне.
  
  - Я же только что сказала, что это было много лет назад! Ах, эти варварские аристократы севера и их неуклюжие дворцовые манеры.
  
  Она смеялась беззлобно, и Ларс не почувствовал себя оскорбленным; скорее, этот смех разрядил тяжелую атмосферу тайной встречи. Отсмеявшись, Гимилька стерла выступившую слезинку и деловито посмотрела на гостя.
  
  - У тебя должно быть письмо от моей сестры.
  
  Ларс спохватился. Он отстегнул потайной карман на поясе и извлек свернутый пергамент.
  
  - Я всегда носил его при себе, госпожа. Боялся оставлять без присмотра в гостинице.
  
  Гимилька кивнула, забрала послание и, сломав печать, углубилась в чтение. Она читала молча, ее лицо оставалось нечитаемым, лишь несколько раз губы дрогнули в легкой улыбке, а однажды она коротко фыркнула, словно над удачной шуткой. Закончив, карфагенянка небрежно бросила пергамент прямо в жаровню, стоявшую рядом со столом. Пламя мгновенно сожрало сухой лист, обратив в пепел тайны Бостара и Аришат.
  
  Вдова повернулась к Ларсу. Ее глаза в свете огня казались почти черными.
  
  - Можешь не беспокоиться, северянин, - произнесла она загадочным, мурлыкающим тоном. - Твое дело с Советом, скорее всего, решится положительно. Моя семья имеет вес, а Аришат умеет быть убедительной в своих доводах. Но тебе придется хорошенько попотеть ради этого союза.
  
  - Я готов, - машинально, по-солдатски ответил Ларс, не совсем понимая, куда она клонит и какие именно политические интриги имеет в виду.
  
  Вместо ответа Гимилька грациозно поднялась с подушек. Она посмотрела ему прямо в глаза, а затем ее тонкие пальцы легли на единственную серебряную застежку у ворота. Щелчок - и плотный синий шелк соскользнул с ее плеч, бесшумной лужей упав к ее ногам. Хозяйка дома осталась стоять перед ним совершенно обнаженной, в свете мерцающей жаровни.
  
  Губы вдовы изогнулись в требовательной, хищной улыбке.
  
  - Ну что ж, - прошептала она, делая шаг к нему. - Покажи мне, как сражаются северные варвары.
  
  

Глава 11. Золотая клетка

  
  Эта битва не имела ничего общего с лязгом бронзы и запахом крови на берегах Падуса, но Ларс Апунас потерпел в ней самое сладкое и сокрушительное поражение в своей жизни. Северный варвар привык брать свое силой, доминировать, прижимая женщину к ложу или беря ее сзади, как дикую кобылицу. Но в спальне Гимильки все его солдатские навыки оказались бесполезны. Карфагенская вдова владела искусством страсти так же виртуозно, как сам Ларс владел мечом. Она сбросила его на шелковые подушки, оседлала и повела за собой в такие темные, дурманящие бездны порока, о которых суровый италийский аристократ даже не подозревал. В душном полумраке, пропитанном запахом мускуса и пота, она показывала ему вещи, от которых у него мутился рассудок. Глядя снизу вверх на ее извивающееся, лоснящееся от масел смуглое тело, Ларс на мгновение вспомнил о младшей сестре, Аришат, и о сгоревшем пергаменте. Он гадал, что именно было в том письме - приказ, просьба или откровенная насмешка над северным дикарем. Но, утопая в жаре карфагенянки, он решил, что скорей всего выиграл эту партию, и искренне не хотел знать подробностей.
  
  Их безумие продолжалось до самого рассвета, пока бледный свет не начал пробиваться сквозь резные ставни. Гимилька, тяжело дыша, скатилась на подушки и провела тонкими пальцами по искусанным губам.
  
  - Тебе лучше остаться в моих покоях до вечера, - произнесла она хриплым, ленивым шепотом, набрасывая на себя прозрачное покрывало. - Никто не должен видеть, как посол Этрурии выходит из моего дома при свете солнца. Напиши записку для своих людей. Я пошлю верного раба в гостиницу, чтобы они тебя не искали и не подняли панику, которая может привлечь внимание чужих ушей.
  
  Ларс, чувствуя себя так, словно его переехал боевой слон, молча кивнул и нацарапал стилосом пару коротких фраз на восковой табличке для Мания и Сенемута.
  
  После легкого завтрака вдова, облачившись в строгие темные одежды, покинула виллу, сославшись на дела клана. Ларс Апунас остался фактическим пленником в ее роскошных внутренних покоях. Сначала он наслаждался тишиной и прохладой, но вскоре натура деятельного полководца взяла свое, и он начал бродить по залам, изнывая от скуки. Вилла поражала богатством: столы из лимонного дерева, кубки из горного хрусталя, статуэтки из слоновой кости. В поисках хоть какого-то занятия он забрел в библиотеку. Комната была уставлена стеллажами с тысячами папирусных свитков и глиняных табличек, но толку от этого не было никакого - все они были испещрены клинописью, пунийской вязью и непонятными египетскими иероглифами. Ларс раздраженно вздохнул, осознав, что ему жизненно необходимо налечь на местный язык. Правда, этой ночью он уже выучил несколько хлестких пунийских фраз. Вспомнив эти слова и те бесстыдные, влажные обстоятельства, при которых Гимилька заставляла его их повторять, суровый генерал, не раз смотревший в глаза смерти, внезапно почувствовал, как краска заливает его щеки. Он покраснел, как неуклюжий юноша после первого визита в лупанарий.
  
  Единственным, что по-настоящему привлекло его внимание в библиотеке, оказалась огромная, мастерски выделанная карта мира, растянутая на целую стену. Ларс подошел ближе, завороженный точностью линий. Этрусские карты были грубыми, но эта была создана истинными владыками морей. Он легко узнал сапог Италии, Треугольный остров - Сицилию, и два других - Сардинию и Корсику, из-за которой и заварилась вся эта каша. Он увидел Иберию с отмеченными на ней серебряными рудниками Тартесса и Столпами Мелькарта, за которыми открывался бескрайний, пугающий Океан. Но пунийцы, похоже, не боялись Океана. На север от Иберии, вдоль изрезанного побережья варваров, тянулась линия, ведущая к крупному острову. "Оловянные острова", - догадался Ларс. Легендарная земля, откуда карфагенские купцы тайными тропами везли драгоценное олово для выплавки бронзы. А на юг от Столпов побережье бескрайней Ливии уходило так далеко вниз, в земли черных людей, слонов и палящего зноя, что у Ларса захватило дух от масштабов этого мира. Карфаген держал свои щупальца на горле всей Ойкумены.
  
  Ближе к вечеру тишину виллы нарушили шаги. Безмолвный раб-нумидиец почтительно склонился перед Ларсом, жестом приглашая его в пиршественный зал: госпожа вернулась. Кровь этруска снова вскипела. Он быстро поправил тунику, предвкушая продолжение ночных безумств и новые политические откровения в объятиях вдовы.
  
  Но в зале его ждало жестокое разочарование. Гимилька возлежала на подушках не одна. Рядом с ней, лениво перебирая виноградны, устроился молодой мужчина - невероятно красивый, ухоженный и изнеженный. На его пальцах сверкало больше золота, чем в казне небольшого италийского города, а тонкие руки с ухоженными ногтями явно никогда не сжимали рукоять меча или копья. Типичный столичный хлыщ, дворцовый паразит, чьим главным оружием были шепот в кулуарах и яд в кубке.
  
  Гимилька приветливо улыбнулась вошедшему Ларсу, словно между ними ночью ничего не было, и представила красавчика. Имя потонуло в гортанных пунийских звуках. Придворный не удостоил северянина даже кивком, он лишь бросил на него оценивающий, слегка брезгливый взгляд и начал быстро, певуче говорить на своем языке, обращаясь исключительно к Гимильке.
  
  - Мой друг говорит, - плавно перевела вдова, не сводя с Ларса своих темных глаз, - что северный гость привез действительно очень интересное предложение. Ты сам не представляешь, Ларс Апунас, насколько оно интересное. И им заинтересовались весьма важные люди в Совете. В ближайшие дни они захотят с тобой встретиться лично.
  
  Ларс выслушал этот унизительный заочный диалог, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Его только что превратили из грозного полководца в забавную говорящую собаку, чьи трюки обсуждают хозяева.
  
  - Передай своему многоуважаемому другу мою глубочайшую признательность, госпожа, - процедил этруск, выдавив из себя вежливый поклон.
  
  Гимилька грациозно поднялась.
  
  - На этом все. Мои рабы отвезут тебя обратно в гостиницу, Ларс. Спокойной ночи и да пребудут с тобой боги твоего народа.
  
  Она развернулась и пошла к выходу из зала. Красавчик поднялся следом и, проходя мимо, по-хозяйски, с небрежной уверенностью владельца положил свою унизанную перстнями руку на крутое бедро Гимильки. Она даже не вздрогнула, принимая это как должное.
  
  Ларс остался стоять посреди пустого зала, глядя им вслед. Внутри него кипел токсичный котел из уязвленной мужской гордости, ярости и политического бессилия. Он не знал, плакать ему от собственного идиотизма, злиться на эту пунийскую змею или смеяться над тем, как ловко его использовали. Имел ли он вообще право на ревность? Нет. Он был инструментом, экзотическим развлечением на одну ночь и пешкой в их многоходовой игре. Никаких сцен. Он - аристократ Тархуны. Ларс глубоко вздохнул, загоняя демонов ярости обратно в клетку разума, круто развернулся и молча пошел за рабом, ожидавшим его у паланкина.
  
  И уже сидя в покачивающихся носилках, вдыхая прохладный ночной воздух Карт-Хадашта, он почувствовал внезапный, острый укол совести, который оказался больнее любого оскорбления. Велия. Его жена. Она осталась там, в грубом, немытом Риме, вынашивая под сердцем его наследника, рискуя жизнью среди чужаков. А он тем временем начисто забыл о ее существовании, с головой окунувшись в интриги и развлекаясь с развратными заморскими красавицами, которые меняют любовников как шелковые туники. Полководец закрыл лицо руками, проклиная и этот город, и свою собственную слабость.
  
  

Глава 12. Владыки Нового Города

  
  На следующий день душное спокойствие гостиничного двора было нарушено мерным, тяжелым лязгом кованых сандалий. В ворота решительным шагом вошел карфагенский офицер, чей вид заставил кампанских наемников Ларса подобраться и схватиться за копья. Пуниец был облачен в роскошную анатомическую кирасу, обильно украшенную золотой чеканкой, а на его шлеме развевался пышный плюмаж из страусиных перьев. Это был не простой солдат, а официальный вестник могущественного Совета Ста Четырех. Холодно и чеканя каждое слово, он вручил Ларсу приглашение, вырезанное на тонкой пластине из слоновой кости: Совет готов выслушать полномочного посланника Двенадцати городов ровно через два дня.
  
  Когда за офицером закрылись двери, Ларс взвесил в руке резную пластину, обдумывая ситуацию. Ожидание сводило с ума, а напряжение среди его гвардейцев росло. Горцы Кампании были созданы для войны, а не для сидения в тени пальм. Вызвав к себе рыжебородого Вибия, Ларс отсыпал ему щедрую горсть пунийских шекелей.
  
  - Бери своих парней и идите в город, - скомандовал этруск. - Пейте вино, щупайте девок, деритесь в портовых тавернах, если кто-то косо посмотрит. У вас есть ровно сутки на то, чтобы выплеснуть дурную кровь. Но чтобы завтра к закату все стояли здесь на ногах. И не смейте попадаться городской страже.
  
  Наемники не заставили просить себя дважды. Они вернулись на следующий день - помятые, пропахшие дешевым вином, чесноком и чужими духами, некоторые с разбитыми костяшками и свежими синяками, но абсолютно счастливые и расслабленные. Ларс безжалостно оборвал их похмелье. Оставшееся до аудиенции время гвардейцы провели, ожесточенно надраивая бронзовые панцири песком и уксусом, полируя шлемы и вычищая шерстяные плащи, чтобы предстать перед владыками Великого моря в идеальном виде.
  
  В день заседания карфагенский офицер вернулся, на этот раз в сопровождении десятка рослых храмовых стражников. Ларсу вновь подали роскошный закрытый паланкин. Забравшись внутрь, этруск недовольно поморщился. Его мутило от этой тягучей, женственной роскоши. Он с тоской вспоминал упругую тряску боевой колесницы, запах конского пота и жесткую луку коня. Паланкин же казался ему позолоченным гробом.
  
  Они прибыли к зданию Совета, располагавшемуся на склоне холма Бирса. Сооружение подавляло своей монументальностью. Это была колоссальная базилика, фасад которой подпирали два ряда исполинских колонн из желтого нумидийского мрамора. Широкие ступени вели к бронзовым дверям, сплошь покрытым искусными барельефами: военные корабли, пробивающие таранами вражеские суда, и морские чудовища, заглатывающие неудачников.
  
  Оски Вибия по команде выстроились в непроницаемую красную стену у подножия ступеней - гвардии чужестранцев вход внутрь был строго воспрещен. Офицер провел Ларса и семенящего следом египтянина Сенемута под гулкие своды. Их оставили в прохладной, отделанной лазуритом приемной. Ждать пришлось долго: из-за тяжелых дверей доносились приглушенные голоса, там выступали другие просители - вероятно, вожди ливийских племен или торговцы из Иберии. Наконец двери медленно распахнулись.
  
  Зал заседаний Совета Ста Четырех оказался поистине колоссальным. В воздухе стоял густой запах дорогого фимиама, старого пергамента и невидимой власти. На амфитеатром уходящих вверх рядах из ливанского кедра сидели сотни людей. Когда Ларс вошел, сотни глаз устремились на него. Взгляды были самыми разными: жабоподобные купцы смотрели оценивающе, прикидывая его стоимость в талантах серебра; изнеженные придворные лизоблюды - с нескрываемым высокомерием; но были там и суровые, покрытые шрамами от соли и стали великие капитаны Карт-Хадашта, те самые люди, чьи корабли нанесли на карту границы Ойкумены. Они смотрели на Ларса с холодным интересом хищников. Скользя взглядом по рядам, этруск заметил знакомое тяжелое лицо старика Эшмуниатона, который едва заметно прикрыл веки в знак приветствия, и того самого изнеженного "красавчика" из покоев Гимильки - он что-то ядовито шептал на ухо соседу.
  
  Но главное внимание Ларса было приковано к возвышению в центре зала. Там, на креслах из слоновой кости, восседали двое верховных суффетов в мантиях чистейшего пурпура, а между ними, на троне, украшенном золотыми львиными головами, сидел сам царь Карфагена. Магон Старший. В отличие от расшитых золотом сановников, стареющий монарх был одет в простой, но безупречно белый лен, а его голову венчал тонкий золотой обруч. Его седая борода была коротко острижена, а глаза напоминали два куска серого кремня. В эту эпоху царская власть в Карфагене еще была огромной, и именно этот человек держал в руках ключи от войны и мира.
  
  Один из высших чиновников, стоявший у подножия трона, ударил серебряным жезлом в мраморный пол. Зал стих.
  
  - Новый Город приветствует посланника Двенадцати Городов Севера, - гулко произнес чиновник. Сенемут, стоя на полшага позади Ларса, мгновенно и почти беззвучно переводил каждое слово. - Совет Ста Четырех и великий царь Магон готовы тебя выслушать. Говори.
  
  Ларс сделал шаг вперед и поклонился. Не слишком низко, чтобы не показаться раболепным, но с безупречным достоинством аристократа, отдающего дань уважения равным. Затем он заговорил. Голос полководца, привыкший перекрывать шум битвы, легко заполнил огромный зал. Он изложил свой план: Корсика, зажатая в клещи двух великих флотов. Изгнание греков. Справедливый дележ трофеев, рабов и древесины. И, главное, - надежный, мирный северный фланг для карфагенской Сардинии. Сенемут переводил виртуозно, облекая суровые военные термины этруска в гладкую, убедительную пунийскую речь.
  
  Когда Ларс закончил, он подал короткий знак рукой. В зал вошли несколько его рабов, согнувшись под тяжестью кедровых сундуков. Ларс потратил на их содержимое почти все остатки серебра, полученного от Бостара. Он прекрасно понимал, что пытаться удивить богатейший город мира золотом или тканями - глупо. Поэтому на рынках Сардинии он искал экзотику.
  
  Сундуки были открыты. Из первого рабы извлекли и разложили на мраморе великолепные, густые меха: шкуры белоснежных северных медведей и серебристых песцов, добытые дикими племенами за Альпами и перекупленные этрусскими купцами. В Карфагене, не знавшем снега, такой мех был мифической редкостью. Из второго сундука достали глыбы балтийского янтаря - "слез солнца" - некоторые из которых были размером с человеческий кулак и хранили в себе застывших навечно древних насекомых. Из третьего извлекли тяжелые железные мечи работы кельтских кузнецов: их клинки, выкованные из метеоритного "звездного металла", покрывал причудливый, текучий узор.
  
  
   []
  
  
  Тишина в зале стала осязаемой. Оценивающие взгляды купцов вспыхнули неподдельным, жадным интересом. Экзотика сработала.
  
  Только тогда царь Карфагена впервые подался вперед. Магон Старший не стал разглядывать дары. Его кремневые глаза буравили Ларса. Когда он заговорил, его голос был негромким, но заполнил каждый уголок базилики:
  
  - Мы выслушали тебя, этруск. Твои слова имеют вес, как и твоя сталь. Новый Город взвесит твое предложение на весах своей выгоды. В свое время мы примем решение и сообщим тебе нашу волю.
  
  Сенемут поспешно перевел слова царя. Ларс прекрасно понял неписаные правила дипломатии - аудиенция была окончена. Он снова учтиво поклонился, развернулся и, не оглядываясь, покинул зал заседаний.
  
  Оказавшись на залитой солнцем площади, этруск глубоко вдохнул горячий воздух. Что ж, его выслушали. Его не подняли на смех и не выгнали взашей. Он забросил крючок с очень вкусной наживкой прямо в пасть левиафану. Это был еще один маленький шаг, еще один скромный успех, но это был успех, дававший надежду на великую партию.
  
  

Глава 13. Первый меч Империи

  
  Солнце над Карфагеном садилось, окрашивая воды залива в цвет густого, неразбавленного вина. Ларс Апунас вернулся во внутренний двор гостиницы, чувствуя тяжелую, сосущую усталость. Выступление перед Советом вытянуло из него больше сил, чем дневной переход в полном вооружении. Он только успел расшнуровать поножи и приказать рабу принести холодной воды, как у ворот возникла знакомая фигура, закутанная в темный плащ.
  
  Посланница от Гимильки.
  
  Ларс замер, и внутри него поднялась глухая волна раздражения. Его гордость аристократа бунтовалась. Он хотел отослать девчонку прочь, сказать, что главнокомандующий армиями Этрурии - не комнатная собачка, прибегающая по первому щелчку пальцев скучающей вдовы. Но, едва открыв рот для отказа, он с горечью захлопнул его. Политика - это грязь, в которой нужно уметь пачкаться с улыбкой. Он не мог отказать старшей сестре Аришат, точно так же, как не мог в свое время отказаться от чернокожей рабыни, подложенной ему в постель Бостаром. Оскорбить Гимильку отказом сейчас, когда его судьба решалась в кулуарах Совета Ста Четырех, означало собственными руками разрушить все, чего он добился.
  
  Он молча затянул ремни кирасы, набросил плащ и вышел за ворота, покорно забираясь в ожидавший его закрытый паланкин. Девушка-рабыня устроилась на скамье напротив. В полумраке носилок Ларс внимательно изучал ее лицо. Этруска. Кровь от крови его народа, проданная на чужбину. На кончике языка вертелись десятки вопросов: из какого она полиса, кто был ее отцом, как она попала в цепи к финикийским работорговцам? Но Ларс стиснул челюсти и промолчал. Карфаген - это город, где у стен есть уши, а у теней - кинжалы. Проявить слабость, показать привязанность или сентиментальный интерес к судьбе рабыни было слишком рискованно. Он не имел права на сочувствие. Не сейчас.
  
  Паланкин снова доставил его на виллу Гимильки. Но в пиршественном зале, куда его провели слуги, вдова была не одна. И на этот раз ее гость разительно отличался от того напомаженного хлыща, которого Ларс встретил здесь в прошлый раз.
  
  Мужчина, сидевший на подушках, был горозда старше Ларса - около сорока лет. Его тело представляло собой литой кусок мышц и сухожилий, не испорченный столичной роскошью. На его лице, задубленном ветрами, белел шрам, уходящий под коротко стриженную жесткую бороду, а взгляд был тяжелым, прямым и безжалостным. Ларс мгновенно напряг память: да, он видел этого человека сегодня днем в базилике. Он был одним из тех немногих членов Совета Ста Четырех, кто смотрел на этруска не с жадностью купца, а с ледяной оценкой воина.
  
  - Рав-маханот Закарбаал, - представился гость, произнеся свой военный титул - командующий армией.
  
  Он заговорил на жестком, отрывистом греческом. По специфическому выговору Ларс сразу понял: этот пуниец годами резал глотки эллинам на кровавых берегах Сицилии. Настоящий боевой генерал, а не паркетный интриган.
  
  Гимилька, облаченная в закрытое темно-красное платье, плавно поднялась.
  
  - Я оставлю вас ненадолго, - промурлыкала она, бросив на Ларса нечитаемый взгляд, и бесшумно выскользнула из зала, оставив мужчин наедине.
  
  Как только за ней закрылась дверь, атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Исчезла дворцовая томность, уступив место тяжелому духу военного шатра.
  
  Закарбаал не стал предлагать гостю вина. Он уперся локтями в колени и посмотрел этруску прямо в глаза.
  
  - Болтать перед стариками из Совета о дележе шкур убитых медведей - это одно, северянин, - грубо начал карфагенянин. - А держать строй под градом стрел - совсем другое. Я слышал, ты пустил кровь кельтам на реке Падус. Это славная резня. Но с кем еще тебе доводилось скрещивать клинки?
  
  Ларс принял этот тон как должное. Он сел напротив и ответил степенно, без хвастовства, с холодным достоинством профессионала:
  
  - Я ломал фаланги кампанских греков, когда они пытались продвинуться на север от Кум. Я жег горные крепости лигуров - этих дикарей, что бьют из засад и растворяются в тумане. Я держал строй против тяжеловооруженной пехоты умбров и вырезал деревни осков, когда те смели грабить наши караваны. Я знаю, как убивать и тех, кто сражается по правилам, и тех, кто правил не знает.
  
  Закарбаал внимательно слушал, иногда коротко кивая. В его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.
  
  - Если Совет примет решение в твою пользу, Ларс, - медленно произнес рав-маханот, - то на север, в эти проклятые болота и леса Корсики, отправятся мои люди. Моя пехота и мои слоны. Я не имею привычки доверять фланги тем, в ком не уверен.
  
  Пуниец хищно усмехнулся:
  
  - Я хочу знать, чего стоит мой будущий союзник. Через пять дней я жду тебя в своем военном лагере, в дне пути к югу от Карфагена. Приезжай. И поверь мне, Ларс Апунас, скучно там не будет.
  
  Двери зала бесшумно отворились, и вернулась Гимилька. Ларс внутренне подобрался. Сейчас повторится тот же унизительный спектакль, что и два дня назад: ему укажут на дверь, отправив в гостиницу, как исполнившего свою роль слугу, а вдова останется развлекаться со своим высокопоставленным гостем. Этруск уже начал мысленно подбирать слова для холодно-вежливого прощания.
  
  Но произошло невероятное. Гимилька подошла к Закарбаалу, что-то негромко сказала ему на пунийском, и суровый генерал, уважительно склонив голову, поднялся. Вдова лично проводила его до выхода из зала. Карфагенянин даже не обернулся на Ларса, просто вышел в ночь, тяжело ступая коваными сандалиями.
  
  Гимилька закрыла за ним двери и медленно повернулась к этруску. В зале повисла густая, звенящая тишина. Ларс смотрел на нее, сбитый с толку, не понимая правил этой извращенной карфагенской игры.
  
  Вдова подошла к нему вплотную. В ее темных глазах плясали отсветы пламени из жаровни. Не говоря ни слова, она подняла руки, расстегнула фибулу на плече, и тяжелая красная ткань с шелестом рухнула на мраморный пол.
  
