Багрянцев Владлен Борисович
Спартак - Восставший из Ада

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 1. Путник у ворот.

  
  Шел шестьсот семьдесят четвертый год от основания Города. В греческих землях, еще помнивших величие Александра, это был первый год сто семьдесят пятой Олимпиады. Знойный месяц квинтилис обрушивал на побережье Пропонтиды тяжелое, густое марево, в котором крики чаек над Астакенским заливом казались надтреснутыми и болезненными. Никомедия, жемчужина Вифинии, раскинулась на крутых холмах, словно пышная гетера, небрежно разбросавшая по склонам свои драгоценности: беломраморные портики, крытые черепицей террасы и золоченые шпили храмов. Здесь эллинская утонченность давно смешалась с тяжелым восточным изыском, породив ту особую атмосферу избыточности, что предвещала скорый закат великих царств.
  
  По главной дороге, ведущей от порта к верхнему городу, медленно двигалась небольшая группа всадников. Пыль дорог Галатии и Фригии осела серым налетом на их дорожных плащах-сагумах, превратив некогда дорогую шерсть в подобие поношенной ветоши. Лошади шли понуро, роняя пену на раскаленные камни мостовой. Лица путников, осунувшиеся от недосыпа и скудной дорожной еды, были полускрыты капюшонами, но в их осанке, в том, как они держали поводья даже в минуты крайней усталости, чувствовалась выучка людей, привыкших повелевать или, по крайней мере, не склонять головы перед обстоятельствами.
  
  Впереди ехал молодой человек, чей облик даже сквозь слой дорожной грязи выдавал породу. Ему было едва за двадцать. Его лицо, бледное и острое, напоминало черты мраморных статуй богов, которые еще не успели обрести снисходительную мягкость. Глубоко посаженные темные глаза смотрели на мир с пугающей проницательностью, в них не было юношеской восторженности - лишь холодный расчет и едва уловимая искра лихорадочного огня. Это был человек, который потерял всё, кроме своего имени, и именно это имя он нес в себе как самое грозное оружие.
  
  Они остановились у подножия царского дворца - циклопического сооружения, где коринфские колонны подпирали тяжелые антаблементы, украшенные барельефами с изображениями охоты и битв. Стража у ворот, облаченная в чешуйчатые доспехи и шлемы с высокими гребнями, преградила им путь. Капитан стражи, грузный мужчина со шрамом, пересекавшим левую щеку, вышел вперед. Он привык видеть просителей, купцов и наемников, но эти люди не вписывались ни в одну категорию. Они пахли потом и усталостью, но смотрели на него так, словно он был рабом, преградившим путь господам.
  
  - Кто вы и зачем тревожите покой благословенного царя Никомеда в час полуденного отдыха? - голос капитана был грубым, но в нем уже сквозило сомнение.
  
  Молодой лидер всадников чуть наклонил голову, и капюшон соскользнул назад, обнажая высокий лоб и коротко остриженные волосы.
  
  - Скажи своему господину, - заговорил он на чистом койне, греческом языке образованных людей, в котором, однако, явственно слышался твердый латинский акцент, - что его гостеприимства ищет римлянин. Тот, чьи предки вели свой род от самой Венеры. Доложи царю: Гай Юлий Цезарь желает видеть его.
  
  Капитан на мгновение замер. Имя Цезаря еще не гремело на весь мир, но слово "римлянин" в восьмидесятом году до христианской эры действовало в Вифинии лучше любого пароля. Страж быстро оценил и кольцо с печаткой на руке юноши, и ту спокойную властность, с которой была брошена эта фраза. Он коротко кивнул и исчез в прохладе дворцовых переходов.
  
  Вскоре путешественников провели внутрь. После слепящего уличного зноя полумрак дворца казался живительным бальзамом. Воздух здесь был напоен ароматами жасмина, дорогого масла и едва уловимым запахом старого вина. Ноги утопали в мозаичных полах, изображавших триумфы Диониса. Цезарь шел по анфиладам, не поворачивая головы, но его взгляд фиксировал каждую деталь: слишком толстых евнухов у дверей, чрезмерное количество золота на капителях, вялую позу рабов-опахальщиков. Это был мир, утопающий в роскоши, которая уже начала бродить и превращаться в гниль.
  
  Тронный зал поражал масштабами. Огромный купол, выложенный лазуритом, имитировал ночное небо, а в центре, на возвышении из слоновой кости и кедра, восседал Никомед Филопатор. Царю было около сорока пяти лет. Это был статный мужчина с густой черной бородой, в которой уже пробивались нити серебра. Его лицо, полное и харизматичное, хранило следы былой красоты и нынешнего пристрастия к удовольствиям, но глаза оставались живыми и цепкими. На нем был пурпурный хитон, расшитый золотыми лилиями, а тяжелая диадема венчала его чело.
  
  - Гай Юлий из рода Цезарей, - голос Никомеда был густым, как мед, и вибрировал в пространстве зала. - Слышать твое имя - радость для моих ушей. Римские друзья всегда желанны в Никомедии, хотя редко они прибывают столь... внезапно и с таким малым количеством спутников.
  
  Цезарь приблизился к трону, совершив легкий, едва заметный поклон - ровно настолько, насколько требовал этикет, чтобы не унизить достоинство римского гражданина.
  
  - Времена в Риме ныне переменчивы, как море у берегов Сицилии, о великий царь, - ответил Цезарь, его голос звучал ровно. - Иногда путь в одиночку быстрее, чем в сопровождении легиона. Я прибыл в Азию по делам службы при штабе претора Минуция Терма, но перед тем, как взяться за поручения, моему духу и телу потребовалась передышка. Я подумал, что нет места благороднее и спокойнее, чем дом друга римского народа. Я прошу лишь... позволения разделить твой кров на краткий срок. Как гость. Как частное лицо.
  
  Никомед внимательно смотрел на юношу. Тишина в зале стала почти осязаемой. Царь не был глуп. Он знал, что Луций Корнелий Сулла одержал победу в гражданской войне, что списки проскрипций ежедневно пополняются новыми именами и что молодой Цезарь, племянник покойного Гая Мария и зять Цинны, находится в списке смертников. Укрывать такого человека означало бросать вызов диктатору, чье слово теперь было законом для всей Ойкумены.
  
  Никомед лихорадочно размышлял. Сулла был жесток, но Сулла был далеко. Римские политики пожирали друг друга, как пауки в кувшине, и их симпатии менялись с каждым восходом солнца. Если он выдаст Цезаря или откажется пригласить его в свой дом, марианская партия - а она была еще жива в сердцах многих - никогда не простит этого Вифинии. С другой стороны, Цезарь был патрицием, представителем древнего рода. Принять знатного римлянина - это акт благородства, священный закон гостеприимства, который Сулла, претендующий на роль защитника традиций, вряд ли решится открыто осудить.
  
  "Римские дрязги - это их внутреннее дело, - подумал Никомед, глядя в холодные, ждущие глаза Цезаря. - А здесь я - закон. Пока он в моем дворце, он - мой гость, и мир будет видеть лишь мою щедрость. Если Сулла потребует его головы, мы найдем способ договориться. Но этот юноша... в нем есть что-то такое, чего нет в других посланниках Рима. Словно сама судьба привела его именно в мой тронный зал".
  
  Лицо царя просветлело, он широко улыбнулся, и эта улыбка показалась Цезарю одновременно искренней и опасной, как блеск ножа в густой траве.
  
  - Мой дом - твой дом, Гай Юлий, - провозгласил Никомед, поднимаясь с трона и делая шаг навстречу. - Римлянин твоего достоинства не должен просить о крове - он должен принимать его как должное. Оставь свои заботы за воротами этого дворца. Здесь нет проскрипций, здесь есть только вино, музыка и покой.
  
  Царь хлопнул в ладоши, и из теней тут же вынырнули слуги в белых одеждах.
  
  - Проводите господина Цезаря и его спутников в гостевые покои восточного крыла. Приготовьте ванны с нардовым маслом. Пусть лучшие повара Никомедии займутся трапезой.
  
  Никомед подошел к Цезарю вплотную, так что тот почувствовал запах благовоний и тяжелого шелка.
  
  - Отдыхай, Гай. А вечером, когда солнце утонет в море, мы разделим ужин. Мне не терпится услышать новости из Города, которые не доверяют пергаменту.
  
  Цезарь еще раз поклонился, на этот раз чуть глубже.
  
  - Твоя милость превосходит твои дары, царь. Я буду готов к беседе.
  
  Когда Цезарь шел за рабами по длинным коридорам, он чувствовал, как напряжение, державшее его последние месяцы, начинает медленно отпускать. Он вошел в свои покои - просторную комнату с видом на залив, где ветерок шевелил легкие занавеси из тончайшего виссона. Он знал, что за этот "покой" придется платить, и, возможно, цена будет далека от политики. Но сейчас, глядя на то, как золотой диск солнца медленно опускается к горизонту, окрашивая воды Вифинии в цвет свежепролитой крови, будущий властелин Рима лишь плотно сжал губы. Его игра только начиналась.
  
  

Глава 2. Народ для разврата собрался.

  
  Пиршественный зал дворца Никомеда утопал в густом, дурманящем аромате мирры, жареного мяса и тяжелых сирийских благовоний. Сотни масляных светильников, оправленных в кованую бронзу, отбрасывали на стены дрожащие золотые блики, заставляя оживать фрески с изображением вакхических оргий. Гости возлежали на широких ложах из ливанского кедра, инкрустированных слоновой костью и перламутром. Шелковые подушки, расшитые золотой нитью, принимали в свои объятия уставшие тела, а бесшумные рабы в набедренных повязках непрерывно наполняли серебряные кубки густым, темным вином с Хиоса, разбавленным снегом с горных вершин. Пиршество разворачивалось с той неспешной, избыточной роскошью, которая всегда предшествует упадку империй. На серебряных блюдах громоздились кулинарные шедевры: запеченные в меду дрозды, осетрина из Понта Эвксинского, щедро усыпанная шафраном, гигантские устрицы, привезенные в бочках с морской водой, и пирамиды сладких фиников, истекающих соком.
  
  На заднем плане, в мерцающем полумраке, извивались сирийские танцовщицы. Их тела, блестящие от благовонных масел, были едва прикрыты прозрачным газом, а движения под гипнотический, тягучий ритм кифар и флейт напоминали брачный танец пустынных змей. Впрочем, на них мало кто обращал внимание - политика в этих краях всегда была более жгучей страстью, чем плоть. За столом собрался цвет вифинского двора: надменные стратеги в туниках, украшенных пурпурной каймой, льстивые министры с маслянистыми глазами и несколько иноземных послов. Место по правую руку от царя занимал Пелопид - многоопытный дипломат и доверенное лицо Митридата Понтийского. Это был сухой, жилистый старец с лицом, напоминающим смятый пергамент, и глазами умной, безжалостной рептилии.
  
  - Мой повелитель, великий Митридат, царь Понта и Боспора, желает Вифинии лишь процветания, - елейным голосом вещал Пелопид, грациозно взмахнув рукой, унизанной перстнями. - Договор, заключенный в Дардане, священен. Тени прошлых войн рассеялись, о благородный Никомед. Понтийский лев насытился и ныне мирно дремлет в своих владениях. Вам нечего опасаться восточных границ. Мы смотрим на Вифинию не как на добычу, но как на драгоценного соседа, чье благополучие радует сердце Митридата.
  
  Гай Юлий Цезарь, возлежавший на ложе чуть поодаль, медленно покрутил в пальцах хрустальный кубок. Римлянин успел сменить дорожную грязь на безупречно белую тунику из тончайшего египетского льна, а его волосы были умащены нардом, но расслабленность позы обманчиво скрывала хищную собранность.
  
  - Понтийский лев дремлет, посол? - голос Цезаря прозвучал негромко, но обладал удивительным свойством перекрывать звон посуды и музыку. - Говорят, львы закрывают глаза только для того, чтобы не спугнуть подошедшую слишком близко газель. И как долго продлится этот сон, если Рим вдруг отвернется?
  
  Пелопид перевел взгляд на молодого римлянина. Улыбка дипломата стала еще слаще, хотя в уголках губ проступила ядовитая складка.
  
  - Ах, благородный Цезарь. Рим никогда не отворачивается, он лишь иногда... закрывает глаза на своих собственных сыновей. Ваш диктатор, Луций Корнелий Сулла, кажется, сейчас слишком занят наведением порядка в собственном доме, чтобы беспокоиться о газелях Азии. К слову, я слышал, климат в Италии стал весьма губителен для тех, чья родословная связана с Гаем Марием? Говорят, вы покинули Вечный Город с большой поспешностью. Обидно, должно быть, потерять жреческий сан и имущество, оказавшись гостем на чужом пиру.
  
  В зале повисла напряженная тишина. Министры замерли с кусками мяса у ртов, танцовщицы сбились с ритма. Это был открытый укол, проверка на прочность.
  
  Цезарь не изменился в лице. Он сделал легкий глоток вина, смакуя терпкий вкус, и лишь затем ответил, глядя прямо в холодные глаза Пелопида:
  
  - Гнев Суллы подобен зимнему шторму, посол. Он страшен, он ломает мачты кораблей и срывает крыши с домов. Но ни одна зима не длится вечно. Диктаторы стареют, а бури стихают. Мой нынешний статус изгнанника - это не финал, а лишь короткая передышка перед долгим путем. Рим умеет прощать тех, кто умеет ждать. А вот льву, который однажды уже получил копьем в бок от римских легионов, я бы не советовал забывать, что охотники никуда не ушли. Они просто точат мечи.
  
  Пелопид тихо рассмеялся, сухо и надтреснуто, отсалютовав Цезарю кубком в знак признания блестящего парирования. Беззлобная на первый взгляд пикировка была окончена, но каждый за этим столом понял: этот бледный юноша не сломлен, и его зубы острее понтийских кинжалов.
  
  Царь Никомед в спор не вмешивался. На протяжении всего разговора владыка Вифинии молча возлежал на своем роскошном ложе, задумчиво поглаживая густую бороду. Он медленно цедил вино, не сводя глаз с Цезаря. И если сначала во взгляде царя читался лишь политический интерес и восхищение дерзостью патриция, то по мере того, как вечер перетекал в глубокую ночь, характер этого взгляда начал неуловимо меняться.
  
  Ближе к концу пиршества, когда разговоры стихли, сменившись пьяным смехом, а рабы начали уносить пустые блюда, Цезарь случайно повернул голову. Он поймал на себе взгляд Никомеда. В тяжелых, полуприкрытых глазах восточного владыки не было ни дипломатии, ни расчета. В них плескалась темная, липкая, откровенная жажда. Никомед смотрел на римлянина так, как гурман смотрит на редкое, экзотическое блюдо, которое ему предстоит вкусить. Он изучал линию шеи Цезаря, разрез его губ, расслабленную грацию его тела под тонкой тканью.
  
  Холодок пробежал по позвоночнику Цезаря. В этот миг он окончательно осознал, в какой именно капкан угодил. Защита от гнева Суллы, золотые чертоги и влияние при вифинском дворе имели свою цену, и эта цена должна была быть уплачена монетой, о которой не пишут в долговых расписках. Ни один мускул не дрогнул на алебастровом лице будущего диктатора Рима. Он сделал вид, что ничего не заметил, небрежно отвернулся и потянулся за гроздью винограда, но его разум, холодный и беспощадный, уже начал выстраивать новую, опасную стратегию выживания в этом дворце, насквозь пропитанном пороком.
  
  

Глава 3. Мужчина думает о Римской Империи и ее основателе.

  
  Поздней ночью над Пропонтидой разверзлись небеса. Удушливое дневное марево сменилось яростным шквалом, пришедшим с севера; ветер с воем рвал черепицу с крыш, а тяжелые, свинцовые капли дождя хлестали по мраморным колоннадам дворца, словно бичи разгневанных богов. Ослепительные вспышки молний раз за разом выхватывали из мрака изломанные тени кипарисов, а раскаты грома заставляли дрожать самые стены царской резиденции.
  
  Никомед метался на своем широком ложе, сминая влажные от пота шелковые простыни. Сон бежал от него. Воздух в опочивальне, густой от запаха угасающих курильниц и грозового озона, казался невыносимо тяжелым, но кровь в жилах царя кипела еще жарче. Он закрывал глаза, но вместо спасительной темноты видел перед собой лишь одно - бледное, хищное лицо Гая Юлия Цезаря. Этот молодой римлянин пробудил в пресыщенном владыке Вифинии нечто давно забытое, дикое и первобытное. Это была не просто похоть; это была жгучая жажда подчинения. Никомед представлял, как эта холодная, высокомерная статуя оживает в его руках. Он мысленно скользил пальцами по гладкой, как алебастр, коже патриция, чувствуя, как под ней напрягаются литые мышцы, представлял, как в этих темных, расчетливых глазах вместо холодного ума вспыхивает огонь беспомощной, животной страсти.
  
  Тяжело дыша, царь откинул скомканную ткань. Вспышка молнии на мгновение осветила его крупное, волосатое тело, блестящее от испарины. Дыхание Никомеда стало хриплым. Образ римлянина, податливого и стонущего в его объятиях, стал настолько осязаемым, что низ живота свело мучительной судорогой. Царь застонал сквозь стиснутые зубы. Его рука скользнула вниз, грубо и требовательно находя собственную плоть. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь темной, захлестывающей его волне порочного наваждения. Движения его руки становились все быстрее, все отчаяннее; он тяжело хватал ртом воздух, чувствуя, как сладостное напряжение скручивается тугой пружиной, готовой вот-вот сорваться в ослепительную разрядку...
  
  Резкий, грохочущий стук в тяжелые двери, окованные бронзой, разорвал тишину спальни, ударив по нервам хуже любого грома.
  
  Никомед замер. Пружина лопнула, оставив после себя лишь тягучую, злую фрустрацию. Лицо царя исказила гримаса неподдельного бешенства.
  
  - Кто посмел?! - рявкнул он во тьму, и его голос, сорвавшийся на рык, был поистине страшен. - Клянусь Аидом, я сдеру с тебя кожу заживо!
  
  - Мой повелитель, молю о прощении! - донесся из-за двери приглушенный, дрожащий голос дежурного офицера царской гвардии. - Клянусь своей жизнью, я бы не посмел тревожить ваш сон, но дело не терпит отлагательств!
  
  Грязно выругавшись по-фракийски, Никомед рывком поднялся с ложа. Он накинул на влажные плечи тяжелый шерстяной халат, и, тяжело ступая босыми ногами по мозаичному полу, распахнул створку двери. На пороге стоял бледный гвардеец, сжимавший в руке масляный фонарь.
  
  - У северных ворот ждет некто, требующий немедленной тайной аудиенции, мой царь, - скороговоркой произнес офицер, склоняя голову.
  
  - И ради этого ты прервал мой покой? - ядовито процедил Никомед. - Опять римлянин? Еще один изгнанник, ищущий моего золота?
  
  - Нет, повелитель. Этот человек... он грязен как пес, его лицо скрыто, но он сказал, что это заставит вас принять его.
  
  Офицер протянул раскрытую ладонь. На ней тускло блеснул массивный перстень из черненого серебра и дикого северного золота. Никомед поднес его ближе к свету фонаря. На печатке был грубо, но с устрашающей экспрессией вырезан сокол, разрывающий когтями змею - древний герб одного из царских родов варварской Фракии.
  
  Царь вздрогнул. На мгновение остатки хмеля и похоти полностью покинули его разум. Глаза Никомеда сузились.
  
  - Проведи его через старый водосток, что у восточной стены, - тихо, но властно приказал он. - Пусть стража останется на местах. Приведи его в старое святилище Кибелы в подземельях. И если хоть одна душа узнает о ночном госте - я скормлю тебя муренам.
  
  Спустя полчаса Никомед стоял в сыром, пропахшем плесенью и старой кровью зале подземелья, где когда-то приносили жертвы Матери Богов. Тусклый свет единственного факела выхватывал из мрака циклопическую кладку стен. Скрипнула потайная дверь, и гвардеец ввел в помещение высокую фигуру, закутанную в насквозь промокший, тяжелый плащ. Повинуясь жесту царя, стражник бесшумно растворился во тьме коридора.
  
  Гость откинул капюшон. Это был мужчина лет тридцати, невероятно широкоплечий, с жилистой шеей и мощной челюстью. Вода ручьями стекала с его спутанных, темных волос на покрытое грязью и застарелыми шрамами лицо. В его облике не было ни грамма дворцовой утонченности; от него пахло дождем, конским потом и той первобытной, варварской опасностью, которая водится лишь в непроходимых лесах за Дунаем. В глубоко посаженных глазах гостя, обведенных черными тенями усталости, горел мрачный, неистовый огонь. Это был взгляд дикого зверя, загнанного в угол, но готового перегрызть глотку любому, кто приблизится.
  
  - Прости, что заявляюсь, как вор в ночи, родич, - хрипло произнес гость. Его греческий был правильным, но произношение выдавало гортанный акцент севера. - Но прямо сейчас мне больше некуда идти. Боги отвернулись от меня на западе.
  
  Никомед плотнее запахнул халат, зябко поежившись от подвальной сырости.
  
  - Ты всегда был возмутителем спокойствия, - проворчал царь, и в его голосе смешались раздражение и невольное восхищение варварской статью родственника. - Что ты натворил на этот раз?
  
  Гость криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал.
  
  - Я всего лишь избежал римского плена. Римским ублюдкам не понравилось, когда их будущий раб перерезал горло центуриону и увел десяток лошадей прямо из-под носа легата. Они гнали меня до самого побережья, словно дикого вепря.
  
  - Избежал плена... - хмуро протянул Никомед, меряя гостя тяжелым взглядом. - И что ты намерен делать дальше? Ты привел хвост в мой город?
  
  - Я не собираюсь подвергать твой дом ненужному риску, - отрезал фракиец, его голос лязгнул, как сталь о камень. - Дай мне укрытие на несколько дней, чтобы залечить раны и дать отдых коню. После этого я уйду дальше на восток. Туда, где власть Рима - лишь пустой звук.
  
  Никомед вскинул брови.
  
  - На восток? К Митридату Понтийскому?
  
  - Да, - коротко кивнул гость. - Говорят, царь Понта охотно принимает под свои знамена всех, кто ненавидит Рим и умеет держать меч.
  
  Никомед издал короткий, ироничный смешок, эхом отразившийся от сводов святилища.
  
  - Митридат - ядовитая гадюка, мой дикий родич. Он сожрет тебя и не подавится. Ты уверен, что менять одни кандалы на службу безумцу - это хорошее решение?
  
  Лицо фракийца потемнело. Он шагнул ближе к царю, и Никомед невольно отступил на полшага, подавленный исходящей от гостя аурой тяжелой, осязаемой ярости.
  
  - Я прекрасно знаю, кто такой Митридат Эвпатор и чего он стоит, - угрюмо и зло произнес гость, сжимая огромные кулаки так, что побелели костяшки. - Я не испытываю любви ни к нему, ни к его империи. Но сейчас у нас есть один общий враг. Рим забрал мой дом, мою свободу и пытался сделать меня животным на потеху толпе. Ради того, чтобы пустить кровь Республике, я готов заключить союз хоть с самим Аидом. Но будь уверен: рано или поздно наши пути с Понтийским владыкой разойдутся. И тогда каждый заплатит по своим счетам.
  
  Никомед долго смотрел в эти пылающие ненавистью глаза. В этом человеке была сила, способная сокрушать царства, если направить ее в нужное русло.
  
  - Хорошо, Спартак, - наконец произнес Никомед, впервые назвав ночного гостя по имени. Это имя прозвучало в сыром воздухе, как удар кузнечного молота. - Здесь ты в безопасности. Гвардейцы, которым я доверяю больше, чем самому себе, проведут тебя в дальние покои северной башни. Еда, вино, лекарь - у тебя будет все. Но есть одно условие.
  
  - Какое? - глухо спросил Спартак.
  
  - Постарайся не попадаться на глаза моим гостям. В моем дворце сейчас... гостит один римлянин. Очень важный римлянин. Если ваши пути пересекутся, это приведет к катастрофе, которая уничтожит нас всех.
  
  Спартак медленно кивнул, его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску.
  
  - Я буду тише тени, родич. Спасибо. Я не забуду этого гостеприимства.
  
  Царь устало махнул рукой, показывая, что аудиенция окончена. Гвардеец, словно выросший из стены, жестом позвал Спартака за собой. Фракийский принц накинул капюшон, вновь превращаясь в безликого призрака, и растворился во тьме коридора.
  
  Никомед остался один. Пламя факела неровно дрожало, бросая причудливые тени на древние камни. Царь задумчиво смотрел вслед ушедшему варвару, размышляя о причудах судьбы, собравшей под крышей его дворца двух столь разных людей. Дикий зверь с севера, жаждущий крови Рима, и холодный, расчетливый римлянин, спасающийся от своих же сограждан.
  
  Холод подземелья окончательно остудил кожу Никомеда, но когда он повернулся, чтобы начать долгий подъем в свои покои, в его памяти вновь, непрошено и ярко, всплыл образ Гая Юлия Цезаря. И глубоко внутри, под слоями политических интриг и страха перед грядущими войнами, вновь начал разгораться темный, извращенный огонь вожделения, обещая бессонную и мучительную ночь.
  
  

Глава 4. Потому что тишина должна быть в библиотеке.

  
  Гнев небес иссяк к утру. Полуденное солнце безжалостно выжигало лужи на мраморных плитах внутренних дворов, а воздух над Никомедией, очищенный ночной бурей, звенел от криков цикад. Сквозь высокие, узкие окна царской библиотеки лились густые потоки золотого света, в которых лениво кружились пылинки.
  
  Библиотека Никомеда Филопатора была местом уединенным и величественным. Здесь пахло кедровым маслом, которым пропитывали полки от древоточцев, сухой кожей и тонким ароматом египетского папируса. Вдоль стен тянулись стеллажи, разбитые на сотни глубоких ниш, откуда выглядывали резные костяные ярлыки с названиями свитков. Для римлянина, привыкшего к практичности, это собрание человеческой мысли было поистине бездонным. Глаз Цезаря скользил по полкам, выхватывая знакомые имена: бесстрастные хроники Ксенофонта, обстоятельные труды Геродота, тяжеловесные, полные фатализма трагедии Эсхила и Еврипида. Но богатство эллинистического Востока заключалось не только в классике. На соседних полках покоились труды, о которых в самом Риме знали лишь единицы. Цезарь равнодушно мазнул взглядом по корешкам "Истории Карфагена" за авторством пунийского полководца Бомилькара - трактату, описывающему Пунические войны со стороны проигравших, - и задержался на монументальной "Скифской истории" Асандра Боспорского, детально разбиравшей тактику конных лучников и кровавые ритуалы степняков. Рядом пылились увесистые свитки сирийца Малха из Антиохии, посвященные искусству медленных ядов и дворцовых переворотов.
  
  Сам Гай Юлий расположился на резном деревянном ложе для чтения, подложив под локоть жесткую кожаную подушку. На его коленях покоился развернутый свиток "Деяний царей Вифинии", написанный местным историографом Филотой из Киоса. Цезарь изучал генеалогию Никомеда: длинную, скользкую от крови цепь отцеубийств, братоубийств и отравлений, которая привела нынешнего владыку на трон. Чтобы выжить в логове зверя, нужно было изучить его повадки.
  
  Тихий скрип дверей нарушил священную тишину святилища муз. В библиотеку вошел Никомед. Сегодня на царе не было тяжелого пурпура и диадемы; он облачился в легкий шелковый хитон цвета слоновой кости, открывавший мощные, заросшие густым темным волосом руки и крепкие икры. От царя пахло сандалом и свежестью недавней ванны. В его походке, в том, как он двигался меж стеллажей, чувствовалась ленивая грация сытого хищника.
  
  - Даруют ли боги покой моему благородному гостю? - мягко спросил Никомед, останавливаясь в паре шагов от ложа. Его голос густым эхом отразился от сводчатого потолка. - Ночная буря была свирепа. Надеюсь, рабы закрыли ставни в твоих покоях, и гром не потревожил твой сон?
  
  Цезарь неторопливо свернул папирус, закрепив его тонким кожаным ремешком, и сел, спустив ноги на мозаичный пол.
  
  - Буря лишь напомнила мне о Риме, о великий царь, - тонко улыбнулся юноша. - На Форуме сейчас гремит куда сильнее. Я спал сном праведника. Твое гостеприимство безупречно.
  
  Никомед подошел ближе, его взгляд упал на костяной ярлык свитка в руках Цезаря. Глаза владыки насмешливо блеснули.
  
  - "Деяния царей Вифинии" Филоты... - протянул он, и в уголках его губ затаилась улыбка. - Тяжелое чтение для столь ясного дня, Гай. Филота был излишне болтлив и слишком любил описывать перерезанные глотки моих предков. Надеюсь, ты не решил, что все вифинские владыки - кровожадные дикари, не знающие иных аргументов, кроме кинжала и чаши с цикутой?
  
  - Историю пишут выжившие, - спокойно отозвался Цезарь, глядя царю прямо в глаза. - Я нахожу труды Филоты крайне поучительными. Он описывает не жестокость, а политическую необходимость. Слабость на троне - куда больший грех, чем пролитая кровь конкурентов. Уверен, Сулла подписался бы под каждым словом твоего предка Прусия, приказавшего казнить своих братьев ради блага государства.
  