  - На чем мы остановились в прошлый раз, варвар? - жарко прошептала она, прижимаясь обнаженным телом к его груди. И Ларс снова, забыв о гордости, чести и далекой жене, с головой рухнул в эту сладкую, липкую бездну.
  
  
   []
  
  
  

Глава 14. Демоны пустыни

  
  Тяжелые бронзовые ворота Карт-Хадашта остались позади, когда небо на востоке только начало наливаться бледным, мутным золотом. Ларс Апунас, Маний, рыжебородый Вибий и десяток его кампанских головорезов покинули столицу, направляясь на юг. После тесноты и дворцовой роскоши Мегары бескрайние, выжженные солнцем равнины Африки казались Ларсу враждебным, чужим миром. Земля здесь была красной, как засохшая кровь, а воздух задолго до полудня превратился в дрожащее, обжигающее легкие марево.
  
  Их сопровождал выделенный Закарбаалом офицер - сухопарый, жилистый карфагенянин с лицом, напоминающим высушенную на солнце маску. За все утро он не произнес ни единого лишнего слова. Его речь ограничивалась короткими, лающими командами: "Здесь поворачиваем направо", "Спешиться", "Привал полчаса, напоить коней и проверить подпруги". То ли пунийцу претила роль няньки при варварском после, то ли он от природы страдал немотой души, но Ларсу было все равно. Этруск не лез ему в душу, предпочитая ехать в молчании, сберегая влагу и силы.
  
  К середине дня жара стала невыносимой. Медные пластины доспехов накалились так, что обжигали кожу сквозь поддоспешники. Карфагенянин вывел отряд к небольшому оазису - островку финиковых пальм и колючего кустарника, жавшемуся к пересохшему руслу реки. Тень деревьев манила прохладой, но именно эта тень едва не стала их могилой.
  
  Атака началась без боевых кличей и звуков труб. Просто воздух внезапно разорвался от сухого, хищного свиста.
  
  Один из наемников Вибия булькнул горлом и свалился с седла - длинный дротик с кремневым наконечником пробил ему шею навылет. Из зарослей колючего кустарника и из-за стволов пальм, словно демоны, сотканные из пыли и ярости, хлынули люди. Это были ливийские повстанцы - высокие, худые воины с лицами, размалеванными белой и охристой глиной, вооруженные легкими копьями, кривыми ножами и круглыми щитами из высушенных шкур антилоп. Их было не меньше трех десятков - в два с лишним раза больше, чем италийцев.
  
  - К бою! Щиты! - рявкнул Ларс, мгновенно спрыгивая с коня и выхватывая гладиус.
  
  В незнакомых африканских условиях привычная тактика тяжелой пехоты дала трещину. Ливийцы не собирались сходиться в плотном строю. Они двигались с пугающей скоростью, перепрыгивая через камни, бросая дротики на бегу и тут же отскакивая назад, заставляя тяжеловооруженных осков вязнуть в рыхлом песке русла.
  
  - В круг! - перекрывая шум, взревел Вибий. Рыжебородый наемник отбил летящий в него дротик тяжелым умбоном и мощным ударом разрубил голову подскочившему ливийцу до самых зубов. - Сомкнуть щиты! Не ломать строй, парни, пусть эти пустынные крысы сами лезут на бронзу!
  
  Италийцы, повинуясь инстинкту профессионалов, мгновенно сбились в ощетинившийся сталью и медью круг, укрыв в центре лошадей. Ливийцы, поняв, что застать чужаков врасплох не удалось, с диким воем бросились в рукопашную.
  
  Для Ларса мир сузился до размеров его щита и полоски чужой загорелой кожи над кромкой вражеских доспехов. Африканское солнце слепило глаза, пот заливал лицо под шлемом, а песок, поднятый десятками ног, скрипел на зубах. Ливиец с безумным взглядом прыгнул на него, замахиваясь тяжелым бронзовым серпом. Ларс принял удар на щит, почувствовав, как онемела левая рука, сделал короткий подшаг и вогнал меч врагу под ребра. Не задерживаясь, этруск выдернул клинок и тут же наотмашь рубанул по горлу следующего дикаря.
  
  Рядом, как взбесившийся бык, работал Маний Валерий. Римлянин использовал свой огромный овальный скутум как таран, сбивая легких ливийцев с ног, а затем безжалостно пригвождая их к песку коротким ударом копья. Оски Вибия, хрипло бранясь на своем гортанном наречии, методично перемалывали врагов. Тяжелая италийская бронза делала свое дело - легкие клинки ливийцев скользили по панцирям и поножам, оставляя лишь царапины, в то время как каждый удар северян нес смерть.
  
  Карфагенский офицер сражался рядом с ними. Он спешился, отбросил сломанное копье и теперь виртуозно орудовал изогнутой фалькатой, методично и хладнокровно отсекая конечности повстанцам.
  
  Спустя четверть часа все было кончено. Ливийцы, осознав, что наткнулись на кусок металла, о который ломаются зубы, дрогнули. Оставив на песке два десятка трупов, уцелевшие мятежники растворились в пустыне так же стремительно, как и появились.
  
  Ларс тяжело оперся на окровавленный меч, вдыхая раскаленный воздух. Потери были минимальны: один наемник убит первым дротиком, еще трое получили неглубокие раны, которые Вибий уже щедро прижигал раскаленным клинком, не обращая внимания на ругань своих людей.
  
  Карфагенский офицер подошел к Ларсу. Он вытер фалькату о плащ мертвого ливийца и посмотрел на этруска совсем другим взглядом. Ледяное пренебрежение исчезло, уступив место мрачному, воинскому уважению.
  
  - Хорошая работа, северянин, - хрипло произнес пуниец, впервые за день проявив эмоции. Он пнул носком сандалии обезглавленное тело повстанца. - Это люди из племени максиев. Они бунтуют против Карфагена уже полгода. Закарбаал высоко ценит дисциплину, но еще больше он ценит мертвых врагов. Прикажи своим людям собрать трофеи. И отрубите им головы.
  
  Вибий, услышав это, довольно оскалился, обнажив крепкие зубы.
  
  - Слышали господина офицера, парни? - гаркнул он своим оскам. - За работу! Раз уж мы на юге, будем играть по местным правилам.
  
  Италийцы не возражали. Для наемников мародерство и сбор кровавых доказательств своей доблести были привычной рутиной. Спустя час отряд продолжил путь. К седлам кампанцев были приторочены связки ливийских трофеев и окровавленные мешки, над которыми уже начали кружить тучи жирных африканских мух.
  
  Солнце коснулось горизонта, когда они поднялись на очередной каменистый холм. Ларс натянул поводья, останавливая коня. Впереди, в долине, залитой багровым светом заката, раскинулся военный лагерь Закарбаала. Это был не временный бивуак, а настоящий деревянный город, опоясанный глубоким рвом, земляными валами и частоколом. Над тысячами кожаных шатров курились дымки походных костров, а в центре, возвышаясь над укреплениями, стояли огромные загоны, откуда доносился трубный, леденящий душу рев боевых слонов. Настоящая война Карфагена ждала их там.
  
  

Глава 15. Псы войны

  
  Закарбаал выслушал доклад своего неразговорчивого офицера в полном молчании. Рав-маханот стоял у входа в свой огромный командирский шатер, скрестив мускулистые руки на груди, и холодным, оценивающим взглядом смотрел на окровавленные мешки, которые оски Вибия бросили к его ногам. Когда один из наемников вытряхнул на сухую африканскую землю отрубленные головы ливийских повстанцев с их перемазанными глиной лицами, губы пунийского генерала дрогнули в жесткой усмешке.
  
  - Хорошее начало, северянин, - глухо произнес Закарбаал. Он повернулся к своему офицеру. - Размести его людей. Пусть им выдадут двойную порцию ячменя, свежего мяса и неразбавленного вина. А ты, Ларс Апунас, входи. Сегодня ты делишь хлеб со мной.
  
  Внутри шатер поражал не восточной роскошью, а суровой, прагматичной эстетикой войны. Здесь пировали старшие офицеры карфагенской армии. Ларс увидел убеленных сединами пунийских ветеранов, чьи лица были изрублены шрамами, темнокожих вождей нумидийской конницы в шкурах пустынных хищников и иберийских наемных капитанов с их тяжелыми, хищными фалькатами на поясах. Когда Закарбаал представил этруска как своего гостя и воина, чьи клинки только что попробовали ливийскую кровь, по шатру прокатился одобрительный гул. Ларсу налили вина в грубый глиняный кубок. Это была обычная, понятная ему солдатская пирушка. Различия в языках и богах быстро стерлись: офицеры, смеясь, травили байки о глупых приказах политиков, хвастались шрамами и обсуждали достоинства женщин из разных концов Ойкумены. Впервые с момента отплытия из Италии Ларс почувствовал себя на своем месте.
  
  На следующее утро Закарбаал повел этруска осматривать лагерь. Под палящим солнцем Карфаген демонстрировал свою чудовищную военную машину. Ларс с профессиональным восхищением разглядывал тяжелые боевые колесницы с окованными бронзой колесами - смертоносное наследие древних восточных империй и эллинов, которое пунийцы все еще активно использовали на широких равнинах. Чуть дальше, за мощным частоколом, переминали столбообразными ногами боевые слоны. Эти серые левиафаны, облаченные в кожаные доспехи, вызывали первобытный ужас. Пехота же представляла собой лес копий - ливийцы, финикийцы, кельты.
  
  Наконец Закарбаал привел Ларса на самую грязную, неорганизованную окраину лагеря. Здесь, в хаосе раскинутых кое-как палаток, слонялись несколько сотен вооруженных варваров. Они играли в кости, пили дешевое пиво и точили оружие, бросая на проходящих карфагенян угрюмые, независимые взгляды.
  
  - Твои земляки, не так ли? - Закарбаал указал на них тяжелым пальцем.
  
  Ларс усмехнулся. Перед ним было три или четыре сотни италийцев. Он наметанным глазом безошибочно определял их по доспехам и повадкам: здесь были свирепые умбры, тяжеловооруженные самниты, дикие марсы и даже несколько десятков латинов. Люди из тех самых племен и народов, против которых Двенадцать городов Этрурии - и сам Ларс - воевали поколениями.
  
  - Я вижу, что ты хороший воин, Ларс Апунас, - произнес Закарбаал, глядя этруску в глаза. - Твой меч остер. Но теперь я хочу посмотреть, какой ты полководец. Сделай из этого сброда армию.
  
  С этими словами карфагенянин развернулся и ушел, оставив Ларса одного перед толпой хмурых наемников.
  
  Этруск не стал терять времени. Он прошелся вдоль их стоянок, оценивая вооружение и физическое состояние бойцов, а затем рявкнул на общем италийском наречии, приказывая всем построиться. Его голос, привыкший перекрывать рев битвы, заставил наемников нехотя оторваться от своих дел. Когда они сбились в неровную, ропщущую толпу, Ларс произнес короткую, жесткую речь, требуя дисциплины и повиновения.
  
  Вдруг из толпы вырвался вперед здоровенный воин со щитом, украшенным бычьими рогами - типичный самнит.
  
  - С какого перепугу мы должны подчиняться проклятому этруску?! - зло выплюнул он, положив руку на рукоять меча. - Вы, бронзовые свиньи, жгли наши деревни! Ты мне не командир!
  
  Несколько десятков голосов одобрительно загудели, поддерживая бунтаря. Руки потянулись к оружию. Маний и Вибий, стоявшие за спиной Ларса, напряглись.
  
  Но Ларс даже не моргнул. Он шагнул к самниту вплотную, глядя на него холодным, мертвым взглядом василиска.
  
  - Потому что здесь, в африканском пекле, твое племя и твое происхождение не значат ровным счетом ничего, - ледяным тоном ответил Ларс, и его слова разнеслись над притихшей толпой. - Вы не защищаете здесь свои холмы. Вы - наемники. Сброд, который пришел за море, чтобы продавать свою кровь за пунийское золото. И поэтому вы будете подчиняться тем полководцам, которых назначили ваши покупатели. - Ларс небрежно кивнул в сторону карфагенских шатров. - А если это кому-то не нравится - можете прямо сейчас валить из лагеря и добираться до нашей драгоценной Италии вплавь.
  
  Толпа замолчала. Италийцы были грубыми людьми, но они уважали силу и понимали язык прагматики. Самнит, злобно зыркнув из-под шлема, нехотя отступил в строй. Наемники ворчали, ругаясь сквозь зубы, но подчинились.
  
  Ларс начал лепить из них армию. Он прекрасно знал вооружение и тактику каждого народа Италии, знал их сильные и слабые стороны. Самнитов с их тяжелыми скутумами и дротиками он поставил в центр, создав непробиваемое ядро. Агильных, легких марсов и латинов расставил на флангах для быстрого маневра. Своих кампанских гвардейцев и верного Мания Валерия он без колебаний назначил офицерами - центурионами и десятниками, жестко вколачивая в толпу структуру и субординацию. Их было около трех с половиной сотен. Практически полноценная когорта. Наблюдая за тем, как этот разношерстный сброд по его команде смыкает щиты, Ларс почувствовал странный, пьянящий укол ностальгии. Он словно вернулся в молодость, к азам войны, хотя дома ему приходилось командовать огромными объединенными легионами.
  
  Так прошла неделя. Каждый день с рассвета до заката Ларс гонял их до седьмого пота на раскаленном песке. Время от времени мимо плаца проходили карфагенские офицеры; они останавливались, скрещивали руки на груди и бросали на марширующих италийцев долгие, оценивающие взгляды.
  
  На восьмой день на окраину лагеря явился сам Закарбаал. Он молча пронаблюдал, как по одному взмаху руки Ларса три сотни щитов синхронно, с единым глухим ударом опускаются на песок, превращаясь в черепаху.
  
  Пуниец удовлетворенно кивнул.
  
  - Ну что ж, Ларс Апунас. Завтра проверим, на что твои земляки способны, когда в них полетит железо.
  
  - Кто наш враг? - деловито осведомился Ларс, вытирая пот со лба. - Те дикари-максии, что напали на меня в оазисе?
  
  Закарбаал мрачно усмехнулся, обнажив зубы в густой бороде.
  
  - И они тоже.
  
  На следующее утро земля содрогнулась. Карфагенская армия покидала лагерь. Под рев медных труб и трубный глас слонов огромная змея из бронзы, плоти и дерева выползала в пустыню. Колесницы поднимали тучи красной пыли, затмевая восходящее солнце. Ларс Апунас шагал во главе своей новоиспеченной италийской когорты. Его доспехи сверкали, а рука привычно сжимала рукоять меча. Глядя на эту чудовищную чужую армию, он холодно улыбался. Эти пунийцы, ливийцы и даже италийцы за его спиной думали, что идут умирать за жалование. Но Ларс знал правду. Он не был наемником. В этой дикой африканской мясорубке он выковывал опыт, авторитет и союзы, с помощью которых однажды построит свою собственную, великую и непобедимую империю.
  
  

Глава 16. Ex Africa semper aliquid novi

  
  Армия Карфагена неумолимо вгрызалась в раскаленные просторы Африки, оставляя за собой густые шлейфы красной пыли. Для Ларса Апунаса, привыкшего к зеленым холмам и лесистым долинам Италии, этот выжженный мир казался гигантской наковальней, на которой безжалостное солнце расплющивало людей. Спустя несколько дней форсированного марша монотонность похода была нарушена первой кровью. Из-за песчаных барханов, словно мираж, вынырнула туча легкой кавалерии. Это были всадники, поразительно похожие на карфагенских нумидийцев - такие же смуглые, полуголые, скачущие без седел и управляющие малорослыми, но невероятно выносливыми лошадьми с помощью одного лишь шейного ремня.
  
  Закарбаал не стал останавливать основную колонну или разворачивать тяжелую пехоту. Скупым жестом он выслал им навстречу собственную нумидийскую конницу. Ларс и его италийцы остались в резерве, так и не достав мечей из ножен, но этруск не сводил глаз с развернувшейся вдали схватки. Он с жадным профессиональным интересом изучал тактику пустынных всадников. Это не было похоже на лобовые удары этрусской или кельтской кавалерии. Конники кружили друг вокруг друга подобно роям разъяренных ос. Они не сшибались грудь в грудь, а налетали на полном скаку, обрушивали на противника град легких дротиков и мгновенно рассыпались в стороны, имитируя паническое отступление, чтобы в следующее мгновение резко развернуться и ударить в незащищенный фланг преследователей. Спустя полчаса этой смертоносной карусели чужаки не выдержали и растворились в пустыне, оставив на песке несколько десятков пронзенных тел. Ларс опустил ладонь на рукоять своего гладиуса и едва заметно усмехнулся. Что ж, сегодня железо не полетело. Его варварам придется еще немного подождать.
  
  Вечером, когда пустыня резко остыла, сменив обжигающий зной на пронизывающий холод, Закарбаал собрал старших командиров в своем огромном шатре. В свете коптящих масляных ламп лицо пунийского генерала выглядело высеченным из темного камня. Он обвел взглядом собравшихся - карфагенских аристократов, иберийских капитанов, вождей наемников и Ларса - и заговорил.
  
  Худшие опасения Закарбаала, которые он скрывал от армии, подтвердились вернувшимися разведчиками. Восстание племени максиев было не случайной вспышкой гнева дикарей. Они осмелели потому, что почувствовали за своей спиной чудовищную силу. Из самого сердца Великого Песчаного Моря на земли Карфагена надвигалась огромная армия.
  
  - Это гараманты, - глухо произнес Закарбаал, опуская кулак на разложенную карту. - И это не просто сезонный набег ради рабов и скота. Это полноценное вторжение. Владыкам оазисов надоело пить солоноватую воду из глубоких колодцев. Они решили прорубить себе выход к Великому морю. И они идут не одни. Под их знамена встали вассалы и союзники со всех концов пустыни. С ними идут дикие конные гетулы, темнокожие эфиопы из земель, где рождается солнце, свирепые мавры с западных гор и пещерные троглодиты, которые бегают быстрее лошадей и едят змей. Там же шакалят людоеды-насамоны и племена максиев. Вся пустыня поднялась, чтобы сбросить нас в море.
  
  Ларс переглянулся с иберийским командиром, стоявшим напротив. В глазах испанца читалось то же недоумение, что испытывал сам этруск. Гараманты? Он никогда раньше не слышал этого названия, как и половина других заморских офицеров в шатре.
  
  Заметив их замешательство, Закарбаал коротко пояснил.
  
  - Это не оборванцы с копьями из обожженного дерева. Их царство Гарама лежит далеко на юге, за непроходимыми песками. Они богаты, жестоки и невероятно опасны. В отличие от легких кочевников, закованные в бронзу гараманты идут в бой на тяжелых колесницах, запряженных четверками лошадей, прямо как в сказаниях о древних богах. Их шлемы украшены страусиными перьями, а их луки бьют без промаха.
  
  Генерал на мгновение замолчал, посмотрел прямо на Ларса и добавил с кривой усмешкой:
  
  - Старые легенды наших жрецов говорят, что гараманты не всегда жили в песках. Они пришли из-за Великого моря много веков назад, спасаясь от гибели своего мира. Кто знает, этруск, может быть, эти люди на колесницах - твои давно потерянные родичи?
  
  Ларс равнодушно пожал плечами, не дрогнув ни единым мускулом лица.
  
  - Никогда о них не слышал. А в бою мне совершенно плевать, чью глотку резать - дикаря, царя или забытого родственника. Сталь уравняет всех.
  
  На следующее утро карфагенская армия снялась с лагеря еще до рассвета. Это был марш на пределе человеческих и конских сил. Закарбаал гнал войска вперед, стремясь занять выгодную позицию - возвышенность у высохшего соленого озера - прежде, чем туда успеет подойти орда гарамантов. Густые облака пыли забивали легкие, жажда сводила с ума. Время от времени фланги марширующей колонны беспокоили вражеские застрельщики. Напряжение росло с каждым часом.
  
  В какой-то момент крупный отряд вражеской легкой конницы, прорвавшись сквозь пыльную завесу, попытался ударить в стык пехотных порядков, выбрав своей целью именно когорту Ларса. Но этруск был начеку. Услышав топот копыт, он рявкнул приказ. Италийцы не дрогнули и не сломали строй. Тяжеловооруженные самниты мгновенно опустились на одно колено, выставив перед собой сплошную стену из ростовых щитов, а из-за их спин латины и марсы обрушили на нападающих убийственный, синхронный залп тяжелых дротиков. Несколько лошадей с пробитыми грудями с истошным ржанием рухнули в песок, ломая шеи своим седокам. Вражеский клин захлебнулся в крови, смешался и поспешно отступил, поняв, что этот орешек им не по зубам. Ларс, стирая едкий пот с лица, окинул взглядом своих тяжело дышащих, покрытых грязью варваров. В его груди шевельнулось холодное, мрачное чувство гордости. Его сброд превратился в монолит.
  
  Армия прибыла на место только к закату. Карфагеняне начали спешно разворачивать боевые порядки, выстраивая щитоносцев, расставляя колесницы и выводя вперед боевых слонов. Солнце медленно тонуло в песчаном море, окрашивая горизонт в кроваво-красный цвет. А там, на гребнях далеких барханов, на фоне умирающего светила, уже гарцевали сотни вражеских нумидийцев и гетулов. Они не нападали. Они просто следили, ожидая, когда наступит завтрашний день, который решит судьбу Африки.
  
  

Глава 17. Битва Народов

  
  Рассвет над высохшим соленым озером выдался тревожным и багровым, словно небо уже напиталось кровью, которой только предстояло пролиться. Когда первые лучи солнца разрезали ночной холод, Закарбаал закончил расстановку своих сил. Карфагенский полководец выстроил армию широкой, смертоносной дугой.
  
  Ларс Апунас и его италийская когорта заняли место на правом крыле центра, плечом к плечу с лучшей тяжелой пехотой Карфагена. Слева от них возвышалась монолитная стена ливийских копейщиков - ветеранов, закованных в бронзовые анатомические кирасы и вооруженных длинными копьями, напоминающими греческие сариссы. Справа выстроились суровые иберийские наемники в белых льняных туниках с пурпурной каймой; они опирались на тяжелые овальные щиты-скутумы, а их руки привычно сжимали изогнутые, смертоносные фалькаты.
  
  Закарбаал не стал прятать свои козыри. Впереди пехотного строя, словно бастионы живой крепости, выстроились три десятка боевых слонов - их бивни были окованы железом, а на спинах высились деревянные башенки с лучниками. Карфагенские боевые колесницы и легкая нумидийская конница расположились на флангах, готовые в любой момент сомкнуть клещи или отразить обходной маневр врага.
  
  Спустя час ожидания горизонт на юге начал темнеть. Сначала появился низкий, вибрирующий гул, от которого мелкие камешки на солончаке начали подпрыгивать. Затем выросла гигантская стена красной пыли, из которой постепенно вынырнула армия гарамантов и их союзников.
  
  Зрелище было первобытным и пугающим. Впереди, сверкая бронзовой чешуей панцирей, катилась лавина тяжелых гарамантских колесниц, каждая из которых была запряжена четверкой диких, взмыленных коней. За ними, заполняя всю долину, шло море пехоты. Ларс щурился от солнца, разглядывая врага: там были дикие насамоны, облаченные лишь в набедренные повязки и звериные шкуры, пещерные троглодиты, вооруженные кривыми ножами и легкими дротиками, и рослые, угольно-черные эфиопы с луками из рога. Это была дикая, необузданная сила самой Африки, решившая сожрать чужаков с севера.
  
  Гул усилился. Гарамантские колесницы перешли на рысь, затем на галоп, постепенно набирая чудовищную скорость. Земля содрогнулась.
  
  - Сомкнуть щиты! - рявкнул Ларс, и его голос потонул в реве надвигающейся бури. Три с половиной сотни италийских щитов с глухим стуком сдвинулись в единую стену.
  
  Волна колесниц накатилась на карфагенские порядки. Закарбаал отдал приказ, и погонщики слонов погнали своих серых гигантов прямо навстречу колесницам. Раздался оглушительный треск дерева, ржание паникующих лошадей и трубный рев слонов. Живые бастионы Карфагена пробили бреши в атакующем строю гарамантов: кони в ужасе шарахались от запаха и вида слонов, колесницы переворачивались, сминая друг друга в кровавую кашу.
  
  Но десятки экипажей всё же прорвались сквозь слоновий заслон и обрушились на пехоту.
  
  Одна из колесниц, разбрызгивая пену с конских морд, влетела прямо в стык между италийцами Ларса и иберами. Околеванное бронзой дышло с хрустом пробило щит крайнего самнита, отбросив его на несколько шагов назад. Италийцы дрогнули, но строй не рассыпался. Вибий с ревом метнул свой тяжелый пилум, пробив грудь одному из скакунов. Колесница накренилась и рухнула на бок в облаке пыли.
  
  Ларс перепрыгнул через бьющегося в агонии коня и оказался лицом к лицу с выпавшим из повозки гарамантским воином. На враге был чешуйчатый доспех из вываренной кожи пустынных рептилий, а шлем украшал плюмаж из страусиных перьев. Лицо гараманта, темное, с резкими, хищными чертами и татуировками на щеках, исказилось от ярости.
  
  "Нет, - мелькнула спокойная, отстраненная мысль в голове Ларса, пока он парировал удар бронзового топора своим гладиусом. - Ничуть не похожи на этрусков. Прав был я, а не жрецы".
  
  Коротким, выверенным движением Ларс вогнал клинок под подбородок врага, обрывая его боевой клич.
  
  Колесничная атака захлебнулась. Часть экипажей была разбита о стену щитов и слонов, уцелевшие с трудом развернули коней и поспешно отступили за спины своей пехоты. Италийцы Ларса, как и иберы с ливийцами, устояли, быстро добивая раненых врагов и восстанавливая порушенный строй.
  
  Но передышки не последовало. Пыль рассеялась, и на карфагенскую линию тяжелым, размеренным шагом двинулась вражеская тяжелая пехота. Это была элита царства Гарамы - рослые, широкоплечие воины, закованные в бронзовые нагрудники. Они несли огромные, прямоугольные щиты, обтянутые толстой бегемотовой кожей, которую с трудом брало железо, а в руках сжимали длинные, усаженные железными шипами копья и тяжелые секиры. В отличие от кричащих дикарей, они шли в пугающем, дисциплинированном молчании.
  
  Раздался лязг металла о металл - две тяжелые пехотные линии сшиблись с такой силой, что хруст ломающихся костей и древков копий эхом разнесся по долине. Ларс принял на щит удар тяжелой секиры, от которого его рука онемела до самого плеча. Битва превратилась в безжалостную, тесную мясорубку. Воздух наполнился запахом распоротых внутренностей, пота и железа. Маний, хрипло ругаясь на латыни, работал копьем словно машиной, Вибий орудовал трофейной фалькатой, оставляя за собой просеку из разрубленных тел.
  
  Солнце неумолимо ползло к зениту. Приближался полдень, превращая поле боя в раскаленную духовку. Соленая пыль забивалась в горло, кровь заливала глаза, а руки наливались свинцом от непрерывных ударов. И карфагеняне, и гараманты стояли насмерть, увязая в кровавой грязи, которую сами же и создали. До конца битвы было еще мучительно далеко, и исход этого дня скрывался за густой завесой пыли и смерти.
  
  

* * * * *

  
  Солнце в зените превратило поле битвы у соленого озера в пылающий ад. В тот момент, когда казалось, что обе армии намертво увязли в кровавом равновесии, над грохотом металла и криками умирающих взвился пронзительный, полный невыносимой боли трубный рев.
  
  Один из карфагенских боевых слонов, гигантский самец с обломанным левым бивнем, обезумел. Его толстая шкура была утыкана десятками вражеских дротиков, а погонщик, пронзенный стрелой в шею, безжизненным кулем свисал с шеи животного, запутавшись в ремнях. Ослепленный болью и паникой, неуправляемый левиафан резко развернулся. Не разбирая дороги, он понесся прямо на ряды собственной армии, сминая ливийских копейщиков и втаптывая в кровавую грязь и своих, и чужих.
  
  В монолитном карфагенском строю образовалась страшная, зияющая брешь.
  
  Гараманты мгновенно увидели эту возможность. Их предводители взревели, и в пролом, словно вода в прорванную плотину, хлынула отборная вражеская тяжелая пехота. Они не стали тратить время на расширение бреши, а ударили узким, смертоносным клином прямо в сердце карфагенской армии - туда, где на небольшом возвышении располагалась ставка главнокомандующего.
  
  Закарбаал, до этого момента хладнокровно руководивший сражением и отправлявший резервы на угрожаемые участки, оказался в эпицентре схватки. Его окружал Священный Отряд - элита карфагенской аристократии в сияющих белых доспехах, - но натиск гарамантов был чудовищен. Вражеские воины, рослые, свирепые, рубили тяжелыми секирами наотмашь, прорубаясь к генералу. Закарбаалу пришлось обнажить свой широкий меч и лично отбиваться от наседающих дикарей, шаг за шагом отступая под их бешеным напором.
  
  Ларс Апунас, чей отряд сдерживал фронтальный натиск правее прорыва, мгновенно оценил ситуацию. Если Закарбаал падет, вместе с ним рухнут и все тщательно выстроенные планы этруска. Потерять такого влиятельного и перспективного союзника, с которым он только-только нашел общий язык, было бы катастрофой.
  
  Но своим наемникам он прокричал совершенно другое.
  
  - Когорта, слушай мою команду! - рявкнул Ларс, перекрывая шум битвы, и указал окровавленным гладиусом на прорвавшихся гарамантов. - Если эти ублюдки прикончат генерала, нам никто не заплатит наше серебро! За мной!
  
  - За серебро и выпивку! - радостно взревел рыжебородый Вибий, разваливая щитом лицо замешкавшемуся врагу. Маний поддержал его боевым кличем легионов, и три с половиной сотни италийских варваров, как единый стальной механизм, оторвались от своего участка фронта и ударили во фланг прорвавшемуся вражескому клину.
  
  Удар тяжеловооруженных кампанцев и самнитов был сокрушителен. Они вломились в ряды гарамантов, сминая их щитами и безжалостно работая короткими мечами в тесноте. Ловушка захлопнулась. Гарамантская элита оказалась зажата между остатками Священного Отряда и свирепыми варварами Ларса.
  
  Этруск, работая клинком с холодной расчетливостью мясника, прорубился в самый центр схватки, туда, где отбивался Закарбаал. Прямо на карфагенского полководца, занося тяжелую бронзовую секиру, пер огромный гарамантский вождь в доспехах из крокодиловой кожи. Ларс ударил сбоку. Он принял скользящий удар секиры на умбон своего щита, нырнул под широкую руку вождя и вогнал ему гладиус глубоко под мышку, туда, где не было брони. Гигант хрипнул, выронил оружие и рухнул к ногам Закарбаала.
  
  В пылу битвы, тяжело дыша и утирая заливавший глаза пот, Закарбаал не произнес ни слова. Он лишь встретился взглядом с Ларсом и коротко, с глубокой признательностью кивнул. Этруск понял его без слов: долг жизни был выкован в крови.
  
  Смерть вождя и уничтожение прорвавшегося авангарда сломили дух гарамантов. В битве наметился явный, неотвратимый перелом. Вражеские ряды дрогнули, попятились, а затем начали медленно откатываться назад, оставляя на песке сотни убитых. Карфагенская армия, воодушевленная успехом, приготовилась к решающему броску, чтобы превратить отступление врага в паническое бегство и полное уничтожение.
  
  Но Африка решила иначе.
  
  Небо на юге внезапно потемнело, приобретя зловещий, грязно-лиловый оттенок. Ветер, до этого обжигающий, но терпимый, превратился в ревущего демона. На поле боя с ужасающей скоростью обрушился хамсин - великая песчаная буря.
  
  Стена плотного, колючего песка накрыла сражающихся, мгновенно сводя видимость к длине вытянутой руки. Песок забивался в глаза, нос и горло, дышать стало невозможно. Битва прекратилась сама собой - люди бросали оружие и падали на землю, закрывая лица плащами и щитами, пытаясь спастись от удушья. В этом ревущем хаосе, под прикрытием слепой стихии, армия гарамантов сумела оторваться от карфагенян и раствориться в бескрайней пустыне, спасенная богами песков от окончательного разгрома.
  
  

Глава 18. Пейзаж после битвы

  
  Несколько дней спустя Великая песчаная буря казалась лишь дурным сном, но ее скрипучее дыхание все еще чувствовалось на зубах и в складках одежды. Карфагенская армия, изрядно потрепанная, покрытая коркой из пота и пыли, но не сломленная и сохранившая боевой порядок, осторожно продвигалась на юг. Закарбаал вел свои войска вглубь вражеской территории не для нового сражения, а чтобы закрепить за собой поле боя и убедиться, что угроза миновала.
  
  К полудню на горизонте показалось облако пыли. Это возвращались высланные вперед разъезды нумидийской легкой конницы. В центре пыльного облака скакало несколько всадников в незнакомых одеяниях - послы гарамантов.
  
  Закарбаал приказал разбить походный шатер прямо на иссушенной земле, чтобы принять прибывших. Как опытный политик и военный, он предпочел выслушать стороны по очереди. Сначала в шатер, где присутствовал Ларс и другие старшие офицеры, вошел командир разведчиков.
  
  Склонив голову, покрытую слоем рыжей пыли, разведчик доложил с плохо скрываемым торжеством:
  
  - Мой генерал, великой армии пустыни больше нет. Буря и ваши мечи сделали свое дело. После отступления от соленого озера и гибели их верховного вождя - того самого, которого зарубил этот северянин, - среди дикарей началась грызня. Вражеский альянс распался в первый же день. Эфиопы, троглодиты и гетулы забрали своих уцелевших воинов и разбежались по своим норам, проклиная гарамантов. О продолжении их похода на север не может быть и речи. Оставшиеся отряды Гарамы поспешно отступают к своим глубоким оазисам.
  
  Закарбаал удовлетворенно кивнул и жестом приказал ввести послов.
  
  Вошедшие гараманты ничуть не походили на побежденных дикарей, молящих о пощаде. Высокие, закутанные в синие ткани, скрывающие лица до самых глаз, они вели себя с ледяной, вызывающей надменностью. Это была классическая хорошая мина при плохой игре. Их предводитель заговорил на ломаном пунийском, его голос звучал высокомерно и сухо:
  
  - Владыки Гарамы приветствуют генерала Карфагена. Мы пришли предложить мир, ибо пролито достаточно крови. Наш поход на север был вызван лишь одной причиной: ваши алчные таможенники и патрули перекрыли наши древние торговые пути, лишив нас законного серебра. Слухи о том, что мы шли завоевывать Новый Город - наглая ложь, распущенная вашими же врагами, чтобы стравить нас. Мы готовы повернуть колесницы назад и забыть об этой досадной стычке, при условии, что торговые пути к побережью будут заново открыты для наших караванов.
  
  Ларс, стоявший в тени за спиной Закарбаала, едва заметно усмехнулся. Досадная стычка. Орда в несколько десятков тысяч копий, боевые колесницы и мобилизация всей пустыни - и все это ради "открытия торговых путей". Наглость гарамантов вызывала невольное уважение.
  
  Закарбаал, чье лицо оставалось непроницаемым, как бронзовая маска, выдержал паузу. Он прекрасно понимал, что его армия измотана, слоны ранены, а вода на исходе. Гнаться за гарамантами вглубь Великого Песчаного Моря было бы самоубийством.
  
  - Ваше предложение разумно, - холодно и веско ответил карфагенский полководец. - Окончательное решение о границах и торговых пошлинах примет Совет Ста Четырех в Карт-Хадаште. Но я не вижу причин, по которым мы не могли бы заключить предварительный мир прямо сейчас и остановить кровопролитие.
  
  Когда формальности были улажены и надменные послы пустыни, получив гарантии перемирия, покинули шатер, Закарбаал тяжело опустился на походный стул. Железный генерал вдруг показался очень уставшим стариком. Он потер покрасневшие от песка глаза и процедил сквозь зубы:
  
  - Пусть думают, что обманули нас. Пусть возвращаются в свои пески. Но рано или поздно, когда Карфаген не будет отвлечен войнами в Сицилии и Ливии, мы соберем такую армию, от которой не спасет ни одна буря. Мы придем на юг и растопчем их оазисы в пыль. Никто не смеет угрожать Новому Городу и уходить безнаказанным.
  
  Ларс Апунас молчал, глядя на пунийца. Но в голове этруска, подобно ударам кузнечного молота, билась совершенно иная мысль. Он вспомнил своих кампанцев, марсов и умбров. Сброд варваров-наемников, которые только что выдержали удар африканских колесниц, перенесли невыносимый зной и не дрогнули.
  
  "А что, если Карфаген не успеет этого сделать? - холодно подумал Ларс, переводя взгляд на выход из шатра, за которым палило чужое солнце. - Что, если однажды это сделают мои наследники?"
  
  В эти тяжелые дни, пропитанные кровью и потом, он окончательно понял одну простую истину: италийцы могут сражаться в Африке ничуть не хуже, чем аборигены. У них достаточно ярости, стали и дисциплины, чтобы покорить эти земли. Африка не была неприступной крепостью для северян. Тем более что сами пунийцы - высокомерные владыки Карфагена - тоже не были здесь аборигенами. Они были точно такими же пришельцами из-за моря, торговцами из далекой азиатской Финикии, просто приплывшими сюда на пару веков раньше. Если одни чужаки смогли выстроить здесь империю, что мешает другим чужакам, с более острыми мечами, однажды прийти и забрать ее?..
  
  Снаружи протяжно и хрипло запели медные трубы. Приказы были отданы. Карфагенская армия, выполнившая свою задачу, тяжело разворачивалась в походные колонны. Поднимая в небо новые тучи пыли, войска поворачивали на север, в сторону Карфагена, где Ларса Апунаса ждала самая важная битва - битва в кулуарах Совета Ста Четырех.
  
  

Глава 19. Триумфатор

  
  Армия Карфагена вернулась с юга окутанная славой и густой рыжей пылью, но великий город не спешил распахивать перед ней свои тяжелые бронзовые врата. Триумф, рев труб и лязг оружия оставили за городскими стенами. Там, на широкой равнине Мегары, был разбит колоссальный лагерь. Отцы Карт-Хадашта, умудренные опытом поколений, прекрасно знали: нет ничего опаснее для богатого торгового полиса, чем ошалевшая от крови, жары и долгого воздержания армия, впущенная на узкие улицы.
  
  В лагере царил управляемый хаос победителей. Здесь же, под навесами из полосатой парусины, писцы и казначеи честно отсчитывали звенящие серебряные шекели, выплачивая наемникам обещанную награду и долю от скудной гарамантской добычи. Рядом уже дымились жаровни, ломились от мяса и лепешек длинные деревянные столы, а в десятках ярких палаток, откуда доносился визг и смех, солдат ждали веселые девицы со всех концов побережья. В сам Карфаген наемников пускали лишь небольшими, строго контролируемыми группами, чтобы те не разнесли портовые таверны и не начали резать друг друга из-за шлюх. Впрочем, в эту эпоху основу военной мощи Карфагена все еще составляли сами пунийцы - ополчение граждан и Священный Отряд, которые после триумфального марша просто расходились по своим каменным домам к женам и рабам.
  
  Когда солнце начало клониться к западу, Закарбаал прислал за Ларсом. В просторном командирском шатре было на удивление тихо. Рав-маханот снял тяжелый панцирь и сидел в простой льняной тунике, потягивая вино, разбавленное холодной водой.
  
  Увидев этруска, генерал указал ему на место напротив.
  
  - Сядь, Ларс Апунас, - устало, но с глубоким уважением произнес пуниец. - В пыли и крови соленого озера у меня не было времени сказать это. Ты спас мне жизнь. Карфаген не забывает долгов, а я - тем более. Мой меч и мой голос в Совете теперь на твоей стороне.
  
  Ларс молча кивнул, принимая чашу из рук слуги.
  
  - Мне будет приятно сражаться с тобой плечом к плечу, а не стоять по разные стороны поля боя, северянин, - криво усмехнулся Закарбаал. - Заседание Совета назначено через несколько дней. Эшмуниатон и его фракция больше не смогут ссылаться на угрозу с юга. Гараманты разбиты, наши тылы безопасны. Дело почти наверняка решится в твою пользу. Готовься.
  
  Покинув шатер Закарбаала, Ларс Апунас добрался до своей гостиницы в сумерках. Все его тело ныло от недельного перехода, мышцы горели, а глаза слипались. Он мечтал лишь о том, чтобы стянуть пропотевшую тунику, рухнуть на чистые простыни и проспать сутки напролет. Но боги Карфагена решили иначе. Не успел он переступить порог своей комнаты, как из тени внутреннего двора бесшумно выскользнула знакомая фигура в темном плаще. Рабыня-этруска. Посланница от Гимильки.
  
  Ларс тяжело выдохнул, стиснув зубы. Усталость боролась в нем с глухим раздражением. Но он понимал правила игры: сейчас, когда победа была так близка, отталкивать влиятельную вдову было нельзя.
  
  Он умылся холодной водой, надел чистый плащ и покорно последовал за рабыней в ночь.
  
  Вилла в Мегаре встретила его привычным ароматом благовоний и приглушенным светом. Гимилька ждала его в пиршественном зале, возлежа на шелковых подушках. На ней было полупрозрачное платье цвета морской волны, а темные глаза хищно блестели.
  
  - Я слышала о твоих подвигах на юге, варвар, - промурлыкала она, грациозно потягиваясь и указывая ему на место рядом с собой. - Говорят, ты...
  
  Но Ларс не дал ей закончить. Все эти дни он глотал пыль, рубил человеческое мясо и подчинялся чужим приказам в чужой пустыне. В нем накопилась темная, первобытная ярость победителя. Он больше не был скромным просителем с севера, путающимся в пунийских интригах. Он был завоевателем, выжившим в аду.
  
  Одним стремительным движением этруск оказался рядом, жестко схватил карфагенянку за плечи, рывком притянул к себе и заткнул ей рот грубым, жадным поцелуем, от которого она на мгновение задохнулась. Гимилька удивленно распахнула глаза, попыталась вырваться, но Ларс безжалостно повалил ее на подушки, придавив своим весом. Сегодня никаких утонченных восточных игр и доминирования пунийской аристократки. В эту ночь он будет брать то, что принадлежит ему по праву сильного. Он будет сверху, диктуя свой ритм до самого рассвета, пока эта надменная змея не забудет все свои интриги и не начнет умолять о пощаде, срывая голос...
  
  

* * * * *

  
  Несколько дней спустя за Ларсом снова прислали храмовую стражу. Паланкин доставил его к монументальным дверям базилики на холме Бирса.
  
  Но когда этруск вошел в колоссальный зал заседаний, он замер от неожиданности. Вместо сотен кричащих и торгующихся членов Совета Ста Четырех амфитеатр был пуст. Тишина казалась оглушительной. Лишь на возвышении в центре, вокруг резного стола из черного дерева, сидели несколько человек.
  
  Там был стареющий царь Магон Старший в своем белом льне и золотом обруче. Рядом с ним, заложив руки за спину, стоял Закарбаал. В креслах из слоновой кости расположились тучный Эшмуниатон и еще три-четыре высших лидера карфагенских фракций. Изнеженного "красавчика" среди них не было.
  
  Ларс мгновенно оценил обстановку. Его пригласили в святая святых еще до начала основного, публичного заседания. Это была беспрецедентная честь. Этруск выступал сейчас не как проситель из варварских земель перед всей мощью Карфагена, а как почти равный партнер среди истинных владык империи.
  
  - Обойдемся без долгих речей и церемоний, Ларс Апунас, - скрипучим голосом произнес царь Магон, не вставая с трона. - Закарбаал поручился за твою доблесть, а Эшмуниатон посчитал серебро. Угроза с юга устранена, и наши руки развязаны. Все решено.
  
  Старик пронзил этруска своими серыми, кремневыми глазами.
  
  - Карт-Хадашт принимает твое предложение о союзе против эллинов. Мои полномочные послы отправятся с тобой в Этрурию и подпишут официальный договор с вашими лукумонами. Вы отплываете на север через несколько дней, как только стихнут ветры.
  
  Царь сделал паузу, давая Сенемуту время перевести слова, затем продолжил:
  
  - Пока вы будете добираться до Италии и утрясать дела с вашими вождями, рав-маханот Закарбаал заново соберет армию, даст ей отдохнуть, погрузит припасы и осадные машины на транспорты. Как только мои послы вернутся с подтверждением, что Двенадцать городов согласны на наши условия и готовы выставить равные силы... наш флот с армией немедленно отправится на Корсику.
  
  Ларс выслушал перевод египтянина, не дрогнув лицом. Внутри него туго свернулась пружина холодного триумфа. Он сделал это. Он втянул величайшую империю Запада в войну на своих условиях.
  
  - Я благодарю великого царя и почтенных владык Нового Города, - этруск с достоинством склонил голову. - Это мудрое решение, которое принесет нам всем победу и богатство.
  
  Попрощавшись с лидерами Карфагена, Ларс покинул базилику. Спускаясь по широким ступеням к ожидавшему его паланкину, он глубоко вдохнул горячий, пропитанный морем воздух. Игра была сыграна блестяще.
  
  Но по дороге в гостиницу, под мерное покачивание носилок, холодный рассудок политика начал брать верх над эйфорией победителя. Ларс смотрел на мелькающие белые стены карфагенских домов и задумчиво хмурился.
  
  Он добился невероятного союза. Но как воспримут его самовольные действия на родине? Лукумоны Этрурии - гордые, подозрительные старики, ревниво оберегающие свою власть. Он уехал простым полководцем, отправленным на разведку, а возвращается с карфагенскими послами, приведя за собой чужую армию и флот, как некий верховный царь. Не увлекся ли он? Не перегнул ли палку, взвалив на себя полномочия, которых ему никто не давал? Ларс понимал: в Карфагене он победил, но настоящая, самая опасная политическая битва ждет его впереди - дома, в Италии.
  
  

Глава 20. Список кораблей

  
  Ветер над торговой гаванью Карт-Хадашта пах солью, свежей смолой и грядущими переменами. Когда Ларс Апунас спустился к причалам, он едва узнал корабль, на котором прибыл в Африку. Капитан Магон не просто залатал изувеченный "Клык Баала" - он словно выстроил его заново. Корпус гордо сверкал свежей краской, вместо сломанного фокейцами тарана хищно щерился новый, отлитый из лучшей карфагенской бронзы, а оснастка пахла дорогим ливанским кедром.
  
  Но теперь Магон командовал не одним судном. В его распоряжении оказалась целая небольшая эскадра. Решение Совета Ста Четырех требовало подобающего размаха: в Этрурию направлялись полномочные послы Карфагена, а значит, им требовались просторные каюты, огромная свита, сундуки с дарами и вооруженный эскорт. Места на кораблях было предостаточно, и Ларс, чье политическое чутье обострилось до предела, решил этим воспользоваться. Он оплатил проезд не только своей старой кампанской гвардии во главе с Вибием и Манием, но и нанял еще полсотни италийцев, особо отличившихся в кровавой резне с гарамантами. Возвращаться на родину, где лукумоны плетут интриги острее отравленных кинжалов, с армией чужеземцев за спиной было куда надежнее, чем с пустыми руками. Эти мечи определенно не будут лишними.
  
  Погрузка шла полным ходом, когда к Ларсу, стоявшему у сходней, приблизилась знакомая фигура в темном плаще. Этрусская рабыня.
  
  Ларс нахмурился, почувствовав укол тревоги. Он ведь уже попрощался с Гимилькой, и их последняя ночь расставила все точки над "i". Чего еще хочет эта ненасытная вдова? Неужели она настолько потеряла рассудок, что прислала за ним средь бела дня, на виду у всего порта и официальных послов Совета? Он решительно шагнул навстречу девушке, готовый жестко отказать, но та лишь молча склонила голову и протянула ему небольшой сверток пергаментов.
  
  - Моя госпожа прислала меня не за тем, о чем вы подумали, Ларс Апунас, - тихо произнесла она.
  
  Ларс с облегчением выдохнул и развернул свитки. Писем было два. Первое, запечатанное тяжелым воском, предназначалось младшей сестре Гимильки - Аришат на Сардинию. Второе письмо было адресовано самому Ларсу. Этруск сломал печать и пробежался глазами по неровным строчкам. Гимилька писала на ломаном, неуклюжем этрусском языке - видимо, составляла послание сама, не доверяя писцам. В первых строках она официально сообщала, что дарит ему эту рабыню в качестве прощального подарка, чтобы "северный варвар не забывал о гостеприимстве юга".
  