  Никомед расхохотался. Это был густой, раскатистый смех, полный искреннего удовольствия. Царь шагнул вперед и, не спрашивая дозволения, опустился на ложе для чтения совсем рядом с Цезарем. Пространства между ними почти не осталось. Тепло тяжелого, крупного тела владыки пробивалось сквозь тонкий шелк, а терпкий аромат сандала смешался с запахом древней пыли.
  
  - А ты умен, Гай Юлий, - произнес Никомед, чуть подавшись вперед. В его голосе зазвучали бархатные, почти интимные нотки. - Куда умнее тех надутых римских ослов, что обычно приплывают ко мне требовать дань или войска. Они видят лишь золото. Ты видишь суть. Знаешь, мне порой так не хватает здесь собеседника твоего склада ума. Вокруг одни льстецы, чьи языки стерты о мои сандалии.
  
  - Одиночество власти - удел всех великих мужей, - философски заметил Цезарь, тщательно контролируя тембр своего голоса. Он чувствовал, как сгущается воздух.
  
  - Истинно так, - вздохнул Никомед. Он повернул голову, и их лица оказались непозволительно близко. Царь смотрел на точеный профиль римлянина, на его бледную кожу и упрямую линию подбородка. - Но иногда даже владыке хочется забыть о тяготах короны. Хочется почувствовать рядом... равного. Того, кто понимает правила игры.
  
  С этими словами царь засмеялся какой-то своей мысли и, словно в дружеском порыве, тяжело опустил широкую, горячую ладонь на обнаженное колено Цезаря. Пальцы Никомеда чуть сжались, недвусмысленно массируя мышцу над коленной чашечкой.
  
  Время в библиотеке остановилось.
  
  Внутри Цезаря всё инстинктивно сжалось в ледяной комок. Кровь отхлынула от лица, а в голове яркой вспышкой пронеслись варианты: вскочить, ударить, оттолкнуть, оскорбиться. Римская гордость вопила об унижении. Но холодный, змеиный рассудок политика железной хваткой сдавил эмоции. Гнев Суллы за морем. Кинжалы вифинской стражи за дверью. Жизнь, амбиции, само будущее Рима сейчас зависели от того, дрогнет ли он под этой тяжелой, властной рукой.
  
  Цезарь не пошевелился. Он даже не опустил взгляда на руку царя. На его губах продолжала играть легкая, вежливая полуулыбка, хотя глаза потемнели, превратившись в два куска черного обсидиана.
  
  Никомед смотрел на него, и в его тяжелом взгляде читалось откровенное, дурманящее вожделение, смешанное с азартом охотника, загнавшего редкую дичь. Пальцы царя медленно, почти незаметно скользнули на дюйм выше по бедру римлянина.
  
  Цезарь приоткрыл рот, чтобы произнести какую-то изящную фразу, способную разрядить обстановку, но в этот момент где-то за окном, во внутреннем дворе, резко затрубил рог смены караула.
  
  Звук разрушил наваждение. Никомед моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Его взгляд прояснился, тяжелая ладонь нехотя оторвалась от ноги Цезаря, оставив на коже ощущение влажного жара. Царь шумно выдохнул и потер переносицу, словно вспомнив о чем-то неприятном.
  
  - Клянусь Гераклом, - проворчал он, поднимаясь с ложа. В его движениях вновь появилась царственная сухость. - Государственные дела... Они не отпускают даже в святилище муз. Министры ждут меня с докладом о налогах из Халкидона. Монеты сами себя не пересчитают, не так ли, Гай?
  
  - Казна - кровь империи, - ровным, ничего не выражающим голосом ответил Цезарь.
  
  - Именно. - Никомед поправил складки хитона и бросил на римлянина последний, нечитаемый взгляд. - Наслаждайся чтением, мой гость. Мы увидимся за ужином. Сегодня будут подавать фазанов, фаршированных трюфелями. Надеюсь, ты будешь в настроении.
  
  С этими словами владыка Вифинии развернулся и направился к выходу, чеканя шаг. Тяжелые двери закрылись за ним с глухим стуком, отрезая библиотеку от внешнего мира.
  
  Как только шаги стихли, Цезарь медленно выдохнул. Его спина была мокрой от пота, а мышцы бедра, где только что лежала рука царя, мелко подрагивали от перенапряжения. Он отбросил в сторону свиток с историей Вифинии. Римлянин закрыл глаза и откинул голову на стену.
  
  Он знал, что эта игра начнется. Он просчитал этот вариант, когда только планировал просить убежища у сластолюбивого Никомеда. Но он не ожидал, что охота начнется так стремительно, средь бела дня, без прелюдий и долгих политических реверансов. Капкан захлопывался. И чтобы выбраться из него живым и непобежденным, Цезарю предстояло сыграть самую сложную, грязную и опасную роль в своей жизни.
  
  

Глава 5. Спарринг-партнеры.

  
  Чтобы выветрить из головы липкий дурман этого разговора, Цезарю был необходим свежий воздух. Покинув прохладу библиотеки, он вышел на мраморную стою - длинную открытую галерею, крышу которой поддерживал ряд стройных ионических колонн. Отсюда, с высоты дворцового холма, Никомедия представала во всем своем великолепии: терракотовые крыши домов спускались к самому морю, а воды Астакенского залива сияли под полуденным солнцем, словно расплавленная лазурь, испещренная белыми треугольниками парусов. Ветер с Пропонтиды принес соленый запах водорослей, прогоняя прочь тяжелый аромат царского сандала.
  
  В поисках уединения римлянин спустился по широким ступеням в знаменитый царский парадиз - раскинувшийся на нескольких уровнях сад. Здесь, в тени раскидистых платанов и серебристых олив, царила освежающая прохлада. Воздух был напоен густым благоуханием цветущего мирта, олеандров и тяжелым, сладким запахом перезревших гранатов, лопающихся прямо на ветвях. Журчание воды в искусно вырезанных из порфира фонтанах успокаивало нервы, возвращая мыслям холодную ясность.
  
  Ступая по дорожкам, выложенным мелкой галькой, Цезарь забрел в самую глухую, заросшую высоким кустарником часть сада. Внезапно шум воды отступил на второй план. Римлянин уловил странные звуки: резкий, хищный свист рассекаемого воздуха, тяжелое, ритмичное дыхание и глухие удары чего-то твердого о дерево.
  
  Ведомый любопытством, Цезарь бесшумно подошел к живой изгороди из плотного самшита и осторожно заглянул за угол.
  
  Там, на скрытой от посторонних глаз площадке, усыпанной речным песком, упражнялся человек. Это был молодой воин, облаченный лишь в простую кожаную перизому - набедренную повязку, не скрывавшую его могучего сложения. Его тело, покрытое бронзовым загаром, блестело от обильного пота. Бугрящиеся мышцы спины и плеч перекатывались под кожей при каждом взмахе тяжелого тренировочного меча, которым он обрушивал град ударов на вкопанный в землю деревянный столб. На его торсе и руках виднелись свежие рубцы и багровые следы от веревок - свидетельства недавних жестоких схваток и едва избегнутой неволи. В каждом его движении сквозила звериная, первобытная грация, лишенная изящества римских палестр, но полная убийственной, сокрушительной эффективности.
  
  Цезарь замер. Сначала он смотрел на незнакомца с профессиональным интересом полководца, оценивая стойку и скорость ударов. Затем этот интерес сменился невольным эстетическим восхищением - римлянин, как и всякий образованный человек своей эпохи, умел ценить совершенство человеческого тела. Но спустя еще несколько мгновений восхищение начало трансформироваться во что-то иное. Глядя на то, как капли пота стекают по литой груди воина, как хищно изгибается его спина для выпада, Цезарь почувствовал, как внизу живота зарождается тяжелый, горячий пульс. Эта неприкрытая, дикая мужская сила манила его куда сильнее, чем утонченные, напудренные юноши римского Форума.
  
  Внезапно воин остановился. Деревянный меч замер в воздухе. Незнакомец резко обернулся, безошибочно почувствовав на себе чужой взгляд. Его темные, глубоко посаженные глаза из-под нахмуренных бровей встретились с глазами Цезаря.
  
  Римлянин не стал прятаться. Он плавно вышел из-за кустов на залитый солнцем песок.
  
  - Прошу прощения, если я нарушил твое уединение и помешал упражнениям, - произнес Цезарь на безупречном греческом, сопроводив слова легким, примирительным жестом.
  
  Таинственный воин опустил меч. Его взгляд, цепкий и колючий, скользнул по дорогой тунике Цезаря, по его холеному лицу и властной осанке. Незнакомец безошибочно распознал породу, стоящую перед ним, но в его ответе не было и тени подобострастия.
  
  - Не помешал, - хрипловато ответил воин, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. - Деревянный истукан принимает удары, но ничему не учит. Бой с тенью притупляет рефлексы. Мне бы не помешал живой антипалос - достойный противник для поединка. Если, конечно, благородный гость не боится испачкать свою тунику в пыли.
  
  В его голосе звучал явный вызов. Цезарь почувствовал, как по жилам растекается адреналин, смешанный с азартом.
  
  - Моя туника видела пыль дорог похуже этой, - с легкой, хищной полуулыбкой ответил Цезарь.
  
  Он без колебаний расстегнул фибулу на плече. Белоснежный лен соскользнул на песок, оставив римлянина с обнаженным торсом. Цезарь был менее массивен, чем его визави, но его тело, высушенное походами и укрепленное гимнастикой, походило на клинок из упругой стали.
  
  Незнакомец одобрительно хмыкнул и носком ноги подбросил с земли второй тренировочный меч. Тяжелая деревянная болванка, выточенная в форме короткого клинка, полетела в сторону римлянина. Цезарь поймал ее на лету, привычно взвесив в руке.
  
  Они шагнули друг к другу. Никаких церемоний не последовало.
  
  Схватка началась с резкого, рубящего удара незнакомца. Цезарь едва успел принять его на блок, удивленный чудовищной силой, стоявшей за выпадом. Дерево с треском ударилось о дерево. Римлянин тут же ответил текучей, быстрой серией колющих ударов в стиле римских легионеров, целясь в корпус и шею. Но варвар оказался пугающе проворен; он уклонялся от ударов с грацией леопарда, контратакуя под невероятными углами.
  
  Это был странный поединок. В нем сошлись холодная, математически выверенная школа западного фехтования и яростный, инстинктивный стиль варварского севера. Они кружили по площадке, взметая ногами песок. Дыхание сбилось, тела покрылись испариной и пылью. Цезарь понимал, что противник превосходит его в грубой силе, и делал ставку на скорость и финты. Несколько раз его деревянное лезвие опасно скользнуло по ребрам варвара, но всякий раз тот успевал уйти с линии атаки.
  
  Исход решила не сила, а грязный, кровавый опыт выживания. Когда Цезарь провел ложный замах, намереваясь ударить снизу, незнакомец не стал блокировать. Вместо этого он шагнул прямо навстречу атаке, сокращая дистанцию до минимума. Он жестко перехватил запястье Цезаря левой рукой, а правой нанес короткий, оглушающий удар тяжелым навершием своего меча прямо под ребра римлянину. Одновременно с этим он сделал подсечку.
  
  Мир перед глазами Цезаря качнулся, из легких со свистом выбило воздух, и он с глухим стуком рухнул на спину, глотая ртом пыль. Острие деревянного меча варвара замерло в дюйме от его кадыка.
  
  Тишину сада нарушало лишь их тяжелое, хриплое дыхание.
  
  - Ты мертв, римлянин, - негромко произнес незнакомец, но в его глазах не было злобы - лишь мрачное уважение.
  
  Он отбросил меч и протянул Цезарю широкую, мозолистую ладонь. Гай Юлий принял помощь и рывком поднялся на ноги. Он поморщился, потирая ушибленный бок, но затем на его губах расцвела искренняя улыбка. Он проиграл, но этот проигрыш парадоксальным образом доставил ему больше удовольствия, чем иная победа на Форуме.
  
  - Признаю, - хрипло рассмеялся Цезарь, отряхивая песок с колен. - Роскошный урок. Этот последний прием... перехват и удар эфесом на ближней дистанции. В римских палестрах такому не учат. Я запомню его. Однажды это может спасти мне жизнь.
  
  - Главное не забывай, что тот, кто нападает, всегда открывает спину, - ровно ответил воин.
  
  - Благодарю за науку, - Цезарь поднял свою тунику и небрежно перекинул ее через плечо. Он чувствовал, как кровь стучит в висках от недавней схватки и близости этого опасного, притягательного человека. - Надеюсь, боги еще сведут нас.
  
  Он кивнул на прощание и направился к выходу из сада. Лишь отойдя на приличное расстояние и скрывшись за стеной кипарисов, Цезарь вдруг замер, тихо выругавшись сквозь зубы. Наваждение поединка так увлекло его, что он совершил непростительную для политика глупость - так и не спросил имени своего победителя. А ведь ему определенно хотелось встретиться с ним еще раз. И, вспоминая горячий блеск темных глаз и запах пота на загорелой коже, Цезарь поймал себя на мысли, что эта встреча необязательно должна произойти на тренировочной площадке.
  
  Оставшись один, Спартак проводил удаляющуюся фигуру римлянина долгим, тяжелым взглядом. Когда спина в белоснежной тунике скрылась за деревьями, фракиец устало опустился на деревянную колоду и вытер тыльной стороной ладони холодный пот, внезапно проступивший на лбу.
  
  Боги сыграли с ним злую шутку. Ему не нужно было спрашивать имени - по акценту, по манере боя и властной уверенности он безошибочно узнал в своем случайном противнике того самого "важного римского гостя", о котором говорил Никомед.
  
  Спартак посмотрел на свои руки, сжимавшие деревянный клинок. Он только что повалил в грязь человека, чья жизнь и достоинство находились под личной защитой царя Вифинии. Фракиец скрипнул зубами. Оставалось лишь молиться суровым богам севера, чтобы Никомед никогда не узнал об этой встрече на заднем дворе дворца, иначе последствия для них обоих могли оказаться куда более кровавыми, чем любой тренировочный бой.
  
  

Глава 6. Не оставил Цезарю ни выбора!

  
  Вечер окрасил мраморные колонны вифинского дворца в густые, багровые тона, словно предвещая пролитую кровь или сорванные покровы. Когда Гай Юлий Цезарь переступил порог малого пиршественного зала, он сразу понял, что правила игры изменились.
  
  Зал был пуст. Исчезли бесшумные рабы с кувшинами, растворились в тенях сладострастные сирийские танцовщицы, смолкли переливы кифар. Двери за спиной римлянина закрылись с тяжелым, многозначительным стуком. В центре комнаты, освещенной десятками толстых восковых свечей, возвышалось лишь одно широкое ложе, застеленное пурпурным шелком. Перед ним стоял низкий стол из эбенового дерева, уставленный золотыми блюдами с жареными перепелами, истекающим соком инжиром и кубками, в которых уже плескалось неразбавленное темное вино.
  
  Никомед, облаченный лишь в легкий, полупрозрачный хитон, небрежно перехваченный на поясе золотым шнуром, стоял у окна. В его позе читалось нетерпение хищника, уверенного, что дичь уже загнана в ловушку.
  
  Любой другой на месте Цезаря почувствовал бы ледяную хватку страха или унижения. Но только не потомок Венеры. Гай Юлий прекрасно понимал, что означает этот натюрморт, но на его точеном, аристократичном лице не дрогнул ни один мускул. Он шагнул в полумрак зала с такой небрежной грацией, словно вокруг толпилась сотня придворных льстецов.
  
  - Какая восхитительная тишина, мой венценосный друг, - с очаровательной улыбкой произнес Цезарь, подходя к столу и по-хозяйски наливая себе кубок. - Признаться, вчерашний шум немного утомил меня. Боги милостивы, даруя нам возможность насладиться этой фазанной грудкой без необходимости перекрикивать понтийских послов.
  
  Никомед обернулся, слегка обескураженный этим светским тоном. Он ожидал увидеть покорность, страх или, на худой конец, стоическую обреченность, но юный патриций вел себя так, словно сам был хозяином этого дворца.
  
  - Я подумал, что нам стоит поговорить без чужих ушей, Гай, - голос царя был низким, в нем вибрировала едва сдерживаемая хрипота. Он начал медленно расхаживать по залу, словно крупный кот, сужая круги вокруг римлянина. - Политика - утомительное занятие. Иногда правителям нужно сбросить маски.
  
  - Истинная правда, - легко согласился Цезарь, отламывая кусок граната. Красный сок, похожий на кровь, брызнул ему на пальцы. Он слизнул его с откровенной, кошачьей грацией. - В Риме говорят: маска, которую носишь слишком долго, врастает в лицо. Но здесь, в твоих благословенных землях, климат располагает к откровенности. Я слышал, налоги с Халкидона в этом году превзошли все ожидания?
  
  Никомед глухо зарычал, отгоняя политические разговоры, как назойливых мух. Он приблизился вплотную и, словно устав держаться на ногах, опустился на край широкого ложа, прямо рядом с Цезарем. Пространство между ними исчезло. От владыки Вифинии исходил тяжелый жар, запах мускуса, дорогого вина и недвусмысленного, животного желания.
  
  - Оставим Халкидон сборщикам податей, Гай, - выдохнул царь. Его тяжелая, поросшая густым волосом рука поднялась и как бы случайно легла на бедро римлянина. В этот раз Никомед не собирался отступать. Пальцы монарха начали властно сминать тонкую ткань туники, подбираясь выше. - Ты так молод... так далеко от дома... Тебе нужен сильный покровитель, который укроет тебя от бурь.
  
  Это был предел. Момент, когда дичь должна была подставить горло.
  
  Но Никомед забыл, с кем играет. Римские орлы не склоняют голов перед восточными царями. Если Цезарю суждено было заплатить эту цену за свое выживание и будущую власть, он не собирался быть пассивной жертвой в руках пресыщенного тирана. Он собирался взять Вифинию прямо здесь, на этом самом ложе.
  
  Движение Цезаря было стремительным и разящим, как бросок кобры.
  
  Вместо того чтобы отстраниться или покорно замереть, римлянин вдруг сам подался вперед. Его левая рука мертвой хваткой перехватила запястье Никомеда, остановив его ладонь, а правая жестко легла на затылок царя, пальцы впились в густые, напомаженные волосы.
  
  Никомед опешил от неожиданности, его глаза расширились. Но прежде чем он успел открыть рот, Цезарь резко, грубо притянул его к себе и впился в его губы поцелуем, полным яростной, собственнической силы. Это был поцелуй завоевателя. Зубы римлянина с силой прикусили нижнюю губу царя, заставив того глухо застонать и приоткрыть рот; язык Цезаря вторгся внутрь, подчиняя, подавляя волю.
  
  Восточный владыка был крупнее, старше и сильнее, но невероятный, вулканический напор юного патриция парализовал его. Цезарь навалился на царя, грудью тесня его к подушкам, не разрывая поцелуя. Никомед почувствовал, как мир переворачивается. Он всю жизнь брал то, что хотел, но сейчас брали его самого.
  
  Римлянин оторвался от его губ. В глазах Цезаря плескалась темная, ледяная бездна, смешанная с хищным азартом.
  
  - Покровитель, Никомед? - прошептал он прямо в губы тяжело дышащему царю, его голос был подобен удару хлыста. - Рим никому не отдает свою судьбу. Рим берет сам. И если ты хочешь меня... тебе придется встать на колени перед Республикой.
  
  Не дав царю опомниться, Цезарь одним резким движением разорвал тонкий золотой шнур на поясе Никомеда. Шелк разъехался, обнажая мощное, волосатое тело владыки. Цезарь действовал с безжалостной уверенностью полководца, расчленяющего вражеский строй. Его руки властно блуждали по телу царя, сжимая соски, царапая кожу, заставляя Никомеда выгибаться дугой. Пресыщенный монарх, привыкший к покорности наложников, вдруг обнаружил, что подчинение чужой, стальной воле приносит невыносимо острое, граничащее с болью наслаждение.
  
  Цезарь скинул собственную тунику. В свете свечей его стройное, мускулистое тело казалось изваянным из белого мрамора. Он перекинул ногу через бедра тяжело дышащего Никомеда, оседлав его. Его пальцы сомкнулись на уже затвердевшей плоти царя, сжав ее с властной, дразнящей силой.
  
  - Ты привык повелевать, царь, - низко произнес Цезарь, глядя на искаженное страстью лицо восточного деспота. - Но сегодня повелеваю я.
  
  Он грубо перевернул Никомеда на живот, вжимая его лицо в шелковые подушки. Царь издал сдавленный звук - протест мгновенно захлебнулся в волне темного, унизительного, но сводящего с ума возбуждения. Цезарь щедро зачерпнул благовонное масло из стоящего рядом сосуда, увлажняя себя. Он не просил разрешения. Гай Юлий Цезарь входил в Вифинское царство так же, как легионы входят во вражескую столицу - безжалостно, властно и навсегда.
  
  Рывок - и Никомед вскрикнул, до боли сжимая в кулаках пурпурный шелк ложа. Цезарь вонзился в него глубоко, до самого основания, насаживая крупное тело владыки на себя с неумолимой, ритмичной жестокостью. Звук шлепков плоти о плоть гулким эхом разносился по пустому залу.
  
  - Да... - хрипел Цезарь сквозь стиснутые зубы, его руки железными тисками сжимали бедра царя, задавая бешеный, неумолимый темп. - Вот так, Никомед. Прими это.
  
  Римлянин двигался с первобытной яростью. Каждое его движение было утверждением абсолютной власти. Он кусал плечи и шею царя, оставляя багровые синяки, его пальцы впивались в плоть, не оставляя Никомеду ни шанса на то, чтобы перехватить инициативу. Владыка огромного царства, гроза соседей, теперь был лишь податливой глиной, извивающейся, стонущей под напором молодого хищника. Боль от вторжения быстро переросла в слепящее, тягучее удовольствие. Никомед невнятно бормотал что-то на своем родном языке, задыхаясь от собственной слабости и невероятной силы того, кто сейчас брал его с такой безжалостной страстью.
  
  Развязка наступила быстро, как обвал в горах. Цезарь ускорил темп, его движения стали резкими, почти звериными. С громким, гортанным рыком он вбил себя в царя в последний раз, содрогаясь от мощного оргазма и изливая свое семя в чрево побежденного монарха.
  
  Секундой позже Никомед, не выдержав этого перенапряжения, кончил прямо на шелк простыней, со стоном уткнувшись лицом в подушку.
  
  Гай Юлий тяжело дышал. Несколько мгновений он лежал на взмокшей спине вифинского царя, восстанавливая дыхание, а затем медленно, с достоинством победителя, покинул его тело.
  
  Он сел на краю ложа, небрежно вытерся концом разорванного царского хитона и потянулся к кубку с вином. Отпив глоток, Цезарь бросил холодный, торжествующий взгляд на распластанного, тяжело дышащего Никомеда. Сегодня в этой комнате не было заключено ни одного политического договора, но Рим только что одержал свою самую блестящую победу в Азии. И Цезарь знал: с этого момента вифинский царь будет принадлежать ему - телом, душой и своей армией.
  
  

Глава 7. Дети двух миров.

  
  Три дня спустя, как только бледная полоска рассвета начала вспарывать черное брюхо ночного неба, Спартак покинул гостеприимный, но душный дворец Никомеда. Вифинский царь сдержал слово, возможно, не желая испытывать судьбу и держать под одной крышей римского патриция и его смертельного врага. Фракийцу выдали все необходимое для беспрепятственного путешествия: увесистый кошель с серебряными тетрадрахмами, подорожные грамоты, скрепленные тяжелыми восковыми печатями с царским вензелем, и великолепного гнедого жеребца каппадокийской породы, чьи тонкие ноги и широкая грудь обещали неутомимость в долгой скачке. Но главным пропуском служила сама одежда. Спартак был облачен в форму элитного царского курьера: анатомический бронзовый панцирь поверх синей туники, тяжелый шерстяной плащ-хламиду с вышитым золотом гербом Вифинии и открытый шлем, украшенный черным конским волосом. В таком виде для него открывались любые заставы.
  
  Вырвавшись за городские ворота, Спартак пустил коня в галоп, оставляя позади мраморную роскошь Никомедии. Он гнал на восток, туда, где вставало солнце, навстречу суровым нагорьям внутренней Азии. Пейзаж вокруг стремительно менялся. Мягкие, залитые солнцем холмы, усаженные серебристыми оливами и виноградниками, постепенно уступали место диким, непроходимым сосновым лесам и глубоким скалистым ущельям. Дорога петляла между замшелых валунов, воздух становился холоднее, суше, он уже не пах жасмином и морем, теперь в нем явственно ощущался привкус полыни, хвои и нагретого камня.
  
  На исходе пятого дня пути, когда вифинские земли остались далеко позади, Спартак остановился у бурного, пенистого потока реки Сангарий, служившей естественной границей. Здесь, вдали от чужих глаз, он снял с себя униформу курьера. Сложив бронзовый панцирь, шлем и подорожные грамоты в синий царский плащ, фракиец закатал внутрь тяжелый речной валун, туго перетянул узел ремнями и швырнул этот сверток в самую глубокую заводь. Вода сомкнулась с глухим всплеском, навсегда хороня связь Спартака с интригами вифинского двора. Взамен он облачился в одежду, припасенную в седельных сумках: простую, но добротную шерстяную тунику серого цвета, штаны для верховой езды из плотной ткани и потертый кожаный доспех без гербов и знаков отличия. Широкий дорожный плащ завершал картину. Теперь он выглядел как человек неопределенных, но явно опасных занятий - то ли вольный наемник, то ли купец, привыкший защищать свой товар сталью, держащий путь в соседние земли.
  
  Спустя несколько часов езды по открытому, продуваемому всеми ветрам плато, фракиец наткнулся на дозор. Это был небольшой конный патруль галатов. Когда-то, почти двести лет назад, предки этих людей - дикие и свирепые кельтские племена - перешли Геллеспонт, неся с собой ужас, огонь и разрушение. Они грабили богатые эллинские города, наводя панику на царей, пока не осели здесь, в самом сердце Малой Азии. За века галаты переняли у побежденных греков язык и часть культуры, но не утратили своей варварской воинственности. Для всей Азии они оставались лучшими и самыми пугающими наемниками.
  
  Пятеро всадников мгновенно взяли Спартака в кольцо. Это были рослые, широкоплечие воины. Некоторые из них сохранили светлые или рыжие волосы своих кельтских прадедов, заплетенные в тугие косы; длинные усы свисали на грудь. Они были облачены в кольчуги - изобретение их собственного народа, - а на шеях тускло поблескивали массивные золотые и бронзовые торквесы. В руках они сжимали длинные рубящие мечи и тяжелые копья, направленные в грудь чужака.
  
  Спартак не потянулся к оружию. Он спокойно натянул поводья, заставляя коня замереть, и медленно поднял правую руку, демонстрируя перстень из черненого серебра с изображением сокола.
  
  - Я пришел с миром, сыны Тараниса, - произнес Спартак на грубом, но понятном местном наречии, в котором кельтские слова мешались с греческими. - Я приехал навестить старого друга. Вашего царя.
  
  Командир патруля, мужчина с лицом, исполосованным старыми шрамами, подогнал коня ближе. Он прищурился, разглядывая герб фракийского царского дома на перстне, затем перевел тяжелый взгляд на лицо Спартака. Что-то в спокойной, смертоносной ауре этого одинокого путника заставило галата опустить копье. Он коротко кивнул.
  
  - Если ты друг Рикса, ты наш гость. Следуй за нами, фракиец.
  
  Они скакали на юго-восток до самых сумерек, пока на горизонте, на вершине неприступного скалистого плато, не показались очертания галатской столицы - Гордиона, древнего узла дорог, ставшего цитаделью племени толистобогиев. В отличие от изнеженной, мраморной Никомедии, этот город походил на ощетинившегося вепря. Архитектура здесь представляла собой причудливый и суровый гибрид: циклопические каменные стены эллинистической кладки были дополнены мощными дубовыми палисадами, а вместо изящных портиков высились массивные сторожевые башни, на которых горели сигнальные костры.
  
  Дворец царя располагался на самой высокой точке цитадели. Это был настоящий замок-крепость, где полированные греческие колонны соседствовали с медвежьими шкурами, растянутыми на стенах, и огромными железными жаровнями, от которых шел жар и запах жареного мяса.
  
  Когда Спартак в сопровождении патруля спешился у главных ворот, на широкие каменные ступени вышел сам хозяин чертогов.
  
  Дейотар был могучим воином лет тридцати двух, чуть старше Спартака. В его жилах, как и в самой Галатии, бушевала дикая смесь двух миров. От эллинских предков ему достался высокий, проницательный лоб, короткая, аккуратная стрижка и изысканный мускульный панцирь, подогнанный точно по фигуре. Но длинные, рыжеватые усы, широкие штаны-бракки из пестрой шерсти и тяжелый золотой торквес выдавали в нем истинного вождя кельтов. Он правил не всеми галатами, а лишь могущественным племенем толистобогиев, гордо нося два титула: древний кельтский титул "Рикс" для своих воинов и греческий "Тетрарх" для послов и иноземных владык.
  