  Но следующие несколько строчек заставили сурового генерала, не моргая смотревшего в глаза смерти, густо покраснеть. Вдова в самых откровенных и бесстыдных выражениях напомнила ему детали их последней ночи, пообещав, что если он когда-нибудь вернется в Карфаген, она покажет ему то, до чего они не успели дойти. Ларс кашлянул, оглянулся по сторонам и, недолго думая, сунул пергамент прямо в огонь ближайшего портового факела. От таких писем лучше избавляться сразу.
  
  Стряхнув пепел с пальцев, Ларс впервые посмотрел на стоявшую перед ним девушку не как на безликую тень, а как на человека. Теперь, когда она принадлежала ему, он мог говорить с ней открыто.
  
  - Как твое имя? - спросил он на родном языке.
  
  - Рамта, господин, - ответила она, подняв на него глаза.
  
  - Рассказывай свою историю, Рамта. Как ты оказалась в Карфагене?
  
  Ее история была до боли типичной для этой жестокой эпохи. Она родилась в небольшом городке недалеко от Ватлуны. Когда ей было всего семь лет, на их побережье высадились греческие пираты. Они сожгли поселение, перебили мужчин, а женщин и детей продали финикийским работорговцам. Рамта сменила несколько хозяев, пока не оказалась в роскошной тюрьме на вилле Гимильки.
  
  - Я почти не помню родину, - с грустью призналась девушка. - Только запах сосен и холодное море. А язык я сохранила лишь потому, что в квартале Мегара много невольников из Италии. Мы тайком перешептывались по ночам, чтобы не забыть, кто мы такие.
  
  Ларс слушал ее, и в его груди поднималось странное, давно забытое чувство родства. Он посмотрел на корабли Карфагена, на наемников, на сундуки с золотом, а затем снова на Рамту.
  
  - Запомни этот день, Рамта, - твердо произнес этруск, и его голос зазвучал не как приказ генерала, а как клятва. - С этой минуты ты больше не рабыня. Ты - свободная женщина из народа Двенадцати городов. И я верну тебя домой.
  
  В глазах девушки блеснули слезы, но она не успела ничего ответить: с палубы "Клыка Баала" раздался зычный, гортанный крик Магона. Капитан приказывал отдавать швартовы.
  
  Ларс поднялся на борт, где его уже ждал сияющий Маний. Весла ударили по воде, и эскадра плавно развернулась, покидая гостеприимную, но смертельно опасную гавань Карт-Хадашта. Магон, встав у рулевого весла, подозвал Ларса к себе. Ветер трепал бороду пунийца, а в глазах горел азарт.
  
  - Отличный флот, этруск! - прокричал капитан сквозь шум волн. - Сначала мы возьмем курс на Сардинию, в Каралис. Навестим Бостара и его прекрасную супругу. Затем повернем к Остии, заглянем в Рим - твой римский друг прожужжал мне все уши о своей жене. А оттуда пройдем вдоль италийского берега прямиком в Этрурию!
  
  Магон хлопнул мозолистой ладонью по полированному дереву фальшборта и кровожадно оскалился:
  
  - Пусть только фокейские ублюдки попробуют преградить нам путь сейчас. С такими силами и такими мечами на борту нам не страшны ни греки, ни сам бог морей!
  
  

Глава 21. Сардинская кошка

  
  Эскадра во главе с обновленным "Клыком Баала" вошла в широкую бухту Каралиса на следующий день после полудня. Однако вместо привычного делового гула богатого порта город встретил их странным, нервным оживлением, граничащим с легкой паникой. На причалах суетились вооруженные отряды, торговцы торопливо сворачивали лавки, а в многоязычной толпе то и дело вспыхивали тревожные перешептывания. Причины этого переполоха оставались для Ларса неясными, пока к нему не подошел посланник из дворца суффета с официальным приглашением на ужин.
  
  Поднимаясь по вымощенным белым камнем ступеням к резиденции Бостара, Ларс напряженно размышлял. В складках его туники лежало запечатанное письмо от Гимильки, адресованное младшей сестре. Этруск ломал голову над тем, как незаметно передать этот опасный кусок пергамента Аришат так, чтобы ее хитроумный и подозрительный муж ничего не заметил. Любое неосторожное движение под взглядом Бостара могло обернуться катастрофой.
  
  Но боги снова сыграли с ним в свою извращенную игру. Когда Ларса провели в прохладный, украшенный фресками обеденный зал, суффета там не оказалось. За накрытым столом возлежала одна Аришат. Как всегда, карфагенянка пренебрегла всеми мыслимыми правилами приличия - на ней была лишь юбка из тончайшего египетского льна и россыпь золотых цепочек, едва скрывавших упругую грудь.
  
  Увидев замешательство на лице гостя, она издала низкий, грудной смешок.
  
  - Можешь не искать моего мужа глазами, Ларс Апунас. Бостара здесь нет, - промурлыкала она, небрежно забрасывая в рот виноградину. - До нас дошли слухи, что фокейские пираты обнаглели настолько, что высадились в нескольких лигах к северу отсюда. Мой доблестный супруг взял отряд тяжелой пехоты и лично поскакал проверять эти донесения. Мы одни.
  
  Ларс молча выдохнул, подошел к столу и вытащил из-за пояса свернутый пергамент.
  
  - Ваша сестра из Карт-Хадашта просила передать это, госпожа.
  
  Аришат выхватила письмо с грацией изголодавшейся кошки. Сломав печать, она быстро пробежалась глазами по строчкам. Ларс внимательно наблюдал за ней, мысленно сравнивая двух сестер. То же фамильное сходство, та же смуглая кожа и хищный разрез глаз, но если в старшей, Гимильке, чувствовалась скрытая, глубокая власть, то Аришат была подобна обнаженному клинку - дерзкой, порывистой и безумно опасной. Читая послание, карфагенянка несколько раз довольно улыбнулась, один раз презрительно фыркнула, а затем, как и ее сестра несколькими неделями ранее, без колебаний бросила пергамент в огонь курильницы.
  
  Она повернулась к этруску, и в ее глазах заплясали дьявольские огоньки.
  
  - Бостар вернется не скоро, варвар, - низким, вибрирующим голосом произнесла Аришат. Тонкие пальцы потянулись к завязкам на бедрах. - А пока... я хочу посмотреть, чему именно ты научился в столице у моей сестры.
  
  Юбка соскользнула на пол.
  
  Ларс воспринял это с истинно стоическим спокойствием. Отступать было поздно, да и глупо. Сбросив плащ, он подумал о том, что теперь, по иронии судьбы, сможет сравнить не только внешность, но и навыки сестер во всех возможных смыслах. В этот раз он не чувствовал себя ни пешкой, ни учеником. Они занимались любовью прямо на шелковых подушках обеденного зала - яростно, бурно и бесстыдно. Аришат царапала его спину, извиваясь под ним с дикой первобытной страстью, и когда волна наслаждения накрыла ее, она впилась зубами в его плечо.
  
  Тяжело дыша и откидывая влажные черные волосы с лица, она победно улыбнулась:
  
  - Я правильно сделала, что отправила тебя в Карт-Хадашт, Ларс. Из тебя вышел отличный союзник. Во всех отношениях.
  
  На следующий день Ларс вновь прибыл во дворец суффета, на этот раз к полуденной трапезе. Бостар уже вернулся.
  
  Этруск привык видеть в пунийце хитрого, утонченного царедворца, но сейчас перед ним сидел совершенно другой человек. Суффет Каралиса только что вернулся с пыльной дороги. На нем не было ни грамма золота или шелка - лишь тяжелый, поцарапанный бронзовый панцирь, поножи и перевязь с мечом. Лицо Бостара осунулось и было покрыто слоем серой пыли, а в глазах горел холодный огонь войны. Аришат, как ни в чем не бывало, сидела рядом с мужем в очередном до неприличия откровенном наряде и лениво обмахивалась веером из павлиньих перьев.
  
  Ларсу потребовалась вся его железная воля, чтобы сохранить абсолютную невозмутимость. Глядя в глаза человеку, чью жену он имел на этих самых подушках всего несколько часов назад, этруск спокойно начал обсуждать детали предстоящей кампании и решения, принятые Советом Ста Четырех.
  
  Бостар слушал его, жадно поглощая холодное мясо и запивая его вином.
  
  - Ты успел как раз вовремя, Ларс, - жестко произнес суффет, отставляя кубок. - Теперь Совет в столице тем более пришлет нам полный флот и армию. Эти эллинские собаки совсем потеряли страх. Слухи подтвердились. Они не просто высадились - они пытались заложить фундамент для форпоста на моем острове! Вне всяких сомнений, чтобы подготовить плацдарм для удара по Каралису. Мы вырезали их передовой отряд и сожгли их корабли, но они попытаются вернуться. Это лишь вопрос времени.
  
  Ларс медленно кивнул, изображая глубокую озабоченность государственными делами.
  
  - В таком случае, мой друг, время работает против нас, - серьезно ответил этруск, поднимаясь. - Я не имею права задерживаться здесь ни на день. Мне следует немедленно продолжить путешествие, поспешить в Этрурию и поднять лукумонов. Чем быстрее объединенный флот Двенадцати городов выйдет в море, тем быстрее мы раздавим эту фокейскую заразу.
  
  Бостар одобрительно хлопнул его по плечу бронированной рукой, соглашаясь с доводами полководца.
  
  Но в глубине души, спускаясь по ступеням дворца обратно в порт, Ларс Апунас прекрасно понимал истинную причину своей спешки. Война с греками могла подождать еще пару дней. На самом деле он просто собирался сбежать. Сбежать от Аришат и ее гипнотической, разрушительной привлекательности, прежде чем их тайная связь зайдет слишком далеко, обернется катастрофой и станет для него по-настоящему смертельно опасной. Перехитрить карфагенский Совет было сложно, но наставлять рога жестокому, закованному в бронзу губернатору в его собственном доме - это уже не политика, а самоубийство.
  
  Пора было возвращаться в Италию.
  
  

Глава 22. Семь холмов

  
  На сей раз Тирренское море было к ним благосклонно. Обратный переход на север прошел без единой бури, словно сами боги расчищали путь для новой великой войны. Пару раз на горизонте мелькали стремительные силуэты греческих пентеконтер, но эллины были неглупы. Одно дело - попытаться взять на абордаж одинокий карфагенский корабль, и совсем другое - связываться с целой вооруженной до зубов эскадрой, которую вел закованный в свежую бронзу "Клык Баала". Греческие паруса быстро таяли в дымке, предпочитая не испытывать судьбу.
  
  Эскадра бросила якоря в устье Тибра, в Остии, когда солнце только начало клониться к западу. В Рим Ларс добрался уже на закате, когда холмы города окрасились в багровые тона.
  
  Здесь их пути с Манием временно разошлись. Римский центурион, нагруженный тяжелыми пунийскими шекелями, экзотическими тканями и невероятными историями об африканских слонах и битвах в пустыне, едва ли не бегом бросился повидать свою семью. Свою грозную варварскую гвардию - кампанцев, осков и самнитов во главе с Вибием - Ларс благоразумно оставил в порту Остии. Так было гораздо проще, чем объясняться с подозрительными римскими патрулями, почему этрусский полководец привел в город вооруженный италийский сброд. К тому же, портовых кабаков, дешевого вина и шумных лупанариев в Остии хватало с избытком, и наемники были вполне довольны таким раскладом.
  
  Когда Ларс Апунас, покрытый дорожной пылью, переступил порог своего римского дома, внутри было тихо. В атриуме горел очаг, у которого сидели две женщины и занимались вышивкой. Велия и ее старшая сестра Тития.
  
  Услышав тяжелые шаги, Велия подняла голову. Из ее рук выпало веретено. Она тихо ахнула, вскочила и бросилась ему на шею, прижимаясь всем телом. Ларс обнял ее, и тут же почувствовал, как она изменилась. С момента его отплытия прошло около двух месяцев. Теперь ее живот заметно округлился, черты лица стали мягче, а в глазах светилась та особая, спокойная радость женщины, вынашивающей жизнь. Тития, бросив на зятя теплую, понимающую улыбку, бесшумно собрала свое шитье и тактично оставила их одних.
  
  Этой ночью в спальне Ларс вел себя странно. Он прикасался к жене с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего карфагенского стекла. Его ласки были чересчур нежными, почти целомудренными, лишенными той грубой, властной страсти, к которой она привыкла.
  
  В какой-то момент Велия тихо хихикнула в темноте, зарываясь пальцами в его волосы:
  
  - Я ждала, что после стольких дней разлуки ты набросишься на меня как дикий зверь, мой суровый генерал. А ты нежнее, чем юноша в свою первую брачную ночь.
  
  Ларс стиснул зубы, собирая волю в кулак, и заставил себя улыбнуться, поцеловав ее в висок.
  
  - Я боюсь навредить нашему будущему ребенку, - пробормотал он, и эта ложь царапнула ему горло.
  
  В глубине души он знал горькую правду. Его мучили угрызения совести. В объятиях своей верной, любящей римской жены он не мог отделаться от воспоминаний. Перед закрытыми глазами то и дело всплывали смуглые, извивающиеся тела Гимильки и Аришат, их порочный шепот, запах мускуса и пряностей. Он невольно сравнивал Велию с этими заморскими хищницами, и, к своему стыду, ловил себя на мысли, что это сравнение не всегда было в пользу супруги. Вкус яда уже отравил его кровь.
  
  Через пару дней Ларс отправился на Капитолийский холм, где встретился с царем Рима. Стареющий, но все еще крепкий монарх принял этруска в своем кабинете.
  
  Выслушав краткий (и тщательно отредактированный) доклад Ларса о карфагенском союзе, царь задумчиво потер подбородок:
  
  - Если лукумоны Этрурии действительно отправятся большим походом на Корсику, чтобы вышвырнуть оттуда фокейцев, то в этот раз римляне к ним присоединятся. Мы выставим свои корабли и солдат.
  
  Ларс приподнял бровь.
  
  - Как в прошлый раз? - с едва заметной, горькой иронией спросил он, напоминая о том, как Рим предпочел отсидеться за своими стенами, когда галльские орды рвались через реку Падус в Этрурию.
  
  Царь ничуть не смутился.
  
  - Нет, Ларс. На этот раз все иначе. Твой центурион Маний вернулся. И, клянусь Юпитером, у этого парня язык подвешен лучше, чем у любого греческого оратора. Он так заразил своими рассказами о битвах в пустыне, слонах, золоте и заморских городах нашу римскую молодежь, что теперь у меня нет недостатка в добровольцах. Юнцы готовы хоть завтра отправиться в заморский поход, мечтая о славе и богатстве.
  
  Ларс сардонически ухмыльнулся.
  
  - Они будут сильно разочарованы, государь. Корсика - это не мраморный Каралис и тем более не Карт-Хадашт с его дворцами. Это дикая скала, поросшая лесом, где из богатств - только свиньи да злые горцы.
  
  Царь развел руками с философской улыбкой:
  
  - Как знать, мой друг. Маний ведь тоже изначально собирался всего лишь на дикую Корсику, а посмотри, как оно в итоге вышло... Боги любят шутить.
  
  Так или иначе, задерживаться в Риме больше не имело смысла. Карфагенские послы, надменные аристократы в пурпуре, даже не пожелали въезжать в "варварский" и пыльный Рим, оставшись на своих кораблях в Остии. Теперь им не терпелось продолжить путь в Тархуну, чтобы предстать перед Советом лукумонов.
  
  Попрощавшись с царем, Ларс с пугающей его самого охотой поспешил собрать вещи. Он коротко обнял Велию, сославшись на государственную необходимость, сел на коня и погнал его в сторону порта.
  
  Взойдя на палубу "Клыка Баала", где матросы уже поднимали тяжелый парус, Ларс смотрел на удаляющийся берег Италии. Ветер холодил лицо, но не мог остудить мысли. Стоя у фальшборта, генерал с горечью признался самому себе: он сбежал из Рима вовсе не потому, что так уж торопился на войну с эллинами. Он сбежал, чтобы не смотреть лишний раз в доверчивые глаза своей жены. Он просто не знал, как сможет жить с ней дальше, скрывая ту грязь, в которой так охотно вывалялся на юге.
  
  

Глава 23. Дом, милый дом

  
  Эскадра Магона, подгоняемая свежим попутным ветром, стремительно продвигалась вдоль западного побережья Италии. Вскоре на горизонте, к северу от устья Тибра, проступили знакомые очертания Тархуны - родного города Ларса Апунаса. Со стороны моря главный порт Двенадцати городов, Грависка, выглядел сурово и основательно. В отличие от слепящей белизны африканского Карфагена, этрусский порт был выстроен из темного вулканического туфа. Над красными черепичными крышами складов и храмов курился густой дым плавильных печей - Этрурия ковала бронзу и железо день и ночь.
  
  Не успела пунийская эскадра войти в прибрежные воды, как на перехват из гавани стремительно выскользнули два этрусских боевых корабля. В отличие от изящных, легких эллинских пентеконтер, созданных для маневра и таранного удара, и в отличие от пузатых, практичных карфагенских судов, этрусские корабли были тяжелыми плавучими крепостями. Они отличались высокими, глухими фальшбортами, защищавшими гребцов, и массивными боевыми площадками на носу и корме. Их тараны были короче, зато на палубах уже толпились закованные в бронзу штурмовые команды с абордажными воронами и крюками. Этруски были владыками этого моря и не терпели чужаков.
  
  Когда головной этрусский корабль приблизился на расстояние полета стрелы, Ларс шагнул к борту "Клыка Баала" и сложил ладони рупором:
  
  - Опустите оружие, земляки! - рявкнул он на родном языке, перекрывая шум ветра. - Я Ларс Апунас, полководец Тархуны!
  
  Капитан дозорного корабля удивленно опустил копье, всматриваясь в фигуру в римском доспехе, стоящую на палубе пунийского флагмана. Узнав прославленного генерала, он подал знак рулевому сбавить ход.
  
  - Ларс?! Во имя всех богов подземного мира, что ты здесь делаешь с этой оравой финикийцев?
  
  - Я привел официальное полномочное посольство от царя Карфагена и Совета Ста Четырех! - крикнул в ответ Ларс. - Пропустите нас в гавань!
  
  Ошеломленный капитан махнул рукой, и этрусские сторожевики плавно расступились, пропуская необычную флотилию к пирсам.
  
  Высадка на берег вызвала в порту настоящий переполох. Местные рыбаки, купцы и таможенники с нескрываемым изумлением и подозрительностью глазели на сошедшую на причал компанию. Карфагенские послы кутались в пурпур и презрительно морщили носы от запаха тухлой рыбы; их сопровождала молчаливая, смуглая храмовая стража в экзотических доспехах. Следом, бряцая новым оружием и сверкая трофейным золотом, выстроились кампанские и самнитские наемники Ларса под командованием рыжебородого Вибия. Вся эта разношерстная, грозная процессия организовалась в колонну и неспешно двинулась по широкой мощеной дороге в сторону столицы.
  
  Пока караван поднимался по холмам, Ларс ехал верхом, погруженный в мрачные мысли. Самая сложная часть игры только начиналась. Чтобы Карфагенский договор обрел силу, Ларс должен был в первую очередь предстать перед лукумоном - царем своей родной Тархуны. Только этот человек имел право созвать священное собрание всех правителей Двенадцати городов у храма Вольтумны.
  
  Проблема заключалась в том, что Ларс со своим государем, мягко говоря, не дружил. Старый лукумон был хитрым, желчным и маниакально подозрительным стариком, который видел измену в каждой тени. Ларс лихорадочно прокручивал в голове предстоящий разговор, подбирая аргументы. Как убедить параноика, что самовольный союз с заморской империей - это благо, а не попытка переворота?
  
  "Если я провалюсь, мне конец, - холодно констатировал Ларс. - Старик с радостью объявит меня предателем, продавшимся пунийцам, и бросит в яму".
  
  На мгновение в его голове мелькнула шальная мысль: а не развернуть ли коня, вернуться на корабль Магона и отплыть обратно в Карфаген, чтобы вести там жизнь богатого командира наемников? Но он тут же отмел ее. В Африке не прощают провалов. Карфагенский Совет просто скормит его слонам за то, что он их обманул. Что тогда остается? Бежать к диким галлам на север? Даже не смешно, они сдерут с него кожу. К грекам в Южную Италию? Там его примут разве что на острие копья. Укрыться в Риме? Царь Рима дружелюбен, но его власть хрупка, и он не станет развязывать войну со всей Этрурией ради одного беглеца.
  
  "После такого провала мне придется бежать без оглядки до самого края земли... до самого Египта", - тоскливо подумал полководец.
  
  Он машинально обернулся. Прямо за ним, трясясь на невысоком пепельном ослике, ехал старый Сенемут.
  
  - Эй, египтянин, - окликнул его Ларс, пытаясь отвлечься от мрачных перспектив. - Расскажи-ка мне что-нибудь про свою родину. Говорят, у вас там никогда не бывает снега?
  
  Сенемут удивленно моргнул, не понимая, с чего вдруг сурового господина потянуло на географию, но послушно открыл рот. Однако его рассказ был прерван.
  
  Караван приблизился к массивным городским воротам Тархуны. Навстречу им уже спешил усиленный этрусский патруль в бронзовых шлемах с высокими гребнями. Солдаты остановились как вкопанные, разинув рты при виде пунийских послов и дикого вида италийских наемников. Командир патруля, ветеран с обветренным лицом, узнал Ларса и вытянулся по стойке смирно, хотя в его глазах читалось абсолютное непонимание происходящего.
  
  Ларс натянул поводья и, изображая непринужденность, небрежно бросил:
  
  - Приветствую, земляки. Как здоровье нашего многоуважаемого государя? Надеюсь, старик не слишком мучился подагрой, пока меня не было?
  
  Командир патруля сглотнул и ошарашенно посмотрел на генерала.
  
  - Господин Ларс... вы разве не знаете? Государь отправился в чертоги подземных богов три недели назад. Хворь забрала его за пару дней.
  
  Ларс замер. Внутри него все оборвалось и тут же взмыло вверх от шока.
  
  - Кто... кто теперь правит городом? - хрипло спросил он.
  
  - Его зять и дочь-наследница, господин, - ответил солдат. - Они приняли власть и готовятся встречать заморских гостей.
  
  Ларс медленно перевел дух. Политический ландшафт его родины только что перевернулся с ног на голову. Правила игры изменились в одночасье.
  
  

Глава 24. Свежая кровь

  
  Ларс без труда разместил пунийских послов и своих разгоряченных италийских наемников в лучшей гостинице торгового квартала. Хозяин заведения, прекрасно знавший прославленного полководца в лицо, не задавал лишних вопросов и с готовностью открыл ему безлимитный кредит. Оставив Вибия следить за тем, чтобы оски и самниты не разнесли постоялый двор в первый же вечер, Ларс в одиночестве и уже пешком направился в сторону царского дворца.
  
  Он намеренно не торопился, растягивая шаг на крутых подъемах. Тархуна, древняя столица его народа, дышала знакомым, родным теплом. Улицы, вымощенные крупными базальтовыми плитами, извивались между добротными домами с крышами из красной черепицы. В отличие от слепящего белым камнем Карфагена, Этрурия любила цвет: деревянные колонны храмов и портиков были ярко выкрашены, а фасады украшали терракотовые плиты с рельефами танцующих воинов, пирующих богов и скалящихся горгон. Город жил своей привычной жизнью. Каждый второй встречный узнавал Ларса. Ремесленники почтительно склоняли головы, купцы приветственно вскидывали руки, а старые ветераны выкрикивали его имя. Здесь его знали, уважали, а солдаты - откровенно любили.
  
  Но Ларс шел медленно, потому что его разум лихорадочно выстраивал новую политическую доску.
  
  Разумеется, он был шапочно знаком с молодой принцессой-наследницей - а теперь новой царицей Тархуны - Равенту. Но именно что шапочно. Старый лукумон страдал такой тяжелой формой паранойи, что Ларс, как и большинство других знатных молодых аристократов, не осмеливался лишний раз даже смотреть в сторону царской дочери. Некоторые горячие головы в свое время засматривались на принцессу, пытаясь выстроить матримониальные планы, и поплатились за это секирой палача. К тому же Равенту, хоть и была по-своему мила, совершенно не вписывалась во вкусы Ларса - слишком хрупкая, слишком дворцовая.
  