  Увидев спешившегося гостя, царь расплылся в широкой, искренней улыбке, обнажив крепкие белые зубы. Он сбежал по ступеням, игнорируя дворцовый этикет, и сгреб Спартака в медвежьи объятия, радостно хлопнув его по спине так, что у любого другого перехватило бы дыхание.
  
  - Клянусь всеми богами Олимпа и духами дубрав! - прогремел Дейотар, отстраняясь и радостно оглядывая фракийца. - Спартак! Сто лет тебя не видел, брат! Каким темным ветром занесло фракийского волка в мои горы?
  
  Спартак открыл было рот, чтобы ответить, но его слова потонули в оглушительном грохоте. На вымощенную камнем площадь перед дворцом, взметая тучи пыли и высекая искры из-под копыт, на огромной скорости ворвалась боевая колесница. Это была тяжелая, устрашающая машина - гибрид кельтской маневренности и восточной мощи, с длинными железными косами на осях колес. Пара взмыленных лошадей с храпом затормозила, едва не врезавшись в колоннаду.
  
  Возница ловко намотал поводья на поручень и легким, пружинящим прыжком спрыгнул на землю. Спартак с удивлением понял, что это девушка. Ей было не больше девятнадцати. Ее коротко остриженные, растрепанные ветром волосы горели медью в лучах заходящего солнца. Как и ее брат, она была живым воплощением галатского феномена: греческая правильность и тонкость черт лица сочеталась с дерзкой, почти дикой свободой движений. На ней была короткая кожаная туника, открывающая крепкие, загорелые ноги, а щеки и нос покрывала россыпь веснушек и дорожная пыль.
  
  Дейотар рассмеялся, указывая на девушку:
  
  - Помнишь мою младшую сестру, Адобогиону? Когда ты гостил у нас в прошлый раз, до этой проклятой войны с Римом, она еще пешком под стол ходила и таскала куски жареного вепря прямо с вертела!
  
  Адобогиона сдула упавшую на лоб рыжую прядь и, уперев руки в бока, бросила на царя дерзкий взгляд зеленых, по-кошачьи раскосых глаз.
  
  - Я и сейчас могу стянуть мясо с твоего стола, брат, пока ты будешь произносить свои длинные, занудные греческие тосты, - звонко парировала она.
  
  Затем ее взгляд переметнулся на Спартака. Улыбка на губах девушки слегка угасла, сменившись цепким, изучающим интересом. Она не стесняясь, в открытую скользнула взглядом по его широким плечам, покрытому шрамами и пылью лицу, задержалась на темных, глубоких глазах. В ее взгляде не было девичьей робости - она смотрела на него как воин оценивает воина, но с едва уловимой, обжигающей женской искрой.
  
  Спартак, человек, который без содрогания смотрел в глаза смерти, римским легионам и безумию фракийских берсерков, внезапно почувствовал, как под этим пронзительным зеленоглазым взглядом по его телу прокатилась горячая, смущающая волна. Он неловко переступил с ноги на ногу, словно мальчишка, впервые оказавшийся в женских покоях, и слегка отвел взгляд.
  
  Дейотар, заметив эту немую сцену, довольно усмехнулся в усы.
  
  - Адобогиона! - властно, но с теплотой прикрикнул царь. - Хватит смущать нашего гостя своими дикими манерами. Проводи Спартака в покои, пусть рабы принесут ему горячей воды, чистое масло и лучшие одежды. Да и тебе не мешало бы отскрести от себя конский пот и грязь, если не хочешь, чтобы за столом от тебя несло конюшней! А как закончите - все в пиршественный зал. Сегодня мы пьем за возвращение старых друзей!
  
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 8. Родословные богов и героев.

  
  Пиршественный зал гордионского дворца освещался ревущим пламенем, бившимся в исполинских железных жаровнях. В отличие от утонченных эллинистических застолий с их ленивым возлежанием на шелковых подушках, здесь, в сердце Галатии, пировали по древнему обычаю предков - сидя за массивными дубовыми столами, сколоченными на века. На тяжелых серебряных блюдах, явно захваченных в давних набегах, дымились истекающие соком куски зажаренного целиком вепря, горы овечьего сыра с травами и ячменные лепешки. Кубки наполняли не только терпким фракийским вином, но и густым, темным кельтским пивом, от которого по жилам разливался тяжелый жар.
  
  Адобогиона сидела напротив Спартака. От пыльной девчонки-возницы не осталось и следа. Ее непокорные рыжие волосы были уложены в сложную, элегантную прическу, скрепленную золотыми шпильками, хотя пара медных прядей все равно своенравно выбилась на висках. На ней было закрытое платье из тонкой, дорогой шерсти глубокого зеленого цвета, перехваченное под грудью витым поясом. Наряд был скромным, лишенным восточной избыточности, но он идеально подчеркивал ее высокую грудь и гибкую осанку хищницы. Искоса, поверх края своего кубка, принцесса то и дело бросала на Спартака обжигающие, изучающие взгляды. Фракиец чувствовал это кожей. В любой другой ситуации он бы ответил на этот зов, но здесь, за столом старого друга и царя, он предпочитал хранить каменно-непроницаемое выражение лица, старательно игнорируя внимание девушки и отдавая должное мясу.
  
  Когда первые тосты за встречу, богов и духов дубрав отгремели, а слуги незаметно растворились в тенях, разговор предсказуемо свернул на узкую и опасную тропу политики.
  
  Дейотар отрезал кусок вепря своим охотничьим ножом и, не глядя на гостя, бросил как бы между прочим:
  
  - До наших гор долетали смутные слухи о твоих приключениях на Западе, Спартак. Говорят, боги отвернулись от фракийских царевичей.
  
  Спартак перестал жевать. Он отпил глоток вина, смывая вкус мяса, и неохотно кивнул, глядя в пляшущее пламя жаровни.
  
  - Боги здесь ни при чем. Это люди перерезали глотки друг другу. Да, я чудом ушел живым.
  
  - И что теперь? - прищурился галатский царь. - Куда держит путь одинокий волк? На восток? К Митридату?
  
  Спартак поднял глаза на старого друга и произнес те же слова, что уже говорил Никомеду:
  
  - Митридат охотно принимает при своем дворе врагов Рима. И сейчас Понтийский владыка - единственный в этой части мира, кто обладает силой, способной мне помочь.
  
  Дейотар криво усмехнулся в свои длинные усы. В этой усмешке было трудно разобрать, шутит он или всерьез задет за живое.
  
  - А у меня, значит, помощи просить не хочешь?
  
  - И правильно делает! - внезапно, словно искра из костра, взорвалась Адобогиона. Она звонко стукнула кубком о столешницу. - Плохой из тебя помощник против Рима, брат. Особенно сейчас, когда ты так старательно ищешь дружбы с сенатом и целуешь сандалии римским послам!
  
  В зале повисла тяжелая, неловкая пауза, прерываемая лишь треском горящих поленьев. Лицо Дейотара потемнело. Он долго смотрел в огонь, его мощные пальцы с силой сжали рукоять ножа.
  
  - Мы - маленькое царство, - наконец, медленно и глухо произнес царь. - Зажатое между двумя ненасытными монстрами. Рим надвигается с запада, железной поступью своих легионов. Митридат давит с востока, заливая земли кровью и ядом. Стоит им обоим чуть сильнее нажать - и мы превратимся в пыль. Как зерна меж двух тяжелых жерновов.
  
  Спартак не торопился с ответом. Он слишком хорошо знал эту проклятую математику малых народов. Но Адобогиона, в чьей крови кипела гордость предков-завоевателей, не собиралась молчать.
  
  - Правильно! - ядовито бросила принцесса. - Поэтому лучше заранее встать на колени и стать добровольным рабом у римского волка, надеясь, что он сожрет тебя последним!
  
  Дейотар вскочил так резко, что опрокинул тяжелый стул.
  
  - Что ты знаешь о рабстве, глупая девчонка?! - рявкнул он, и его голос ударил под своды зала, как гром. - Ты - принцесса в своей собственной стране! Ты живешь во дворце, жрешь с золота, говоришь на языке предков, молишься нашим богам и открыто носишь сталь на поясе! Нет, сестра, это не рабство. Это политика. Позорная, тяжелая, но это жизнь. А настоящее рабство... - Дейотар тяжело перевел дух и указал рукой на гостя. - Спроси у Спартака. Вот он видел настоящее рабство. Верно, старый друг?
  
  Спартак медленно поднял взгляд. Его глаза потемнели, превратившись в два куска черного льда.
  
  - Недолго. Но видел, - глухо ответил фракиец. Голос его звучал ровно, но в нем скрывалась угроза натянутой тетивы. - Беда в том, Дейотар, что не всякий, кто становится другом римлян, остается им навсегда. Я был союзником Рима. Я сражался за них. Мы спали в одной грязи и ели из одного котла. Они называли меня своим другом и братом по оружию. А потом предали при первой же возможности. Они сковали меня цепями и собирались бросить на арену, на потеху своей праздной толпе, чтобы я сдох на песке под их смех.
  
  - Мне ли не знать вероломства сената, - с горькой досадой отозвался Дейотар, опускаясь на место. Хмель слетел с него. - И что ты предлагаешь мне сделать? Поднять восстание? Броситься в безнадежный бой и героически погибнуть вместе со всем моим народом, оставив после себя лишь пепелища да курганы?
  
  - Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! - снова непреклонно вмешалась Адобогиона, вскинув подбородок.
  
  Дейотар устало, как от назойливой мухи, отмахнулся от сестры.
  
  - Опять эти громкие слова из героических поэм. Реальность пахнет дерьмом и кровью, а не лаврами. И чем твой Митридат лучше римлян? - обратился царь к Спартаку. - Такой же жадный хищник. Половина Азии уже стонет от его поборов и паранойи.
  
  - Митридат считает себя новым Александром Великим, - спокойно произнес Спартак, отодвигая пустую тарелку. - Он называет себя богом во плоти, спасителем Востока. Но мы оба знаем, Дейотар, что он - простой смертный из плоти и крови. И знаешь, что случится через пять минут после того, как его сердце остановится или кто-то поднесет ему чашу с правильным ядом?
  
  - Что? - почти хором, с одинаковым любопытством спросили брат и сестра.
  
  - Его империя рассыплется в прах. Исчезнет, как утренний туман, - ответил Спартак. - Понтийское царство держится на одном-единственном человеке - на самом Эвпаторе. У него нет ни единого достойного наследника, только свора интриганов, которые перережут друг друга на его могиле. Он и вправду новый Александр: такой же пылкий, необузданный, только более жестокий и коварный. Но Республика римлян... это нечто иное. Это многоголовая гидра. Смерть одного вождя, диктатора или полководца не может погубить ее. Отрубишь голову - вырастут три новые.
  
  Дейотар насмешливо прищурился, подпирая щеку кулаком.
  
  - И тем не менее, ты надеешься погубить ее? Эту гидру?
  
  - Да, - просто сказал Спартак, и в этом коротком слове было столько первобытной силы, что в зале словно стало холоднее. - Так же, как Александр погубил непобедимую Персию. Это будет невероятно сложно. Это потребует рек крови. Но это можно сделать. Я видел римского титана изнутри. Я знаю, как бьется его сердце и где его слабые места. И, может быть, именно я сыграю роль Александра в этой войне. Почему бы и нет? В конце концов, кому как не мне. Я ведь его прямой потомок.
  
  Адобогиона распахнула свои зеленые глаза так широко, что стала похожа на сову.
  
  - Ты... потомок Александра Македонского?! - выдохнула она недоверчиво, но с явным восторгом. - В самом деле?
  
  Дейотар запрокинул голову и расхохотался - громко, раскатисто, хлопая ладонью по столу.
  
  - О, боги! Не успел этот бродяга появиться на пороге, а уже морочит голову моей младшей сестренке! Не слушай его, Адобогиона. Это болезнь всех царей и принцев в здешних краях. Каждый второй вождь, у которого есть хотя бы тысяча всадников, называет себя потомком Александра. Это такой древний, красивый дипломатический обычай, чтобы оправдать свои права на трон. Все, кроме нас, галатов. Нам это не к лицу - наши деды пришли рубить головы в Азию через пятьдесят лет после того, как Македонец испустил дух в Вавилоне!
  
  Спартак позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку.
  
  - Ты прав, Дейотар. Древний и очень удобный обычай. Но в моем случае... это чистая правда.
  
  Адобогиона, совершенно заинтригованная, подалась вперед, подперев подбородок кулаком, и ее декольте опасно натянулось.
  
  - Расскажи, - потребовала она тоном, не терпящим возражений.
  
  Спартак вздохнул, мысленно возвращаясь к заснеженным вершинам своей родины.
  
  - Александру было тогда совсем мало лет, едва исполнилось шестнадцать. Его отец, царь Филипп, оставил его регентом в Македонии, а сам ушел на юг. И тогда против македонской власти восстали мои предки - фракийское племя медов. Юный Александр собрал армию и отправился в свой первый карательный поход. Это была его первая война. Первая кровь. Он разбил медов, сжег их столицу и основал на ее месте свой первый город - Александрополь. И, как гласят наши предания, именно в этом походе у него была первая в его жизни женщина. Знатнорожденная пленница. Фракийская принцесса из царского дома медов. Из моей династии.
  
  Дейотар снова захохотал, на этот раз еще более цинично и добродушно.
  
  - То есть твоя прапрапрабабка проиграла войну, потеряла столицу, а потом еще и ноги перед сопляком-завоевателем раздвинула! - сквозь слезы смеха выдавил галат. - Воистину, великая история! Было бы чем гордиться, брат!
  
  Спартак не обиделся. Он пожал широкими плечами, и в его темных глазах мелькнули озорные искры.
  
  - Можно посмотреть на это и так. А можно гордиться прапрапрадедом, который выиграл свою первую войну и попутно завоевал любовь первой красавицы Севера. Как посмотреть.
  
  Смех Дейотара постепенно утих. Он вытер выступившие слезы и, тяжело опершись обеими руками о стол, посмотрел на Спартака уже без тени улыбки. Глаза царя стали жесткими и расчетливыми.
  
  - Ладно. Оставим древние сказки бардам. Куда интереснее то, что случится завтра. Ответь мне честно, фракиец. Если Митридат все же поддержит тебя и даст войска... ты поведешь их на римлян? На Запад? То есть... прямо через мои земли?
  
  Повисла тишина, тяжелая и натянутая. От ответа зависело, останутся ли они друзьями или станут врагами прямо здесь и сейчас.
  
  - Нет, - твердо ответил Спартак, выдерживая взгляд Дейотара. - Этого я постараюсь избежать любой ценой. И не только ради нашей старой дружбы и твоей безопасности. А еще и потому, что именно этого римские полководцы будут ждать. Они выстроят легионы на этой дороге и встретят меня во всеоружии. Я не доставлю им такого удовольствия. В Рим ведут и другие пути. Куда более неожиданные.
  
  Дейотар некоторое время молчал, пристально и испытующе вглядываясь в лицо Спартака, пытаясь найти там ложь. Не найдя, царь шумно выдохнул и резко хлопнул в ладоши, подводя черту под разговором.
  
  - Ладно. Время позднее, а пиво ударило в голову. Сестра, - он кивнул Адобогионе, - проводи нашего гостя в его покои. Пусть отдыхает. Завтра будет новый день, и завтра на свежую голову мы придумаем такое решение, которое устроит нас всех.
  
  

Глава 9. Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идём.

  
  Утро в Гордионе выдалось обжигающе холодным. Горный ветер, проникающий сквозь узкие бойницы цитадели, выдувал из дворцовых коридоров тяжелые запахи вчерашнего пиршества - перегоревшего жира, пролитого пива и дыма.
  
  Спартак, чьи привычки к раннему подъему не смог искоренить ни римский плен, ни вифинский декаданс, неспешно шагал к главному залу на завтрак. Еще на подходе, за поворотом темной каменной галереи, он уловил звенящие под сводами голоса. Голоса были полны ярости. Брат и сестра сцепились не на шутку; звонкий, хлесткий, как удар пращи, голос Адобогионы тонул в раскатистом, зверином рыке Дейотара. Кельтская кровь давала о себе знать - в этом семействе дипломатию явно предпочитали оставлять для чужаков.
  
  Спартак толкнул массивные, окованные бронзой двери. В ту же секунду крики оборвались.
  
  Пиршественный зал, залитый бледным утренним светом, казался полем брани после жестокой сечи, хотя оружие никто не доставал. Дейотар стоял у дальнего конца длинного дубового стола, уперев могучие кулаки в столешницу. Его лицо раскраснелось от гнева, а рыжие усы грозно топорщились. Напротив, выпрямившись как струна, стояла Адобогиона. На ней было скромное, но поразительно элегантное дорожное платье из плотной шерсти, а непокорные волосы были туго заплетены в сложную косу. Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась, а раскосые зеленые глаза метали настоящие молнии.
  
  Повисла звенящая, неловкая тишина. Они оба уставились на вошедшего фракийца, словно два леопарда, которых отвлекли от схватки за добычу.
  
  Спартак замер на пороге, сложив руки на груди, и осторожно, ровным голосом произнес:
  
  - Кажется, я не вовремя. Я могу пройтись по двору и вернуться попозже, пока вы... не закончите.
  
  Дейотар шумно, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы и потер широкой ладонью лицо, прогоняя остатки гнева.
  
  - Да ладно, фракиец. Заходи. Ты как раз вовремя, - проворчал царь, падая в свое массивное кресло. Он махнул рукой на пустую скамью. - Мы как раз закончили выпускать пар. Присаживайся. И слушай. Вот что я решил...
  
  - Мы решили! - немедленно перебила его Адобогиона, сверкнув глазами так, что любой придворный на месте Спартака предпочел бы провалиться сквозь землю.
  
  Дейотар криво, снисходительно усмехнулся в усы, признавая поражение в этой мелкой стычке.
  
  - Ладно. Да пожрут демоны твое упрямство... Мы решили. Я отправляю официальное посольство на восток, к Митридату. Давно собирался это сделать, да все время что-то отвлекало. Пошлем все как обычно: богатые дары, письмо с пылкими признаниями в любви, заверения в вечной дружбе, нерушимости границ и прочая сладкая патока, которую так любят в Понте. И вот что, брат... Ты поедешь с этим посольством.
  
  Спартак чуть приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.
  
  - Поедешь как один из моих гвардейцев, - продолжил царь, переходя на деловой тон. - В галатской броне, чтобы не привлекать внимания римских шпионов или иных соглядатаев, коих на дорогах сейчас больше, чем бродячих псов. Окажешься в ставке Митридата - осмотришься. Сам решишь, когда показаться ему на глаза, как с ним говорить... или не показываться вовсе. Мало ли что ты там увидишь или кого встретишь по дороге. Планы могут поменяться. А как примешь решение - пришлешь мне весточку с моим посольством, когда оно тронется в обратный путь. Скажешь: "Так мол и так, события повернулись таким или иным образом, твоему царству, друг Дейотар, ничего не грозит с этой стороны, спи спокойно". Или наоборот - "точи мечи, гроза идет". А возглавит это посольство...
  
  Дейотар выдержал драматическую паузу, но не успел он открыть рот, как Адобогиона шагнула вперед, гордо вскинув подбородок.
  
  - Я возглавлю! - безапелляционно заявила она.
  
  Царь снова усмехнулся, глядя на сестру с тяжелой, беспомощной нежностью.
  
  - Вся в нашу мать, пусть духи предков будут к ней благосклонны в ином мире. Такая же непробиваемо упрямая...
  
  Спартак нахмурился. Он прекрасно понимал расклад сил на Востоке и знал, что дороги Азии сейчас - это кипящий котел.
  
  - Это может быть небезопасно, Дейотар, - сухо и веско заметил фракиец. - Митридат коварен, а путь до его столицы не усыпан лепестками роз. Женщине там не место.
  
  Брат и сестра замерли. Они переглянулись, секунду смотрели друг на друга в полном недоумении, а затем одновременно фыркнули и взорвались громовым, абсолютно искренним хохотом. Смех Дейотара отражался от каменных сводов, Адобогиона смеялась до слез, запрокинув голову. Спартак лишь непонимающе сузил глаза.
  
  - О, боги! - Дейотар утер выступившую слезу рукавом туники. - Фракиец, это худшее, что ты мог сейчас сказать! "Опасно". Как будто это слово может ее остановить. Да это для нее слаще вина! Совсем наоборот, брат, ты только что подлил масла в огонь.
  
  Адобогиона, отсмеявшись, оперлась руками о стол и посмотрела на Спартака с торжествующим превосходством.
  
  - А кто, если не я? - жестко спросила она, и в ее голосе внезапно зазвучала ледяная государственная мудрость. - Я принцесса из царского дома толистобогиев. Сестра правителя. Я - лучший посол, которого Галатия может предложить Понту. Пошли кого-нибудь ниже меня по рождению - и спесивый Митридат сочтет себя смертельно оскорбленным. Это только ему, мнящему себя богом, дозволено рассылать послов невысокого происхождения. Мы себе такого позволить не можем. Мой статус - это щит для нашей страны.
  
  Она выпрямилась, разгладила несуществующие складки на юбке и бросила на Спартака последний, победоносный взгляд.
  
  - Пойду собираться. Мужчины всегда слишком долго возятся с багажом.
  
  Развернувшись на каблуках, принцесса стремительно покинула зал. Тяжелые двери захлопнулись за ней с глухим стуком.
  
  Улыбка Дейотара медленно сползла с лица, обнажив глубокую, затаенную тревогу. Царь тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он повернулся к Спартаку и посмотрел ему прямо в глаза взглядом, в котором не было ни капли прежнего веселья.
  
  - Ну, ты понял, - тихо произнес галат. - Она поедет, и я не могу посадить ее на цепь. Присмотри там за ней, брат. Отведи от нее беду, если потребуется. Я... я полностью на тебя полагаюсь.
  
  Спартак ответил таким же долгим, тяжелым взглядом. Политика политикой, но клятвы, данные старым друзьям, в его мире значили больше, чем все золото Азии.
  
  - Да, - коротко, как удар меча, ответил фракиец. - Ты всегда можешь на меня положиться. Я не подведу, Дейотар. Ни один волос не упадет с ее головы.
  
  Царь благодарно кивнул, и напряжение, сковывавшее его последние минуты, заметно спало. Он с силой хлопнул ладонью по дубовой столешнице, возвращаясь к своему привычному, громогласному амплуа.
  
  - Вот и славно! Слово волка. Ладно, те же подарки и шелка мы еще пару дней собирать будем, так что время терпит. Эй, бездельники! - рявкнул он в сторону темного коридора, где пряталась прислуга. - Хватит жаться по углам! Накрывайте на стол! Завтракать пора, во имя Тараниса!!! Мяса и пива!
  
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 10. Игрушки для настоящих мужчин.

  
  Тяжелый, густой аромат мирры и разгоряченных тел наполнял царскую опочивальню. В полумраке, разорванном лишь неровным светом масляных светильников, царила истомная тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием.
  
  Гай Юлий Цезарь лежал на спине, закинув руки за голову, и равнодушно смотрел на искусно расписанный потолок. На его гладкой, бледной груди покоилась крупная голова владыки Вифинии. Никомед, растерявший всю свою дневную монаршую спесь, сейчас походил на разомлевшего, сытого льва. Его широкая ладонь нежно скользила по ребрам римлянина, пальцы ласково перебирали короткие темные волосы Цезаря. В этих прикосновениях было столько собачьей преданности, что она могла бы показаться жалкой, если бы не исходила от человека, способного одним словом снести голову любому в этом городе.
  
  - У нас в Азии царям дозволено многое, - мечтательно, с ноткой затаенной грусти проворчал Никомед, не прекращая своих ласк. - Наши законы стары и гибки. Если бы я захотел, жрецы без единого слова упрека позволили бы мне взять в жены хоть собственную родную сестру, как это делают Митридаты в Понте или Птолемеи в Египте. Но почему... почему я не могу взять в жены тебя, Гай? Клянусь богами, это вопиющая несправедливость.
  
  Цезарь медленно перевел взгляд на царя. На его тонких губах заиграла легкая, ироничная улыбка, в которой скользила сталь.
  
  - Ты, должно быть, оговорился, мой царственный друг, - спокойно и веско произнес римлянин. - Ты хотел сказать: почему ты не можешь стать моей женой?
  
  Никомед замер на секунду, осмысливая дерзость сказанного, а затем его грудь сотряслась от искреннего, глубокого смеха. Он совершенно не обиделся.
  
  - Да поглотят меня тени! Ну, или так! - весело согласился восточный деспот, приподнимаясь и целуя Цезаря в ключицу. - Пусть так. Я бы отдал половину казны за один этот титул.
  
  Цезарь не ответил, вновь устремив взгляд в потолок. Его расчетливый, холодный ум был далек от романтических грез. Он думал о причудливых путях, которыми ведут его Мойры. Гай Юлий всегда знал, что ради высшей власти ему придется идти по головам - и, если потребуется, пробиваться наверх через чужие постели. Собственно, ему уже приходилось использовать свое обаяние как оружие на Форуме, закрывая глаза на многое, несмотря на искреннюю любовь к оставленной в Риме жене, Корнелии. Но он, конечно, не предполагал, что это примет такие формы.
  
  "Впрочем, - прагматично рассудил про себя будущий диктатор, - могло быть и хуже".
  
  Никомед, несмотря на свои годы, был в отличной форме - крупный, сильный мужчина, от которого пахло дорогим парфюмом, а не гниющими зубами, как от многих римских сенаторов. А главное - вифинский владыка был влюблен в него до одури, до потери рассудка, и ради одного благосклонного взгляда Цезаря был готов бросить к его ногам всю Азию.
  
  - Мне становится скучно, Никомед, - внезапно нарушил тишину Цезарь, переводя разговор в иное русло. - Эти стены давят на меня. Слишком много шелка, слишком много вина. Разумеется, за пределами этой постели.
  
  Никомед тут же приподнялся на локте, в его глазах вспыхнула тревога.
  
  - Для тебя - что угодно, Гай! - горячо заверил он. - Только скажи. Чего ты хочешь? Охоту на львов? Пир на кораблях? Новых музыкантов?
  
  - Покажи мне свою армию, - сухо ответил Цезарь, и в его глазах загорелся тот самый хищный огонь, который так пугал и одновременно притягивал царя. - Я все-таки римлянин. Патриций. А значит - воин. Мне не помешает хорошая военная разминка, чтобы кровь не застоялась в жилах. Смотр войск, полевые маневры, тактические игры... Я хочу видеть сталь, а не золото.
  
  Лицо Никомеда просветлело.
  
  - Отличная идея! - воодушевленно воскликнул он. - Клянусь Гераклом, мне и самому не помешает поразмять кости... за пределами постели, ха-ха! Завтра же с утра я соберу своих стратегов, мы выведем войска на равнину за городом и устроим такие маневры, что земля содрогнется! Но...
  
  Голос царя вновь стал хриплым, а рука скользнула по животу Цезаря вниз.
  
  - До утра еще далеко, Гай...
  
  - Да, - эхом отозвался Цезарь, властно перехватывая запястье царя и рывком притягивая его к себе. - До утра еще очень далеко...
  
  

* * * * *

  
  Несколько дней спустя широкая равнина за стенами Никомедии превратилась в кипящий котел из пыли, меди и конского ржания.
  
  Цезарь и Никомед наблюдали за маневрами с невысокого холма, сидя верхом на породистых арабских скакунах. Чтобы не мозолить глаза аборигенам и не вызывать лишних пересудов своим римским видом, Цезарь облачился в подаренные царем доспехи: легкую, изящно чеканенную вифинскую кирасу из посеребренной бронзы и пурпурный плащ. Никомед же выехал в поле в поистине ослепительной царской паноплии - золотые рельефы на его панцире изображали подвиги богов, а шлем венчал пышный плюмаж из страусиных перьев. Царь смеялся, отдавал приказы стратегам и выглядел помолодевшим лет на десять.
  
  "Интересно, - с тонкой внутренней иронией подумал Цезарь, глядя на разрумянившегося владыку, - это он от военных игр так расцвел, или от того, что мы вытворяли сегодня на рассвете?"
  
  Впрочем, ирония быстро уступила место холодному профессиональному расчету. Римлянин внимательно изучал разворачивающееся перед ним действо. Вифинская армия была классическим осколком империи Александра. По равнине, поднимая тучи сухой земли, тяжело шагали коробки фалангитов, ощетинившиеся длинными сариссами. На флангах, подобно стаям ос, роились легковооруженные пельтасты с дротиками и пращники из горных племен Галатии. А в центре, сминая воображаемого противника, неслась тяжелая кавалерия - катафракты в чешуйчатой броне, чья атака походила на удар молота о наковальню.
  
  Цезарю нравилось то, что он видел. Конечно, этим пестрым восточным ордам с их излишней любовью к ярким тканям и золотым бляшкам было далеко до железной, безжалостной дисциплины римского легиона. Их строй мог дрогнуть под натиском манипул. Но это все равно была огромная, грозная сила. Сила, которая сейчас, по сути, находилась в его руках. Эта армия определенно пригодится ему. Неважно, вздумает ли он прогуляться с ней на восток, против Понта... или на запад, против диктатуры Суллы... или даже если он решит остаться здесь навсегда. Кто знает, как повернутся шестеренки судьбы?
  
  "Лучше быть первым человеком в этой варварской деревне, чем вторым в Риме, - мелькнула в голове Цезаря дерзкая мысль. - И если сенат не позволит мне стать первым на берегах Тибра, я сделаю так, что Рим сам придет кланяться правителю Вифинии".
  
  Пока фаланги перестраивались, переходя от наступления к обороне, взгляд Цезаря небрежно, но невероятно цепко заскользил по рядам царской гвардии, выстроившейся неподалеку от холма.
  
  Это была элита. Рослые, отборные воины с посеребренными щитами и тяжелыми фракийскими мечами. У Цезаря была еще одна, тайная причина настоять на этом смотре. Он страстно надеялся снова увидеть того дикого, покрытого шрамами воина, который несколько дней назад повалил его на песок в дворцовом саду. Римлянин предполагал, что человек с такими боевыми навыками просто обязан служить в личной гвардии царя.
  
  Но, сколько Цезарь ни вглядывался в лица гвардейцев под медными шлемами, его там не было. Ни могучих плеч, ни колючего, насмешливого взгляда темных глаз.
  
  "Возможно, именно сегодня его очередь нести караул во дворце или патрулировать городские стены", - рационально рассудил Гай Юлий, скрывая легкий укол разочарования.
  
  Разумеется, он не мог прямо спросить Никомеда об этом человеке. Одно неверное слово, один излишний интерес к простому воину - и вспыхнет костер такой ревности, что кровь прольется раньше, чем Цезарь успеет моргнуть. Никомед был слишком привязчив и слишком опасен в своей любви.
  
  Цезарь поправил поводья, отводя взгляд от гвардейцев и возвращая внимание к маневрам. Что ж. Если этот загадочный варвар служит во дворце, их пути неизбежно пересекутся снова. А если нет - Цезарь сам найдет способ разыскать его, тихо и без лишних свидетелей. Охота только начиналась.
  
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 11. Разбойная морда.

  
  Караван галатского посольства покинул Гордион, когда утренний туман еще цеплялся за соломенные крыши городских предместий. Скрип тяжелых немазаных осей, храп коней и лязг железа слились в монотонную песню долгой дороги. Спартак ехал в авангарде, по правую руку от колесницы Адобогионы. Фракиец сменил свой привычный наряд на облачение знатного толистобогия: на его плечах тускло поблескивала тяжелая кельтская кольчуга, у седла крепился длинный рубящий меч и овальный щит-туреос, расписанный охрой, а шею обвивал бронзовый торквес. Лишь темные, глубоко посаженные глаза, в которых не было ни капли галатской бесшабашности, выдавали в нем чужака.
  
  За ними тянулась вереница из полусотни отборных гвардейцев, рабов и скрипящих повозок, доверху груженных дарами: тюками тончайшей шерсти, чеканным серебром и амфорами с редкими благовониями.
  
  Пейзаж менялся с каждым переходом. Пыльное, выжженное солнцем плато Центральной Анатолии постепенно уступало место предгорьям. Дорога вилась среди глубоких ущелий, где ревели стремительные реки, а скалы нависали над головой, словно застывшие каменные волны. Вскоре на горизонте выросли зубчатые хребты Понтийских гор - суровый, дикий край, поросший непроходимыми лесами черной сосны, дуба и бука. Воздух здесь был влажным, напоенным запахом хвои, прелых листьев и постоянной опасности.
  
  Дни сливались в непрерывную череду маршей. Спартак часто ехал вплотную к колеснице принцессы, а по вечерам, когда лагерь погружался в сон, они подолгу сидели вдвоем у тлеющего костра. Адобогиона, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ, подтягивала колени к подбородку и жадно слушала. Она просила рассказывать о заснеженных пиках Фракии, о кровавых ритуалах племен, о гладиаторских школах Италии и о самом Риме - этом железном левиафане, пожирающем мир. Спартак говорил неохотно, скупо подбирая слова, но ее живой, ненасытный ум заставлял его извлекать из памяти самые мрачные и яркие картины. Принцесса смотрела на него сквозь языки пламени своими кошачьими зелеными глазами, и в этом взгляде было много больше, чем простое любопытство.
  
  Однако с наступлением глубокой ночи Адобогиона неизменно уходила в свой просторный шатер, не оставляя ни единого намека на то, что это положение может измениться. И Спартака это вполне устраивало. Он ценил дистанцию. Ему не нужны были лишние сложности, способные нарушить его договор с Дейотаром или поставить под удар их шаткий союз.
  
  На четырнадцатый день пути, когда воздух стал тяжелым от испарений близкого моря, посольство вышло к естественной границе Понтийского царства - широкой, мутной реке Галис. Здесь их встретил не обычный конный дозор, а монументальный фрурион - пограничная крепость, чьи циклопические базальтовые стены вросли в скалу, нависая над переправой. Из ворот, чеканя шаг, вышел отряд понтийских солдат. Это была тяжелая пехота, чья выучка разительно отличалась от галатской вольницы. Воины носили чешуйчатые бронзовые панцири, высокие кожаные сапоги и шлемы с нащечниками, скрывающими лица. Они двигались с пугающей, механической слаженностью.
  
  Начальник заставы, холодно блеснув глазами из-под шлема, проверил царские печати Дейотара на пергаменте, осмотрел повозки и лишь затем дал знак поднять тяжелые решетки на мосту. Понтийцы не просто пропустили посольство - они выделили им в сопровождающие эскадрон каппадокийской легкой кавалерии, чтобы те проводили гостей до самой Амасии, древней столицы и непреступной твердыни царей Понта.
  
  Спустя еще несколько дней они вошли в долину реки Ирис. Природа здесь поражала буйством красок и почти неестественной, ядовитой красотой. Склоны были усеяны цветущими олеандрами, а вдали уже угадывались исполинские скалы, в которых, по слухам, были высечены гробницы древних понтийских владык. Столица была близко.
  
  Солнце клонилось к закату, когда на узком участке дороги, зажатом между скалой и обрывом, путь им внезапно преградила кавалькада всадников. Они вынырнули из-за поворота, подняв облако белой пыли.
  
  Их предводитель резко натянул поводья, заставив коня вздыбиться и остановиться прямо перед колесницей Адобогионы. Спартак инстинктивно подал своего жеребца вперед, закрывая принцессу, и положил ладонь на рукоять меча.
  
  Незнакомец выглядел как настоящий разбойник, спустившийся с гор ради легкой наживы. На нем был грубый, потертый овечий тулуп, накинутый поверх грязной шерстяной туники. Лицо, обветренное и задубленное под южным солнцем, скрывала всклокоченная, седеющая борода, а на голове красовалась засаленная войлочная шапка.
  
  - Кто вы такие и куда держите путь? - повелительным, неожиданно глубоким голосом бросил оборванец, и в его тоне не было ни капли страха перед пятьюдесятью вооруженными галатами.
  
  Спартак, играя роль преданного гвардейца-телохранителя, уже набрал в грудь воздуха, чтобы грубо осадить наглеца. На кончике его языка вертелись ядовитые слова: "Это ты кто такой, пес, и как смеешь преграждать дорогу принцессе Галатии?!"
  
  Но фракиец внезапно осекся. Инстинкты воина, закаленные в десятках битв, закричали об опасности. Здесь что-то было в корне не так.
  
  Спартак сузил глаза, молниеносно оценивая обстановку. Грязный оборванец сидел на нисейском жеребце немыслимой красоты - такие кони стоили целого состояния. Уздечка животного, хоть и измазанная грязью, была прошита золотой нитью. А всадники, безмолвно замершие за спиной своего вожака, вовсе не походили на разбойничью шайку. Это были гиганты в ослепительной серебряной броне, чьи лица были холодны и непроницаемы, как у мраморных статуй. Их руки привычно и расслабленно лежали на эфесах мечей, готовые в любую секунду устроить кровавую резню.
  
  Пока Спартак просчитывал варианты, Адобогиона мягко, но уверенно отодвинула его коня в сторону и выступила вперед. Она стояла в колеснице прямо, с истинно царственным достоинством, и голос ее звучал спокойно и чисто:
  
  - Мы прибыли с мирным посольством от Дейотара, тетрарха Галатии и царя толистобогиев. Мы везем дары и слова дружбы великому царю Митридату.
  
  Незнакомец в овечьем тулупе пристально посмотрел на девушку. Его глаза - пронзительные, темные, горевшие странным, почти безумным огнем интеллекта - скользнули по ее лицу. Вдруг его обветренные губы растянулись в широкой, хищной улыбке.
  
  - А, принцесса Адобогиона! - внезапно произнес он на чистейшем галатском диалекте, без малейшего акцента. - Теперь я узнаю тебя. Когда я видел тебя в Гордионе в прошлый раз, ты была совсем ребенком, путающимся под ногами у взрослых. Ты выросла и стала красивее, чем я мог себе представить. Ну что ж... Добро пожаловать в Амасию, дочь Галатии. Увидимся позже.
  
  Он небрежно дернул поводья, развернул своего бесценного коня и, не оглядываясь, поскакал прочь по дороге. Его сверкающая серебром свита безмолвными призраками устремилась следом, мгновенно скрывшись за поворотом и оставив после себя лишь оседающую пыль.
  
  Адобогиона медленно выдохнула, ее пальцы, сжимавшие поручень колесницы, побелели от напряжения.
  
  Спартак убрал руку с рукояти меча. По спине фракийца пробежал неприятный холодок. В этот момент разрозненные слухи сложились в единую картину. Он вспомнил рассказы о безумной паранойе владыки Востока, о его привычке годами скитаться по горам в обличье пастуха, изучая яды, тайные тропы и испытывая верность своих подданных; и конечно о том, что он свободно говорит на двух или даже трех десятках языков подвластных ему или соседних народов.
  
  Этот наглый оборванец не был разбойником. Спартак только что лицом к лицу столкнулся с царем Понта, Боспора и Колхиды, повелителем Малой Азии и новым воплощением Александра - Митридатом Шестым Эвпатором.
  
  С одним из самых непредсказуемых, опасных и ненавистных врагов Римской Республики.
  
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 12. Нимфа переправы.

  
  Глухая ночь укрыла побережье Пропонтиды тяжелым бархатом, когда Гай Юлий Цезарь, закутавшись в темный неприметный плащ, выскользнул через потайную калитку вифинского дворца. Он оставил коня в роще и пешком, путая следы, как учил его опыт римских улиц, спустился в Астак - пыльный рыбацкий городок по соседству со столицей. В прокуренной задней комнате дешевой таверны, пропахшей кислой рыбой и дешевым вином, его ждал человек. Это был Гай Матий, друг юности и надежный клиент его семьи, прибывший из Рима на торговом судне под видом торговца оливковым маслом.
  
  Матий выглядел изможденным, но его глаза лихорадочно блестели. После коротких, крепких объятий и передачи запечатанных писем от семьи, он выложил главную новость, от которой у Цезаря похолодела кровь. Луций Корнелий Сулла, всемогущий диктатор, чье имя заставляло сенаторов мочиться в тоги, демонстративно сложил с себя полномочия. Он распустил ликторов, отказался от абсолютной власти и удалился в свое поместье выращивать капусту. Репрессии и проскрипции прекратились.
  
  - Но не вздумай возвращаться в Город, Гай, - глухо предупредил Матий, сжимая кубок. - Никто толком не понимает, что задумал этот старый паук. В Риме тишина, но это тишина перед землетрясением. Сулла не из тех, кто отпускает горло жертвы просто так. Оставайся в Азии. Пережди.
  
  Цезарь лишь молча кивнул. У него не было иллюзий на счет Суллы. Он передал другу ответные послания для своей жены Корнелии и матери, бросил на стол горсть серебра для трактирщика и, растворившись в ночной мгле, поскакал обратно к Никомедии.
  
  Первые лучи бледного рассвета застали его в нескольких милях от столицы. Воздух был зябким, а над узкой, быстрой речушкой, петляющей среди зарослей плакучих ив, стлался густой молочный туман. Почувствовав, как от бессонной ночи ломит виски, Цезарь спешился, привязал коня к дереву и спустился к воде, чтобы освежить лицо.
  
  Внезапно сквозь журчание течения он уловил иной звук. Плеск воды. Кто-то тяжело, с наслаждением фыркал.
  
  Инстинктивно положив ладонь на эфес спрятанного под плащом меча, римлянин бесшумно раздвинул влажные ветви кустарника.
  
  В неглубокой заводи купалась молодая женщина. С точки зрения пресыщенного столичного патриция, в ней не было ничего особенного. Обычная местная крестьянка. Ее ноги были толстоватыми, спина широкой, руки загрубели от тяжелой работы в поле или у жерновов, а мокрые темные волосы висели неряшливыми прядями. Вблизи она вряд ли оказалась бы красавицей.
  
  "А кого ты рассчитывал здесь увидеть, Гай? - мысленно усмехнулся Цезарь. - Речную нимфу из поэм Тита Лукреция? Наяду с алебастровой кожей?"
  
  Однако он не спешил уходить. Он продолжал смотреть, как она с силой трет мокрую, загорелую до бронзового блеска кожу. В ее крепко сбитом теле, в тяжелых, полных грудях и крутых бедрах чувствовалась невероятная, первобытная витальность. Она была живой, горячей, пахнущей речной водой и землей. И, глядя на эту грубую, земную плоть, Цезарь внезапно почувствовал, как внизу живота просыпается тяжелый, властный пульс.
  
  Он вдруг осознал пугающую вещь: затерявшись в шелках Никомеда, в этих извращенных, пропитанных миррой дворцовых играх доминирования, он начал забывать, как пахнет женщина. А будущий властелин мира не имеет права забывать о том, что представляет из себя добрая половина его будущих подданных. Отрываться от земли было опасно. Ему нужно было это заземление.
  
  Цезарь отпустил ветки и открыто шагнул на галечный берег.
  
  Девушка ахнула, инстинктивно приседая в воду по плечи и испуганно прикрывая грудь руками. Ее глаза, похожие на спелые маслины, расширились от ужаса - одинокий всадник с мечом в этих краях редко приносил радость.
  
  - Не бойся, - спокойно, властным, но мягким голосом произнес Цезарь на местном диалекте греческого. Он не стал играть в романтику. Он достал из-под плаща увесистый кожаный кошель и потряс им. Серебро призывно звякнуло. - Если возляжешь со мной на этом песке, я щедро заплачу тебе.
  
  Она затравленно молчала.
  
  - Я не трону тебя пальцем против твоей воли, - добавил римлянин, и в его голосе прозвучала холодная патрицианская гордость. Он был выше того, чтобы брать силой рабыню или крестьянку в придорожной грязи. - Скажи "нет", и я просто повернусь, сяду на коня и уеду.
  
  Девушка колебалась. Она дрожала то ли от утреннего холода, то ли от страха, но ее взгляд цепко ощупал незнакомца. Она увидела точеное, породистое лицо, чистую кожу, пронзительные темные глаза и осанку господина. А затем она медленно, словно не веря самой себе, кивнула и начала выходить из воды. Капли скатывались по ее крепким, тяжелым бедрам. Вблизи, несмотря на грубость черт, она показалась Цезарю еще более притягательной в своей первобытной простоте.
  
  Чтобы не спугнуть ее и растянуть удовольствие, Цезарь раздевался медленно. Он отбросил плащ, расстегнул пояс с мечом, стянул тунику, оставшись абсолютно обнаженным. Девушка сглотнула, глядя на его мускулистое, покрытое шрамами, но ухоженное тело воина.
  
  Он подошел к ней, опустился на колени прямо на влажный речной песок и потянул ее за собой.
  
  В это утро Цезарь пустил в ход весь свой арсенал, весь свой изощренный опыт любовника, рассчитанный на капризных, пресыщенных римских матрон. Он делал это не столько для нее, сколько для себя - чтобы вспомнить, чтобы доказать себе, что он ничего не забыл и не растерял навыков в вифинском дворце. Его пальцы, гладкие и сильные, ласкали ее грубую кожу с такой невероятной нежностью и знанием женского тела, что крестьянка сначала оцепенела, а потом задрожала, как натянутая струна. Он целовал ее шею, ее грудь, ее живот, распаляя ее до животного безумия.
  
  Она кончила в первый раз с задушенным всхлипом, впившись грязными ногтями в его плечи. Цезарь лишь улыбнулся и вошел в нее - глубоко, сильно, задавая идеальный, сводящий с ума ритм. Девушка изо всех сил кусала губы, чтобы не завопить на весь лес. Она извивалась под ним на жестком песке, не веря тому наслаждению, которое обрушивал на нее этот незнакомец. Он довел ее до второго оргазма, заставив выгнуться дугой, и лишь на третий раз, почувствовав, как ее лоно судорожно сжимает его плоть, Цезарь позволил себе сорваться, с глухим рыком изливаясь в нее.
  
  Они долго лежали на песке, тяжело дыша. Девушка, забыв о всяком смущении, прижималась к его груди, осыпая ее частыми, неумелыми поцелуями.
  
  - О, боги... - шептала она на смешном, певучем диалекте. - Должно быть, сама Великая Матерь, сама богиня любви послала тебя на этот берег.
  
  - Так и есть, - рассмеялся Цезарь, поглаживая ее по спутанным влажным волосам. - Я ее прямой потомок. В моем Городе мы зовем ее Венерой.
  
  Он сел, отряхнул песок с колен и потянулся к своей одежде. Надев тунику, он взял кошель с серебром и протянул ей.
  
  Девушка внезапно густо покраснела. Она резко оттолкнула его руку.
  
  - Оставь себе.
  
  - Мы договорились, - нахмурился Цезарь.
  
  - Я согласилась переспать с тобой не из-за этих кругляшков, - гордо вскинула она подбородок, прикрывая наготу скомканным подолом своей рубахи. - А потому что ты мне приглянулся. Я не уличная шлюха из порта. Хотя... - она внезапно, горько хихикнула. - Хотя мой муж, наверное, считает иначе.
  
  - Муж?
  
  - Да поглотит его Аид. Он свинья, и близко такого не умеет, - с крестьянской прямотой фыркнула она. - Придет пьяный, навалится, вставит, два раза пыхнет, а потом поворачивается на бок и начинает храпеть так, что крыша трясется.
  
  Цезарь искренне расхохотался. В этой грубоватой искренности было больше жизни, чем во всех речах вифинских аристократов.
  
  - Это не плата, нимфа. Это подарок от потомка богини, - Цезарь силой вложил тяжелый кошелек в ее шершавые ладони и сомкнул ее пальцы.
  
  Девушка с сомнением взвесила мешочек на руке.
  
  - В моей деревне такие деньжищи и потратить не на что. Разве что стадо коз купить.
  
  - Спрячь на черный день, - серьезно посоветовал Цезарь, застегивая фибулу на плаще. - В наших краях черные дни наступают чаще, чем светлые.
  
  Она смотрела, как он уверенными, привычными движениями пристегивает к поясу тяжелый меч в ножнах. Ее лицо, секунду назад расслабленное и счастливое, внезапно стало жестким и по-взрослому мрачным.
  
  - Будет война? - тихо спросила она.
  
  Цезарь на мгновение замер. Он посмотрел на восток, туда, где за горами собирал свои орды Митридат, а затем на запад, где за морем истекал кровью Рим.
  
  - Да, девочка, - коротко кивнул он. - Будет война.
  
  Она как-то стоически, с пугающим фатализмом кивнула в ответ, принимая эту весть как неизбежную смену времен года.
  
  - Половина мужчин моей семьи не вернулась с прошлой войны, - ровным, лишенным слез голосом сказала она. - Ушли на восток вместе с фалангой нашего царя Никомеда. Отец. Старший брат... Никто не вернулся.
  
  Она резко отвернулась, скрывая лицо, и начала поспешно натягивать через голову свое грубое платье.
  
  Цезарь подошел к коню и взялся за поводья. Ему пора было возвращаться в мир интриг, золота и предательства.
  
  - Как тебя зовут, нимфа? - спросил он напоследок, уже занося ногу в стремя.
  
  - Дафна, - ответила она, поправляя волосы и глядя на него снизу вверх. - Соскучишься в своем золотом городе - приходи. Я здесь часто купаюсь на рассвете.
  
  - Дафна, - с легкой улыбкой повторил он, пробуя имя на вкус. - Я запомню. И, может быть, приду.
  
  - А тебя как звать, красавчик?
  
  - Гай Юлий Цезарь.
  
  Девушка наморщила лоб, силясь запомнить странное, лающее звучание чужого имени.
  
  - Римлянин? - догадалась она. - Да, ты не похож на наших мужчин. Ни лицом, ни... остальным. Ты забрался очень далеко от дома, Гай.
  
  - Да, - согласился Цезарь, трогая коня шпорами и глядя на затягивающееся облаками утреннее небо. - Очень далеко.
  
  

Глава 13. Понтийские понты.

  
  Дорога, петлявшая вдоль русла реки Ирис, наконец вырвалась из тесного ущелья, и перед глазами галатского посольства предстала Амасия. Жемчужиной и главной витриной Понтийского царства всегда считалась Синопа - роскошный, залитый солнцем прибрежный мегаполис, пропахший морем и эллинской торговлей. Но сейчас, когда в воздухе отчетливо пахло надвигающейся войной с Римом, Митридат Эвпатор предпочел покинуть уязвимое побережье. Он перенес ставку в Амасию - суровую, неприступную цитадель своих предков, спрятанную в самом сердце Малой Азии. Город был высечен прямо в скалах; исполинские базальтовые утесы нависали над рекой, а в их отвесных стенах чернели зевы древних царских гробниц, словно пустые глазницы богов, бдительно охраняющих покой живых.
  
  Посольство разместилось на просторном постоялом дворе в нижнем городе, предназначенном специально для иностранных делегаций. Хозяева суетились, рассыпаясь в любезностях перед сестрой тетрарха, но отдохнуть с дороги почти не удалось. Не успели слуги распрячь лошадей, как во двор въехал царский вестник в посеребренной кирасе. Коротко и сухо, без лишних реверансов, он сообщил, что Владыка Азии готов принять галатское посольство завтра, в час, когда солнце начнет клониться к западу.
  
  Следующее утро прошло в лихорадочных сборах. Адобогиона преобразилась. Она отложила пыльное дорожное платье и облачилась в наряд, достойный ее статуса: тяжелый шелк глубокого изумрудного цвета, расшитый золотыми нитями, облегал ее фигуру, а на шее и запястьях сверкали массивные кельтские украшения из черненого золота и рубинов. Ее волосы были уложены в сложную корону, придавая лицу холодное, надменное выражение. Спартак и остальные гвардейцы до зеркального блеска начистили кольчуги, шлемы и бронзовые бляхи на щитах. Рабы, кряхтя под тяжестью нош, подняли на плечи кедровые носилки с сундуками, полными даров.
  
  Путь во дворец лежал в гору. Царская резиденция Митридата представляла собой чудовищный сплав культур: циклопическая персидская кладка здесь соседствовала с изящными эллинскими портиками и мраморными колоннадами. Внутри дворец ошеломлял роскошью. Их вели через анфилады залов, где полы устилали бесценные бактрийские ковры, впитывающие звук шагов, а в бронзовых курильницах тлели редкие индийские благовония. Вдоль стен стояли безупречные мраморные статуи, вывезенные в качестве трофеев из разграбленных греческих храмов.
  
  Тронный зал гудел, как потревоженный улей. Здесь толпился весь цвет восточной деспотии: надменные стратеги в чешуйчатых доспехах, утонченные греческие философы-приживалы в белоснежных гиматиях, принцы-заложники из Колхиды и Скифии, разодетые в шелка и меха, и десятки мелких царьков, ищущих милости Понта. Вдоль стен выстроилась личная гвардия Митридата - гиганты с посеребренными щитами и длинными копьями, неподвижные, как статуи.
  
  Спартак, замерший за правым плечом Адобогионы, профессиональным взглядом полководца сканировал помещение. Но все его внимание было приковано к помосту в центре зала, где на троне из литого золота и слоновой кости восседал хозяин этого мира.
  
  Митридат разительно преобразился. От горного оборванца в овечьем тулупе не осталось и следа. Сейчас перед ними был истинный владыка, тщательно культивирующий образ нового Александра. Эвпатор был одет поразительно просто, но эта простота стоила дороже золота: на нем был безупречно белый эллинский хитон тончайшей работы и тяжелый пурпурный хламидий, небрежно скрепленный на плече рубиновой фибулой. В густых, вьющихся волосах, тронутых сединой, белела простая тканая диадема македонских царей.
  
  Спартак внимательно изучал его лицо - широкое, с тяжелой челюстью и глубоко посаженными, пронзительными глазами. В Риме Митридатом пугали детей, сенаторы описывали его как мифологическое чудовище, кровожадного демона, пьющего яд на завтрак и питающегося младенцами. Но фракиец видел перед собой лишь человека. Невероятно могущественного, опасного, умного и безжалостного восточного деспота, но все же - человека из плоти и крови. Атмосфера при дворе тоже не напоминала гнездо монстра: здесь царили страх и раболепие, но это были обычные законы власти.
  
  "Он не демон, - холодно подумал Спартак, поудобнее перехватывая древко копья. - У него есть амбиции, страхи и слабости. А значит, с ним можно договориться. Я смогу найти с ним общий язык".
  
  Тем временем Адобогиона с достоинством приблизилась к ступеням трона и склонила голову - ровно настолько, насколько позволяла гордость независимой принцессы.
  
  - Приветствую тебя в моей столице, Адобогиона из рода толистобогиев, - голос Митридата, глубокий и бархатистый, легко перекрыл гул толпы. Он снова заговорил на безупречном галатском языке, демонстрируя уважение и поразительную память. - Надеюсь, путь от Гордиона не был слишком утомителен для столь прекрасного цветка?
  
  - Я дитя гор, великий царь, - ровно и почтительно ответила принцесса. - Дорога не пугает меня, когда в конце ее меня ждет встреча с другом моего брата. Царь Дейотар шлет тебе пожелания долголетия, нерушимого мира и дары, которые хоть в малой мере могут выразить его восхищение.
  
  Спартак и еще один гвардеец шагнули вперед, повинуясь жесту Адобогионы. Рабы опустили носилки и открыли сундуки. Золото, тонкие ткани и инкрустированное оружие заблестели в свете факелов. Митридат скользнул по сокровищам равнодушным взглядом - его казна ломилась от куда больших богатств, - но благосклонно кивнул.
  
  - Твой брат щедр, как и подобает истинному царю. Передай ему мою благодарность, - Митридат чуть подался вперед, оперев мощные руки на подлокотники трона. В его глазах заплясали хитрые искры. - Но я знаю, что за красивыми сундуками всегда кроются важные слова. Времена нынче неспокойные.
  
  - Истинно так, мой царь, - согласилась Адобогиона.
  
  Митридат резко поднялся с трона. Его фигура нависла над залом, мгновенно заставив всех замолчать.
  
  - Нам, владыкам, предстоит многое обсудить, - объявил царь Понта властным голосом, переходя на универсальный греческий, чтобы его услышали и поняли все. - Политика не терпит суеты и чужих ушей. Аудиенция окончена. Оставьте нас.
  
  Это был приказ, не терпящий возражений. Придворные, генералы и просители тут же начали кланяться и пятиться к выходу. Зал стремительно пустел.
  
  Адобогиона обернулась к своим людям и коротко кивнула.
  
  - Ждите меня на постоялом дворе.
  
  Спартак замер. Все его инстинкты телохранителя и воина взбунтовались. Оставить девчонку одну, наедине с самым непредсказуемым тираном Азии, в сердце его собственной цитадели? Его пальцы побелели, сжав древко копья. Он встретился взглядом с Адобогионой; в ее глазах читался абсолютный приказ: "Уходи. Я справлюсь".
  
  Выбора не было. Роль простого гвардейца не позволяла ему перечить принцессе в присутствии владыки Понта. Скрипнув зубами, Спартак ударил кулаком в щит в знак подчинения, развернулся и, чеканя шаг, направился к дверям вместе с остальной галатской свитой.
  
  Митридат проводил спину фракийца неожиданно пристальным взглядом, а затем широким, гостеприимным жестом указал Адобогионе на высокие двустворчатые двери позади трона.
  
  - Прошу тебя, принцесса. В соседнем зале накрыт стол. Раздели со мной трапезу, и мы поговорим о том, что на самом деле беспокоит твоего брата.
  
  

Глава 14. Коварный искуситель.

  
  Малый андрон - так в эллинском мире называли покои для уединенных пиршеств - разительно отличался от громогласного тронного зала. Здесь царил мягкий, приглушенный свет, льющийся из бронзовых светильников в форме переплетенных змей. Стены были затянуты пурпурным шелком, поглощавшим любые звуки, а воздух был густым от пряного аромата лотоса и жареного мяса.
  
  Митридат и Адобогиона расположились друг напротив друга за изящным столиком из лимонного дерева. Бесшумные рабы как раз заканчивали расставлять блюда: нежнейшее мясо фазанов в медовом соусе, истекающий соком инжир на леднике, перепелиные яйца со специями и тяжелые гроздья черного винограда. Как только последнее блюдо коснулось столешницы, слуги растворились в тенях, словно призраки.
  
  Владыка Понта лично наполнил золотые кубки густым, неразбавленным хиосским вином и придвинул один из них принцессе. Он не стал тратить время на витиеватые тосты.
  