  А вот с ее мужем, новым государем Арантом, дело обстояло еще сложнее. Ларс разговаривал с ним от силы два или три раза на официальных пирах и не знал о нем ровным счетом ничего. Арант был принцем из Фельсины - самого дальнего северного форпоста этрусков за Апеннинами. Старый лукумон, верный своей подозрительной натуре, специально выбрал для дочери такого зятя. У Аранта была безупречная, древняя кровь, чтобы укрепить династию, но его родина находилась так далеко, что его родня при всем желании не могла бы вмешиваться в местные дела Тархуны и плести заговоры.
  
  Что ж, Ларсу предстояло начинать с абсолютно чистого листа. Его задача одновременно упростилась (мертвый параноик больше не отрубит ему голову за самоуправство) и усложнилась до невероятности (он понятия не имел, как мыслит новый владыка).
  
  В идеале ему следовало бы отложить визит во дворец на три-четыре дня. Посидеть в тавернах, встретиться со старыми соратниками, осторожно расспросить о нраве нового государя, навести справки о расстановке сил при дворе... Но это было немыслимо. В городе уже расквартировано вооруженное иностранное посольство. Если полководец немедленно не явится с докладом к правителю, любой, даже самый адекватный царь, заподозрит его в государственной измене. И если Арант унаследовал хотя бы каплю подозрительности своего покойного тестя, Ларсу несдобровать.
  
  Он вышел на площадь перед царским дворцом. Резиденция лукумонов не могла тягаться с циклопической, подавляющей роскошью Карфагена. Здесь не было ливанских кедров и золотых куполов. Дворец представлял собой массивное, приземистое здание из туфовых блоков, но в его строгой геометрии, мощных бронзовых дверях и ярких фресках крылась своя, тяжелая и древняя сила. Стража у ворот, узнав генерала, немедленно пропустила его внутрь.
  
  Ему сообщили, что государь и государыня готовы принять его в триклинии - парадном обеденном зале.
  
  Ларс переступил порог. Зал был расписан сценами охоты, а в бронзовых жаровнях тлел ароматный уголь. Царственная чета возлежала на резных пиршественных ложах, инкрустированных слоновой костью. Им обоим было не больше двадцати восьми или двадцати девяти лет. Арант выглядел как типичный этрусский аристократ и опытный воин: крепко сбитый, с проницательными карими глазами, короткими волосами и сетью мелких шрамов на предплечьях. На нем была наброшена богатая шерстяная тебенна с широкой пурпурной каймой. Равенту, облаченная в светлое льняное платье, перехваченное золотым поясом, с тяжелыми серьгами в ушах, была несомненно хороша собой, но ее лицо казалось неестественно напряженным.
  
  Увидев генерала, Арант отставил кубок с вином и приветливо улыбнулся.
  
  - Ларс Апунас! - голос нового царя был глубоким и уверенным. - Ты появился как нельзя вовремя. Я очень рад видеть в этих стенах самого знаменитого полководца нашего города. Проходи, присоединяйся к нашему столу.
  
  Ларс учтиво поклонился, выражая почтение, и перевел взгляд на царицу. Равенту, не поднимая глаз, выдавила из себя несколько скомканных приветственных слов, после чего нервно уткнулась взглядом в свою тарелку с фруктами, словно узор на глине был самым интересным зрелищем в мире.
  
  Ларс мысленно нахмурился. Это было очень странно. В Этрурии женщины, особенно знатные, всегда сидели за одним столом с мужчинами и не стеснялись участвовать в беседах. Но сейчас размышлять об этом было некогда.
  
  - Итак, генерал, - Арант оперся на локоть, внимательно глядя на гостя. - Зачем ты пожаловал домой, да еще и с такой экзотической свитой, о которой мне уже доложила портовая стража?
  
  Ларс набрал в грудь воздуха.
  
  - Мой государь, - начал он спокойным, ровным тоном. - Твой великий предшественник приказал мне отправиться на Корсику, чтобы оценить обстановку и, при необходимости, возглавить оборону против фокейских греков. Но превратности моря и война внесли свои коррективы...
  
  Он изложил свою тщательно отредактированную версию событий. Он рассказал о стычке с пиратами, о вынужденной высадке на Сардинии и о том, как, оценив геополитическую ситуацию, принял смелое решение отправиться в самое сердце карфагенской империи. Ларс говорил взвешенно, упирая на выгоды союза, на равный раздел трофеев и на то, что пунийцы готовы взять на себя половину тяжести войны. Все это время он неотрывно следил за реакцией Аранта.
  
  Новый царь не покраснел от гнева, не стал кричать о самоуправстве и превышении полномочий. Он слушал предельно внимательно, его лицо оставалось спокойным, лишь глаза изредка вспыхивали интересом. Когда Ларс закончил, Арант надолго замолчал, крепко задумавшись. Пальцы царя ритмично постукивали по краю серебряного кубка.
  
  - Ты сыграл в очень опасную игру, Ларс, - наконец произнес государь, и в его голосе не было осуждения, только холодная оценка. - Но если Карфаген действительно готов выставить свой флот и армию против эллинов, глупо отвергать этот дар. Завтра на рассвете я официально приму послов Совета Ста четырех. А после этого... я немедленно отправлю гонцов к остальным одиннадцати лукумонам. Мы созовем общее собрание у храма Вольтумны. Вопрос такого масштаба Двенадцать городов должны решать сообща.
  
  
   []
  
  
  Ларс коротко поклонился, подтверждая мудрость правителя, и, сославшись на усталость с дороги, попросил дозволения удалиться.
  
  Только выйдя за тяжелые двери дворца и оказавшись на вечерней площади, этруск позволил себе глубоко перевести дыхание. Он достал кусок ткани и вытер холодный пот, выступивший на лбу. Неужели снова успех?! Вслух произносить такое было грешно - боги не любят излишней самоуверенности, - но зачем лицемерить перед самим собой? Старый лукумон помер дьявольски вовремя. Вот уж повезло так повезло. Этот Арант из Фельсины казался человеком прагматичным и разумным.
  
  Вот только поведение царицы не давало ему покоя. Почему она так странно, почти испуганно себя вела? Ларс покачал головой. Может быть, ей нездоровится. А может, он просто прервал какую-то тихую семейную ссору. Так или иначе, это не его дело. Дворцовые интриги супругов - последнее, во что стоит лезть генералу перед большой войной.
  
  Решительным шагом Ларс отправился обратно в гостиницу, чтобы обрадовать изнывающих от безделья карфагенских послов: завтра утром царь Тархуны готов их выслушать.
  
  

Глава 25. Тосканская волчица

  
  Вернувшись в гостиницу портового квартала, Ларс порадовал карфагенских послов новостью о завтрашней утренней аудиенции. Оставив пунийцев готовить свои роскошные одежды и дары, а наемников - пропивать первый аванс, полководец решил, что с него на сегодня достаточно городской суеты. Он оседлал коня и в сопровождении пары верных гвардейцев неспешно поехал за город, в свое родовое поместье.
  
  Слухи о возвращении знаменитого генерала летели впереди него. Когда Ларс въехал в ворота виллы, во внутреннем дворе уже творился радостный переполох. Старый управляющий, суетливо кланяясь и размахивая руками, выстроил рабов и слуг: "Хвала богам, молодой господин вернулся! Живой и с победой!".
  
  Ларс спешился, бросив поводья конюху, и с легкой улыбкой окинул взглядом свои владения. Это была классическая, добротная этрусская вилла, построенная на века. Мощные стены из пористого туфа, покатые крыши, крытые тяжелой красной черепицей, просторный атриум с прямоугольным бассейном-имплювием для сбора дождевой воды. Вокруг дома раскинулись ухоженные виноградники, серебристые оливковые рощи и длинные ряды амбаров, полных зерна. Все дышало достатком и мирной жизнью. Выслушав сбивчивый отчет управляющего, Ларс милостиво кивнул, остался доволен порядком и велел растопить купальню. После горячей воды, смывшей въевшуюся африканскую и морскую соль, он рухнул на широкую кровать, мечтая только об одном - выспаться перед завтрашним сложным политическим днем.
  
  Но выспаться ему не дали.
  
  Вскоре после полуночи его осторожно, но настойчиво потряс за плечо самый доверенный раб.
  
  - Господин... простите, господин, - зашептал слуга, пугливо оглядываясь на дверь. - Там, на краю поместья, у старой маслобойни... ждет какая-то важная госпожа. Лицо скрыто под плащом. Говорит, что дело жизни и смерти, и она не уйдет, пока вы ее не выслушаете.
  
  Сон слетел с Ларса мгновенно. В груди неприятно похолодело - у него тут же возникло очень нехорошее предчувствие, словно он снова оказался в душном, насквозь пропитанном интригами Карфагене. Натянув тунику и прихватив короткий меч, он бесшумно выскользнул в теплую итальянскую ночь.
  
  Внутри пахнущей жмыхом и старым деревом маслобойни горел одинокий масляный светильник. Женщина в темном плаще нервно мерила шагами земляной пол. Когда Ларс вошел, она резко обернулась, и капюшон соскользнул на плечи.
  
  Это была царица Равенту.
  
  Не успел Ларс даже открыть рот для почтительного (или возмущенного) приветствия, как молодая правительница Тархуны с тихим всхлипом бросилась ему на шею. Она вцепилась в его плечи, и ее слезы обожгли ему кожу сквозь ткань туники.
  
  - Ларс... Ларс, умоляю, спаси меня! Спаси нас всех! - горячо зашептала она, прижимаясь к нему. - Мой отец не умер от болезни! Арант отравил его! Этот подлый шакал организовал тайное убийство, а теперь постепенно, небольшими отрядами, перевозит в город своих родичей из Фельсины!
  
  Ларс замер, боясь пошевелиться, пока царица торопливо, захлебываясь словами, вываливала на него этот смертоносный секрет. По ее словам, могущественный клан Аранта в далекой Фельсине оказался на грани краха - их теснили варвары-кельты и местные соперники. Поняв, что север не удержать, они решили перебраться в богатую Тархуну, прибрать всё к своим рукам и править здесь как единоличные тираны.
  
  - Я не знаю, кому доверять во дворце, - плакала Равенту. - Некогда верные отцу люди теперь как один ослеплены и очарованы этим молодым узурпатором. Он раздает им золото и должности. Ларс, ты моя последняя надежда! За тобой, за великим полководцем, остановившим нашествие кельтов, пойдут и простые солдаты, и народ. Другие лукумоны Этрурии признают твою власть! Выступи против него! А я... я стану твоей женой. Мы разделим корону Тархуны!
  
  Не давая ему опомниться, царица отстранилась и дрожащими руками потянулась к фибулам на своем платье.
  
  - Я готова на все, Ларс. Прямо сейчас...
  
  Ткань начала сползать с ее плеч.
  
  Ларс стоял в абсолютном, парализующем шоке. Это казалось каким-то извращенным дурным сном. Как будто он нечаянно притащил с собой из Африки на подошвах сандалий заразную карфагенскую болезнь - интриги в спальнях, обнаженных властных женщин и перевороты через постель. Только на этот раз на кону стояла его собственная родина.
  
  - Государ... Равенту, стой! - Ларс судорожно перехватил ее руки, не давая платью упасть, и жалко залепетал, сам поражаясь своей нелепости: - У меня... у меня есть законная супруга в Риме. Велия. Она носит моего ребенка.
  
  Царица небрежно, почти раздраженно отмахнулась от этого аргумента:
  
  - Развод в наше время - не проблема! А если она тебе так дорога, можешь не разводиться. У великого царя, как у героев древности, может быть сколько угодно жен, лукумоны закроют на это глаза. Ну же, возьми меня, Ларс! Мы должны торопиться. Я обязана вернуться во дворец до рассвета, пока этот убийца ничего не заподозрил!
  
  Слова об убийце и рассвете наконец сработали как ледяной душ. Ларс Апунас, генерал, привыкший управлять хаосом битвы, из последних сил взял себя в руки. Он жестко сжал плечи царицы, заглянув в ее безумные, блестящие глаза.
  
  - Послушай меня внимательно, - его голос зазвучал холодно и властно. Тон полководца, не терпящий возражений. - Оденься. Ты поедешь во дворец прямо сейчас. Немедленно! Чем раньше ты окажешься в своей постели, тем лучше. Если твой муж так хитер, как ты говоришь, за тобой могут следить.
  
  Равенту открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей сказать и слова.
  
  - Я клянусь, что сделаю всё, чтобы помочь тебе и спасти город. Но я не безумец, чтобы штурмовать царский дворец в одиночку с одним мечом! - Ларс начал импровизировать, пытаясь успокоить ее. - На подготовку переворота, на вербовку надежных офицеров и сбор верных войск уйдет несколько дней. Мне нужно время. А до тех пор ты должна затаиться. Возвращайся к нему и веди себя как любящая, покорная жена. Ни единым взглядом, ни единым вздохом не выдай, что ты знаешь правду. Поняла?
  
  Царица замялась. В ее глазах мелькнуло разочарование, но логика генерала была неоспорима. Она неохотно кивнула, поправила платье, накинула капюшон и, быстро прикоснувшись губами к его руке, растворилась в ночной темноте так же внезапно, как и появилась.
  
  Ларс остался один в тускло освещенной маслобойне. Он тяжело опустился на деревянный пресс и потер лицо руками. Дыхание сбилось.
  
  Это какое-то запредельное безумие. Боги явно решили сыграть с ним злую шутку.
  
  Что ему теперь делать?! Если Равенту сказала правду, то Арант - опасный, беспринципный хищник, и завтрашний прием послов может обернуться кровавой западней. Но... а что, если она лжет? Ларс ведь ее почти не знал. Она росла в тени старого лукумона, человека, который дышал паранойей и ядом. Что, если она пошла в своего отца-интригана? Возможно, Арант - действительно хороший правитель, а царица просто хочет избавиться от мужа чужими руками, используя популярного в народе генерала как тупое орудие?
  
  Каждый шаг теперь мог стать шагом в пропасть. Великая война за Корсику, карфагенские послы, греческие пираты - все это вдруг отошло на второй план. В его собственном доме разгорался пожар, в котором Ларс Апунас рисковал сгореть дотла.
  
  

* * * * *

  
  На следующее утро Ларс Апунас, облаченный в парадные доспехи, лично вел делегацию Карфагена по улицам Тархуны к царскому дворцу. Внешне он излучал ледяную уверенность, но внутри него все еще ворочались тяжелые, ядовитые сомнения после ночного визита царицы.
  
  Тронный зал этрусского государя, конечно, не шел ни в какое сравнение с циклопической, подавляющей базиликой Совета Ста Четырех. Здесь не было ливанского кедра, нумидийского мрамора и слоновой кости. Зал был прямоугольным, с мощными деревянными колоннами, выкрашенными киноварью, и стенами, покрытыми яркими фресками со сценами пиров и охоты. Но в этой суровой простоте крылась древняя, воинственная сила народа, привыкшего брать свое сталью, а не золотом.
  
  На этот раз Ларс стоял не в центре зала как проситель, ожидающий приговора. Он занял почетное место по правую руку от возвышения, на котором стояли кресла царя Аранта и царицы Равенту. Сегодня он был одним из хозяев положения - триумфатором, который привел в дом великих союзников.
  
  Вперед выступил глава пунийского посольства - надменный аристократ по имени Бодаштарт. Его пурпурная мантия тяжелыми складками спадала на каменный пол. Заговорив через переводчика, карфагенянин, по сути, слово в слово повторил ту самую речь, которую сам Ларс произносил перед царем Магоном, только вывернув ее наизнанку. Он говорил о взаимной выгоде, о том, что Карфаген готов предоставить свои непобедимые корабли и серебро, если Этрурия выставит свою тяжелую пехоту, чтобы раздавить фокейских пиратов на Корсике и разделить остров по справедливости.
  
  Царь Арант выслушал пунийца на удивление благожелательно. Он не перебивал, лишь изредка кивая.
  
  - Новый Город предлагает щедрый и мудрый союз, - произнес этрусский владыка, когда Бодаштарт закончил. - Как царь Тархуны, я должен созвать остальных лукумонов к священному храму Вольтумны, чтобы они скрепили этот договор своими печатями. Таков наш древний закон. Но в целом я не вижу никаких препятствий. Если за это дело поручился лучший полководец моего города, - Арант сделал уважительный жест в сторону Ларса, - можете считать, что союз - дело решенное. А теперь я приглашаю послов великого Карфагена разделить с нами дружеский пир!
  
  Казалось, всё прошло идеально. Но тут второй посол, сухой и желчный старик, прищурился и с нескрываемым подозрением заметил:
  
  - Мы рады слышать эти слова, государь. Однако Совет Ста Четырех в Карт-Хадаште полагал, что союз - это дело уже решенное. Ведь ваш достославный генерал явился в Африку как полномочный представитель своего царя, наделенный всей полнотой власти для заключения сделки. К чему теперь эти проволочки с собраниями?
  
  Ларс мгновенно покрылся липким, холодным потом. Его блеф в Карфагене только что вскрылся прямо перед лицом нового монарха. По законам Этрурии, за узурпацию царских полномочий полагалась мучительная казнь. Рука полководца инстинктивно дернулась к эфесу меча.
  
  Но Арант даже не моргнул. Его лицо осталось абсолютно спокойным и доброжелательным.
  
  - Достопочтенный посол ошибается лишь в одной детали, - мягко, но веско ответил царь, гладя подлокотник кресла. - Полководца Ларса Апунаса наделил этими полномочиями предыдущий государь Тархуны, ныне, к нашей великой скорби, покойный. Я, как новый правитель, намерен полностью подтвердить волю моего предшественника. Но из-за передачи власти на соблюдение формальностей уйдет чуть больше времени. Совсем немного. Послам великого Карфагена не о чем беспокоиться. А теперь - прошу всех к столу!
  
  Ларс шумно, судорожно перевел дыхание. Пружина в его груди разжалась. Этот Арант из Фельсины только что не просто спас ему жизнь, но и мастерски прикрыл дипломатическую брешь, сохранив лицо и Ларсу, и всей Этрурии.
  
  Во время роскошного обеда Ларс, пригубив вина, время от времени бросал осторожные, изучающие взгляды на царицу. Равенту возлежала рядом с мужем. Она откровенно скучала, меланхолично ковыряясь в тарелке с запеченной дичью, и вела себя как типичная избалованная аристократка. Она ни разу не посмотрела в сторону Ларса. Ни в ее жестах, ни в тоне голоса не было ни малейшего намека на ту отчаявшуюся, готовую на всё женщину, которая ночью умоляла его о перевороте в грязной маслобойне. Ее самообладание было пугающим.
  
  Затем Ларс перевел внимательный взгляд на самого царя. Арант обаятельно улыбался, шутил с карфагенянами через переводчика, щедро подливал им вина и выглядел идеальным, гостеприимным правителем.
  
  "Неужели этот спокойный, разумный и доброжелательный человек на самом деле - коварный отравитель и кровавый тиран, планирующий узурпировать всю власть в Двенадцати городах? - напряженно думал Ларс, допивая кубок. - Внешность, конечно, бывает обманчивой. Но если это так, то передо мной сидит просто фантастический, гениальный притворщик. Актер, которому позавидовали бы греческие театры".
  
  Сидеть сложа руки и гадать на кофейной гуще было не в правилах генерала. Как только обед подошел к концу и расслабленные вином послы в сопровождении царской стражи отправились отдыхать в гостиницу, Ларс незаметно покинул дворец.
  
  Он набросил на плечи простой, ничем не примечательный плащ и ускользнул в лабиринт узких городских улиц. Ему было жизненно необходимо встретиться со своими старыми друзьями, бывшими соратниками по галльской кампании и осведомителями. Только так он мог выяснить, что на самом деле происходило в Тархуне во время его долгого отсутствия, от чего умер старый лукумон и кто на самом деле правит этим городом - благородный государь или улыбающийся убийца.
  
  

* * * * *

  
  Покинув царский дворец, Ларс, закутанный в простой неприметный плащ, уверенно зашагал по запутанным улочкам Тархуны. Первым делом он направился в дом Вельтура - своего старого друга и боевого товарища. Они начинали службу вместе, в одном строю, еще юнцами. Вельтур был превосходным мечником и надежным воином, но напрочь лишенным амбиций. Он никогда не стремился стать генералом, не имел к этому ни малейших способностей и вполне комфортно чувствовал себя в роли простого десятника.
  
  Вельтур искренне обрадовался нежданному гостю, тут же велел жене накрыть на стол и налить лучшего вина. Ларс расспрашивал о семье, о старых знакомых, осторожно заходя издалека, пока наконец не подобрался к сути:
  
  - Послушай, брат... Тут про нашего нового государя разные темные слухи ходят. - И он коротко пересказал своими словами то, что поведала ему царица, не называя ее имени.
  
  Вельтур с грохотом опустил кубок на стол и расхохотался Ларсу прямо в лицо.
  
  - Плюнь в глаза тому, кто распускает эти слухи, командир! - с жаром воскликнул десятник. - Говорю тебе, боги проявили к нашему городу небывалую милость. Арант имеет все шансы стать величайшим царем Тархуны. Он справедлив, щедр к солдатам и не рубит головы по малейшему подозрению, как это делал старик.
  
  - А как же его родичи из Фельсины? - напомнил Ларс.
  
  - Какие еще родичи? Впервые слышу! - Вельтур удивленно пожал плечами. - Их тут никто в глаза не видел. Арант приехал сюда почти один и изо всех сил старается стать бóльшим тарквинийцем, чем коренные тарквинийцы. Он наш царь, Ларс. И мы за него горой.
  
  У Ларса не было ни малейших оснований не доверять старому другу. Вельтур был прям как копье и не умел лгать. Холодок пробежал по спине генерала. Неужели царица, разыграв перед ним спектакль со слезами, нагло его обманула?
  
  Попрощавшись с десятником, Ларс направился в храмовый квартал, где жил старый жрец-лекарь Аррунс, приходившийся Ларсу дальним родственником. Именно он омывал и готовил тело покойного царя к погребению.
  
  Уединившись с лекарем во внутреннем дворике, Ларс задал прямой и опасный вопрос:
  
  - Как именно умер старый царь, Аррунс? Были ли следы яда?
  
  Старый жрец медленно покачал головой.
  
  - Никаких признаков насильственной смерти, Ларс. Я осматривал его очень тщательно. Все указывало на естественные причины - его сердце просто остановилось. Старость и дурная кровь взяли свое. Конечно, - задумчиво добавил лекарь, - при должном умении можно приготовить яд, который не оставит вообще никаких следов. Но таким искусством славятся разве что жрецы египтян да финикийцы. В наших краях такие зелья - величайшая редкость.
  
  Ларс вышел на вечернюю улицу в полном недоумении. Картина складывалась совершенно однозначная. Равенту ему лгала. Бесстыдно, глядя прямо в глаза.
  
  Постояв в задумчивости посреди улицы, Ларс круто развернулся и быстрым шагом снова направился к дому Вельтура. Он пробыл внутри всего несколько минут и вышел обратно, сжимая челюсти.
  
  

* * * * *

  
  Возвращаясь верхом в свое загородное поместье, Ларс позволил опасным мыслям завладеть его разумом. Царица - лживая интриганка, это факт. Но... разве ее предложение от этого стало менее реальным?
  
  "А может, это и есть тот самый шанс, о котором я мечтал там, в Африке? - шептал внутренний голос. - Мой первый шаг на пути к настоящей империи?"
  
  Если он согласится на план Равенту, если сейчас избавится от Аранта... он станет царем Тархуны! Единоличным владыкой сильнейшего из Двенадцати городов. Зачем ему тогда сдалась дикая Корсика? Зачем кланяться высокомерным лукумонам и делить власть с карфагенянами, если можно получить корону прямо здесь и сейчас? Когда еще в его жизни представится подобная возможность?
  
  С этим сладким и ядовитым искушением он рухнул на кровать, пытаясь заснуть. Но сон не шел. А вскоре после полуночи в дверь его покоев снова тихо постучал верный раб.
  