  - Угощайся, дитя гор, - мягко произнес он, и тут же, без всякого перехода, его взгляд стал острым, как скальпель анатома. - А теперь скажи: зачем ты на самом деле здесь, Адобогиона?
  
  Принцесса не отвела глаз. Она медленно отпила вина - терпкого, с едва уловимым горьковатым привкусом незнакомых трав - и аккуратно поставила кубок на стол.
  
  - Такой прямой вопрос заслуживает столь же прямого ответа, великий царь, - хладнокровно начала она. - Мой брат хочет знать о твоих намерениях. Собирается ли владыка Азии в ближайшее время в новый поход на Запад?
  
  Митридат откинулся на подушки и искренне рассмеялся.
  
  - Клянусь Гекатой, это не ответ, а новый вопрос! - отсмеявшись, он вновь подался вперед, и его лицо стало непроницаемым. - А если бы и собирался? С какой стати мне делиться своими планами с Галатией?
  
  - Все зависит от того, кого царь Понта хочет встретить на своих границах, - так же спокойно и твердо парировала Адобогиона. - Врагов или союзников. Если друзей, чьи мечи поддержат твой строй - то планами можно и поделиться.
  
  Митридат пожал широкими плечами, отламывая кусок фазаньей грудки.
  
  - Если вы не станете у меня на пути, мы останемся друзьями. В конце концов, победа над вашим бедным, скалистым царством не принесет мне ни большой добычи, ни громкой славы.
  
  Зеленые глаза Адобогионы вспыхнули. Кельтская гордость взяла верх над дипломатией.
  
  - Насчет добычи я, пожалуй, соглашусь, - ее голос зазвенел, как клинок, извлекаемый из ножен. - Но вот что касается славы... Мне обидно слышать это от тебя, Эвпатор. Победа над моим народом - народом, который прошел с мечом половину известной Ойкумены, прежде чем поселиться в самом сердце Азии и заставить греков платить дань, - принесет славу любому. Даже такому изощренному коллекционеру побед, как ты.
  
  Митридат вновь расхохотался, на этот раз с явным удовольствием.
  
  - Какая тонкая, колючая лесть! В тебе есть огонь, принцесса. - Он вдруг посерьезнел, и в его глубоких глазах мелькнула мрачная тень. - Мы оба знаем, что в последнее время боги не слишком-то радовали меня победами. Да, последняя короткая война с Муреной и римскими выскочками закончилась удачно. Но она не окупила и малой доли тех поражений и унижений, что принесла мне первая война с Римом и этот проклятый мир в Дардане. Мой спор с римлянами еще не закончен. Впрочем, как я уже сказал, твоему царству пока нечего опасаться. А если ваши молодые воины, которым от скуки не сидится дома, захотят присоединиться к моим знаменам - я охотно приму их в свои ряды и достойно вознагражу серебром.
  
  Адобогиона мысленно вздохнула. Она была достаточно умна, чтобы понять: всю правду этот старый змей ей все равно не скажет. Придется удовлетвориться этим туманным ответом. "Возможно, - промелькнула у нее мысль, - Спартак, с его звериным чутьем и ненавистью к Риму, сможет выведать больше, когда встретится с царем..."
  
  И словно прочитав ее мысли, Митридат непринужденно продолжил:
  
  - Кстати... Тот рослый воин, который стоял справа от тебя. И там, на горной дороге, и сегодня в моем тронном зале. Кто он такой?
  
  Адобогиона вздрогнула. Пальцы, сжимавшие кубок, предательски дрогнули.
  
  - Он не похож на галата, - как ни в чем не бывало рассуждал царь, не сводя с нее темного, гипнотического взгляда. - Я бы сказал, что он родом с другой стороны пролива. Фракиец? Или, может быть, македонец из царских кровей?
  
  Принцесса заставила себя изобразить искреннее недоумение.
  
  - Который? Один из моих телохранителей? Он простой наемник, великий царь, мы наняли его в...
  
  - Девочка, - мягко, но с такой давящей силой перебил ее Митридат, что у нее перехватило дыхание. - Мы так хорошо, так откровенно говорили до сих пор. Не начинай лгать мне сейчас. Ты прекрасно поняла, о ком идет речь. И он не простой телохранитель, я сразу это прочитал по его глазам. Глаза волка, загнанного в угол, но готового рвать глотки. Кто он такой? И зачем ты привела его в мой дом?
  
  Отступать было некуда. Ложь перед Митридатом была опаснее обнаженного меча.
  
  - Он тебе не враг, - как можно спокойнее произнесла Адобогиона. - Напротив. Он может стать ценным союзником в твоей войне с Западом. И он ищет твоей дружбы.
  
  - Вот как? - Митридат усмехнулся, в уголках его губ залегла жесткая складка. - Это я и хотел услышать. Мне этого достаточно... пока. Можешь передать своему "наемнику", что я приму его завтра. А пока... вернемся к нашим делам. Мы славно поговорили, Адобогиона. Но одних слов недостаточно, чтобы по-настоящему прочно закрепить наш союз.
  
  Она даже не заметила, как он двигался. Секунду назад он сидел на своей стороне стола, а теперь вдруг оказался на широком ложе прямо рядом с ней. Его крупная, горячая рука легла ей на колено.
  
  Адобогиона замерла, как лань перед броском барса.
  
  Она была к этому готова. Еще там, в Гордионе, собираясь в путь, она знала, что подобное может произойти. Она пришла сюда и осталась с властелином Понта наедине, прекрасно осознавая цену, которую, возможно, придется заплатить ради безопасности своей страны. И брат ее, Дейотар, тоже это предвидел - именно поэтому он так яростно сопротивлялся ее решению возглавить посольство. И именно поэтому она держала Спартака на расстоянии, хотя дикая, мрачная сила фракийца неудержимо влекла ее. Она не имела права усложнять политическую игру глупой девичьей влюбленностью.
  
  Рука Митридата медленно, по-хозяйски поползла выше, сминая тяжелый изумрудный шелк ее платья.
  
  "Что ж, - с горьким, холодным цинизмом подумала принцесса, глядя перед собой. - Я давно не девственница. А Митридат, особенно сейчас, без этих нелепых овечьих шкур... видный мужчина. Если мне суждено стать залогом мира, пусть так".
  
  Она хотела повернуться, чтобы посмотреть ему в глаза и, возможно, выдвинуть свои условия этой сделки, но внезапно поняла страшную вещь. Ее тело перестало ей подчиняться.
  
  Даже если бы она захотела сейчас вскочить, ударить его, оттолкнуть эту горячую руку - она бы не смогла. Кровь в венах словно превратилась в густой, тягучий сироп. В голове зашумело, а по телу разлился невероятный, обжигающий жар, не имеющий ничего общего со здоровым желанием. Сердце заколотилось птицей, а внизу живота вспыхнул такой мучительный, слепящий огонь животной похоти, что Адобогиона тихо, сдавленно застонала.
  
  С ней происходило что-то пугающее. Магическое наваждение. То ли не врали леденящие душу слухи о нечеловеческих, гипнотических способностях Эвпатора, способного подчинять волю взглядом. То ли - что было куда более вероятно для Царя-Отравителя - в том горьковатом вине, что она выпила, был растворен один из его знаменитых эликсиров, сводящих разум с ума и превращающих тело в покорный инструмент чужой страсти.
  
  - Моя дикая кельтская роза, - хрипло шептал Митридат, и его голос теперь казался ей звуком спускающейся лавины. Его ловкие пальцы уже расстегивали золотые фибулы на ее плечах, освобождая горячую кожу. - Твои волосы горят, как пламя на закате... Твоя красота неземная...
  
  Платье соскользнуло вниз. Адобогиона хотела сказать, что она не игрушка, но из ее приоткрытых губ вырвался лишь тяжелый, полный неистового желания вздох. Взгляд Митридата, запах его тела, дурман благовоний и действие зелья слились воедино, разрушая последние бастионы ее воли.
  
  Она провалилась во тьму, расцвеченную яркими, порочными вспышками. Комната закружилась. Дальнейшее превратилось в один сплошной, безумный эротический дурман, где не было ни политики, ни Галатии, ни гордости - только горячие руки, обжигающие поцелуи, влажная кожа и слепящая, животная страсть, затапливающая разум до самых краев.
  
  

Глава 15. Кости древних владык.

  
  Спартак вернулся на постоялый двор вместе с остальной свитой, когда солнце уже начало цепляться за зубцы Амасийской цитадели. Он надеялся, что принцесса вскоре присоединится к ним. Но солнце скрылось, небо налилось густой чернильной тьмой, зажглись звезды, а Адобогиона так и не вернулась.
  
  Эта ночь стала для фракийца пыткой, сравнимой с римскими кандалами. Он не сомкнул глаз. Спартак мерил шагами свою тесную комнату, словно посаженный в клетку барс. Временами он подходил к углу, где лежало его снаряжение, и рука сама собой ложилась на холодную, успокаивающую рукоять меча. Последнему болвану на этом постоялом дворе было предельно ясно, почему молодая и красивая сестра тетрарха задержалась на ночь в покоях самого могущественного и сластолюбивого владыки Востока.
  
  Воспаленный разум Спартака рисовал безумные, самоубийственные планы. Он представлял, как выламывает дверь, как в одиночку штурмует циклопические стены дворца, как его фракийский клинок с хрустом прорубается через ряды посеребренных понтийских гвардейцев, заливая мрамор кровью, чтобы вызволить ее из лап этого старого чудовища...
  
  А затем холодный рассудок окатывал его ледяной водой. Вызволить? А почему, собственно? Из ревности? Спартак горько, беззвучно рассмеялся в темноту. Какое право он имел на эту ревность? Разве она дала ему хоть малейший повод, хоть единым словом или жестом обещала ему что-то у ночных костров? Нет. Или, может быть, он рвется в бой, потому что клялся Дейотару защищать ее? Но как далеко должна простираться эта защита? Его долг - сберечь ее жизнь. Но не погубит ли он ее вернее всего, если с мечом ворвется в личные покои Митридата? И как защищать ее честь, если она - взрослая, свободная женщина, наделенная властью посла, которая совершенно добровольно явилась в эту столицу и осталась там наедине с царем?
  
  Он так и не принял решения, до самого утра проклиная себя последними словами за бессилие и политические путы, связавшие его крепче любых веревок.
  
  С первыми лучами рассвета, окрасившими скалы Амасии в цвет запекшейся крови, со стороны дворцовой дороги послышался мерный топот и бряцание амуниции. Спартак мгновенно оказался на крыльце. Во двор постоялого двора втянулся отряд царских гвардейцев, сопровождающих роскошный закрытый паланкин из кедра и шелка.
  
  Рабы опустили носилки. Занавесь откинулась, и на землю ступила Адобогиона.
  
  Спартак, сжав челюсти так, что желваки заходили ходуном, приготовился увидеть все что угодно: слезы, разорванное платье, маску стоического унижения или холодную ярость. Но, к его глубочайшему изумлению, принцесса выглядела... умиротворенной. Даже посвежевшей. Ее тяжелое изумрудное платье не помялось, сложная прическа с золотыми шпильками была в идеальном порядке. Разве что в ее обычно дерзких зеленых глазах появилась какая-то странная, глубокая задумчивость, словно она все еще находилась во власти далекого, сладкого сна.
  
  Спартак шагнул ей навстречу.
  
  - Принцесса... Все ли в порядке? - осторожно, тщательно контролируя голос, спросил он.
  
  Адобогиона остановилась, посмотрела на него и улыбнулась. Это была не вымученная улыбка жертвы.
  
  - Да, Спартак, - ответила она спокойно, естественно и даже как-то весело. - Все просто замечательно.
  
  Фракиец опешил. Он совершенно не знал, что и подумать. В ее тоне не было ни надлома, ни истерики. Она вернулась целой и невредимой - и, пожалуй, в данный момент этого было достаточно. Он не осмелился задавать новые вопросы.
  
  Принцесса грациозно направилась к лестнице, ведущей в ее комнаты, но вдруг, словно спохватившись, остановилась и обернулась.
  
  - Ах да. Царь готов тебя принять. Возможно, уже сегодня. Он пришлет за тобой. Будь готов.
  
  С этими словами она скрылась за дверью. Спартак еще долго смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, непонятный клубок эмоций. Наконец, он вернулся в свою комнату, рухнул на жесткую кровать и, измотанный бессонной ночью, провалился в тяжелый, тревожный сон.
  
  Он вышел из комнаты только на закате. В главном зале как раз накрывали ужин. Адобогиона уже сидела за столом в окружении своих гвардейцев - спокойная, веселая, она даже отпустила какую-то шутку по поводу местной похлебки. Спартак сел неподалеку, но не успел он отломить кусок лепешки, как в дверях появился посланник от царя.
  
  На этот раз это был не блистающий медью офицер. Это был серый, невероятно неприметный человечек в скромном, запыленном плаще, похожий на городскую тень. Он поймал взгляд Спартака и коротко, властно поманил его узловатым пальцем.
  
  Они покинули постоялый двор и подошли к дворцу не с парадного входа, а с черного. Серый человек повел фракийца через лабиринт хозяйственных пристроек, пахнущих сырым мясом, золой и кислым вином. Они миновали несколько постов внутренней охраны. Суровые, закованные в броню стражники расступались перед серым рабом без единого вопроса, словно перед высшим генералом - очевидно, в этой цитадели хорошо знали, чью именно волю исполняет этот неприметный провожатый.
  
  Вскоре они начали спускаться. Широкая мраморная лестница сменилась узкими, вырубленными прямо в базальтовой скале ступенями. Воздух становился все холоднее и суше, пахло многовековой пылью и селитрой.
  
  Наконец они вышли в странное, пугающее место, освещенное редкими, чадящими факелами. Царский слуга остановился.
  
  - Жди здесь, - каркнул он надтреснутым голосом. - Господин скоро придет.
  
  И, не сказав больше ни слова, человечек растворился во мраке коридора.
  
  Спартак остался один. Он положил руку на эфес меча и огляделся. Зал, в котором он оказался, не имел ничего общего ни с эллинской гармонией, ни с персидской пышностью дворца наверху. Это была циклопическая пещера, своды которой подпирали грубо тесаные колонны из цельного камня. Стены покрывали странные, угловатые барельефы: люди в высоких конических шапках, двуглавые орлы и божества, попирающие ногами львов.
  
  Не успел он сделать и шага, чтобы рассмотреть резьбу поближе, как из глубокой тени за одной из колонн - не иначе как из тайного хода, известного лишь ему одному - бесшумно вынырнула фигура.
  
  - Хайре! - раздался знакомый, глубокий голос.
  
  Спартак резко обернулся. Перед ним стоял Митридат Эвпатор. Владыка Азии вновь сбросил с себя шелка и царские диадемы, представ в том самом обличье горного оборванца в потертом овечьем тулупе.
  
  - Присаживайся, гость, - просто сказал царь, указывая рукой в центр зала.
  
  Только теперь фракиец заметил стоящий между колоннами тяжелый каменный стол, заставленный едой. В отличие от вчерашних изысков, ужин был простым, грубым, но сытным, вполне достойным военного лагеря: жареный на вертеле кусок баранины, гора дикого лука, круг козьего сыра и глиняный кувшин.
  
  - Надеюсь, ты голоден, - добавил Митридат, усаживаясь на покрытую шкурами скамью и отрезая себе кусок мяса охотничьим кинжалом.
  
  Спартак, чьи инстинкты воина всегда требовали восполнять силы при любой возможности, не стал отказываться от угощения.
  
  - Благодарю, - коротко кивнул он и сел напротив самого опасного человека Ойкумены.
  
  Он взял кусок лепешки, отломил сыр и надкусил. Еда была отличной. Некоторое время они жевали в тишине, прерываемой лишь треском факелов. Чтобы заполнить повисшую паузу и прощупать почву, Спартак обвел глазами своды пещеры.
  
  - Что это за место? - спросил он, прожевав. - Я видел храмы эллинских богов и святилища персов. Это не похоже ни на то, ни на другое.
  
  Митридат оторвался от баранины и довольно кивнул, словно Спартак прошел какую-то невидимую проверку.
  
  - Верно. У тебя наметанный глаз, варвар. Это святилище Тешуба, бога грозы. Его построили хетты. Слыхал про таких?
  
  - Какие-то смутные легенды, рассказанные стариками у костров, - признался Спартак.
  
  Митридат отпил вина из простой глиняной чаши и вытер бороду тыльной стороной ладони. В его глазах вспыхнул огонь историка и философа.
  
  - Это был великий народ. Народ железа и колесниц. Они построили империю, которая заставляла дрожать даже египетских фараонов. Они правили этими горами и всей Азией за тысячу с лишним лет до того, как мы с тобой родились на свет. Они были современниками и союзниками Трои... и погибли примерно тогда же, когда ахейцы выбрались из своего деревянного Коня, предав город огню.
  
  Царь обвел рукой древние барельефы, наполовину скрытые тенями.
  
  - Мудрецы, философы и переписчики истории при моем дворе до сих пор до хрипоты спорят. Была ли гибель хеттов такой же славной и эпической, как у защитников Трои, или же, совсем наоборот, она была позорной, бесславной и жалкой? Сгнили ли они изнутри, или их стерли с лица земли народы моря?
  
  Митридат замолчал на секунду, а затем его лицо исказила жесткая, циничная усмешка.
  
  - Но какая, к демонам, разница? Их больше нет. От них остались лишь эти камни в подземелье. А мы - здесь. И мы пируем на их костях.
  
  Царь Понта тяжело посмотрел прямо в глаза фракийцу, и атмосфера в зале мгновенно изменилась. Исчез философ, исчез гостеприимный хозяин. Остался лишь безжалостный хищник.
  
  Внезапно, без всякого перехода, разрубая повисшую тишину, Митридат произнёс на чистом и безупречном фракийском языке:
  
  - Так зачем ты хотел меня видеть, Спартак из племени медов?
  
  

Глава 16. Кровавый пакт.

  
  Спартак вздрогнул. Кусок лепешки замер на полпути к его рту. В гулкой тишине хеттского святилища его собственное имя прозвучало как лязг взводимого гастрафета. Ведь с момента пересечения понтийской границы он ни разу не называл себя.
  
  Фракиец медленно опустил руку на стол и впился в царя тяжелым, немигающим взглядом.
  
  - Ты знаешь мое имя? - глухо спросил он. - И знаешь, откуда я родом? Это Адобогиона тебе сказала?
  
  Митридат Эвпатор коротко, сухо усмехнулся. В свете чадящих факелов его лицо казалось высеченным из того же темного базальта, что и статуи древних богов за его спиной.
  
  - Нет. Твоя рыжая галатская подружка была предельно лаконична в вопросах политики, - царь сделал паузу, отпивая вино. - И ночью мы вообще говорили с ней совершенно о другом.
  
  Услышав это небрежное, собственническое замечание, Спартак нахмурился. Его челюсти сжались так, что скрипнули зубы, а пальцы инстинктивно дернулись к поясу. Если этот старый стервятник оскорбил принцессу или причинил ей вред, он умоется собственной кровью. Но Спартак заставил себя сдержаться. Гнев - плохой советчик в логове зверя. Месть, если она потребуется, будет подана холодной. Но не сейчас.
  
  - Я вспомнил твое лицо, - продолжил Митридат, не обращая внимания на игру желваков на лице гостя. - Не сразу, признаюсь. Столько воды и крови утекло с тех пор. Но я вспомнил. Я взял себе за правило запоминать всех мало-мальски достойных противников, чьи мечи рубили моих солдат. Я видел тебя в битве при Пахии.
  
  Спартак слегка прищурился.
  
  - Тогда ты сражался против меня, - голос царя стал жестким, перенося обоих в кровавое марево прошлого. - Это ты и твоя фракийская конница прикрывали позорный отход проконсула Мания Аквилия, пока мои катафракты сминали римские когорты. Ты дрался как демон, фракиец.
  
  Спартак не стал отпираться.
  
  - Было дело, - спокойно кивнул он. - Я честно отрабатывал римское серебро. И при Херонее, и при Орхомене я тоже сражался за римлян под знаменами Суллы.
  
  Лицо Митридата потемнело. Упоминание этих двух катастрофических битв, где римские легионы растоптали его огромную армию, отозвалось в нем глухой болью.
  
  - Жаль, что меня самого там не было, - процедил царь, с отвращением отбрасывая обглоданную кость. - Мои полководцы, эти надутые греческие павлины, не справились. Возможно, будь я при Орхомене лично и поведи я конницу, война закончилась бы иначе.
  
  - Или бы ты тоже остался там, удобрять своими костями поле Орхомена, - парировал Спартак, глядя прямо в глаза владыке Востока.
  
  Повисла ледяная пауза. Любого другого за такие слова уже тащили бы на дыбу, но Митридат лишь спокойно, философски пожал плечами.
  
  - Все может быть. Боги войны капризны, - согласился царь. - Но что толку рассуждать о том, что могло бы быть? Поговорим о том, что было на самом деле. Ты сражался за римских псов. Ты убивал моих людей. Это делает тебя моим врагом, Спартак. Моим кровным врагом. И тем не менее, ты осмелился в одиночку явиться ко мне в гости. Почему?
  
  - Полагаю, ты и сам об этом догадываешься, Эвпатор, - ответил Спартак.
  
  - Разумеется, догадываюсь, - Митридат подался вперед, опершись локтями о каменный стол. - Но я хочу услышать это от тебя.
  
  Спартак глубоко вздохнул. Воспоминания жгли его изнутри похлеще любого яда.
  
  - После победы в той войне римляне решили, что больше не нуждаются ни во мне, ни в моих воинах. Договоры превратились в пыль. А мой народ, который проливал за них кровь, сенат решил обратить в рабство. Они пришли в мой дом не как союзники, а как хозяева.
  
  Митридат запрокинул голову и громко, раскатисто расхохотался. Эхо его смеха заметалось под сводами подземелья, пугая летучих мышей.
  
  - Оказанная услуга ничего не стоит! - сквозь смех выдавил царь. - Воистину, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Римляне швырнули тебя псам, как обглоданную кость. Но ты, как я погляжу, увернулся от их жарких объятий и прибежал ко мне. И чего же ты хочешь теперь, фракиец?
  
  Спартак подался вперед, так что их лица оказались разделены лишь узкой полоской стола.
  
  - Сегодня я хочу того же, чего хочешь ты, - произнес он с первобытной, устрашающей искренностью. - Уничтожить Рим.
  
  Митридат медленно откинулся на спинку скамьи, изучая лицо Спартака.
  
  - Жаль, - протянул царь с наигранной печалью. - Жаль, что ты не пришел ко мне шесть лет назад, накануне великой войны. Жаль, что ты с самого начала не сражался на моей стороне. Мы бы сбросили этих ублюдков в море...
  
  - Что толку рассуждать о том, что могло бы быть? - с ледяной иронией вернул Спартак царю его же собственные слова. - Поговорим о том, что было на самом деле. И о том, что будет.
  
  Митридат снова засмеялся - коротко, оценивающе. А затем смех внезапно оборвался. Царь Понта склонил голову набок, и его голос зазвучал вкрадчиво, тихо и по-настоящему зловеще:
  
  - Вот именно. О том, что было. Ты сражался за римлян против меня. Они тебя предали? По заслугам и награда, варвар. Так почему я вообще должен разговаривать с тобой? Почему я не должен прямо сейчас позвать стражу, отрубить тебе голову, отправить ее в Рим в бочонке с медом в знак моей доброй воли и покончить с этим раз и навсегда?
  
  Спартак даже не моргнул.
  
  - Ты мог отрубить мне голову там, на горной дороге, - спокойно констатировал он. - Или вчера в тронном зале, когда я стоял перед тобой с одним копьем против сотни твоих гвардейцев. Ну, во всяком случае, ты мог попытаться. Попробовать взять ее. Но ты этого не сделал. Ты притащил меня в тайное подземелье и захотел встретиться со мной с глазу на глаз. И я знаю, почему. Потому что ты прекрасно понимаешь: я могу быть тебе полезен.
  
  Митридат театрально возвел очи к сводам пещеры и тяжело вздохнул, всем своим видом изображая вселенскую скорбь.
  
  - О, боги! Мало того, что меня во дворце и так окружает толпа продажных льстецов, так еще и такие умные, смелые люди, как ты или принцесса Адобогиона, рано или поздно начинают мне льстить! "Ты прекрасно понимаешь..." - передразнил царь. - Да, я все прекрасно понимаю, разумеется, а как же иначе. Я же Великий Митридат. И да, я понимаю, что ты можешь быть мне полезен. Побитый враг, который осознал свои горькие ошибки, узрел свет истины и понял наконец, на чьей стороне правда и сила. Так ведь?
  
  Царь махнул рукой, прерывая Спартака, который уже открыл рот для ответа.
  
  - Можешь не отвечать. Это был риторический вопрос. Но мы оба люди дела, Спартак. Оставим красивые речи для греческих послов. Скажи мне конкретно: как именно ты можешь быть мне полезен?
  
  Спартак криво усмехнулся. В полумраке храма мертвых богов начинался настоящий торг, где на кону стояла не просто его жизнь, а судьба всей Республики.
  
  

* * * * *

  
  - Я сражался под римскими знаменами, - голос Спартака, твердый и ровный, отражался от тысячелетних камней святилища. - Я знаю, как устроен легион. Я видел этого железного зверя изнутри, стоял в его строю. Я знаю, как они мыслят, как отдают приказы, знаю их сильные стороны... и знаю их уязвимые места.
  
  Митридат Эвпатор не дал ему договорить. Владыка Понта пренебрежительно махнул куском мяса, словно отгоняя назойливую муху.
  
  - А эти речи оставь для новобранцев, варвар, - усмехнулся царь. - Под моими знаменами прямо сейчас сражаются тысячи римлян. Перебежчики-марианцы. Изгнанники. Беженцы, спасающиеся от сулланских проскрипций. Мои лагеря полны бывших центурионов и трибунов, готовых резать своих же братьев за мое золото. Скоро моя армия будет больше походить на римскую, чем войска самой Республики. Так чем же ты лучше их?
  
  Спартак подался вперед, так что свет факелов выхватил из полумрака жесткие линии его лица.
  
  - Римляне всегда остаются римлянами, - процедил он сквозь зубы. - Они сражаются не за тебя, Эвпатор. Они сражаются против Суллы. Они проливают кровь за свою Республику - за ту ее версию, которую сами считают правильной. А на тебя они смотрят сверху вниз. Для них ты по-прежнему остаешься всего лишь варварским царем с тугим кошельком. Ты для них - инструмент. Некоторые из них настолько закостенели в своей гордыне, что искренне верят, что это ты им служишь, как какой-то варвар-наемник или ауксилиарий. Они смотрят на тебя точно так же, как надменный Сулла смотрел на меня.
  
  Митридат откинулся на спинку скамьи и громко фыркнул, ничуть не задетый этой резкой правдой.
  
  - Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Спартак. Да, именно так мои римские псы успокаивают свою республиканскую совесть по ночам. Они предадут меня при первой же возможности, как только римская волчица сменит гнев на милость и поманит их обратно к тибрским холмам. Это часть игры. И если они думают, что я этого не понимаю, значит, они глупцы. Я перережу им глотки за секунду до того, как они решат перерезать мою. Но я спрошу снова: чем ты лучше их?
  
  - Я могу сражаться как римлянин, и я могу убивать как варвар, - чеканя каждое слово, ответил фракиец. - Я знаю оба этих мира. Я видел монету с обеих сторон. У меня нет иллюзий относительно Республики, в отличие от твоих перебежчиков.
  
  - Мы ходим по кругу, - вздохнул Митридат, наливая себе еще вина. - Я не это имел в виду. Вчера ты верой и правдой служил римлянам. Сегодня ты пришел в мое подземелье и клянешься, что готов служить мне. Кому ты будешь служить завтра? Парфянам? Египтянам? Откуда мне знать, что ты меня не предашь?
  
  Спартак не отвел глаз. В его взгляде не было ни страха, ни заискивания - лишь тяжелая, звериная прямота.
  
  - Потому что я не предатель. И ты можешь спросить об этом кого угодно, по обе стороны Геллеспонта. Я не предавал римлян - это они предали меня. Верность - это обоюдоострый клинок, царь. Лояльность должна быть взаимной, иначе она превращается в рабство. Я буду верен тебе до тех пор, пока ты не вздумаешь предать меня.
  
  Митридат задумчиво потер подбородок. В тишине пещеры было слышно лишь шипение капающего с факелов смоляного сока. Царь долго, испытующе смотрел на гостя.
  
  - Допустим, - наконец произнес Эвпатор. - Допустим, я тебе верю. И чего же ты хочешь в награду за свою преданность и свой меч?
  
  - Немного, - ответил Спартак. - Свободу для своего народа. Свободу для Фракии.
  
  Митридат снова рассмеялся - горько, снисходительно и по-стариковски устало.
  
  - Ах, эти скромные, маленькие цари! - воскликнул он, воздев руки. - Вы все одинаковы. Что ты, что твоя пылкая рыжая галатская подружка и ее хитроумный братец в Гордионе. Все, что вам нужно - это маленькое, уютное царство, кусок земли, обнесенный забором, и чтобы вас никто не трогал. Какая скудость воображения!
  
  - Есть люди, которым этого вполне достаточно, - холодно парировал Спартак. - Не все мечтают стать вторым Александром Великим, как ты, Эвпатор.
  
  Митридат внезапно перестал смеяться. Его глаза сузились, а лицо приобрело хищное, фанатичное выражение.
  
  - С чего ты взял, варвар, что я собираюсь стать вторым Александром? - прошипел он, и в его голосе зазвучала поистине пугающая, демоническая гордыня. - Я вообще-то собираюсь стать первым Митридатом! Ха-ха! Величайшим царем и живым богом на этой земле. Имена македонцев померкнут перед моим!
  
  - Что ж, - Спартак слегка пожал плечами, не поддаваясь на вспышку царского гнева. - Я помогу тебе им стать. Если ты пожелаешь принять мою помощь.
  
  Митридат склонил голову набок, с интересом разглядывая собеседника.
  
  - А почему ты вообще решил, что я оставлю ваши мелкие царства в покое? - ядовито поинтересовался царь. - Если я сокрушу Рим, я заберу весь мир. Чем я лучше римских диктаторов? Ты об этом задумывался, когда ехал ко мне?
  
  - Хороший вопрос, - Спартак не отвел взгляда. - Задумывался. Именно поэтому я и поддержал римлян шесть лет назад, когда твои несметные армии перешли в Европу. Я смотрел на тебя и видел лишь нового восточного тирана, который несет моим землям рабство, только в другой обертке. Но теперь я понимаю, что ошибался. Ты действительно хочешь стать величайшим. Ты хочешь стать богом.
  
  Спартак сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем нанес свой главный, безошибочный удар в самое уязвимое место Митридата - в его титаническое честолюбие.
  
  - А как всякого бога, - продолжил фракиец, - тебя однажды призовут на Олимп. Ты не вечен, Эвпатор. И все, что после тебя останется - это бессмертная слава. Как у Александра. Рим же - это безликая машина, Левиафан, пожирающий мир по кускам. Но если ты сокрушишь Рим, ты не просто завоюешь землю. Ты превзойдешь их всех, всех вместе взятых! Порсенну и его этрусков, Бренна и его галлов, Пирра Эпирского, великого Ганнибала, Филиппа Последнего и Персея Македонского... Ты станешь тем единственным, кто сломал хребет непобедимой волчице. Ради такой славы боги не занимаются управлением мелких горных деревушек.
  
  Митридат слушал, затаив дыхание. В его темных глазах разгорался пожар. Лесть была грубой, прямой, но она была выстроена с такой безупречной исторической и философской точностью, что била без промаха.
  
  - Вижу, ты хорошо изучал историю, - усмехнулся Митридат, и в его тоне прозвучало искреннее уважение. - В Афинах?
  
  - И в Афинах, - кивнул Спартак. - И в Спарте, и в Пергаме. Мой меч служил многим, а глаза и уши всегда оставались открытыми.
  
  Царь Понта долго, пристально смотрел на фракийца. В этом подземелье, среди мертвых хеттских богов, два смертельных врага Рима, наконец, нашли ту точку опоры, с которой можно было перевернуть мир.
  
  - Хорошо, - просто сказал Митридат. - Мы уничтожим Рим.
  
  Он произнес это так буднично, так обыденно, словно речь шла не о величайшей империи Запада, а о планировании утренней охоты на фазанов или замене прохудившейся крыши во дворце.
  
  - Мы уничтожим Рим, - повторил Митридат.
  
  Царь отломил еще один кусок сыра, отправил его в рот и, прожевав, деловито спросил:
  
  - С чего начнем?
  
  

* * * * *

  
  - Для начала, - произнес Спартак, отодвигая от себя пустую чашу, - помоги мне вернуть трон моих предков.
  
  Митридат небрежно пожал широкими плечами, отрывая очередной кусок лепешки.
  
  - Ну, это само собой разумеется. Это часть сделки, - спокойно ответил царь Понта. - Но ты должен понимать: даже если мы выступим завтра на рассвете, до Фракии мои армии доберутся еще не скоро. Римляне держат Македонию железной хваткой, и путь туда будет залит кровью.
  
  - Я не этот трон имел в виду, - покачал головой фракиец.
  
  Митридат замер. Он медленно повернул голову, устремив свой пронзительный взгляд куда-то сквозь толщу базальтовых стен, точно на север, насколько это было возможно в глухом подземелье. В его глазах вспыхнуло мгновенное понимание.
  
  - А... - протянул Эвпатор. - Понимаю.
  
  - Именно, - жестко подтвердил Спартак. - Трон Боспора Киммерийского. Царство Спартокидов - древней династии, чье имя я ношу. Боспор - это та самая соломинка, которая способна сломать спину римского верблюда. Это последняя, свинцовая гиря, брошенная на весы войны. Боспор - это ключ к победе. И мы оба прекрасно знаем, почему.
  
  Митридат медленно, задумчиво кивнул, его пальцы начали машинально выбивать дробь по каменной столешнице.
  
  - Конечно. Скажу без лишней скромности, варвар: я и сам много думал об этом. Боспор бесценен, - царь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала тяжесть короны, придавившей половину мира. - Проблема в том, что моя империя уже сейчас слишком велика. Я физически не могу находиться во всех провинциях одновременно, чтобы держать в узде местных царьков и племенных вождей. Мне нужен на Боспоре верный человек. Цепной пес, которому я могу безоговорочно доверять, и который будет понимать меня с полуслова.
  
  - Я могу стать таким человеком, - предложил Спартак, глядя прямо в темные глаза владыки.
  
  Митридат усмехнулся, чуть склонив голову набок.
  
  - Возможно. Но что ты знаешь о положении дел на Боспоре сегодня?
  
  Спартак позволил себе короткую, мрачную усмешку.
  
  - Признаться, в последнее время мне было немного не до этого. Я выживал в горах Фракии и Македонии. До меня доходили лишь слухи, что там разразилась какая-то жестокая смута, восстания скифов и меотов. Я подумал, что это удачный момент, чтобы предъявить свои права на наследие предков. Впрочем, полагаю, о положении дел на Боспоре ты знаешь гораздо лучше меня, Эвпатор, - и это не лесть. Это просто факт.
  
  - Разумеется, я знаю лучше, - буднично согласился Митридат, вытирая губы. - Дело в том, Спартак, что прямо сейчас на боспорском троне сидит мой сын. Митридат Младший.
  
  Внутри у Спартака все оборвалось. Кровь на мгновение заледенела в жилах.
  
  Фракиец замер, словно пораженный ударом молнии. Неужели он, сам того не ведая, только что предложил самому могущественному и параноидальному тирану Азии отобрать корону у его собственного, родного сына? За меньшую дерзость в этом дворце с людей заживо сдирали кожу.
  
  Но Митридат даже не повысил голоса. Он посмотрел на опешившего Спартака спокойным, мертвым взглядом и добавил:
  
  - Убей его. Принеси мне его голову - и Боспор твой.
  
  Спартаку показалось, что он ослышался. Свист факелов в тишине хеттского святилища вдруг стал оглушительным. Фракиец моргнул, пытаясь найти на лице царя следы злой, извращенной шутки или проверки, но лицо Эвпатора оставалось бесстрастным, как у каменного истукана.
  
  Словно прочитав мысли своего гостя, Митридат продолжил тем же скучным, деловым тоном:
  
  - Нет, Спартак, ты не ослышался. Дело в том, что мой родной сын... моя плоть и кровь... предал меня.
  
  Царь налил себе еще вина, ни одна капля не дрогнула в его уверенной руке.
  
  - Он перестал подчиняться моим приказам. Он вздумал стать независимым владыкой, чеканить свою монету. И это только начало. У меня везде есть глаза, и все признаки указывают на то, что этот щенок собирается свергнуть меня и сесть на мое место при поддержке недовольных племен. А значит, он потерял право на мою любовь. Потерял право носить мое имя, право на защиту и кровные узы. Он предал меня, и потому он должен умереть. Вот и всё. Всё очень просто. Убей его - и я лично, своими руками, возложу на тебя боспорскую корону Спартокидов.
  
  Спартак не ответил. Великий воин, привыкший смотреть в лицо смерти на арене и на поле боя, сейчас потерял дар речи. Перед ним разверзлась бездна такого черного, абсолютного властолюбия, перед которым меркли даже интриги римского сената.
  
  - Что же ты молчишь, фракиец? - с легкой, почти ласковой насмешкой спросил Митридат. - Язык проглотил? Считаешь меня чудовищем, пожирающим своих детей?
  
  Спартак продолжал хранить молчание, тяжело глядя на собеседника.
  
  - Нет, Спартак, я не чудовище, - в голосе царя зазвучала та самая пугающая, нечеловеческая гордыня. - Мы, боги, просто выше этого. Ты сам только что сказал мне: верность должна быть обоюдной. Мой сын - мой бывший сын - потерял право на мою верность в тот миг, когда решил ударить меня в спину.
  
  Митридат внезапно подался вперед. Иллюзия простого пастуха окончательно рассеялась - из-под грязного тулупа на Спартака смотрел безжалостный хищник, способный сжечь мир ради своей цели.
  
  - И запомни этот урок, варвар, - тихо, угрожающе процедил царь. - Потому что если однажды ты вздумаешь меня предать, я убью и тебя. Все просто, и проще некуда. Сделай то, что я прошу, и ты докажешь свою верность. Не только мне лично, но и нашему договору против Рима. А ты как думал? - Эвпатор брезгливо скривился. - Как там у вас, варваров, принято? Надрежем ладони кинжалом, смешаем кровь в чаше и поклянемся духами предков? Нет. Кровь моего сына - вот та самая кровь, которая скрепит наш союз по-настоящему.
  
  Спартак все еще безмолвствовал. Скрестив руки на груди, он сидел в сумраке подземелья, пытаясь переварить услышанное. Цена, которую Понтийский владыка потребовал за армию, власть и месть Риму, оказалась поистине ужасающей. И чтобы заплатить ее, Спартаку предстояло стать таким же демоном, как и тот, кто сидел сейчас перед ним.
  
  

Глава 17. Испанский вариант.

  
  Спустя несколько недель после новостей о странной отставке Суллы, под покровом такой же безлунной ночи, Цезарь вновь спустился в Астак. В той же самой пропахшей прогорклым маслом и дешевым вином рыбацкой таверне его ждал новый гость. Но на этот раз человек прибыл не из Рима.
  
  Странник сбросил темный капюшон, обнажив обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо старого солдата. Это был Луций Гиртулей - опытный легат и один из самых преданных соратников Квинта Сертория.
  
  Имя Сертория гремело сейчас по всему Западу. Выдающийся полководец, последний из великих лидеров марианской партии, он не признал диктатуру Суллы. Пережив предательства и скитания, Серторий высадился в Испании, поднял местные племена, собрал вокруг себя уцелевших в проскрипциях римлян и фактически создал там независимую республику, раз за разом громя отправленные против него сулланские легионы.
  
  Гиртулей заказал кувшин неразбавленного вина и, понизив голос до хриплого шепота, перешел прямо к делу.
  
  - Квинт Серторий прислал меня за тобой, Гай Юлий, - произнес легат, впиваясь в юношу цепким взглядом. - В Испании мы строим новый Рим. Свободный от тирании оптиматов. Там собираются лучшие люди Республики. И Серторий хочет видеть тебя рядом с собой. Ты - племянник великого Мария. Ты зять Цинны. Твоя кровь и твое имя станут для наших легионов знаменем. Присоединяйся к нам, и тебя встретят с распростертыми объятиями. Серторий поручит тебе любую должность, доверит командование войсками. Твое место - среди нас, на поле боя, а не в этой восточной золотой клетке.
  
  Цезарь медленно покрутил в пальцах глиняную чашу. Предложение было заманчивым. Слава, легионы, открытая борьба... Но холодный рассудок политика требовал взвесить каждый шаг.
  
  Заметив его колебания, Гиртулей нахмурился и решил пустить в ход аргумент, который казался ему безотказным.
  
  - К тому же, Гай... это пойдет тебе только на пользу, - легат отвел взгляд, словно ему было неловко. - Тебе нужно очистить свое имя. Про тебя и вифинского царя Никомеда... ходят очень нехорошие слухи. Грязные слухи.
  
  Лицо Цезаря мгновенно заледенело. На его тонких губах появилась презрительная, злая усмешка.
  
  - Как это мелко с твоей стороны, Луций, - процедил римлянин, и в его голосе зазвенел металл. - Опускаться до портовых сплетен. И тем более мелко это со стороны Сертория.
  
  Старый солдат густо покраснел, осознав, что перегнул палку.
  
  - Нет, клянусь богами, Серторий не уполномочивал меня такое говорить! - горячо возразил Гиртулей, подавшись вперед. - В Испании толком не знают, что здесь происходит, там заняты войной. Но я приехал сюда через Италию, Гай. А вот туда кое-какие слухи уже доползли. Улицы Рима шепчутся. Я сказал это лишь как друг твоего дяди. Тебе нужно смыть эту грязь.
  
  - Давай лучше о деле, - надменно отрезал Цезарь, жестом прерывая извинения. - При всем моем безграничном уважении к Серторию, я не уверен, что он поступает правильно, развязывая там бойню.
  
  Гиртулей вспыхнул.
  
  - А что такое "правильно", Гай?! - сдерживая гневный крик, зашипел легат. - Правильно - это сложить оружие перед сулланскими палачами? Или ты думаешь просто отсидеться здесь, пока другие возвращают Республике свободу?
  
  Цезарь медленно поднял глаза. В них полыхал такой властный, обжигающий холод, что старый солдат невольно осекся.
  
  - Ты сомневаешься в моей храбрости? - тихо спросил юный патриций.
  
  - Нет... Я не это имел в виду, - Гиртулей тяжело вздохнул, потирая переносицу. - Ты просто не хочешь проливать кровь соотечественников. Хочешь остаться чистеньким, чтобы потом вернуться на Форум в белоснежной тоге, когда мы сделаем всю грязную работу. Верно?
  
  - В самую точку, - невозмутимо согласился Цезарь, пропуская мимо ушей иронию легата. - Гражданская война - это клеймо. Боюсь, проливать кровь сограждан когда-нибудь все равно придется, этого не избежать. Но я хочу отложить этот момент до того дня, когда у меня просто не останется иного выхода. Римский народ готов простить мятежнику многое, но он никогда не забудет того, кто привел варваров или расколол государство. Поэтому я и задержался в гостях у Никомеда. Если бы я хотел просто драться против Суллы - я мог бы давно отправиться на восток, к Митридату. Там наших, беглых марианцев, сейчас целые легионы.
  
  - И слава богам, что ты этого не сделал! - выдохнул Гиртулей с искренним облегчением. - Митридат - мясник. На его руках кровь тысяч римлян и италиков, вырезанных в Эфесе и Азии в один день. Служить ему - это измена самому Риму, проклятие навеки. А Серторий - один из нас. Он сражается за закон, а не против него. Думай, Цезарь. Сулла ушел в отставку, но его цепные псы, вроде Помпея и Метелла, никуда не делись. Мы ждем тебя.
  
  Легат поднялся, бросив на стол медную монету.
  
  - Если передумаешь - найдешь меня в порту Астака, на торговом судне "Морская Сова". Я задержусь здесь еще на несколько дней.
  
  Гиртулей накинул капюшон и вышел, растворившись в ночной сырости.
  
  Цезарь возвращался в Никомедию, позволив коню идти неспешным шагом. Ночная прохлада приятно остужала лоб, но в голове юного патриция кипела напряженная работа мысли. Он мысленно вел с собой жестокий, безжалостный диалог, раскладывая судьбу на чашах весов.
  
  Испания или Вифиния?
  
  Отправиться к Серторию означало получить реальную власть прямо сейчас. Войска, уважение ветеранов Мария, славу полководца. Но это был путь бунтовщика. Если Серторий проиграет - Цезарь потеряет голову. Если Серторий выиграет - Цезарю придется делить с ним триумф, вечно оставаясь на вторых ролях, в тени великого полководца. К тому же, обнажить меч против законных легионов сената... это может закрыть ему путь к консульству навсегда.
  
  А остаться здесь? В золотой клетке Никомеда? Здесь он был в безопасности. Здесь он был фактическим соправителем огромного царства, дергая за ниточки влюбленного царя. Здесь он мог собрать огромные богатства и выстроить связи на Востоке, дожидаясь, пока в Риме оптиматов не пожрут их собственные внутренние распри. Но... слухи. Гиртулей ударил в самое больное место. Слухи о его ночах с Никомедом ползли по миру, как чумные крысы. Если в Риме к нему прилипнет позорное прозвище "вифинской царицы", он станет посмешищем. А смех на Форуме убивает политиков вернее, чем яд.
  
  Погруженный в эти тяжелые раздумья, Цезарь не заметил, как небо на востоке начало светлеть. Он подъехал к той самой извилистой речушке, поросшей плакучими ивами, где несколько дней назад встретил Дафну.
  
  Римлянин остановил коня. Сердце вдруг забилось чуть быстрее. А вдруг она придет и сегодня? Ему нестерпимо захотелось снова увидеть ее - простую, земную, лишенную политических амбиций и грязных дворцовых тайн. Прикоснуться к чему-то настоящему, чтобы вытравить из памяти ядовитые слова легата.
  
  Цезарь спешился и сел на поваленное дерево у воды.
  
  Он ждал. Небо из бледно-серого стало розовым, затем налилось золотом. Взошло солнце, начав припекать плечи сквозь плащ. Прошел час, затем второй. Роса высохла на траве, затрещали утренние цикады. Солнце поднялось уже высоко, слепя глаза, отражаясь от водной глади.
  
  Но она не пришла. Речной берег оставался пустым.
  
  Цезарь медленно поднялся. Чуда не произошло. Жизнь не походила на пасторальные поэмы. На мгновение ему показалось, что эта пустая, журчащая река - как сама судьба, равнодушно омывающая его амбиции.
  
  Он отвязал поводья и тяжело вскочил в седло. Развернув коня в сторону Никомедии, Цезарь продолжил свой путь.
  
  Золото и власть Востока или кровь и слава мятежного Запада? Вифиния или Испания?
  
  Как сделать тот единственный верный выбор, который приведет его к абсолютному господству над миром?..
  
  

Глава 18. Витязь на распутье.

  
  Свинцовый, промозглый рассвет только начинал выхватывать из мрака острые зубцы Амасийской цитадели, когда Спартак, тяжело ступая, вернулся во двор гостиницы. Воздух был холодным, но внутри фракийца все еще кипел мрачный, ядовитый жар подземелья хеттских богов.
  
  Теперь роли переменились, и на пороге его ждала Адобогиона.
  
  Она сидела на деревянных ступенях, кутаясь в теплый дорожный плащ. От ее вчерашнего ледяного, безупречного величия не осталось и следа. Волосы были распущены, лицо казалось бледным в предрассветных сумерках, а в глазах застыла усталая, жесткая мудрость человека, который за одну ночь постарел на десять лет.
  
  Увидев Спартака, принцесса не стала задавать вежливых вопросов. Она смерила его взглядом с ног до головы, и на ее губах появилась беззлобная, но невероятно горькая, почти надломленная усмешка.
  
  - Только не говори мне, Спартак, что тебе тоже пришлось с ним трахаться, - бросила она в утреннюю тишину.
  
  Спартак замер. Эта грубая, отчаянная прямота ударила его больнее римского бича, окончательно подтверждая то, что он и так прекрасно знал. Челюсти фракийца сжались так, что побелели скулы. Его рука инстинктивно, с пугающей скоростью скользнула к эфесу меча.
  
  - Я вернусь туда, - глухо, чужим голосом произнес он, глядя в сторону дворца. - Я вернусь и убью его.
  
  Адобогиона медленно покачала головой, не поднимаясь со ступеней.
  
  - Нет, - ее голос прозвучал удивительно ровно и холодно. - Я сама убью его. Когда придет время. А сейчас оставь сталь в ножнах и лучше расскажи, о чем вы договорились. Если, конечно, ваши мужские тайны не секрет для бедной изнасилованной дипломатии.
  
  Спартак медленно опустил руку. Смотря в эти зеленые, потухшие, но все еще гордые глаза, он мысленно решил, что не стоит взваливать на ее плечи всю ту кровавую бездну, в которую он только что шагнул. Ей не нужно знать о Боспоре и отцеубийстве.
  
  - Твоему царству ничего не угрожает, - вслух сказал Спартак, садясь на ступени рядом с ней. - Ему не нужна ни Галатия, ни Фракия. Эти земли для него слишком мелки. Эвпатор собирается штурмовать Олимп, и никак не меньше. Ему нужен только Рим.
  
  Адобогиона зло, коротко рассмеялась, глядя на свои сцепленные пальцы.
  
  - Это я и так прекрасно знала. Но рада услышать еще одно подтверждение, купленное... дорогой ценой. Что ж, мой царственный брат будет счастлив это услышать. Он сможет спать спокойно. А как с твоими делами, фракиец?
  
  Спартак тяжело вздохнул, устремив взгляд на светлеющее небо.
  
  - Сам толком не понимаю. Все очень неясно и туманно. Эвпатор плетет паутину, в которой легко задохнуться. Я дал ему согласие, но не уверен, что из этого выйдет что-то путное. Впрочем, я должен попробовать. В настоящее время это самый лучший, если не единственный способ получить армию, вернуться домой и вышвырнуть римлян из Фракии.
  
  Он помолчал, затем добавил:
  
  - А если и этот путь окажется тупиком, то останется только одно: отправиться еще дальше на Восток. Подальше от владений Митридата и теней Рима. В Парфию. Или в Иудею. Я слышал, там сейчас неспокойно, и их царь, Александр Яннай, щедро платит наемникам, собрав при своем дворе отборную фракийскую гвардию. Меч всегда найдет себе работу.
  
  Адобогиона повернула к нему голову.
  
  - Я поеду с тобой.
  
  Спартак удивленно вскинул брови, решив, что ослышался.
  
  - Что?! - вырвалось у него. - Нет. Твоя миссия окончена. Посольство возвращается. Ты не должна...
  
  - Разумеется, я не должна! - сердито, с внезапно вспыхнувшей прежней кельтской яростью перебила она его. - Никто мне не указ. Просто я так хочу. Домой я в любом случае сейчас не собиралась возвращаться. И не только потому, что не смогу смотреть в глаза брату - ведь он, проклятый старый медведь, меня предупреждал. Я в любом случае хотела побывать в других странах. Хотела посмотреть мир за пределами наших гор. Ну вот, посмотрела... - она снова криво усмехнулась. - Изучила его изнанку. Но ведь должны же быть в этом мире и другие уголки. Не такие грязные.
  
  - Там, куда я направляюсь, грязи будет никак не меньше, - мрачно пообещал Спартак, вспоминая слова Митридата о сыне.
  
  Адобогиона лишь повела плечом с хладнокровием бывалого воина.
  
  - Значит, разделим эту грязь поровну.
  
  - А еще там будет опасно. Смертельно опасно.
  
  Принцесса фыркнула, презрительно сморщив веснушчатый нос.
  
  - Мы ведь уже об этом говорили в Гордионе. Слово "опасно" на меня не действует. Тебе не помешает надежный спутник, фракиец. И я не буду тебе обузой. Я могу не только с боевой колесницей управляться, но и с длинным мечом, и со скифским луком. Я могу спать не только в шелковом шатре, но и под открытым небом на голой земле. Я сестра, дочь и внучка воинов, чьи имена заставляли мир дрожать. Короче... - она решительно поднялась со ступеней, отряхивая плащ. - Можешь сидеть здесь и любоваться рассветом, а я пока пойду собирать свои походные сумки.
  
  Спартак растерянно смотрел ей вслед. Впервые за долгое время он совершенно не знал, что делать. В его голове билась пульсирующая мысль: он же клялся Дейотару охранять ее! А вместо этого он сейчас уведет царскую сестру к еще большим, немыслимым опасностям?
  
  Как он должен поступить? Прогнать ее криком? Бесполезно, она упрямее мула. Связать ее, упаковать в пустой кедровый ящик из-под понтийских даров и под конвоем доставить обратно в Галатию? Несерьезно. Сбежать самому, пока она не видит, и оставить ее здесь, в столице Митридата? Это было бы глупо, низко и по-детски.
  
  "А может, так было предначертано Судьбой? - философски подумал Спартак, потирая лицо жесткими ладонями. - Она взрослая, свободная женщина. Кельтская кровь. Пусть поступает так, как считает нужным".
  
  В конце концов, вчера она вошла во дворец к Митридату тоже как взрослая и свободная женщина, принимая на себя все последствия. Спартак так и не решил окончательно, как должен относиться к ее внезапному решению стать его спутницей, и его мысли властно вернулись к ночному разговору с царем.
  
  В подземелье он дал Митридату максимально уклончивый ответ. Да, он принял условия игры. Да, он собирается отправиться на север, в Боспор Киммерийский.
  
  Но пока он шел по предрассветным улицам, в его холодный, тактический ум пришла одна дерзкая мысль. Что, если Митридат Младший - этот принц-бунтарь, посмевший бросить вызов владыке Востока - окажется гораздо более надежным и сильным союзником? Что, если сын, восставший против своего обезумевшего от крови отца-тирана, окажется просто-напросто лучшим человеком, чем Эвпатор?
  
  В этом мире, сотканном из предательств, всё могло быть.
  
  Поэтому Спартак отправится на Боспор. Но он не станет слепым орудием в руках понтийского царя. Он пересечет море, найдет мятежного принца и посмотрит ему в глаза. Выслушает его правду. И только тогда, взвесив меч в руке, примет свое собственное, окончательное решение.
  
  Стать союзником Митридата Младшего и поднять восстание против старика.
  
  Или снять с принца голову и доставить ее отцу в обмен на армию.
  
  Или же, если оба они окажутся ядовитыми гадюками, плюнуть на все эти царские интриги и продолжить путешествие дальше на Восток - будь то Иудея, Египет или далекая, сказочная Индия.
  
  Мир был велик, а Спартак только начинал свой путь.
  
  

Глава 19. Звезда Севера.

  
  Адобогиона отпустила свое посольство на рассвете. Галатские ветераны-гвардейцы хмурились, сжимая древки копий, но спорить с сестрой тетрарха не посмели. Вручив начальнику охраны запечатанный воском пергамент для Дейотара - письмо, полное туманных дипломатических фраз и скрытых смыслов, - принцесса отвернулась. Как только пыль за удаляющимся караваном осела, она и Спартак вскочили в седла и пустили коней галопом на север.
  
  Путь к морю оказался на удивление легким. Митридат сдержал слово: Спартак вез с собой новые подорожные грамоты и массивный золотой перстень с профилем Понтийского владыки. При виде этой печати суровые пограничные патрули и коменданты горных застав мгновенно вытягивались во фрунт, беспрепятственно пропуская двоих всадников через самые глухие и охраняемые перевалы Понтийских гор.
  
  На исходе пятого дня воздух стал влажным и соленым, а из-за последнего каменистого гребня показалась Синопа. Древний и сказочно богатый эллинский город-порт раскинулся на полуострове, вдающемся в синие воды Понта Эвксинского. Это был бурлящий котел торговли, пропахший дегтем, гниющей рыбой, шафраном и раскаленным мрамором храмов.
  
  Спартак и принцесса быстро избавились от лошадей. Денег у них было в избытке: кошель Спартака оттягивало вифинское серебро, а Адобогиона прихватила с собой столько личного золота, что его хватило бы на покупку небольшой армии. На пристани они без труда договорились с капитаном пузатого, надежного торгового холкаса, груженного синопским лесом и амфорами с оливковым маслом, который готовился отплыть на север, к берегам Боспора.
  
  Чтобы избежать лишних вопросов со стороны суеверных моряков и шпионов, коими кишел любой порт, они решили выдать себя за мужа и жену - зажиточных наемников-торговцев, ищущих удачи в северных колониях.
  
  Их поселили в небольшой дощатой диете - надстройке на самой корме корабля, которая заменяла пассажирам каюту. Места здесь едва хватало для двоих. В эпоху, когда большинство морских путешественников спало прямо на палубе под навесами из парусины, эта каморка считалась роскошью, хотя и пропахла смолой и крысиным пометом. Адобогиона заняла узкую деревянную койку, накрытую овечьими шкурами, а Спартак, не привыкший к изнеженности, бросил свой походный плащ прямо на жесткие доски пола.
  
  Когда тяжелый холкас поднял прямоугольный парус и вышел в открытое море, Спартак вспомнил, что стихия Посейдона ему не по нутру. В последние дни лета Понт Эвксинский все еще был милостив, и погода стояла ясная, но мерная, неумолимая качка отдавала глухой тошнотой в животе. Фракиец, рожденный среди неподвижных скал и лесов, переносил морскую болезнь с суровым стоицизмом, не проронив ни звука и лишь крепче сжимая челюсти.
  
  А вот Адобогиона, к его немалому удивлению, пришла от моря в полный восторг. Принцесса, никогда ранее не видевшая бескрайней воды и почти не покидавшая гор Галатии, чувствовала себя на палубе так, словно родилась с соленой пеной на губах.
  