  Таинственная госпожа вновь ждала его в старой маслобойне.
  
  На этот раз Равенту даже не пыталась играть роль беззащитной жертвы. Ларс застал ее в состоянии злобной, неконтролируемой истерики. Она металась по маслобойне, как загнанная в угол пантера.
  
  - Ну, что ты решил?! - прошипела она, едва Ларс переступил порог. - Когда ты собираешься действовать?! Нам нельзя больше откладывать переворот! Узурпатор должен сдохнуть!
  
  - Успокойся, - попытался осадить ее Ларс. - Царь завтра снова встречается с послами Карфагена...
  
  - Плевать на Карфаген! - взвизгнула царица. - Если он поедет на съезд всех лукумонов к храму Вольтумны, дело затянется, и он укрепит свою власть окончательно! Ты должен убить его до отъезда! И тогда я... то есть мы... мы поедем на общее собрание царей Этрурии!
  
  Она подошла к нему вплотную, ее лицо исказила уродливая гримаса ненависти.
  
  - А если ты откажешься, генерал... Я прямо сейчас пойду во дворец и скажу мужу, что весь этот переворот - твоя идея. Что ты заманил меня сюда, что ты меня силой трахнул и угрожал убить, если я не помогу тебе захватить трон! И кому, по-твоему, он поверит?!
  
  - Довольно. Полагаю, мы услышали достаточно.
  
  Слова прозвучали негромко, но разрезали воздух, как удар топора. Равенту резко обернулась.
  
  Из густой тьмы дальнего угла маслобойни, освещенный лишь тусклым светом лампады, выступил царь Арант. За его спиной тяжело ступали гвардейцы царской стражи. Рядом с ними стояли мрачный десятник Вельтур, которому Ларс велел привести царя, и старый жрец Аррунс.
  
  Глаза царицы расширились от первобытного ужаса.
  
  - Ты... ты меня предал! - завизжала она, бросаясь на Ларса с выпущенными когтями.
  
  Двое гвардейцев мгновенно перехватили ее, жестко заломив руки за спину. Равенту билась в их хватке, изрыгая проклятия, совершенно потеряв человеческий облик.
  
  Царь Арант, не обращая внимания на вопли жены, медленно подошел к Ларсу. Взгляд правителя был тяжелым, но в нем читалась искренняя признательность.
  
  - Я никогда не забуду того, что ты сделал сегодня ночью, Ларс Апунас, - тихо произнес царь. - Я перед тобой в неоплатном долгу. Ты спас не только мою жизнь, но и город от кровавой смуты.
  
  Ларс, чувствуя себя опустошенным, глухо спросил:
  
  - Что будет с ней теперь?
  
  Арант с отвращением посмотрел на бьющуюся в истерике жену.
  
  - Если мы объявим об ее измене открыто и казним дочь старого лукумона, это неминуемо расколет народ Тархуны. Нам не нужна гражданская война. Завтра утром глашатаи объявят, что царицу поразила тяжелая болезнь разума. Мы запрем ее в дальних покоях дворца, под надежной охраной, без права видеть кого-либо. Хотя бы на пару месяцев. А там... там видно будет. У богов много способов забирать безумцев.
  
  Старый жрец Аррунс, стоявший в стороне, печально покачал седой головой.
  
  - Дурная кровь... - пробормотал он себе под нос. - И это ведь даже не от отца, государь. Это от ее матери. Вы ее не помните, она давно умерла, но... Ладно, это история для другого, более спокойного случая.
  
  Повинуясь знаку царя, гвардейцы уволокли вопящую Равенту в темноту. Арант, Вельтур и жрец последовали за ними, оставив Ларса одного в пустой маслобойне.
  
  Полководец медленно опустился на деревянную скамью, вдыхая запах давленого оливкового жмыха. В голове было пусто. Он только что своими руками уничтожил единственную возможность стать царем. Он выбрал верность и стабильность вместо кровавой короны.
  
  "Правильно ли я поступил?" - мысленно спросил он себя, вглядываясь в мерцающее пламя лампады. Ответа не было. Была лишь грядущая война.
  
  

Глава 26. Туда и обратно

  
  Несколько недель спустя тяжелый форштевень "Клыка Баала" снова вспарывал бирюзовые волны, унося Ларса Апунаса прочь от родных берегов. Стоя на палубе и подставляя лицо соленому ветру, этруск изо всех сил пытался забыть события последних недель как затянувшийся, липкий кошмар.
  
  Священное собрание у храма Вольтумны оказалось именно тем, чего он ожидал - змеиным клубком. Бесконечные споры надменных лукумонов, торги за каждый корабль, взаимные упреки, скрытые угрозы и откровенный шантаж. Ему, привыкшему отдавать ясные приказы на поле боя, приходилось льстить, изворачиваться и играть на чужих амбициях. Глядя на пенный след за кормой, Ларс мрачно размышлял: а не поручить ли строительство его будущей Империи кому-нибудь другому? Какому-нибудь искушенному политику вроде царя Аранта. А сам Ларс будет просто делать то, что у него получается лучше всего - проливать кровь и выигрывать войны.
  
  Впрочем, в этой поездке домой были и светлые моменты, которые немного примирили его с собственной совестью. Он сдержал слово: Рамта, рабыня из Карфагена, со слезами благодарности ступила на родную землю как свободная женщина и воссоеднились со своей семьей. Исполнил он и свое обещание, данное хитрому египтянину. Сенемут получил вольную, но, к удивлению Ларса, старик наотрез отказался возвращаться в долину Нила. Оценив щедрость и прагматизм нового царя Тархуны, мудрый египтянин решил задержаться в Италии и быстро нашел себе теплое место советника и переводчика при царском дворе Аранта.
  
  Когда на горизонте показались ослепительно белые стены Карт-Хадашта, Ларс сжал в руке тяжелый кожаный тубус. Там лежали пергаменты с печатями Двенадцати городов. Теперь у него были все официальные полномочия, подписанные договоры и железные гарантии. Этрурия вступала в войну.
  
  Едва эскадра бросила якоря в торговой гавани, пути союзников разошлись. Надменный Бодаштарт и остальные пунийские послы в сопровождении пышной свиты направились на холм Бирса, чтобы доложить Совету Ста Четырех и царю Магону об успехе миссии. Ларс же, не теряя ни минуты, велел оседлать коня и поскакал прямиком на юг, в военный лагерь Закарбаала.
  
  Карфагенский генерал время даром не терял. Лагерь гудел, как растревоженный улей, но это был организованный, смертоносный порядок. Закарбаал встретил этруска у своего шатра, крепко, по-воински пожал ему предплечье и сразу перешел к делу. Армия была практически готова к погрузке на транспорты.
  
  - Нам пришлось перекроить тактику, северянин, - деловито сообщил рав-маханот, разворачивая карту. - От боевых слонов и тяжелых серпоносных колесниц придется отказаться. Мои разведчики докладывают, что на Сардинии и Корсике для них нет места - там сплошные горы, густые леса и узкие каменистые тропы. Слоны там просто переломают ноги, а колесницы застрянут. Мы берем только тяжелую пехоту, застрельщиков и немного легкой нумидийской кавалерии для разведки.
  
  Затем Закарбаал жестом подозвал к себе высокого, худощавого пунийца с обветренным до черноты лицом и цепким взглядом.
  
  - Знакомься, Ларс. Это Гамилькар, суффет моря. Он будет руководить морским крылом нашей экспедиции. Мы обеспечиваем кровь на суше, он - господство на воде.
  
  Следующие несколько дней прошли в суете погрузки. Ларс ночевал в военном лагере, руководя своими людьми. И каждую ночь, засыпая под грубым шерстяным одеялом, он подсознательно ждал, что полог шатра откинется и внутрь бесшумно скользнет посланница от Гимильки. Он прислушивался к шагам снаружи, ожидая приглашения на роскошную виллу в Мегаре.
  
  Но никто не приходил.
  
  Властная вдова словно забыла о его существовании. Сначала это уязвило мужскую гордость Ларса, но вскоре пришло глубокое, искреннее облегчение. "Может, оно и к лучшему, - подумал генерал, глядя в ночное африканское небо. - Она получила свою политическую выгоду, я - свою армию. Эта игра стала слишком опасной".
  
  Наконец настал день отплытия. Огромная карфагенская армада, состоящая из десятков пузатых транспортов и хищных боевых кораблей сопровождения, начала выходить из гавани, застилая горизонт парусами.
  
  Ларс Апунас стоял на палубе флагмана рядом с Закарбаалом и Гамилькаром. Теперь этруск возглавлял гораздо более крупный отряд италийских наемников. Те самые ветераны-кампанцы, марсы и умбры, которых он натаскивал в африканских песках и с которыми рубил гарамантов, теперь заняли посты центурионов и десятников над новобранцами. Это был железный костяк, преданный лично ему, люди, на которых он мог положиться в любой мясорубке.
  
  Тяжелые квадратные паруса надулись, поймав попутный африканский ветер. Объединенный флот Карфагена взял курс на север, навстречу большой войне.
  
  

Глава 27. Король в прошлом и будущем

  
  Громадный объединенный флот Карфагена входил в залив Каралиса, застилая горизонт лесом мачт и парусов. Жители Сардинии высыпали на причалы, с благоговейным ужасом глядя на армаду, прибывшую с юга.
  
  Едва флагман бросил якорь, Ларс Апунас, капитан Магон и два пунийских полководца - суровый Закарбаал и худощавый, обветренный адмирал Гамилькар - сошли на берег и направились прямиком во дворец наместника.
  
  Бостар встретил их в парадном зале, облаченный в свои лучшие одежды. Рядом с ним, как всегда, пренебрегая всякими приличиями, возлежала Аришат. На ней было полупрозрачное платье, скрепленное лишь парой золотых застежек. Едва процессия вошла в зал, глаза Аришат хищно блеснули, и она, улучив момент, когда муж отвернулся, откровенно и многозначительно подмигнула Ларсу. Этруску потребовалась вся его железная воля, выкованная в битвах, чтобы сохранить на лице абсолютно непроницаемое, каменное выражение.
  
  Но в следующую секунду произошло то, от чего Ларс перестал понимать вообще что-либо.
  
  Аришат вдруг издала радостный, почти детский визг, вскочила с подушек и, путаясь в подоле своего легкомысленного наряда, бросилась на шею суровому адмиралу Гамилькару.
  
  - Отец! - радостно воскликнула она, целуя его в обветренные щеки.
  
  Мир вокруг Ларса на мгновение замер, а затем рухнул куда-то в пропасть. Отец? Гамилькар - отец Аришат. А значит, он же - отец Гимильки, влиятельной вдовы из Карфагена. Великие боги преисподней... Ларс сглотнул внезапно пересохшим горлом, глядя на адмирала, чье имя наводило ужас на всё Западное Средиземноморье. Этот человек командовал сотнями кораблей и десятками тысяч матросов. Этруск мысленно задался вопросом: что именно сделает с ним этот могущественный старик, если вдруг узнает, что северный варвар кувыркался в постели с обеими его дочерьми, наставляя рога его зятю-губернатору, стоящему сейчас в этом самом зале? Ответ был настолько пугающим, что Ларсу совершенно не хотелось его знать. Распятие на мачте казалось самым милосердным вариантом.
  
  На его великое счастье, семейные объятия длились недолго, и Гамилькар деловито перешел к сути.
  
  - Здравствуй, дорогой зять, - обратился адмирал к Бостару, занимая место за столом. - Совет Ста Четырех отправил нас. Мы разработали несколько планов вторжения на Корсику, но перед тем, как бросить кости, ты должен рассказать нам последние новости.
  
  Бостар тяжело вздохнул и кивнул:
  
  - Вы пришли как нельзя вовремя, Гамилькар. Фокейские греки - не дураки. Они заметили стягивание наших сил и тоже готовятся к войне. Они получили свежие корабли из своей колонии Массалии в Галлии. Их эмиссары с мешками серебра рыщут по всей Великой Греции, нанимая головорезов в Южной Италии и на Сицилии, и даже диких галлов. Они превращают Алалию в неприступную крепость. Это будет решающая битва. Мы или они. Третьего не дано.
  
  Губернатор Сардинии расстелил на столе подробную карту Корсики и Тирренского моря.
  
  - И вот что я предлагаю, - Бостар провел пальцем по пергаменту. - Основные силы нашего флота под твоим командованием, Гамилькар, пойдут на восток, к берегам Италии, где соединятся с тяжелыми кораблями этрусков...
  
  - И флотом римлян, - ехидно вставил капитан Магон, потирая мозолистые руки. - Давайте не будем забывать про наших грозных римских союзников.
  
  Гамилькар поднял бровь:
  
  - И сколько же у них боевых кораблей?
  
  - Три. Может, четыре, если законопатили старую лохань, - ухмыльнулся Магон.
  
  Вопреки ожиданиям Ларса, привыкшего к высокомерию пунийцев, Гамилькар не засмеялся и даже не улыбнулся. Флотоводец лишь серьезно кивнул:
  
  - Нам не помешает любая помощь, Магон. Особенно от людей, которые знают каждую мель и каждое течение в тех водах.
  
  - И то верно, - согласился капитан. - Кораблей у них кот наплакал, но парни что надо. Мы с Ларсом видели этих италийцев в деле.
  
  Бостар продолжил чертить план:
  
  - Итак, пока союзная армада будет с шумом собираться в Тирренском море, привлекая внимание греков, тихоходные транспортные корабли с солдатами Закарбаала незаметно проскользнут вдоль западного берега Сардинии и высадятся на западном берегу Корсики. Алалия - главный греческий город - стоит на востоке. Эллины будут ждать высадки с моря, с восточной стороны. А в это время армия Закарбаала пересечет остров с запада на восток сквозь горы и ударит им прямо в тыл!
  
  Закарбаал, привыкший воевать на открытых равнинах и в пустынях, задумчиво почесал шрам на щеке.
  
  - План красивый и заманчивый, Бостар. Но риск колоссален. Мы почти ничего не знаем про внутренние области Корсики. Горы, ущелья, непроходимые леса... Моя пехота может просто сгинуть там без проводников.
  
  - Разумеется, я позаботился об этом, - самодовольно улыбнулся Бостар и хлопнул в ладоши.
  
  Из тени за колоннами выступил новый персонаж. Это был человек невысокого роста, но невероятно широкий в плечах, жилистый, словно высеченный из серого камня. На нем была грубая шерстяная туника, дубленая кожаная куртка и бронзовый шлем без гребня. На поясе висел короткий листовидный меч, а в руке он держал небольшой круглый щит. Лицо его было обветренным, заросшим жесткой черной бородой, а взгляд - цепким и диким. Типичный корсиканский горец.
  
  - Этот человек давно работает со мной и неплохо говорит по-пунийски, - представил его Бостар.
  
  Корс сделал шаг вперед и заговорил гортанным, рычащим голосом:
  
  - Я посланник царя, который правит в западных долинах моего острова. Мой владыка пропустит вашу армию через свои земли. Он даст вам лучших следопытов, которые проведут вас козьими тропами в обход греческих дозоров. И он сам готов привести своих воинов, чтобы ударить по фокейцам. У нас с этими чужаками старые счеты - они топчут наши пастбища и угоняют наш скот.
  
  - Я доверяю этому человеку, - веско добавил Бостар.
  
  Закарбаал скрестил руки на груди и с неожиданной солдатской прямотой поинтересовался:
  
  - А не боится ли твой царь приглашать на свою родину могучую заморскую армию? Что, если мы решим остаться и забрать ваши долины себе?
  
  Корсиканец ничуть не смутился. Он посмотрел карфагенскому генералу прямо в глаза и совершенно спокойно ответил:
  
  - Это временно. Чужаки приходят и уходят. Рано или поздно Корсика все равно будет править всем миром.
  
  В зале повисла секундная пауза, а затем карфагеняне взорвались громовым, истерическим хохотом. Закарбаал смеялся до слез, Магон хлопал себя по ляжкам, а Аришат хохотала так сильно, что одна из золотых застежек на ее платье не выдержала, и ее упругая левая грудь выскользнула наружу. Карфагенянка даже не смутилась - она невозмутимо заправила ее обратно в лиф, продолжая утирать слезы веселья. Дикий горный остров, где пасут коз и свиней, правит миром! Лучшей шутки они не слышали за весь год.
  
  И только Ларс Апунас не смеялся.
  
  Он внимательно смотрел на этого низкорослого, упрямого горца. Этруск вспомнил Рим. Всего пару веков назад это была кучка грязных пастухов и беглых разбойников на болотных холмах, над которыми смеялась вся развитая Этрурия. А теперь у них амбиции, от которых содрогаются соседи. Кто знает... конечно, не сегодня и не завтра. Но, возможно, через две или три тысячи лет какой-нибудь корсиканский завоеватель действительно поставит Европу на колени и будет диктовать свою волю половине мира. Ларс слишком хорошо знал, что история любит такие злые шутки.
  
  Корсиканский воин ничуть не обиделся на смех владык моря. Он переждал веселье с легкой, снисходительной улыбкой и продолжил:
  
  - Однако мой царь не пустит армию просто по моему слову. Кто-то из вас, наделенный высокой властью, должен пойти со мной, чтобы лично посмотреть в глаза моему царю и скрепить союз клятвой.
  
  Ларс немедленно шагнул вперед.
  
  - Я отправлюсь на эту миссию, - твердо заявил генерал. Ему было жизненно необходимо посмотреть, из чего слеплены эти корсиканские аборигены, прежде чем доверять им фланги своей армии.
  
  - Решено, - подвел итог Бостар, сворачивая карту. - Магон, ты доставишь Ларса и моего корсиканского друга на западный берег острова на быстроходном корабле. Как только союз будет заключен и клятвы принесены, ты вернешься сюда, чтобы сопроводить неповоротливые транспорты Закарбаала.
  
  Гамилькар, всегда просчитывающий худшие варианты, нахмурился:
  
  - А если миссия Ларса потерпит неудачу? Если дикари перережут ему горло и закроют перевалы?
  
  - У нас есть запасные планы, тесть, - успокоил его Бостар. - Тогда Закарбаал высадится в Тарко и будет прорубаться через леса с боем. Но будем надеяться, что до этого не дойдет.
  
  Тарко? Ларс не сразу понял, о чем речь, а потом вспомнил и мысленно усмехнулся. Тарко - крошечная колония этрусков на юго-востоке Корсики, та самая, куда он изначально направлялся, и в которой так до сих пор и не побывал.
  
  На том и порешили. Военный совет был окончен. Ларс, Магон и молчаливый корсиканец попрощались с хозяевами и направились к выходу, чтобы подготовиться к отплытию.
  
  Выйдя на залитую солнцем площадь перед дворцом, Ларс глубоко вдохнул свежий морской воздух. Официально он вызвался на опасную дипломатическую миссию ради блага будущей империи. Но в глубине души он понимал правду: он снова банально бежал. Бежал, прежде чем неугомонная Аришат сделает какую-нибудь фатальную глупость на глазах у своего мужа, и прежде чем ее страшный отец начнет задавать неудобные вопросы. Подальше от этого семейного клубка пунийских змей. На дикой Корсике, среди врагов и непредсказуемых горцев, Ларсу было куда спокойнее, чем в этих роскошных дворцах.
  
  

Глава 28. Общий язык

  
  Легкий, стремительный корабль капитана Магона, не зажигая огней, осторожно скользил сквозь густую ночную тьму вдоль изрезанного западного побережья Сардинии. Они шли вдали от оживленных торговых путей восточного берега, скрываясь от возможных греческих дозоров.
  
  Ларс Апунас сидел на палубе, привалившись спиной к мачте, и коротал время в беседах с корсиканским проводником, которого, как выяснилось, звали Бормо. Вслушиваясь в гортанную, отрывистую речь горца, этруск внезапно поймал себя на мысли, что понимает почти половину из сказанного, даже не прибегая к пунийскому языку. Язык корсиканца оказался поразительно похож на наречие континентальных лигуров - того самого дикого племени, с которым Ларс не раз скрещивал мечи в густых лесах Северной Италии.
  
  Когда Ларс ради эксперимента перешел на лигурийский, Бормо удивленно вскинул густые брови, но тут же радостно оскалился. Беседа потекла гораздо свободнее. Гортанно посмеиваясь, корсиканец рассказал, что его клан уже много поколений торгует с карфагенскими поселениями на юге.
  
  - Финикийцы платят звонким серебром, - объяснял Бормо, потирая мозолистые руки. - А мы продаем им то, что дает наша земля. Строевой сосновый лес и корабельную смолу для их флота, горький горный мед, пчелиный воск, шкуры. И, конечно, рабов - тех глупцов из восточных племен, что осмеливаются заходить в наши долины.
  
  К утру ветер посвежел, и корабль быстро оставил за кормой пролив, отделяющий Сардинию от Корсики. Обогнув несколько опасных мысов, Магон виртуозно завел судно в глубокую, скрытую от посторонних глаз бухту на западном побережье, зажатую между отвесными скалами из красного гранита. Здесь карфагеняне должны были бросить якорь и ждать условного дымового сигнала с гор.
  
  Ларс, проверив, легко ли выходит гладиус из ножен, сошел на берег вслед за Бормо.
  
  Их путь лежал вглубь острова. Корсика встретила этруска первобытной, дикой красотой. Они карабкались по крутым каменистым тропам, продираясь сквозь густой маквис - непроходимые заросли колючего кустарника, источающие под лучами солнца одуряющий, пряный аромат мирта, розмарина и земляничного дерева. Пару раз впереди, с треском ломая ветки, проносились огромные дикие кабаны, а на вершинах гранитных утесов Ларс замечал силуэты пугливых муфлонов с закрученными рогами.
  
  К середине дня, на подходе к широкому горному плато, их обступили. Из зарослей бесшумно, как призраки, вынырнул десяток корсиканских воинов. Они были одеты в шкуры и грубую шерсть, а в руках сжимали дротики и короткие бронзовые мечи. Узнав Бормо, они опустили оружие, обменялись с ним короткими приветствиями и, бросая на закованного в бронзу Ларса подозрительные взгляды, повели их к своему селению.
  
  Поселение корсиканцев впечатляло. Это был не жалкий лагерь дикарей, а настоящая горная крепость, хранящая наследие забытых эпох. В центре плато возвышалась циклопическая каменная башня - торре, сложенная из массивных, грубо обтесанных валунов без капли раствора. Вокруг нее лепились круглые каменные хижины с соломенными крышами. А на подступах к селению, словно немые стражи, стояли высокие гранитные менгиры. На этих древних камнях были искусно высечены суровые человеческие лица и контуры длинных мечей. Место дышало суровой, языческой мощью.
  
  Когда Ларс и Бормо подошли к подножию главной башни, навстречу им из темного провала входа вышла молодая женщина лет двадцати.
  
  Несмотря на простоту наряда - платье из плотной неокрашенной шерсти, перехваченное на талии плетеным кожаным поясом - в ней безошибочно угадывалась принадлежность к благородной крови. На ее шее тускло поблескивала массивная бронзовая гривна, а запястья украшали браслеты из крупного балтийского янтаря. Девушка держалась с прямой, почти царственной осанкой, уверенно опираясь на посох из полированного ясеня.
  
  Ларс смерил ее взглядом, слегка нахмурился и, повернувшись к своему провожатому, произнес на лигурийском диалекте:
  
  - Похоже, Бормо, я все-таки недостаточно хорошо понимаю ваш язык. В Каралисе мне сказали, что в этих долинах правит могучий царь. А меня встречает юная дева.
  
  Девушка услышала это. Ее губы тронула легкая, снисходительная улыбка.
  
  - Твой язык понятен нам, северянин, - ответила она чистым, звучным голосом. - Великий царь - мой старший брат. А я правлю этим племенем в его отсутствие. Брат ушел в горы, чтобы покарать непокорных соседей, и должен вернуться через несколько дней. А пока суд и гостеприимство вершу я.
  
  Она сделала приглашающий жест рукой в сторону массивного входа в башню.
  
  - Добро пожаловать в мой дворец, этруск. Ты будешь моим гостем, пока не вернутся мужчины.
  
  Она шагнула из тени башни на залитую полуденным солнцем площадку, и Ларс невольно замер, пораженный самой примечательной деталью ее внешности, которую скрывал полумрак. Густая, тяжелая копна ее волос, спадающая на плечи, горела на солнце ярким, чистым медно-рыжим цветом, вспыхивая, словно лесной пожар на фоне серых корсиканских камней.
  
  
   []
  
  
  

Глава 29. Военные игры

  
  Ужин проходил на верхнем ярусе каменной башни-торре, куда вела узкая винтовая лестница. Помещение освещалось лишь мерцающим светом очага и чадящими масляными светильниками. Воздух был густым от запаха дыма, жареного мяса и терпких горных трав. Корсиканское гостеприимство оказалось суровым, но щедрым: на грубом деревянном столе дымились куски зажаренного на вертеле дикого кабана, лежали головки твердого овечьего сыра, пресные ячменные лепешки и стояли глиняные кувшины с густым, неразбавленным ежевичным вином, от которого с непривычки вязало рот.
  
  Правительницу звали Руксия. В свете огня ее рыжие волосы действительно казались отлитыми из меди. Она ела с варварским изяществом, отрезая куски мяса коротким бронзовым ножом, и внимательно, не мигая, изучала Ларса.
  
  - Бормо слишком много болтает, - вдруг произнесла она, запив мясо вином. - Он наслушался пунийских сказок на побережье. Да, наши жрецы говорят, что когда-нибудь корсы и в самом деле будут править миром, как завещали Таран-громовержец и Мать Камней. Но я стараюсь жить сегодняшним днем, этруск. И сегодня я плохо понимаю, чем вы или эти торговцы из Карт-Хадашта отличаетесь от фокейских греков. Вы такие же заморские пришельцы. Приплываете на больших кораблях, смотрите на нас свысока и жаждете наших лесов, наших гаваней и наших богатств.
  
  Она бросила кость огромной лохматой собаке, лежавшей у ее ног.
  
  - Впрочем, пусть решает брат. Он почему-то верит в этот ваш союз. Возможно, у него есть для этого серьезные основания, которых не вижу я.
  
  Ларс отложил нож, вытер руки о льняной плат и посмотрел ей прямо в глаза.
  
  - Благодарю за гостеприимство, Руксия, и отвечу тебе с той же прямотой, - спокойно начал он. - Мы отличаемся от греков тремя вещами. Первое: эллины приплывают, чтобы остаться. Они строят каменные стены на вашей земле, вырубают ваши священные рощи под свои виноградники и вытесняют вас в горы. Мы же и пунийцы хотим лишь безопасных морей и торговых факторий. Нам не нужны ваши долины. Второе: для греков вы всегда будете "варварами", полулюдьми, годными лишь в рабство. Этруски же помнят, что наши предки торговали с вашими еще до того, как греки научились строить корабли. И третье: мы пришли просить равноправного военного союза против общего врага, а не требовать дани.
  
  Руксия выслушала его аргументы, чуть склонив голову, но в ее глазах по-прежнему читался скепсис.
  
  - Звучит красиво. Вы, жители городов, умеете плести слова так же ловко, как ткани, - усмехнулась она. - Но для нас сейчас греки где-то там, на восточном берегу. А самые главные наши враги - это соседние кланы по ту сторону перевала. Один из них отнял у меня мужа всего несколько лун назад. Зарезали в стычке из-за летних пастбищ.
  
  - Прими мои глубокие соболезнования, госпожа, - Ларс учтиво склонил голову, как того требовал этикет.
  
  Принцесса фыркнула с обескураживающей варварской прямотой:
  
  - Оставь это для своих городских матрон. Я не особенно его любила. Это был династический брак, старый хряк годился мне в отцы, но у него было много воинов. А теперь я вернулась под крышу брата и буду сидеть здесь, пока старейшины семьи не подберут мне новую выгодную партию за пару сотен овец и табун лошадей. Скажи мне, этруск... - она вдруг подалась вперед, и в ее глазах мелькнуло чисто женское любопытство. - Правду ли говорят заезжие торговцы, что в ваших землях женщина сама может выбрать себе мужа и сидит на пирах наравне с мужчинами?
  
  - По-всякому бывает, - честно ответил Ларс, вспомнив как властную Гимильку, так и свою покорную Велию. - Но да, наши женщины свободнее многих. У них есть право на свое имущество, они пируют с нами и могут отвергнуть нежеланного жениха, если их род не принудит их силой.
  
  Руксия задумчиво провела пальцем по краю глиняного кубка.
  
  - Я бы хотела там побывать. Посмотреть на эти ваши каменные города, где женщины не продаются за отару овец.
  
  Ларс позволил себе легкую, сдержанную улыбку.
  
  - Когда ты отправишься покорять мир, согласно завету твоих великих богов, у тебя будет прекрасная возможность осмотреть все наши города, Руксия.
  
  Девушка на мгновение опешила, а затем запрокинула голову и расхохоталась - громко, раскатисто и совершенно искренне. Напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось.
  
  На следующий день, когда полуденное солнце прогрело гранитное плато, Ларс вышел на центральную площадь селения. Там собралось несколько десятков корсиканских воинов. Они затеяли традиционную военную забаву - нечто среднее между борьбой и жестокой рукопашной схваткой, где главной целью было вытолкнуть противника за пределы начерченного на земле круга или заставить его коснуться земли обеими лопатками. Мужчины, голые по пояс и блестящие от пота, с яростным рычанием сшибались друг с другом, поднимая тучи пыли.
  
  Ларс стоял в тени менгира, скрестив руки на груди, и с профессиональным интересом оценивал силу и ловкость потенциальных союзников.
  
  Рядом неслышно возникла Руксия. Сегодня ее рыжие волосы были заплетены в тугую косу.
  
  - На юге ходят легенды о непобедимых полководцах в бронзе, - небрежно бросила она, не глядя на него. - Но умеют ли они сражаться, когда снимают доспехи и остаются один на один с врагом без строя и щитов? Или генералы умеют только указывать мечом откуда-то с холма?
  
  Намек был толще ствола тысячелетней сосны. Ларс прекрасно понимал: это не просто насмешка. Это проверка. Горцы пойдут только за тем, чью силу они уважают лично, а не по рассказам.
  
  Не говоря ни слова, этруск отстегнул перевязь с гладиусом, стянул через голову тяжелую льняную тунику с бронзовыми пластинами и остался в одной набедренной повязке. Его тело, исполосованное старыми шрамами от кельтских и лигурийских клинков, говорило само за себя. Он молча шагнул в пыльный круг.
  
  Его противником оказался здоровенный, заросший черным волосом горец. Корсиканец с ревом бросился на чужака, надеясь смять его чистой массой. Но Ларс не стал меряться с ним первобытной дурью. Использовав инерцию нападающего, он провел жесткий борцовский прием, которому его учили еще в юности в палестрах Тархуны: подсечка, разворот корпуса - и великан с глухим стуком рухнул на спину, подняв облако пыли.
  
  Толпа горцев одобрительно загудела.
  
  Ларс принял участие еще в трех схватках. Он не взял первое место - в финале его одолел чудовищной силы местный кузнец, чьи руки напоминали древесные корни, - но этруск продержался на ногах достаточно долго и заставил гиганта попотеть, прежде чем оказался вытеснен за черту. Он участвовал достойно, без злобы, и принимал удары не морщась.
  
  Когда Ларс, тяжело дыша и стирая пот со лба, вышел из круга, он поймал на себе взгляд Руксии. В ее глазах больше не было снисходительной насмешки. Там читалось откровенное, глубокое уважение. Испытание было пройдено. Теперь оставалось дождаться царя.
  
  

Глава 30. Дар богини

  
  Комната, отведенная Ларсу на среднем ярусе каменной башни, напоминала скорее вырубленную в скале пещеру, чем гостевые покои. Стены из грубого гранита, узкое окно-бойница, пропускающее лишь полоску лунного света, и простое ложе, застеленное овечьими шкурами, пахнущими сухими травами и дымом.
  
  Среди ночи сквозь чуткий солдатский сон Ларс услышал снаружи какой-то шум. Внизу, у подножия торре, тревожно заржали лошади, послышались торопливые шаги, приглушенные, но напряженные голоса, звяканье бронзы. "Кто-то приехал? - лениво подумал этруск, приоткрыв один глаз и нащупывая рукоять гладиуса под шкурами. - Дозорные? Или сам царь вернулся раньше времени?" Но вскоре суета улеглась, голоса стихли, и над плато снова повисла тяжелая горная тишина. Ларс отпустил оружие, перевернулся на другой бок и провалился в сон.
  
  Разбудили его еще до рассвета. Над ним стояла Руксия.
  
  Она была необыкновенно серьезна, бледна и уже полностью одета в походную кожаную куртку, а у бедра висел длинный кинжал. Не говоря ни слова, она жестом велела ему одеваться и следовать за ней. Когда они спустились вниз, у выхода их уже ждали два оседланных коня. Ларс терялся в догадках, что может означать эта внезапная ночная поездка, но, как опытный разведчик, не стал торопиться с выводами и задавать лишних вопросов. Они выехали за ворота из грубых бревен как раз в тот момент, когда селение только начало просыпаться в серой предрассветной дымке.
  
  Они ехали молча. Отдалившись от поселения на несколько миль, тропа вильнула и спустилась в скрытую в ущелье рощу древних каштанов и реликтовых сосен. Здесь, в глубокой каменной чаше, пряталось крошечное, кристально чистое озеро, в которое с тихим рокотом обрушивался горный водопад. Место казалось отрезанным от всего остального мира.
  
  Спешившись, Руксия привязала коня к ветке. Затем, глядя Ларсу прямо в глаза с вызывающей, непринужденной грацией, она расстегнула пояс. Кожаная куртка, а за ней и нижняя туника упали на покрытый мхом камень. Девушка осталась в чем мать родила. Светлеющее небо отражалось на ее бледной коже, а медно-рыжие волосы пламенели на фоне темных скал. Зрелище, безусловно, было захватывающим.
  
  Ничуть не стесняясь своей наготы, она шагнула в озеро, поежилась и, обернувшись, недвусмысленно поманила Ларса рукой.
  
  - Иди ко мне, северянин. Если только ты не боишься ледяной воды.
  
  Ларс, стоя на берегу, тяжело, обреченно вздохнул. Сначала коварная Гимилька в Карфагене, потом ненасытная Аришат на Сардинии, безумная Равенту в родной Тархуне... А теперь вот варварская принцесса в корсиканских лесах. Боги явно издевались над ним, превращая его военные походы в бесконечную череду постельных испытаний. Но, рассудив, что это, возможно, еще одна своеобразная местная проверка на прочность, он молча сбросил одежду и шагнул в озеро. Вода, к его удивлению, оказалась не такой уж и холодной - видимо, озеро подогревалось какими-то скрытыми термальными источниками.
  
  Впрочем, в воде они не задержались. Окунувшись, Руксия вышла на узкий песчаный пляж. Вода блестела на ее теле. Она снова поманила его, и на этот раз слова были не нужны.
  
  Они занялись любовью прямо там, на берегу священного озера, на брошенных шкурах. Это разительно отличалось от всего его предыдущего опыта. Здесь не было покорной, домашней нежности его жены Велии. Не было здесь и изощренной, подавляющей, пропитанной благовониями и властью порочности карфагенских сестер. Это было дико, первобытно, на равных - словно схватка двух хищников, сплетение тел, в котором не было победителей и побежденных, только чистая природная страсть и тяжелое дыхание.
  
  Когда все закончилось, Руксия легла на спину, глядя сквозь ветви на светлеющее небо. Ее рыжие волосы разметались по песку.
  
  - Это священное место Матери Камней, - прошептала она, и в ее голосе Ларс вдруг услышал затаенную горечь. - Я пригласила тебя сюда, этруск, чтобы посоветоваться с богиней в ее водах. И чтобы принять правильное решение, прежде чем наступит день.
  
  Ларс, чувствуя, как расслабленность исчезает, уступая место холодной настороженности, приподнялся на локте.
  
  - И что же сказала тебе богиня? - осторожно поинтересовался он.
  
  - Богиня благословила меня, - ровно ответила Руксия. - Окончательное решение, пропустить ли вашу армию, будет принимать военное собрание старейшин и вождей. Но у меня тоже будет право голоса. И теперь оно будет весить немного больше, чем вчера.
  
  Она замолчала. Тишину нарушал лишь шум водопада.
  
  - Ночью в селение пришел гонец, - наконец глухо произнесла она, не глядя на него. - Он загнал коня насмерть, чтобы сообщить новости. Основной отряд... или то, что от него осталось, придет чуть позже. Может быть, они уже вошли в селение, пока мы с тобой кувыркались здесь на берегу.
  
  Руксия села, обхватив колени руками, и Ларс увидел, как напряглась ее спина.
  
  - Мой брат мертв, Ларс. Греки устроили засаду на перевале. Они убили его и многих его лучших друзей.
  
  Ларс замер. Картина мгновенно сложилась в его голове. Эта яростная, дикая связь на берегу озера была для нее способом почувствовать себя живой, собрать силы и, возможно, привязать к себе могущественного чужеземного союзника перед тем, как взвалить на себя невыносимое бремя.
  
  Она повернула к нему лицо. В ее глазах не было слез - только холодный, выжженный пепел и сталь.
  
  - Теперь я царица этого народа по праву крови. Я не знаю, что будет завтра, и, может быть, когда-нибудь боги и в самом деле сделают нас с тобой врагами, северянин. Но вчера эллины пролили кровь моего брата. И теперь между нами и ними - только кровь и месть.
  
  Руксия поднялась, не скрывая наготы, и потянулась к своей одежде.
  
  - Зови свою армию, этруск, - бросила она через плечо, и ее голос зазвенел, как обнаженный клинок. - Мы идем резать греков.
  
  

Глава 31. Погребальные обряды

  
  Когда Ларс и Руксия вернулись в горное селение, солнце уже стояло высоко, но свет его казался тусклым сквозь поднявшуюся пыль. Плато встретило их нестройным, леденящим кровь многоголосым воем.
  
  Основной отряд вернулся. Вернее, то, что от него осталось. Израненные, изможденные воины несли на щитах из ивовых прутьев тела павших, среди которых был и брат Руксии - молодой царь с пробитой греческим копьем грудью.
  
  Ларс, привыкший к смерти на поле боя, молча отступил в тень менгира, наблюдая за мрачными, первобытными обрядами корсиканцев. Женщины селения распустили волосы, разрывали на себе шерстяные туники и в исступлении царапали лица ногтями до крови. Их плач не был обычным рыданием - это был древний, ритмичный речитатив, переходящий в звериный рык, призывающий к мести. Тела павших не стали сжигать. Их омыли ледяной водой, облачили в лучшие доспехи и с мрачной торжественностью перенесли к древним каменным дольменам за селением - родовым гробницам, сложенным из гигантских гранитных плит. Жрецы принесли в жертву Матери Камней черных баранов, щедро окропив их кровью мегалиты, чтобы души воинов нашли путь в подземный мир.
  
  Руксия не плакала. Она стояла у тела брата с окаменевшим лицом, а когда тяжелая каменная плита закрыла вход в гробницу, круто развернулась и направилась к центральной площади.
  
  Там уже собирался военный совет. Старейшины, покрытые шрамами вожди соседних родов и выжившие десятники хмуро переговаривались, опираясь на копья. Один из седых вождей, чья борода была заплетена в две косицы, ударил древком о землю и прорычал:
  
  - Царь мертв! Орел пал! Греки сильны, как никогда. Нам нужен новый предводитель, мужчина с крепкой рукой, чтобы увести клан в дальние горы, пока эллины не пришли за нашими стадами!
  
  В этот момент в центр круга шагнула Руксия. Она была бледна, но ее глаза горели тем самым жутким, холодным огнем, который Ларс видел утром у озера. В руке она сжимала окровавленный короткий меч своего брата.
  
  - Мы не побежим в горы, как трусливые шакалы! - ее звонкий голос разнесся над площадью, заставив вождей умолкнуть. - Кровь моего брата еще не впиталась в землю, а вы уже готовы отдать наши долины чужакам?
  
  Седой вождь нахмурился:
  
  - Это не женское дело, Руксия. Твое место у очага.
  
  - Мое место там, где пролита кровь моего рода! - отрезала она, подняв меч высоко над головой. - Сегодня утром я говорила с Великой Матерью у священных вод. Богиня дала мне право говорить. Но я принесла вам не только слова.
  
  Она резко повернулась и указала окровавленным клинком на Ларса, застывшего у камней.
  
  - Посмотрите на этого человека! Он - этруск, полководец могучей заморской империи. За ним идут тысячи закованных в железо воинов Карфагена и Этрурии. Утром они были нашими гостями, но теперь они - орудие нашей мести. Я не предлагаю вам бежать. Я предлагаю вам греческое золото, греческих рабов и реки греческой крови! Кто из вас назовет меня слабой и откажется пойти за мной?!
  
  В повисшей тишине первым шагнул вперед могучий кузнец, с которым Ларс боролся накануне. Он молча ударил кулаком в грудь и преклонил колено перед рыжеволосой правительницей. За ним последовали выжившие воины царя, а затем, с неохотным рычанием, и седой вождь. Руксия взяла власть в свои руки с такой безжалостной хваткой, что Ларс мысленно аплодировал. Эта варварская принцесса стоила десятка пунийских интриганов.
  
  

* * * * *

  
  Час спустя Ларс в сопровождении Бормо стоял на самом высоком гранитном утесе западного побережья. Ветер трепал плащ этруска. У их ног была сложена огромная куча сухих веток, щедро переложенная сырым лапником и влажным мхом.
  
  - Пора, - бросил Ларс.
  
  Бормо высек искру. Огонь неохотно занялся, зашипел влажными листьями, а затем густой, жирный столб почти черного дыма взвился в чистое лазурное небо. Сигнал был подан. Не прошло и часа, как Ларс разглядел удаляющийся от берега парус - Магон увидел сигнал и отправился в путь, чтобы вернуться с кораблями Закарбаала.
  
  Несколько последующих дней Ларс всматривался в горизонт. Долгое время море оставалось пустынным. Но затем, словно призраки, выступающие из легкой послеполуденной дымки, на границе зрения появились крошечные точки. Они росли, превращаясь в квадратные паруса.
  
  Тайная высадка карфагенской пехоты происходила ночью. Тихоходные, пузатые транспортные корабли - гаулы - не рискнули входить в узкую бухту, изобилующую подводными камнями. Они бросили якоря на глубокой воде.
  
  Ларс, стоя на песчаном берегу, освещенном лишь луной, наблюдал за тем, как безупречно работает военная машина Закарбаала. От транспортов отделились десятки длинных весельных лодок. Без криков, без лишнего лязга металла, словно тени, они устремились к берегу. Едва кили врезались в песок, из лодок начали выпрыгивать воины.
  
  Сначала на берег ступили легкие нумидийские застрельщики, мгновенно рассыпавшиеся цепью для прикрытия плацдарма. За ними пошла тяжелая пехота - суровые иберийцы с фалькатами, ливийские копейщики в чешуйчатых доспехах и, наконец, италийские наемники Ларса, чьи знакомые ругательства, произносимые шепотом, грели этруску душу.
  
  Вскоре к берегу причалила командная лодка. Закарбаал, закованный в начищенный бронзовый панцирь, тяжело спрыгнул на мокрый песок. Увидев ожидавшего его Ларса и группу хмурых корсиканских воинов с факелами, пунийский генерал усмехнулся:
  
  - Я смотрю, северянин, дикари тебя не съели.
  
  - У них изменились вкусы, Закарбаал, - ровным голосом ответил Ларс, пожимая руку полководцу. - Теперь они хотят исключительно греческого мяса.
  
  Закарбаал окинул взглядом возвышающиеся впереди темные, угрожающие громады корсиканских гор.
  
  - Значит, альянс заключен? Проводники готовы вести нас через этот ад?
  
  - Заключен и скреплен кровью их царя, которого эллины убили несколько дней назад на перевале, - кивнул Ларс, поворачиваясь к горам. - Теперь островом правит его сестра. И поверь мне, генерал, эта девчонка страшнее любого горного обвала. Прикажи войскам строиться в колонны. До рассвета мы должны раствориться в лесах, пока греческие шпионы нас не заметили. Мы идем на восток. На Алалию.
  
  

Глава 32. Кровавая вендетта

  
  Горы Корсики не прощали слабости. Если пески Африки пытались испепелить армию Закарбаала, то гранитные хребты дикого острова вознамерились выморозить из нее дух и переломать кости.
  
  Многотысячная колонна карфагенской пехоты, растянувшись на несколько миль, медленно ползла вверх по узким, извилистым козьим тропам. Слева высились отвесные скалы из темного порфира, справа зияли бездонные пропасти, на дне которых глухо ревели горные реки. Ледяной ветер, спускавшийся с заснеженных пиков, пронизывал насквозь. Теплолюбивые ливийцы и нумидийцы, привыкшие к палящему солнцу пустыни, кутались в трофейные звериные шкуры и стучали зубами, скользя сандалиями по влажному мху. Иберийцы мрачно ругались сквозь зубы, когда очередной вьючный мул, оступившись, с истошным воплем срывался в бездну, унося с собой драгоценное зерно и запасные копья.
  
  Но Закарбаал гнал войска вперед с безжалостностью демона. В авангарде, указывая путь сквозь густые заросли маквиса и скрытые туманом перевалы, шли корсиканские следопыты во главе с Руксией. Огненно-рыжая предводительница двигалась по скалам с легкостью горной козы, ее лицо потемнело от решимости, а в глазах горел неугасимый огонь жажды мщения. Ларс со своими италийцами шел следом, поддерживая темп и не давая авангарду оторваться от основных сил.
  
  На третий день изматывающего перехода, когда армия поднялась на широкое, поросшее вековыми соснами плато, корсиканские разведчики, высланные вперед, вернулись с горящими глазами. Бормо, тяжело дыша, подошел к Руксии и Ларсу, опустившись на одно колено.
  
  - Они там, - гортанно выдохнул он, указывая мозолистым пальцем на восток. - В лощине у Каменных Зубов. Тот самый отряд фокейцев, что устроил засаду на твоего брата, госпожа. Около пяти сотен тяжелых копейщиков и лучники. Они перекрыли тропу и разбили укрепленный лагерь.
  
  Закарбаал, подошедший к ним, хищно оскалился.
  
  - Греки не дураки. Они понимают, что убив местного царя, разворошили осиное гнездо. Они ждут ответного удара.
  
  - Пусть ждут, - холодно процедила Руксия, сжимая рукоять меча. - Они его получат.
  
  - Они ожидают увидеть толпу вопящих горцев с дротиками и пращами, - заметил Ларс, разглядывая карту местности, начерченную прутиком на земле. - Эллины выстроят фалангу, укроются за бронзовыми щитами и будут методично колоть ваших людей, пока те не выдохнутся. Мы дадим им то, чего они ждут. А затем... покажем то, чего они даже в страшных снах не могли себе представить.
  
  План созрел мгновенно.
  
  На рассвете следующего дня густой, молочно-белый туман плотным одеялом укрыл горную лощину. Греческий лагерь уже проснулся. Фокейские гоплиты, закованные в сверкающие бронзовые кирасы и поножи, грелись у костров, когда из тумана донесся пронзительный, леденящий кровь вой.
  
  Со склонов, швырнув в лагерь град камней и коротких дротиков, хлынули корсиканские воины.
  
  Греческий стратег, ветеран множества стычек с местными племенами, презрительно скривил губы. Он хладнокровно отдал приказ. Раздался резкий звук трубы, и фокейцы, как идеально отлаженный механизм, мгновенно выстроились в непробиваемую стену из больших круглых щитов-гоплонов, выставив вперед щетину длинных копий. Они приготовились отражать хаотичный натиск дикарей. Несколько корсиканцев, с диким ревом бросившихся на фалангу, тут же оказались насажены на копья и безжизненно повисли на древках. Греки торжествующе закричали, уверенные в своей неуязвимости.
  
  И в этот момент земля под их ногами мелко задрожала.
  
  Из молочного тумана, прямо за спинами отступающих корсиканцев, начал вырисовываться совершенно иной строй. Это была не неорганизованная толпа в звериных шкурах. Это был единый, закованный в железо и бронзу монолит, шагающий в абсолютной, жуткой тишине, прерываемой лишь мерным, синхронным лязгом тяжелой поступи.
  
  Когда туман рассеялся, улыбки на лицах греков мгновенно сменились выражением абсолютного, парализующего ужаса.
  