  - Ты совсем позеленел, гроза легионов! - весело рассмеялась она, стоя на носу корабля. Соленый ветер трепал ее огненно-рыжие волосы, лицо раскраснелось. Она балансировала на качающихся досках с кошачьей грацией, ни за что не держась. - А мне это нравится! Знаешь, наши жрецы-друиды рассказывают, что одна из ветвей нашего народа, венеты, славилась своими морскими королями еще до того, как мы пришли в Азию. Говорят, они строят исполинские корабли из дуба и до сих пор бороздят бурные волны Западного Океана, бросая вызов штормам. Возможно, это море просто пробудило во мне память предков!
  
  Спартак, сидевший на бухте канатов, лишь мрачно усмехнулся, подавляя очередной приступ тошноты.
  
  На четвертый день плавания чайки закричали громче, а вода сменила цвет с густо-синего на зеленоватый. Вдали, сквозь утреннюю дымку, проступили очертания Таврического берега и узкого пролива - Боспора Киммерийского.
  
  Корабль медленно входил в бухту Пантикапея. Столица древнего царства Спартокидов предстала перед ними во всем своем суровом великолепии. Город амфитеатром спускался к морю по склонам высокой, крутой горы. Дома с терракотовыми крышами жались друг к другу, а на самой вершине, доминируя над проливом, возвышался Акрополь. Царский дворец, окруженный мощными зубчатыми стенами и беломраморными колоннадами храмов Аполлона, смотрел на море, как хищная птица, охраняющая свое гнездо.
  
  Матросы с криками бросили швартовы. Холкас тяжело ткнулся бортом в деревянный пирс.
  
  Спартак и Адобогиона спустились по сходням, вдыхая запахи северного порта - вяленой рыбы, скифских кож и скисшего вина. Капитан, получивший щедрую плату, посоветовал им остановиться в добротной гостинице у подножия холма, где обычно квартировали зажиточные греческие купцы.
  
  Они неспешно шли сквозь пеструю, разноголосую толпу, состоящую из эллинов, татуированных скифов и сарматов в чешуйчатых доспехах. Спартак по привычке сканировал пространство, и вдруг его взгляд замер.
  
  У дальнего причала, выделяясь среди пузатых торговых судов своими хищными, стремительными обводами, стояли три боевых корабля. Либурны. Их окованные бронзой тараны хищно скалились над водой. А у трапов, небрежно опираясь на высокие ростовые щиты-скутумы и длинные пилумы, скучали легионеры в кольчугах и шлемах с конскими гребнями.
  
  Римляне.
  
  В самом сердце Боспорского царства, за тысячи миль от Италии.
  
  Это был невероятно плохой знак. Присутствие римских военных кораблей в столице Митридата Младшего меняло весь расклад. Это означало, что щупальца Республики уже дотянулись до этих холодных берегов, и мятежный принц, возможно, уже ведет свою игру с сенатом за спиной у отца.
  
  Спартак почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холодок, мгновенно вытеснив остатки морской болезни. Он скосил глаза и встретился взглядом с Адобогионой. Принцесса тоже заметила красные туники легионеров. Ее зеленые глаза сузились, лицо окаменело. Слова были не нужны.
  
  Спартак едва заметно кивнул в сторону узких торговых рядов. Не ускоряя шага, чтобы не привлекать внимания, "муж и жена" свернули в лабиринт пропахших рыбой и специями портовых улочек, мгновенно и бесшумно растворившись в густой, пестрой толпе Пантикапея. Смертельная игра на северном краю Ойкумены началась.
  
  

Глава 20. "Мы больше не на корабле".

  
  Спертый воздух портовой таверны Пантикапея можно было резать ножом. Он густо пах дешевым фракийским вином, жареной бараниной, скифским потом и неистребимым духом рыбьей чешуи. Спартак и Адобогиона сидели в самом темном углу, натянув капюшоны и притворяясь уставшими путниками, в то время как их уши жадно ловили обрывки фраз сквозь пьяный гул.
  
  За соседним, залитым вином дубовым столом, сцепились в яростном споре местные купцы.
  
  - Если Младший окончательно перережет пуповину и пошлет Эвпатора в Аид, это конец! - надрывался тучный грек, брызгая слюной. Огонь масляной лампы отражался на его лысине. - Понтийский флот заблокирует пролив! Зерно сгниет в амбарах, а мы будем жрать собственные сандалии! Старик убьет торговлю!
  
  - Остынь, Филон, и протри глаза, - осадил его худой, жилистый собеседник с обветренным лицом морского волка. - Да, Эвпатор закроет юг. Но для нас по-прежнему открыта торговля с Республикой. Римские рынки бездонны, они сожрут наше зерно и заплатят серебром. Почему, по-твоему, эти клятые либурны сейчас качаются в нашей гавани? Римляне здесь, чтобы гарантировать нам золото!
  
  С другого конца зала доносился спор на ту же тему, но звучал он куда более зловеще. Там схлестнулись наемники в потертых кожаных доспехах.
  
  - Римляне приносят не гарантии, а цепи! - рычал седобородый ветеран, ударяя кулаком по столу так, что зазвенели чаши. - Сегодня они ставят корабли в порту, завтра выстроят лагерь на холме, а через год обложат нас такой данью, что мы сами взвоем. Впустить легионы в Боспор - это самоубийство!
  
  - А служить безумцу, который травит собственных детей и генералов - это жизнь? - огрызнулся его молодой собутыльник со шрамом через всю щеку. - Младший не дурак. Старик в Амасии теряет хватку, его империя трещит по швам. Принц просто ищет щит, который не даст Понту раздавить нас. И лучше римский щит, чем понтийская удавка.
  
  Спартак обменялся с принцессой коротким, выразительным взглядом. Услышанного было более чем достаточно. Они бесшумно поднялись и, бросив на стол пару медных монет, выскользнули в прохладную ночную тьму.
  
  Ветер с пролива приятно холодил разгоряченные лица. Они еще раз прошли через порт, стараясь держаться в тени складов. У причалов, где швартовались римские корабли, Спартак заметил местных боспорских воинов. Это были суровые, тяжеловооруженные стражи - дикая смесь эллинской дисциплины и степной ярости. Они носили чешуйчатые панцири из бронзы и конского копыта, высокие конические шлемы, а на поясах у них висели гориты - тугие скифские луки в футлярах. Боспорцы стояли неподвижно, как изваяния, настороженно и мрачно следя за расслабленными римскими легионерами у трапов. Они выдерживали дистанцию, но напряжение в воздухе было таким плотным, что казалось, от малейшей искры порт вспыхнет кровавым заревом.
  
  Вскоре Спартак и Адобогиона добрались до гостиницы, рекомендованной капитаном, и сняли просторную, чистую комнату под самой крышей. Заперев тяжелую дубовую дверь на засов, Спартак сбросил дорожный плащ и с лязгом положил меч на стол.
  
  - Похоже, мы прибыли как раз вовремя, - негромко произнес фракиец, подходя к узкому окну, из которого виднелись мачты кораблей. - Если Митридат Младший действительно решил не просто отколоться от отца, а перекинуться к римлянам, дела плохи. Это меняет всё. Надо придумать, как это остановить...
  
  Про себя Спартак мрачно размышлял. Если этот мятежный принц действительно позвал на помощь римские легионы, чтобы спасти свою шкуру и свой трон, он может оказаться еще большим мерзавцем, чем его кровожадный отец. Предатель, открывающий ворота врагу.
  
  "Впрочем, - тут же одернул себя фракиец, - не буду судить раньше времени. Никомед в Вифинии и Дейотар в Галатии тоже вовсю изображают из себя преданных друзей Рима, чтобы защитить свои царства от уничтожения. Политика малых стран - это всегда танец на лезвии меча. Ладно, что-нибудь придумаем. Надо еще немного покрутиться в городе, разведать все как следует, прежде чем рубить сплеча".
  
  Время было позднее. Адобогиона зажгла единственную сальную свечу и принялась расстегивать жесткие застежки своего дорожного платья. Спартак, по укоренившейся лагерной привычке, расстелил свой плащ прямо на деревянном полу у двери, положив под голову походный мешок.
  
  Он уже собирался задуть свечу, когда тихий голос принцессы заставил его замереть.
  
  - Мы уже не на корабле, Спартак. В этой кровати вполне хватит места для двоих.
  
  Спартак повернул голову. Она откинула тяжелое шерстяное одеяло, под которым лежала абсолютно обнаженной. Бледный, трепещущий свет свечи скользил по ее высокой груди, тонкой талии и крутым бедрам, золотил россыпь веснушек на плечах и играл в распущенных огненных волосах. В ней не было ни капли жеманства или стыдливости - лишь вызов и какая-то отчаянная, пронзительная уязвимость.
  
  Спартак, человек, чье слово на поле боя стоило целых армий, внезапно обнаружил, что не знает, что и сказать. Он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло.
  
  Увидев его нерешительность, Адобогиона горько усмехнулась и тихо, с надломом спросила:
  
  - Неужели ты брезгуешь мной... после того, как эта старая царская свинья прикасалась ко мне в Амасии?
  
  Спартака словно ударили хлыстом. Он мгновенно поднялся с пола.
  
  - Нет! - горячо и хрипло вырвалось у него. - Клянусь богами, нет! Как ты вообще могла такое подумать?! Ты прекрасна, и твоя жертва ради Галатии делает тебя лишь величественнее в моих глазах. Просто... просто это все усложняет. Наш путь, наши цели...
  
  Она грустно, ломко рассмеялась, откинувшись на подушки.
  
  - Усложняет? О, боги. Можно подумать, Спартак, что до этого наша с тобой жизнь была невероятно простой, легкой и понятной.
  
  Фракиец тяжело выдохнул.
  
  - Нет. Конечно, нет, - признал он.
  
  Он отстегнул ремни доспеха, снял тунику и медленно лег на кровать рядом с ней. Он не стал прикасаться к ней. Он просто лег на спину, заложив руки за голову, и уставился в темный деревянный потолок. Они оба долго лежали в тишине, слушая лишь завывание ночного ветра за окном и далекий шум прибоя.
  
  - Римляне пришли в мою деревню, когда меня не было, - внезапно, глухим, безжизненным голосом начал Спартак. Он не смотрел на принцессу, его взгляд был устремлен в прошлое, в ту кровавую бездну, которую он так долго скрывал ото всех. - Я был в горах. Когда я спустился... от деревни остался только пепел. Мою жену изнасиловали и убили. Детей заковали в цепи и угнали в рабство. Я бросился вдогонку, но после той войны все невольничьи рынки от Эфеса до Рима ломились от живого товара. Некоторые римские стервятники пытались так поправить свои дела. Я потерял их след навсегда.
  
  Адобогиона затаила дыхание, боясь пошевелиться.
  
  - Я собрал своих воинов, тех, кто выжил, - продолжал Спартак, и в его голосе зазвучала холодная, мертвая сталь. - И мы обрушились на римские провинции. Сперва нам сопутствовала невероятная удача. Я знал, как сражаются легионы, знал, как они думают. Я знал их посты, их дороги, знал слабости их командиров, знал их язык. Мы резали их по ночам, как скот. Но... в один из дней они все-таки подстерегли меня. Римлян просто было больше. Гораздо больше. Меня взяли живым, чтобы бросить на песок арены.
  
  В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Адобогиона медленно повернула голову. В ее глазах блестели слезы.
  
  - Спартак... - прошептала она, и ее голос дрогнул. - Я даже не пытаюсь представить, как невыносимо тяжело тебе пришлось. И что тебе пришлось пережить.
  
  - И не надо, - резко, почти грубо оборвал он, тяжело сглотнув. Он зажмурился, отгоняя призраков прошлого. - Прости меня. Довольно о прошлом. Мертвых не вернуть. Мы должны думать о настоящем. И о будущем, каким бы туманным оно ни было.
  
  Спартак повернул голову. Их глаза встретились. Между ними больше не было ни тайн, ни политики, ни преград. Только двое израненных, одиноких людей на самом краю земли, отчаянно нуждающихся в тепле и утешении.
  
  Спартак подался вперед. Его губы накрыли ее рот - жадно, властно, и Адобогиона ответила ему с такой же первобытной, неистовой страстью.
  
  Все сомнения сгорели в этом пламени. Его сильные, покрытые шрамами руки властно обхватили ее гибкое тело, прижимая к себе с такой силой, словно она была единственным якорем в бушующем океане его ярости и горя. Адобогиона застонала, впиваясь ногтями в его мускулистую спину. Это был бурный, почти звериный секс, полный не слов, а отчаянных, рваных вздохов. В каждом их движении, в каждом сплетении тел была жажда жизни, вызов самой смерти и непреодолимое желание стереть, выжечь друг из друга следы чужих прикосновений и старой боли. До самого конца этой долгой, темной ночи они были одни во всем мире, и этот мир принадлежал только им двоим.
  
  

Глава 21. Старое доброе женское коварство.

  
  Бледное, холодное солнце Таврики едва пробилось сквозь узкое слюдяное окно, когда Спартак и Адобогиона вновь слились в едином порыве. На этот раз в их страсти не было вчерашнего отчаянного надрыва; движения стали более глубокими, тягучими и нежными, словно они заново изучали тела друг друга при свете дня.
  
  Когда все закончилось, они долго лежали в тишине. Адобогиона устроила голову на широкой, исполосованной шрамами груди фракийца, слушая мерный стук его сердца. Спартак рассеянно пропускал сквозь пальцы тяжелые медные пряди ее волос. В воздухе витал запах пота, смятой шерсти и близости, но холодный рассудок уже требовал вернуться к жестокой реальности.
  
  - Нам нужно решить, что делать дальше, - нарушил молчание Спартак. - Римляне в порту меняют все.
  
  Адобогиона приподнялась на локте, и в ее зеленых глазах мелькнул озорной, почти безумный огонек.
  
  - Я придумала, - заявила она с уверенностью полководца. - Мы не станем красться по теням. Мы просто открыто подойдем к царскому дворцу с парадного входа и постучим в дверь.
  
  Спартак нахмурился, его рука замерла в ее волосах.
  
  - Можно, конечно, и так, - с явным сомнением протянул он. - У меня есть печать Эвпатора и его верительные грамоты. Но если Младший и в самом деле задумал мятеж против отца, он просто плюнет на все эти регалии, а нас швырнет в подвал на съедение крысам. Для него посланники Амасии сейчас - первые враги.
  
  Принцесса звонко рассмеялась и легонько ударила его кулаком в грудь.
  
  - Глупый фракиец, ты ничего не понял. План в другом. Мы спрячем печать Эвпатора подальше. Я снова сыграю роль официального посла тетрарха Галатии, а ты будешь играть роль моего личного телохранителя. Ну да, наше "посольство" будет выглядеть куда скромнее, чем то, что пришло к его отцу, но я знаю, как это объяснить. Я скажу, что прибыла инкогнито по секретному поручению Дейотара.
  
  Спартак сел на кровати, сбросив одеяло.
  
  - Адобогиона, это слишком рискованно. Если он... - Спартак споткнулся на полуслове, встретив ее ироничный, насмешливый взгляд. Он вдруг осознал, кому он это говорит.
  
  Принцесса громко фыркнула.
  
  - Вот именно. Слово "риск" меня не остановит, и ты это знаешь. Иди сюда. Слушай внимательно...
  
  Она притянула его к себе и начала жарко, быстро шептать ему на ухо детали своего замысла. Спартак слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине души он не мог не восхититься коварством этой девчонки, в чьих жилах текла кровь кельтских королей.
  
  - Это безумие, - наконец неохотно признал он, отстраняясь. - Но, пожалуй, это стоит попробовать. Наверняка есть и другие, более безопасные пути пробраться во дворец, но у нас нет времени их искать. Нужно торопиться, пока эти римские стервятники не взяли здесь под контроль каждую мышиную нору.
  
  Ближе к вечеру, когда сумерки окрасили воды Боспора Киммерийского в цвет темного пурпура, Спартак и Адобогиона действительно подошли к массивным бронзовым воротам царского Акрополя. Они облачились в самые роскошные одежды, что у них были; Спартак надел свою сверкающую галатскую кольчугу, но сверху оба накинули простые, потертые дорожные плащи с глубокими капюшонами, скрывающими лица.
  
  Стража у ворот - суровые боспорцы в чешуйчатых доспехах - скрестили копья, преграждая им путь.
  
  Адобогиона откинула капюшон. В свете факелов блеснуло золото ее украшений и лед в зеленых глазах.
  
  - Передайте вашему господину, - надменно, по-царски чеканя каждое слово, приказала она, - что его желает видеть посланница Дейотара, тетрарха Галатии и царя толистобогиев. И скажите, что дело не терпит отлагательств.
  
  Начальник караула смерил их подозрительным взглядом, но порода и властный тон принцессы сделали свое дело. Он коротко кивнул и скрылся за воротами. Прошло не больше четверти часа, прежде чем офицер вернулся.
  
  - Господин примет вас, - сухо сказал он. Ворота со скрежетом распахнулись.
  
  Их повели внутрь. Дворец Спартокидов поражал своей тяжеловесной, суровой роскошью: огромные скифские ковры на полах, позолоченные колонны, стены, увешанные трофейным оружием сарматов и меотов. Миновав череду коридоров, они оказались перед высокими дверями малого пиршественного зала.
  
  - Телохранитель останется здесь, - отрезал офицер, указав на Спартака.
  
  Спартак бросил быстрый взгляд на Адобогиону. Та едва заметно кивнула. Фракиец скрестил руки на груди, тяжело опершись о стену рядом с десятком местных гвардейцев, и приготовился ждать.
  
  Адобогиона расправила плечи и шагнула за резные двери.
  
  В зале, освещенном десятками восковых свечей, находились лишь двое мужчин.
  
  Один из них, возлежавший на шелковом клине во главе уставленного яствами стола, был, несомненно, Митридатом Младшим. Ему было около двадцати пяти. В его чертах легко угадывалась молодая версия великого Эвпатора, но на этом сходство заканчивалось. Если отец даже в царских чертогах выглядел как опасный горный хищник, то сын представлял собой карикатуру на изнеженного восточного сатрапа. В воздухе стоял удушливый запах розового масла и мускуса. Принц был напудрен, его глаза густо подведены сурьмой, а волосы завиты в идеальные, блестящие от масла кольца. Он утопал в многослойных парчовых одеждах, а украшений на нем было больше, чем на столичной гетере: массивные золотые серьги, тяжелые цепи и перстни с драгоценными камнями буквально на каждом пальце.
  
  Но второй мужчина в зале был зверем совершенно иной, пугающе знакомой породы.
  
  Это был римский офицер лет тридцати. Подтянутый, чисто выбритый, с коротким ежиком светлых волос и холодными, прозрачными, как лед, глазами. Под его белоснежной патрицианской туникой угадывалась литая мышечная броня. Он держался с той небрежной, высокомерной расслабленностью, которая присуща лишь хозяевам мира.
  
  - Добро пожаловать! - воскликнул Митридат Младший капризным, высоким голосом, всплеснув унизанными кольцами руками. - Какая радость! Что привело прекрасную сестру могучего Дейотара в мои холодные северные края?
  
  Адобогиона почтительно склонила голову, приветствуя принца, а затем красноречиво, с показным сомнением, скосила глаза на римлянина.
  
  - О, не обращай внимания, позволь представить! - тут же засуетился Младший, садясь на ложе. - Это мой дорогой друг, легат Клавдий Глабр.
  
  Римлянин поднялся с кресла с хищной, кошачьей грацией. Он приблизился к Адобогионе и, вместо варварских поклонов, учтиво взял ее за руку, едва коснувшись губами воздуха над ее пальцами - изысканный столичный жест.
  
  - Когда сенат поручил мне посетить Пантикапей, я счел это изгнанием на край света, - произнес Глабр на безупречном греческом. Его голос был гладким, но под этой гладкостью чувствовалась сталь. - Но теперь я вижу, что был неправ. Даже на самых диких окраинах Ойкумены могут расцветать столь редкие и прекрасные цветы.
  
  Адобогиона одарила его вежливой, прохладной улыбкой и перевела взгляд на принца.
  
  - Легат Глабр - мой истинный друг, - добавил Митридат Младший, жестом предлагая принцессе место за столом. - У меня нет от него никаких секретов. Можешь говорить смело.
  
  - Хорошо. Тогда я буду говорить прямо, - Адобогиона опустилась на подушки, расправляя складки платья. - До моего брата, Дейотара, который, как всем известно, является верным другом и союзником римского народа, дошли тревожные слухи. Говорят, ты намерен порвать со своим отцом, Эвпатором. А у наших купцов есть огромные торговые интересы на Боспоре. Зерно, лес, рабы. Моему брату жизненно важно знать, кого мы найдем здесь, на севере. Друга... или нет?
  
  Митридат Младший самодовольно рассмеялся, блеснув подведенными глазами.
  
  - Разумеется, друга! Передай Дейотару, что его кораблям здесь всегда будут рады. С тиранией моего безумного отца покончено! Боспор теперь свободен. А мои благородные римские друзья находятся здесь именно для того, чтобы поддержать меня в моих законных правах.
  
  Он поднял кубок, салютуя Глабру. Легат ответил легкой, покровительственной улыбкой, в которой Адобогиона ясно прочитала абсолютное презрение к этой напудренной марионетке.
  
  - И это только начало! - хвастливо продолжал Младший, явно пьянея от собственной значимости. - Легат заверил меня, что скоро сюда прибудут еще римские войска, и тогда моему отцу вообще ничего не светит. Понт падет к нашим ногам! Но... - принц внезапно хлопнул в ладоши. - Что мы все о делах да о скучной политике?! Какой же из меня хозяин! Дорога была долгой. Угощайся, принцесса, пей вино! Сегодня мы празднуем рождение нового Боспора!
  
  Адобогиона с очаровательной улыбкой потянулась к блюду с фруктами, охотно принимая приглашение. Ловушка захлопнулась, а расстановка сил стала пугающе ясной. Клавдий Глабр и римские легионы уже стояли на пороге, и время, отпущенное Спартаку и Митридату-старшему на их игру, стремительно истекало.
  
  

Глава 22. Гнев Марса.

  
  Пиршество затянулось за полночь. Когда кувшины с вином опустели наполовину, а Митридат Младший начал клевать носом, разморенный хмелем и собственным тщеславием, Адобогиона изящно поднялась с шелковых подушек.
  
  - Время позднее, мой принц, - произнесла она с безупречной дипломатической улыбкой. - Благодарю за гостеприимство, но мне пора возвращаться на постоялый двор. Дорога была долгой.
  
  Принц лишь невнятно промычал что-то в знак согласия, вяло махнув унизанной перстнями рукой. Зато Клавдий Глабр поднялся мгновенно, с легкой грацией хищника.
  
  - Позвольте мне проводить вас, принцесса, - предложил легат, и в его гладком голосе зазвучали бархатные, обволакивающие нотки. - Ночной Пантикапей - это кипящий котел из наемников, пьяных матросов и воров. Улицы здесь узки и темны. Для одинокой, пусть и знатной женщины, это может быть крайне опасно.
  
  Адобогиона вежливо, но холодно качнула головой.
  
  - Не стоит беспокойства, легат. Я не одинока. Со мной мой телохранитель.
  
  Глабр бросил быстрый, абсолютно пустой взгляд в сторону дверей, где недвижимой тенью застыл Спартак. Римлянин посмотрел на фракийца так, как смотрят на предмет мебели или вьючное животное - оценивающе, но без малейшего интереса к его личности.
  
  - При всем уважении к вашему... слуге, - мягко настоял римлянин, делая шаг к принцессе, - два меча всегда лучше, чем один.
  
  Адобогиона тихо, мелодично рассмеялась.
  
  - В таком случае, легат, считайте, что у нас три меча. Кельтские женщины не прячутся за спинами мужчин во время опасности. Я тоже неплохо обращаюсь с клинком.
  
  Глабр изобразил искреннее восхищение, прижав руку к груди.
  
  - Истинная Минерва! Богиня мудрости и войны во плоти. Тем более я не могу отказать себе в удовольствии пройтись в столь блистательной компании. Идемте.
  
  Они покинули дворец втроем. Пантикапей погрузился во мрак, освещаемый лишь редкими факелами у дверей богатых усадеб и масляными фонарями портовых таверн. Адобогиона и римский легат шли впереди. Спартак, натянув глубокий капюшон грубого плаща по самые глаза, безмолвной, тяжелой тенью плелся в нескольких шагах позади них. Римлянин тут же забыл о его существовании, всецело поглощенный беседой с принцессой.
  
  Для Спартака этот путь был изощренной пыткой. Пальцы фракийца под плащом до боли сжимали шершавую рукоять меча, но он заставлял себя дышать ровно, в такт шагам. Еще не время.
  
  Пару раз из темных переулков им навстречу выныривали патрули. Это была не местная городская стража, а тяжеловооруженные римские легионеры, чьи доспехи тускло поблескивали в лунном свете.
  
  - Стой! Кто идет? - рявкал десятник, преграждая путь пилумом.
  
  Глабр небрежно выступал вперед.
  
  - Ira Martis! (Гнев Марса) - бросал легат на латыни пароль, и его голос звучал как удар кнута. - Дорогу легату, ленивые свиньи.
  
  Легионеры тут же вытягивались по стойке смирно, ударяя кулаками в грудь, и растворялись в темноте. Глабр с самодовольной улыбкой поворачивался к Адобогионе:
  
  - Вот видите, принцесса. Мое сопровождение все-таки не оказалось лишним. В городе введено военное положение, и чужакам без пароля пришлось бы туго.
  
  - Моя благодарность не знает границ, - с легкой иронией отвечала она.
  
  Остаток пути они беседовали о всякой светской ерунде: Глабр расписывал прелести мягкого италийского климата, жаловался на грубость местной кухни и тонко льстил красоте принцессы, контрастирующей с этой "варварской глушью".
  
  Наконец, они приблизились к гостинице. Чтобы не привлекать внимания, они обогнули фасад и стали подниматься наверх через узкий, скрипучий черный ход, пропахший кислым вином и плесенью. Глабр брезгливо поморщился, стараясь не касаться стен своей белоснежной туникой.
  
  - Клянусь Юпитером, - процедил он, оглядывая темный коридор под крышей, - это место явно неподходящее для сестры правителя. Завтра же я прикажу выделить вам покои в одной из усадеб в верхнем городе.
  
  Они остановились у дверей комнаты Адобогионы.
  
  - Не стоит, легат. Я напомню, что нахожусь здесь инкогнито, - принцесса повернулась к нему, преграждая путь. - Благодарю, что проводили. Но время позднее, и я валюсь с ног от усталости.
  
  Она недвусмысленно намекнула, что аудиенция окончена. Глабр на секунду заколебался. В его глазах мелькнуло желание напроситься внутрь, пустить в ход свое мужское обаяние или силу власти, но он был слишком искушенным политиком, чтобы форсировать события в первый же вечер. Игра только начиналась.
  
  - Что ж, - римлянин одарил ее безупречной, обольстительной улыбкой. - Пусть боги охраняют ваш сон, прекрасная Адобогиона. Доброй ночи.
  
  Он слегка поклонился, плавно повернулся на каблуках, собираясь спуститься по лестнице...
  
  ...и напоролся горлом прямо на острие обнаженного фракийского меча.
  
  Холодная, тяжелая сталь легла точно под кадык римлянина, чуть прорезав кожу. Тонкая струйка крови побежала по лезвию. Спартак стоял вплотную к нему. Капюшон откинулся назад, обнажив мертвое, безжалостное лицо человека, в глазах которого плескалась черная бездна. Фракиец не произнес ни звука. Ему было достаточно сделать одно движение кистью, чтобы Клавдий Глабр захлебнулся собственной кровью прямо на этих грязных досках.
  
  

Глава 23. Пантикапеевская ночь.

  
  - Одно неверное движение, один лишний звук - и ты покойник, - прохрипел Спартак. Голос фракийца был тише шелеста ветра, но в нем звучала смертная, непреклонная угроза. Лезвие его меча уже прорезало кожу на горле Клавдия Глабра, пустив тонкую, горячую струйку крови по белоснежной тунике.
  
  Римлянин не стал спорить. Его прозрачные ледяные глаза слегка расширились, но он не оказал сопротивления. Подталкиваемый острием, он медленно, шаг за шагом отступил в комнату. Адобогиона молниеносно скользнула следом и задвинула тяжелый железный засов на двери.
  
  Принцесса с изумлением уставилась на Спартака. Ее грудь тяжело вздымалась.
  
  - Я понимаю, что ты их ненавидишь до дрожи, - жарко зашептала она, - но тебе не кажется, что ты немного поторопился?! Он ведь только что собирался уходить!
  
  - Да, - холодно ответил Спартак, не отводя взгляда от легата. - Он собрался уходить. И позвать на помощь первый же римский патруль. Потому что он меня узнал. Ты ведь узнал меня, верно, Клавдий?
  
  На губах легата появилась тонкая, злая усмешка.
  
  - Да, Спартак, - процедил римлянин. - Я тебя узнал. Даже в этом дурацком плаще, даже после стольких лет.
  
  Спартак коротко кивнул Адобогионе:
  
  - Мы с легатом старые приятели. Боевые товарищи, можно сказать. Делили один лагерь.
  
  - Были, - выплюнул Глабр. - Пока ты нас не предал, варварская мразь.
  
  Лезвие меча Спартака слегка вдавилось в горло легата.
  
  - Заткнись, - ровно произнес фракиец. - Мы оба прекрасно знаем, что это ложь, и прямо сейчас я не собираюсь спорить об этом.
  