  Прямо на них, разворачиваясь в боевые порядки, надвигалась имперская армия Карфагена. В центре тяжелым, неотвратимым шагом шли иберийские наемники с большими овальными щитами и занесенными для удара кривыми фалькатами. На флангах разворачивались ливийские ветераны, чьи доспехи угрожающе тускло блестели в лучах утреннего солнца.
  
  - Сомкнуть щиты! Рубить древки! - рявкнул Ларс Апунас, обнажая гладиус. Его голос прокатился над лощиной раскатом грома. Италийская когорта, шедшая в самом центре авангарда, с ревом обрушилась на греческую фалангу.
  
  Столкновение было чудовищным. Раздался оглушительный треск ломающегося дерева, визг сминаемой бронзы и хруст костей. Италийцы Ларса, привыкшие ломать плотные строи, с разбегу ударили своими тяжелыми скутумами в гоплоны греков, буквально вдавливая первые ряды фаланги во вторые.
  
  Ларс сражался в самом пекле, работая коротким мечом с методичной, механической безжалостностью мясника. Шаг вперед - толчок щитом - короткий, смертоносный тычок гладиусом в открытое горло или под мышку врага.
  
  Бок о бок с ним, подобно разъяренной фурии, билась Руксия. Она отбросила всякую осторожность. Сбросив тяжелый плащ, правительница корсов ворвалась в рукопашную с отцовским коротким мечом и небольшим легким щитом. Рыжие волосы разметались, лицо было перепачкано чужой кровью. Она двигалась с невероятной быстротой и дикостью хищницы, подныривая под копья тяжеловооруженных гоплитов и распарывая им сухожилия под поножами.
  
  Греческий лохаг, высокий наемник-спартиат в шлеме с поперечным красным гребнем, заметив яростную предводительницу варваров, с ревом пробился к ней, занося тяжелый меч для сокрушительного удара сверху вниз. Удар был слишком быстр - Руксия успела лишь вскинуть свой легкий щит, который неминуемо разлетелся бы в щепки вместе с ее рукой.
  
  Но Ларс оказался быстрее. Этруск резко шагнул в сторону, закрывая девушку своим тяжелым, обитым железом скутумом. Греческий клинок с лязгом высек искры из римского щита, рука спартанца на мгновение онемела от отдачи. Этого мгновения хватило. Ларс сделал молниеносный выпад, блокируя эллина, а Руксия, издав дикий кошачий вопль, скользнула сбоку и по самую рукоять вогнала свой клинок в незащищенный бок греческого командира, прямо под бронзовую кирасу. Грек захрипел, выронил оружие и рухнул к ее ногам, пуская кровавые пузыри.
  
  Смерть командира стала последней каплей. Железная дисциплина фокейцев дала трещину. Ливийцы Закарбаала обошли их с флангов, а иберийцы начали безжалостно рубить фалькатами древки копий и разрубать щиты вместе с руками. Строй рассыпался. Греки дрогнули, попятились, а затем, бросая тяжелые щиты, попытались бежать вверх по склонам лощины.
  
  Но там их уже ждали корсиканские охотники. Дикари, опьяненные видом отступающего врага, не знали пощады. Они настигали убегающих эллинов, сбивали их с ног камнями из пращей и добивали длинными кинжалами, мстя за каждого убитого соплеменника.
  
  Спустя полчаса лощина превратилась в бойню. Земля пропиталась кровью, а горный ручей окрасился в густой багровый цвет. От элитного греческого отряда не осталось никого, кроме нескольких десятков тяжелораненых, которых корсиканцы методично добивали, перерезая им глотки.
  
  Ларс опустил окровавленный гладиус и тяжело оперся на щит, переводя дыхание. Воздух пах железом, вспоротыми внутренностями и растоптанной хвоей. Он обернулся.
  
  Руксия стояла посреди поля боя, заваленного трупами врагов. Ее грудь тяжело вздымалась, с лезвия меча густыми каплями срывалась кровь. Она посмотрела на Ларса, затем перевела взгляд на мертвого греческого командира у своих ног, и на ее лице появилась страшная, искаженная, но бесконечно торжествующая улыбка. Первая кровь в отместку за брата была пролита.
  
  Карфагенский бронированный кулак прошел сквозь горы, как нож сквозь масло. Путь на Алалию был открыт.
  
  

Глава 33. По заветам Одиссея

  
  Армия Закарбаала выскользнула из предрассветного тумана, словно стая призрачных волков. Ночной марш-бросок через последние лесистые холмы прошел в идеальной тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы да редким звоном плохо закрепленной пряжки.
  
  На рассвете перед ними открылась прибрежная равнина. Пейзаж резко изменился: дикие заросли маквиса и вековые каштаны уступили место аккуратным виноградникам, геометрически ровным оливковым рощам и возделанным полям. Греки Фокеи принесли на этот дикий остров свой порядок. Вдали, там, где земля встречалась с морем, вырастали очертания Алалии. Со стороны суши город выглядел внушительно: крепкие каменные стены, сложенные из светлого известняка, перемежались квадратными сторожевыми башнями из мореного дуба. За зубцами стен уже угадывались красные черепичные крыши домов и белые колонны храмов, устремленные в светлеющее небо. Алалия еще спала, не подозревая, что смерть уже стоит у ее порога.
  
  План Закарбаала и Ларса был дерзким, как и все в этой кампании. Вперед выдвинулся отряд из полусотни бойцов. На них не было ни карфагенских туник, ни самнитских поясов. Все они были облачены в трофейные греческие доспехи, снятые с трупов в горной лощине и тщательно отмытые от крови в ледяных ручьях. Тяжелые бронзовые кирасы, поножи и глухие коринфские шлемы с опущенными забралами делали их неотличимыми от фокейских гоплитов. Ларс шел во втором ряду, сжимая в руке непривычный круглый щит-гоплон и короткий греческий меч.
  
  А в самом первом ряду шагали тщательно отобранные люди из многоязычной наемной армии - в основном италийцы-кампанцы и луканы, выросшие на юге полуострова, в Великой Греции. Они в совершенстве владели эллинской речью, знали их обычаи и ругательства. Их задача была простой и самоубийственной: подойти к главным западным воротам под видом возвращающегося из карательного рейда отряда, усыпить бдительность стражи, захватить воротную башню и продержаться те несколько минут, пока основная масса войск не преодолеет открытое пространство.
  
  Отряд мерным шагом двигался по вымощенной камнем дороге. Стены Алалии стремительно приближались. На надвратной башне зашевелились фигуры дозорных.
  
  - Стой, кто идет! - раздался сверху хриплый окрик на ионийском диалекте. - Вы вернулись слишком рано!
  
  Шедший впереди луканец по имени Дион, не сбавляя шага, замахал рукой, в которой держал копье, и раздраженно крикнул в ответ на безупречном греческом:
  
  - Открывай, собака! Горцы разбежались при одном виде наших щитов! Мы промерзли до костей в этих проклятых лесах, а командир ранен камнем! Открывайте створки, во имя Аполлона!
  
  Тяжелые дубовые ворота, окованные бронзой, со скрипом начали приоткрываться. План работал. Дион и первые ряды уже входили в спасительную тень надвратной арки.
  
  Но затем что-то пошло не так.
  
  Возможно, дозорный офицер заметил, что на щитах нет эмблем именно того лоха, что ушел в горы. А возможно, в Алалии сменились пароли.
  
  - Радуюсь вашей победе, братья! - крикнул офицер со стены. - Но скажи мне... что дарит Сова в час нужды?!
  
  Дион на секунду замялся. Этот секундный сбой ритма стоил всего.
  
  - Трезубец! - наугад рявкнул луканец, бросаясь вперед.
  
  - Тревога! Предательство! Это не наши! Руби канаты! - истошно завопил офицер, и в следующее мгновение ему в горло вонзился дротик, метко пущенный одним из наемников.
  
  Но было поздно. Створки ворот со скрежетом дрогнули, пытаясь закрыться. Завязалась отчаянная, чудовищная по своей тесноте рубка. Ларс вместе с десятком переодетых воинов вклинился между закрывающимися створками, буквально телами не давая им захлопнуться. Из караулок посыпались сонные, но вооруженные греческие стражники.
  
  Сражение пошло не по плану. Бронза с лязгом ударялась о бронзу. В узком пространстве воротной арки длинные копья были бесполезны, и в ход пошли короткие мечи и кинжалы. Кровь брызнула на светлые камни мостовой. Дион пал одним из первых, с разрубленным лицом. Ларс, отбросив тяжелый гоплон, который только мешал в давке, орудовал клинком, отбивая удары и продвигаясь вперед дюйм за дюймом. Их было слишком мало. Защитники прибывали с каждой секундой, ощетинившись копьями и выдавливая диверсантов наружу. Отряд держался из последних сил, истекая кровью на каменных плитах.
  
  Когда легкие Ларса уже горели огнем, а рука с мечом налилась свинцом, утренний воздух разорвал дикий, вибрирующий первобытный вой.
  
  Первыми на подмогу подоспели те, кто бегал быстрее всех. Легковооруженные корсы, не обремененные доспехами, подобно стае рыжих псов перемахнули через открытое пространство. Впереди, размахивая мечом брата, летела Руксия. Горцы с ходу врезались в спины и фланги греков, пытающихся закрыть ворота, обрушив на них град камней и коротких дротиков. Их ярость дала диверсантам спасительную передышку.
  
  А еще через минуту земля затряслась по-настоящему. Тяжелая пехота Закарбаала - ливийцы, иберийцы и кампанцы - накатилась на ворота единой, непреодолимой бронзовой волной. Они снесли защитников, с хрустом выломали застрявшие створки с петель и неудержимым потоком хлынули на улицы Алалии.
  
  Город внутри разительно отличался от варварских поселений или суровых этрусских городов. Алалия была выстроена по строгому плану: узкие, мощеные камнем улочки пересекались под прямыми углами. По обе стороны высились изящные двухэтажные дома с внутренними двориками-перистилями, выбеленные известью. На углах улиц стояли мраморные гермы и небольшие алтари, с которых белоглазые боги Эллады слепо взирали на развернувшуюся бойню.
  
  Сражение разбилось на десятки локальных, кровавых очагов. На узких улицах греки не могли выстроить свою знаменитую фалангу, что давало страшное преимущество иберийцам с их изогнутыми фалькатами и италийцам Ларса, привыкшим к маневренному ближнему бою. Карфагенская армия продвигалась вперед, оставляя за собой горы трупов. Взвился первый дым пожаров. С плоских крыш домов на головы нападающих полетела черепица, горшки с кипятком и тяжелые камни - это женщины и рабы Алалии отчаянно защищали свои жилища. Корсы Руксии выламывали двери, врывались в дома, вырезая всех на своем пути и забирая все, что блестело.
  
  Однако фокейцы были ветеранами. Они основывали колонии на враждебных берегах десятилетиями и не собирались сдавать свой город без боя. Прошел первый шок внезапного штурма, и эллины опомнились.
  
  Где-то впереди, в районе центральной агоры, запели боевые трубы. Греческие стратеги смогли навести порядок в паникующих рядах гарнизона и городского ополчения. Когда передовые отряды Ларса и Закарбаала вырвались на широкую улицу, ведущую к площади, они наткнулись на стену.
  
  Всю ширину улицы перекрывал наспех собранный, но абсолютно монолитный строй тяжелых гоплитов. Щит к щиту, в восемь рядов в глубину. Лес копий непреодолимой щетиной смотрел в грудь карфагенской пехоте. Греки слитным, тяжелым шагом двинулись вперед, выдавливая нападающих обратно в узкие переулки. Их боевой гимн, пеан, заглушил крики умирающих.
  
  Карфагенский авангард дрогнул. Натиск фаланги был сокрушительным - первые ряды ливийцев и иберийцев были просто смяты и втоптаны в мостовую. Ларс, пытаясь перекричать лязг металла, отчаянно пытался выстроить своих италийцев стеной щитов, чтобы остановить этот каток, но улица была слишком широка, а напор греков - слишком силен.
  
  Солнце поднялось над охваченной дымом Алалией. Битва в самом сердце города только разгоралась, превращаясь в мясорубку с равными шансами для обеих сторон. Исход этого дня, а вместе с ним и судьба Западного Средиземноморья, все еще скрывался за густой завесой пепла и крови.
  
  
   []
  
  
  

Глава 34. Последняя шутка богов

  
  Кровавая мясорубка на улицах Алалии затягивалась, выматывая обе стороны. Но внезапно в ритме сражения наметился сбой. Непреодолимая стена греческой фаланги, только что уверенно теснившая карфагенский авангард, вдруг дрогнула и начала сдавать назад.
  
  Это не было паническое бегство. Фокейцы отступали с пугающей, выверенной дисциплиной: задние ряды разворачивались и уходили по улице, в то время как передние огрызались копьями, прикрываясь щитами, и шаг за шагом пятились за ними.
  
  Союзники, опьяненные видом отступающего врага, воодушевились. Иберийцы победно закричали, корсы Руксии с удвоенной яростью бросились вперед, швыряя в спины грекам камни. Но Ларс Апунас, тяжело дыша и вытирая кровь с лица, почувствовал холодок тревоги. Он переглянулся с Закарбаалом, чье лицо тоже потемнело от подозрений. Рядом тяжело дышала Руксия, опустив окровавленный меч.
  
  - Они не сломлены, - прохрипел Ларс, останавливая рвущегося вперед Мания. - Эллины не отдают улицы просто так. Это заманивание.
  
  - Держать строй! - рявкнул Закарбаал своим офицерам, не давая пехоте растянуться. - Осторожно, шаг за шагом!
  
  Они преследовали отступающих греков, как стая волков гонит раненого, но все еще смертельно опасного вепря.
  
  

* * * * *

  
  Сражение выплеснулось из тесных городских кварталов на широкое, залитое солнцем пространство порта. Гавань Алалии была практически пуста. Длинные деревянные пирсы и каменные молы пустовали - очевидно, почти весь мощный фокейский флот ушел в море, чтобы перехватить объединенную армаду Гамилькара и этрусков.
  
  У причалов покачивались лишь несколько дозорных кораблей. Но как только карфагенская пехота вывалилась на набережную, греческая задумка стала ясна. На палубах оставшихся судов эллины спешно разворачивали тяжелые торсионные баллисты и скорпионы.
  
  Раздался сухой, хлесткий треск спускаемых тетив. Длинные, окованные железом болты со свистом вонзились в ряды союзников. Один из снарядов с хрустом пробил иберийский щит вместе с державшим его воином, пригвоздив несчастного к деревянному настилу порта. Другой раздробил каменную тумбу в шаге от Ларса, осыпав его каменной крошкой.
  
  Союзники инстинктивно пригнулись, закрываясь щитами. Неужели в этом и состоял хваленый греческий план? Заманить армию на открытое пространство порта и расстрелять из корабельных машин? Ларс окинул взглядом гавань. Ущерб от обстрела был неприятным, но не критичным - несколько баллист не могли остановить многотысячную армию. Что-то здесь не сходилось.
  
  И тут ответ пришел со стороны моря.
  
  Далеко за волнорезами, из легкого утреннего морского тумана начали выныривать темные силуэты. Один корабль. Другой. Третий. Десятки парусов. Ветер разогнал дымку, и Ларс отчетливо увидел хищные носы пентеконтер с нарисованными на них огромными, немигающими глазами. Это были греческие корабли. Они шли в порт на всех веслах.
  
  Сердце Ларса ухнуло куда-то в живот и сжалось в ледяной комок. Неужели они проиграли? В голове мгновенно пронеслась катастрофическая мысль: фокейцы разбили на море союзный флот Гамилькара и этрусков! А теперь победители вернулись домой, чтобы спасти свой город. На этих кораблях - тысячи свежих, опьяненных морской победой гоплитов и матросов. Если они высадятся сейчас, армия Закарбаала окажется зажата между городскими стенами и морем. Это конец.
  
  Эта же мысль молнией пронзила ряды союзников. Боевой пыл карфагенских наемников начал стремительно угасать. Кое-кто в задних рядах уже затравленно оглядывался на узкие улицы, готовый бросить оружие и в панике бежать обратно в горы. Зато греческие защитники на берегу, увидев паруса с изображением совы и дельфинов, издали оглушительный, торжествующий рев. Они ударили копьями о щиты, воодушевились и, перестроив фалангу, снова пошли в наступление, готовые сбросить варваров в море.
  
  Но радость эллинов длилась ровно столько, сколько потребовалось ветру, чтобы окончательно разорвать туман над заливом.
  
  Вслед за греческими кораблями из дымки вырвались другие силуэты. Огромные, пузатые карфагенские суда с конскими головами на форштевнях и тяжелые, закованные в бронзу этрусские корабли шли плотным, неотвратимым строем.
  
  Ларс широко распахнул глаза, и дикая улыбка медленно расползлась по его лицу.
  
  Греки не выиграли морское сражение. Они его вчистую проиграли.
  
  Те одиночные греческие корабли, что так отчаянно рвались в гавань Алалии, были вовсе не триумфаторами. Это были жалкие, изувеченные беглецы со сломанными веслами и порванными снастями. Они бежали с поля проигранной битвы в Тирренском море, надеясь найти спасение за стенами родного порта. А по их пятам, безжалостно загоняя дичь в ловушку, шли победоносные союзники.
  
  На глазах у замершей на берегу армии один из тяжелых этрусских кораблей настиг отставшую греческую пентеконтеру и с оглушительным треском всадил свой бронзовый таран ей прямо в корму, разваливая надвое.
  
  Союзный флот продолжал нескончаемым потоком прибывать в гавань, перекрывая эллинам все пути к отступлению. Вот первый из этрусских кораблей уткнулся в берег, и принялся выплевывать тяжелую этрусскую пехоту.
  
  Это зрелище сломило фокейцев на суше окончательно и бесповоротно. Отчаянная надежда обернулась зияющей пропастью. Греческие гоплиты на набережной упали духом. Хваленая, непробиваемая фаланга просто рассыпалась, как карточный домик на ветру. Звон падающей на камни бронзы эхом разнесся по порту - одни воины в ужасе бросали щиты и пытались бежать в город, другие в отчаянии падали на колени, протягивая пустые руки в знак сдачи.
  
  Ларс Апунас поднял свой окровавленный меч высоко над головой, приветствуя подходящие корабли.
  
  Это была абсолютная победа.
  
  

Эпилог. Пир победителей

  
  Судьба Алалии была предрешена задолго до того, как первый карфагенский или этрусский сапог ступил на ее мощеные улицы. Все было оговорено еще там, на священном собрании лукумонов у храма Вольтумны, среди споров и взаимных уступок.
  
  Разграбленный греческий полис становился этрусской колонией. Губернатором и командиром нового гарнизона был назначен младший сын царя Каисры - второго по богатству и мощи города Этрурии. Это была политическая плата за то, что владыки Каисры предоставили для похода самое большое число тяжелых кораблей. Ларса этот выбор вполне устраивал: насколько он знал, царевич был человеком чести, прагматичным и не склонным к паранойе. Под его твердой рукой город имел все шансы заново расцвести, превратившись в надежный форпост Двенадцати городов.
  
  Карфаген, в свою очередь, получил то, ради чего пунийские купцы были готовы удавиться: право абсолютно беспошлинной торговли в Алалии и монополию на использование ее гаваней на ближайшие полвека - срок, беспрецедентный в истории морских договоров. Закарбаал и Гамилькар считали это великолепной сделкой. Карфаген получал огромные прибыли и стратегический порт на севере Тирренского моря, не тратя при этом ни шекеля на содержание гарнизона и ремонт городских стен.
  
  Судьба побежденных была страшна, но таков был суровый, незыблемый закон древней войны. Уцелевшие фокейские гоплиты, бросившие щиты, и мирные жители, пережившие резню на улицах, были закованы в цепи и согнаны в трюмы кораблей, чтобы пополнить рабские рынки Карфагена, Сардинии и Италии. Исключение составили лишь те несколько сотен пленников, которых жрецы всех трех союзных армий затребовали себе. Темные боги войны - этрусский Ларан, пунийский Баал-Хаммон и корсиканская Мать Камней - жаждали своей доли. Пленных принесли в жертву на окровавленных алтарях разрушенных греческих храмов, чтобы умилостивить небеса и закрепить победу.
  
  Корсиканские горцы, не привыкшие к долгим осадам и городскому комфорту, потянулись обратно в свои леса и ущелья. Они уходили тяжелогружеными, сгибаясь под тяжестью трофейного греческого серебра, роскошных тканей, оружия и плененных женщин. Помимо добычи, Руксия выторговала для своего народа невиданную привилегию: право свободного, вооруженного доступа в Алалию и беспошлинной торговли. Подобную честь высокомерные заморские империи крайне редко даровали туземцам, но горцы доказали свою ценность кровью.
  
  

* * * * *

  
  Ларс и Руксия практически не участвовали в дележе добычи и политических пирах. Едва битва стихла, они реквизировали роскошную приморскую виллу одного из убитых греческих стратегов. И не вылезали из широкой постели несколько дней подряд, отгородившись от стонов пленных и криков триумфаторов глухими стенами и вином из хозяйских погребов.
  
  Но они оба были реалистами и прекрасно понимали: он не может остаться. Его миссия была завершена, а ее только начиналась. Ей предстояло объединять разрозненные горные кланы, ему - возвращаться к своим легионам и интригам Италии.
  
  В день расставания, стоя на мраморной террасе с видом на море, Руксия сняла со своей шеи массивный амулет из неровного балтийского янтаря, оправленного в потемневшую бронзу, и надела его на шею Ларса.
  
  - Пусть Мать Камней хранит тебя от предательского клинка в спину, северянин, - тихо сказала она. Ее глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас смотрели с затаенной грустью. - Если когда-нибудь устанешь от своих каменных городов - мои горы всегда открыты для тебя. Заходи в гости.
  
  Ларс усмехнулся, коснувшись янтаря.
  
  - Я бы ответил тебе тем же, Руксия. Но ты ведь собираешься однажды явиться в Италию как завоевательница, исполняя завет своих богов. Боюсь, моя жена Велия не одобрит, если я пущу в дом рыжеволосую царицу с армией дикарей.
  
  Руксия рассмеялась - тем самым грудным, искренним смехом, который он впервые услышал в каменной башне, - и, крепко поцеловав его напоследок, отвернулась, уходя к своим воинам.
  
  

* * * * *

  
  Ларс спустился в порт. У причала, тяжело покачиваясь на волнах, стоял обновленный "Клык Баала". Корабль Магона так глубоко осел в воду под тяжестью трофейного добра и серебра, что казалось, малейшая волна перехлестнет через борта. На палубе уже толпились его люди - радостный Маний с перевязанной рукой, хмурый, но довольный Вибий и остальные ветераны-италийцы, выжившие в этой мясорубке.
  
  Увидев приближающегося полководца, Магон, чья борода была заплетена в праздничные косицы, широко оскалился.
  
  - Ну что, Ларс Апунас, герой Африки и Корсики? Подбросить вас до Рима, пока ветер попутный?
  
  Ларс остановился на сходнях. Он посмотрел на дымящиеся руины Алалии, на далекие синие горы острова, а затем перевел взгляд на море, за которым лежала Италия.
  
  - Да, Магон, - медленно кивнул Ларс. - В Рим. Домой.
  
  Он произнес это и сам замер, пораженный простотой сказанного. К своему собственному удивлению, он назвал Рим своим домом. Не Тархуну, древнюю столицу своих предков, где его чуть не втянули в смертельный дворцовый переворот. А пыльный, шумный, строящийся Рим на болотных холмах. Город, где его ждала беременная жена. Город, который принял его, изгнанника, и дал ему второй шанс.
  
  Дом - это не там, где покоятся кости твоих прадедов. Твой дом там, где твое сердце. И где твое будущее.
  
  Ларс взошел на палубу, чувствуя тяжесть янтарного амулета на груди. Он знал, что часть его сердца теперь навсегда останется здесь, на дикой Корсике, среди гранитных скал и медных волос варварской принцессы. Но впереди его ждала собственная империя, которую он только начал строить. И ради которой он был готов сжечь еще не один город.
  
  Взревели медные трубы, весла единым рывком ударили по воде, и корабль устремился на восток, навстречу новому рассвету.
  
  

КОНЕЦ ЭТОЙ КНИГИ

  
  

Продолжение следует?..

  
  
  _________
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"