  - И действительно, спорить не о чем, - Глабр сохранял убийственное хладнокровие, достойное римского офицера. - Не знаю, как ты избежал арены и зачем явился в эту дыру, Спартак, но ты опоздал. Сегодня ночью мои легионеры возьмут под контроль весь город. Завтра - весь Боспор. А Митридат Младший станет послушным вассалом Республики.
  
  Спартак криво усмехнулся.
  
  - А послезавтра - весь мир. Скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.
  
  Глабр открыл рот, делая вид, что собирается ответить, но дальнейшие события развернулись с ослепительной стремительностью. Римлянин резко ударил по лезвию меча закованным в броню предплечьем, нырнул вниз и рванулся к Адобогионе, намереваясь прикрыться принцессой как живым щитом.
  
  Но он недооценил звериные рефлексы того, кто прошел школу выживания в лесах Фракии и горах Македонии.
  
  Спартак не стал отступать или менять стойку. Он просто сделал короткий, неуловимый выпад. Тяжелое лезвие фракийского клинка с влажным хрустом вошло Глабру прямо в лицо, пробив переносицу и раздробив череп. Римлянин рухнул на доски, дернулся в конвульсии и затих. Темная кровь начала стремительно растекаться по полу комнаты.
  
  Спартак вытащил меч, брезгливо стряхнул кровь и опустил клинок.
  
  - Вот и поговорили... - мрачно констатировал он.
  
  Адобогиона дрожащей рукой вытерла щеку, на которую попали теплые брызги крови римлянина.
  
  - Что будем делать? - спросила она, быстро беря себя в руки. - Очень скоро его хватятся.
  
  - Поэтому мы должны действовать быстро.
  
  Примерно через полчаса из черного хода гостиницы вышли двое. Адобогиона была в том же темном плаще, а вот Спартак кардинально преобразился. Он снял с мертвого Глабра его великолепную, подогнанную по фигуре мышечную кирасу, накинул поверх римский офицерский плащ с фибулой и натянул глубокий капюшон.
  
  Они стремительно направились в сторону Акрополя. Пару раз из темноты им навстречу выступали суровые патрули легионеров, но уверенный, твердый голос Спартака, бросавший на чистейшей армейской латыни пароль - "Ira Martis" - действовал безотказно. В темноте никто не стал всматриваться в лицо офицера.
  
  Они вернулись к воротам царского дворца. Теперь картина изменилась: вместе с боспорцами у ворот стояли римские стражи. Спартак, подражая надменной манере Глабра, выступил вперед и на отборной латыни рявкнул:
  
  - Я трибун Тит Валерий! Только что высадился в порту с экстренным донесением от проконсула! Мне срочно нужен царь! Пропустить!
  
  Римские стражники, увидев римскую броню и услышав властный столичный говор, расступились. Боспорцы лишь хмуро промолчали.
  
  Их провели в малые покои. Заспанный Митридат Младший, растрепанный, без макияжа и в наспех накинутом шелковом халате, вышел им навстречу, зевая и недовольно щурясь от света факелов. Охрана осталась за дверями.
  
  Как только они оказались втроем, Спартак сбросил капюшон. В ту же секунду он шагнул к принцу, схватил его за шелковый ворот и приставил холодный кинжал Глабра к его нежному горлу. Другой рукой фракиец поднял массивный золотой перстень Эвпатора так, чтобы он оказался прямо перед расширившимися от ужаса глазами Младшего.
  
  - Я здесь по приказу твоего отца, принц, - прошипел Спартак. - Великий Митридат прислал меня выкорчевать измену.
  
  Митридат Младший издал жалкий писк. Его колени подогнулись, и он, едва не обмочившись, грузно осел на пол, начиная буквально ползать в ногах у Спартака.
  
  - Пощади! - заскулил он, цепляясь за подол римского плаща Спартака. - Я не хотел! Это все римляне! Они заставили меня! Глабр угрожал мне! Я верный сын своего отца, клянусь богами!
  
  Спартак смотрел на эту жалкую, дрожащую массу с абсолютным презрением. Его последние сомнения развеялись. Нет, из этого червя не получится союзника. Мало того, что он собирался продать свое царство Риму ради власти, так он еще и вел себя как последний трус, готовый предать своих же подельников при первой угрозе.
  
  "Что ж, - мысленно решил фракиец, - буду действовать дальше как союзник Митридата Старшего. Старик - кровавый демон, но он хотя бы не ползает в ногах".
  
  - Встань, ничтожество! - рыкнул Спартак, пинком отбрасывая принца. - Пошли за всеми боспорскими стратегами, начальниками стражи и старшими офицерами гарнизона. Немедленно!
  
  Спустя четверть часа в зал спешно входили суровые, вооруженные боспорские командиры, разбуженные посреди ночи. Увидев своего принца бледным, трясущимся, с перекошенным от страха лицом, они нахмурились.
  
  Митридат Младший, заикаясь и косясь на руку Спартака, лежащую на эфесе меча, выдавил из себя:
  
  - Подчиняйтесь... подчиняйтесь этому человеку. Он - верховный стратег, прибывший от моего великого отца из Понта. Вы должны исполнять все его приказы, чтобы... чтобы спасти наше царство.
  
  Спартак выступил вперед. На нем все еще была римская броня, но его голос звучал как рог войны.
  
  - Слушайте мой приказ! - жестко сказал он, обводя ветеранов тяжелым взглядом. - Римляне планируют захватить Акрополь сегодня ночью. Немедленно поднять гарнизон. Арестовать всех римлян в городе. Захватить их либурны в порту. Всех, кто попытается оказать малейшее сопротивление - убивать на месте.
  
  В зале повисла тяжелая, густая пауза. Это был самый напряженный момент всей ночи. Спартак замер, его мышцы превратились в натянутые струны. Если он неправильно понял настроение здешнего гарнизона, если римляне успели купить достаточно предателей среди этих офицеров - его и Адобогиону изрубят на куски прямо здесь.
  
  Но в глазах боспорцев не было сомнения. Сперва один из старых командиров хищно оскалился. Затем другой ударил кулаком по рукояти своего меча. Римляне стояли у них поперек горла, и боспорские воины только и ждали приказа, чтобы вышвырнуть высокомерных чужаков в море. На своего трясущегося принца они даже не взглянули.
  
  - Смерть римлянам! - глухо прорычал начальник дворцовой стражи. - Сделаем, стратег.
  
  - Исполнять, - отрезал Спартак.
  
  Офицеры стремительно покинули зал, и уже через минуту во дворе Акрополя затрубили тревожные рога, а ночную тишину разорвал топот сотен окованных железом сапог.
  
  Спартак повернулся к Адобогионе.
  
  - Останься здесь. Сторожи это ничтожество, - он кивнул на сжавшегося в кресле принца. - И если он попытается бежать...
  
  - Я знаю, куда бить, - холодно ответила принцесса, извлекая из складок платья длинный узкий кинжал.
  
  Спартак кивнул, выхватил свой тяжелый меч и шагнул за двери, растворяясь в ночи. Кровь и сталь вновь звали его за собой.
  
  

Глава 24. Боспорнаш!

  
  Утро выдалось ясным и холодным, когда тяжелые двери главного тронного зала пантикапейского Акрополя распахнулись, впуская встревоженную боспорскую знать. Слухи, один страшнее другого, уже расползлись по городу: ночная резня в порту, пожар на римских галерах, исчезновение Митридата Младшего. Архонты, богатые купцы и жрецы входили в зал, ожидая увидеть римского легата или разгневанного принца.
  
  Но то, что предстало их глазам, заставило толпу застыть в изумлении.
  
  На древнем троне из потемневшего дуба и слоновой кости сидел незнакомец. На нем была великолепная римская мышечная кираса - та самая, что еще вчера принадлежала Клавдию Глабру, - но сидел он в ней не как римский наместник, а как варварский вождь-завоеватель. По правую руку от него, гордо вскинув подбородок, стояла огненно-рыжая женщина в изумрудном платье, похожая на кельтскую богиню войны. А вокруг трона, выставив копья, стояли ветераны боспорской гвардии, на чьих доспехах еще не высохла кровь легионеров.
  
  Наконец один из самых влиятельных горожан, тучный архонт в расшитых одеждах, сделал неуверенный шаг вперед.
  
  - Кто ты такой? - дрогнувшим голосом спросил он. - И что здесь происходит во имя всех богов?! Где царь?
  
  Спартак медленно, тяжело поднялся с трона. В гулкой тишине зала лязгнула римская бронза.
  
  - Я - ваш царь, - его голос раскатился под сводами, достигая самых дальних уголков. - Законный владыка, который вернулся из долгого изгнания, чтобы занять трон моих предков. Трон, принадлежащий мне по праву крови, по праву древних законов, и по праву меча, который прошлой ночью спас этот город.
  
  Боспорцы в недоумении переглянулись, по залу прокатился тревожный шепоток.
  
  - Я - Спартак из дома Спартокидов! - продолжил фракиец, чеканя слова. - Внук вашего последнего великого царя Перисада, предательски убитого мятежником Савмаком. И я прибыл, чтобы призвать к ответу изменника и узурпатора - Митридата, сына Митридата. Этот жалкий трус предал свое царство и своего великого отца, намереваясь продать всех вас в римское рабство! Но с римской угрозой покончено. Мы захватили их корабли и вырезали легионеров до последнего человека.
  
  В толпе вспыхнула паника. Вперед выскочил бледный купец.
  
  - Безумцы! - взвизгнул он, в отчаянии хватаясь за голову. - Вы убили легата Республики! Римляне не прощают такого! Они обязательно вернутся с легионами и сожгут Пантикапей дотла!
  
  Спартак смерил его презрительным, ледяным взглядом.
  
  - Пусть возвращаются, - отрезал он с непоколебимой уверенностью. - Мы будем готовы встретить их сталью. А сегодня, купец, запомни одно: Рим - далеко. Митридат Понтийский, мой могучий союзник - близко. А я - и вовсе здесь.
  
  Вперед протиснулся самый старый из архонтов. Опираясь на посох, он подошел почти вплотную к ступеням помоста и долго, подслеповато вглядывался в рубленые черты лица Спартака, в его темные, глубоко посаженные глаза.
  
  - Клянусь Аполлоном... - прошамкал старец, и его посох задрожал. - Да, я помню тебя. Я помню твою мать. Ты - тот самый фракийский принц. В тебе течет кровь Перисада, ты сын его единственной дочери, вывезенной во Фракию перед восстанием. Лицо Спартокидов...
  
  Толпа ахнула. Легенда, ожившая на их глазах, действовала сильнее любых угроз. Спартак обвел зал властным взглядом.
  
  - Именно так. Вы готовы присягнуть своему законному царю?
  
  Начальник дворцовой стражи, стоявший по левую руку от Спартака, первым поднял окровавленный меч и ударил им в щит.
  
  - Хайре, басилевс! Да здравствует царь Спартак! - рявкнул он.
  
  - Хайре! Хайре! - подхватили боспорские воины, и их крик заставил дрожать пламя светильников.
  
  Горожане, видя воодушевление армии и осознав, что власть переменилась безвозвратно, начали один за другим опускаться на колени, присоединяясь к приветствию. Спартак медленно сел обратно на трон, переводя дыхание.
  
  Про себя он понимал, что сегодня утром рисковал гораздо меньше, чем вчера во дворце ублюдка Младшего. За одну эту ночь всё изменилось. Боспорские ветераны увидели в нем не просто посланника из Понта, а вождя и полководца. Они видели, как он рубится в первых рядах, как отдает точные, безжалостные приказы. Под его руководством они разгромили римлян, которых половина мира считала непобедимыми демонами. И пусть врагов было всего пять или шесть сотен, эта стремительная, кровавая победа вернула боспорцам гордость и веру в себя.
  
  

* * * * *

  
  Чуть позже, когда архонты разошлись, чтобы успокоить город, а стража уволокла связанного и скулящего Митридата Младшего в подземелье, Спартак и Адобогиона остались одни в царских покоях.
  
  - Купец был прав, - Спартак снял тяжелую кирасу и устало потер плечи. - Римляне обязательно вернутся. Но это произойдет не скоро. Пока известия о гибели Глабра пересекут море, пока дойдут до ближайшего проконсула с полномочиями, пока сенат соберет новую армию... Пройдет много месяцев. Время терпит. Но я должен ненадолго вернуться в Амасию. Мне нужно бросить этого визжащего щенка к ногам Эвпатора и доложить о выполнении договора, чтобы получить обещанную поддержку.
  
  Он повернулся к принцессе и посмотрел ей прямо в глаза.
  
  - А до тех пор я должен оставить на кого-то свое новое царство. И я не вижу для этого лучшей кандидатуры, чем ты.
  
  Адобогиона приподняла бровь, ее губы изогнулись в опасной полуулыбке.
  
  - Вот как? - протянула она. - И в качестве кого же я буду присматривать за твоим царством, пока ты гостишь у старого отравителя? В качестве наемного казначея?
  
  - В качестве моей законной супруги и царицы Боспора, - просто ответил Спартак.
  
  Адобогиона замерла. Улыбка исчезла с ее лица. Она смотрела на него в абсолютном, нечитаемом молчании.
  
  Это молчание затянулось настолько, что Спартак, не знавший страха перед легионами, вдруг почувствовал себя неуверенным мальчишкой.
  
  - Если... если ты не согласна, - торопливо, почти сбиваясь начал он, - я пойму. Я помогу тебе вернуться домой, к Дейотару. Снаряжу лучший корабль, дам надежную охрану. Пока дело не зашло слишком далеко и Рим не узнал, что ты действовала здесь как моя соратница. Ты всегда сможешь сказать брату и сенату, что я держал тебя в заложниках, угрожал расправой...
  
  - Заткнись, фракиец, - резко оборвала она его, и в ее глазах вдруг вспыхнула такая нежность, от которой у него перехватило дыхание. - Ты великолепный полководец, но отвратительный дипломат. Я согласна.
  
  Она шагнула к нему и крепко поцеловала, обхватив его лицо ладонями.
  
  Спустя всего два часа в древнем храме Аполлона на вершине горы состоялась скромная, тихая церемония. Не было ни многодневных пиров, ни тысяч гостей. Только старый верховный жрец, курильницы с благовониями и клятвы, произнесенные перед алтарем. Жрец возложил на их головы сплетенные венки из мирта и омыл их руки священной водой, связывая их судьбы перед лицом богов и людей.
  
  Ночью, стоя на балконе дворца и обнимая сонную Адобогиону, Спартак смотрел на серебряную дорожку лунного света, пересекающую темные воды пролива.
  
  Он думал о том, что он, должно быть, счастливейший из смертных. Еще вчера он был никем - беглым гладиатором без родины, потерявшим все, что любил. А сегодня он - властелин богатого царства, предводитель армии, сбросившей римское ярмо, и супруг самой умной, смелой и прекрасной женщины во всей Ойкумене. Казалось, неумолимые Парки наконец сменили гнев на милость, и боги снова повернулись к нему лицом.
  
  Но на дне его темных глаз все еще таилась тревога. Жизнь приучила его не доверять спокойствию. Кто знает, какие новые испытания готовит ему завтрашний рассвет, и какую цену придется заплатить за этот миг триумфа?..
  
  

Глава 25. Поцелуй на удачу.

  
  Корабль Гиртулея должен был сняться с якоря со дня на день, но Гай Юлий Цезарь так и не принял окончательного решения. Вифиния или Испания? Золотая клетка или кровавый мятеж? Он стоял у окна своих дворцовых покоев, подбрасывая на ладони серебряный денарий. Выпадет профиль богини - останется в Азии. Выпадет колесница - отплывет к Серторию. Он уже собирался подбросить монету, когда тишину дворца разорвали звуки фанфар.
  
  В Никомедию прибыл очередной римский посланник. На этот раз - не тайный гонец под покровом ночи, а официальная делегация при свете дня.
  
  Это был легат Гней Корнелий Долабелла, представитель проконсула Римской Македонии и убежденный сторонник сулланской партии. Цезарь спустился в тронный зал и смешался с толпой придворных.
  
  Римлянин предстал перед царем Никомедом со всем подобающим высокомерием хозяина Ойкумены, завернутым в тонкий шелк дипломатии.
  
  - Республика обращается к своему верному другу и союзнику, великому царю Никомеду, - громко, чтобы слышал каждый в зале, произнес Долабелла. - На севере, в Боспорском царстве, вспыхнул мятеж. Местные варвары, подстрекаемые Понтийским владыкой Митридатом, дерзнули поднять руку на сынов Рима. Они перебили наших людей и захватили власть. Сенат предлагает Вифинии отправить туда карательную экспедицию. Разумеется, непобедимые легионы Рима и сами легко стерли бы этот мятеж в порошок, но ваши порты находятся гораздо ближе к Боспору Киммерийскому, и ваш флот может восстановить справедливость намного быстрее.
  
  Голос посланника был максимально вежлив, но ни у кого в тронном зале не возникло иллюзий: это была не просьба о помощи, а прямой приказ. Все присутствующие - и Никомед, и Цезарь, и греческие советники - прекрасно понимали, что у римлян после гражданских войн прямо сейчас просто нет свободных сил в Азии для подавления восстания на краю света. Но это ничего не значило. Сегодня легионов нет, а завтра они высадятся на берег. Рим не прощал долгов.
  
  Никомед, сохраняя царственное достоинство, благосклонно кивнул.
  
  - Вифиния всегда готова откликнуться на призыв Республики, - ответил царь. - Мой флот и моя армия отправятся к берегам Боспора в самое ближайшее время. Справедливость будет восстановлена.
  
  Легат сдержанно поблагодарил царя и уже собирался покинуть зал, когда его цепкий взгляд выхватил из пестрой толпы восточных вельмож знакомый римский профиль. Долабелла направился прямо к Цезарю.
  
  - Гай Юлий, - посланник изобразил приветливую улыбку, хотя в его глазах читалась настороженность сулланца при виде племянника Мария. - Какая встреча. Как твое самочувствие? Как проводишь время вдали от Форума?
  
  - Благодарю, Гней, мое самочувствие превосходно, - холодно и надменно ответил Цезарь. - Климат Вифинии весьма благотворен.
  
  Долабелла чуть наклонился вперед, понизив голос так, чтобы их слышали только они двое.
  
  - Знаешь, Цезарь, - вкрадчиво произнес старый интриган, - возможно, такому амбициозному юноше, как ты, стоило бы внимательно проследить за этим боспорским походом. А может быть, даже принять в нем участие. Ты ведь умный человек и прекрасно понимаешь: варвары там, на севере, оскорбили не лично Суллу. И не Гая Мария. Они пролили кровь римлян и бросили вызов всему Риму. И совершенно неважно, какая партия будет править в сенате завтра - оптиматы или популяры. Боспорские богатства, золото Спартокидов и их хлеб должны принадлежать Риму. Тому, кто вернет их, Город простит многое.
  
  Цезарь небрежно поправил складки своей тоги, всем своим видом демонстрируя скуку патриция.
  
  - Я подумаю над твоими словами, легат, - равнодушно бросил он.
  
  Но Долабелла лишь цинично, понимающе улыбнулся уголками губ. Он был опытным ловцом душ и прекрасно понял, что крючок уже проглочен. Посланник коротко попрощался и покинул зал.
  
  Некоторое время спустя, когда придворные разошлись, Никомед и Цезарь остались в малых покоях одни. Владыка Вифинии со стоном опустился на мягкие подушки и вытер испарину со лба.
  
  - Клянусь Гераклом, Гай, я уж испугался! - выдохнул царь. - Когда этот надменный пес вошел, я подумал, что проконсул прислал его потребовать твоей выдачи Риму. А это... - Никомед пренебрежительно махнул унизанной перстнями рукой. - Какая-то боспорская экспедиция. Мятеж на краю земли. Это вообще не проблема. Отправлю пару стратегов, пусть наведут там порядок.
  
  Цезарь смотрел на царя со сложной смесью жалости и ледяного цинизма. "Поразительно, - думал он. - Этот человек искренне, до дрожи в руках переживает за жизнь одного римского беглеца, но его совершенно не беспокоит, что в этом далеком морском походе могут погибнуть тысячи его собственных подданных, солдат и моряков. Вот она, анатомия восточной тирании".
  
  - Я сам возглавлю эту экспедицию, Никомед, - спокойно произнес Цезарь, подходя к столу и наливая себе воды.
  
  Царь поперхнулся вином и вскочил с ложа, его глаза округлились от изумления и страха.
  
  - Что?! Нет! Гай, это безумие! Там дикари, море, смерть! Зачем тебе это?
  
  - Потому что я не могу вечно сидеть в этой золотой клетке, - Цезарь повернулся к Никомеду, и в его взгляде сверкнула непреклонная сталь. - Если я останусь здесь еще на год, я забуду, с какой стороны браться за меч. Корнелий прав. Это война за интересы Рима, а не за амбиции Суллы. Это мой шанс.
  
  Он подошел к царю и примирительно положил руку ему на плечо.
  
  - Пусть это тебя не беспокоит. Я не собираюсь лезть на рожон и махать гладиусом в первых рядах фаланги. Я буду стоять позади войска, на капитанском мостике, и только отдавать приказы твоим стратегам.
  
  Никомед тяжело, с безмерной печалью опустил голову.
  
  - Я знал, - глухо пробормотал он. - Я знал, Гай, что рано или поздно этот проклятый день наступит, и ты вырвешься из моих рук. Римляне не умеют жить в мире.
  
  - Я только прокачусь до Боспора, сокрушу мятежников и тут же вернусь с победой, - мягко пообещал Цезарь, хотя в глубине души уже знал, что это не так. - И у нас в любом случае есть еще несколько дней до отплытия, пока твоя армия будет готова...
  
  

* * * * *

  
  Спустя пять дней порт Никомедии превратился в муравейник. Под крики десятников и скрип лебедок вифинская армия грузилась на боевые корабли.
  
  Цезарь, облаченный в великолепные эллинистические доспехи генерала, подаренные Никомедом, и накинув поверх них свой пурпурный плащ, неспешно ходил взад-вперед по пристани, острым взглядом контролируя погрузку припасов.
  
  Внезапно в пестрой толпе провожающих его взгляд выхватил знакомое лицо. Дафна.
  
  Она стояла у трапа одного из транспортных судов и оживленно разговаривала с каким-то молодым, крепким воином в шлеме. Девушка порывисто обняла его и крепко поцеловала в щеку. Цезарь почувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулся неожиданный, острый укол ревности. Но он тут же равнодушно пожал плечами: "Кто она мне? Случайная речная нимфа. Подружка на одно утро".
  
  И все же, осознав, что соскучился по ее грубоватой искренности, он решительно направился к ним.
  
  Дафна обернулась. При виде Цезаря ее лицо просияло неподдельной радостью.
  
  - Гай! - воскликнула она, забыв о всяком пиетете перед роскошной броней генерала. - Познакомься, это Клеон, мой младший брат. Он отправляется в поход на этот проклятый Боспор... А ты, выходит, тоже?..
  
  Она осеклась, впервые по-настоящему разглядев чеканное серебро его кирасы, плащ командующего и почтительную суету офицеров вокруг. В ее глазах мелькнуло понимание того, кем на самом деле был ее "потомок Венеры".
  
  Но Цезарь лишь ободряюще улыбнулся, не давая смущению повиснуть в воздухе. Он повернулся к юноше, который с благоговением пялился на римлянина.
  
  - Как твое имя, солдат? - властно спросил Цезарь.
  
  - Клеон, господин! - вытянулся юноша.
  
  - Слушай мой приказ, Клеон. Немедленно бери свои вещи, отправляйся на "Афродиту" - это флагманский корабль с пурпурными парусами - и оставайся там, в личной охране штаба. Если кто-то из офицеров будет задавать вопросы, скажешь, что так приказал Гай Юлий Цезарь. Понял?
  
  - Да, господин! - радостно выдохнул воин. Он еще раз крепко обнял сестру и бегом бросился к пирсу, где покачивался исполинский флагман.
  
  Цезарь повернулся к Дафне.
  
  - Я присмотрю за ним в бою, нимфа. Обещаю.
  
  - Спасибо тебе, Гай, - тихо ответила она, и в ее глазах блеснули слезы благодарности.
  
  - Я приходил на наше место у реки, - вдруг сказал Цезарь, меняя тон. - Ждал несколько часов. Но не нашел тебя там.
  
  Дафна густо покраснела, опустив глаза.
  
  - Я... я ведь не прихожу туда купаться каждый день. Забот по хозяйству много. Наверное, мы просто разминулись.
  
  Она вдруг вскинула голову, и в ее взгляде снова заиграл тот самый дерзкий, земной огонек.
  
  - Когда вернешься с войны с победой - не ищи меня на реке. Приходи прямо ко мне в деревню. А мужа мы прогоним спать в свинарник!
  
  Они оба искренне рассмеялись, и напряжение окончательно спало. Цезарь проводил взглядом ее брата, поднимающегося по трапу флагмана.
  
  - Так вот, значит, куда ушел мой подарок от богини, - заметил римлянин. Он обратил внимание, что Клеон носит весьма добротные кожаные доспехи с медными бляхами и отличный меч - снаряжение куда лучшее, чем у обычных рядовых ополченцев.
  
  Дафна согласно и немного виновато кивнула.
  
  - Ты ведь не против? Я решила, что его жизнь дороже стада коз.
  
  - Ни в коем случае, - серьезно ответил Цезарь. - Во-первых, это было твое серебро, и ты вправе распоряжаться им как угодно. А во-вторых, хорошая броня для солдата - это самое отличное вложение из всех возможных. Ладно. Мне пора. Море ждет.
  
  Она внезапно шагнула вперед, кинулась ему на шею и горячо, отчаянно поцеловала прямо в губы на глазах у всего порта.
  
  - Это на удачу, - шепнула она, вспыхнула до самых корней волос и, развернувшись, стремительно убежала в толпу.
  
  Цезарь задумчиво прикоснулся к губам, глядя ей вслед.
  
  - Какая очаровательная непосредственность, - с легкой, искренней улыбкой произнес он вслух.
  
  Затем Гай Юлий Цезарь поправил перевязь меча и решительно зашагал к трапу своего флагманского корабля. Вокруг него ревела армия, скрипели снасти и грузились припасы. Игры в любовь и политику закончились. Впереди была война.
  
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 26. Змеи в цветочном саду.

  
  Галера Спартака бросила якорь в порту Синопы, когда солнце стояло в зените. От начальника портовой стражи фракиец узнал, что Митридат, устав от суровых гор Амасии, временно перенес свою ставку сюда, к морю. Синопа, жемчужина Понта, встречала победителя криком чаек и шумом многоязычного рынка, но Спартака интересовал лишь дворец.
  
  Синопская резиденция Митридатов разительно отличалась от мрачной цитадели в горах. Это был триумф эллинистического гения: ослепительно белый мрамор, стройные колоннады, террасы, спускающиеся прямо к синим волнам, и статуи богов, вывезенные из покоренных греческих полисов.
  
  Спартак вошел в тронный зал упругим, тяжелым шагом. Вслед за ним боспорские гвардейцы волокли закованного в тяжелые цепи Митридата Младшего. Бывший правитель Боспора был совершенно парализован страхом; он спотыкался, путался в кандалах и скулил, оставляя на идеальном мраморном полу влажный след.
  
  Митридат Эвпатор, восседавший на троне, оторвал взгляд от пергамента. Он бросил на своего трясущегося отпрыска такой пустой, равнодушный взгляд, словно перед ним лежала дохлая собака, выброшенная прибоем.
  
  - Уведите эту падаль в подвалы, - небрежно бросил царь страже. - Я займусь им позже.
  
  Когда тяжелые двери закрылись, отсекая вопли принца, в зале остались только двое.
  
  Митридат медленно поднялся с трона. Иллюзия гостеприимного владыки мгновенно рассеялась. Царь повернулся к Спартаку, и его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал холодно и тяжело, как лязг засова:
  
  - Плохое начало, фракиец. Если ты и впредь не будешь в точности исполнять мои приказы, наш союз никогда не станет прочным. Скорее даже совсем наоборот.
  
  Спартак сдвинул брови, искренне не понимая.
  
  - О чем ты, Эвпатор? - спросил он. - Я все сделал так, как ты велел. Мятеж подавлен, римляне мертвы, Боспор у твоих ног.
  
  Митридат скривил губы.
  
  - Не валяй дурака, варвар. Тебе это не к лицу. Я велел тебе вовсе не это. Я ясно сказал в Амасии: "Убей его и принеси мне его голову". А что сделал ты?
  
  - Но я подумал... - начал Спартак.
  
  - Подумал, что так будет лучше? - голос царя хлестнул, как бич. Митридат шагнул к нему. - Притащил его сюда в цепях и решил снять с себя ответственность? Захотел остаться чистеньким? Решил: пусть старый, злобный, обезумевший тиран Митридат сам прикончит свою плоть и кровь, а благородный Спартак просто постоит в стороне? Ну и кто из нас чудовище после этого, а?
  
  Спартак выдержал этот испепеляющий взгляд.
  
  - Не знаю, - ровно ответил он. - Твой сын еще жив. Может быть, пока что никто. Но если он умрет на плахе... может быть, мы оба станем чудовищами. И тот, кто отдаст приказ палачу, и тот, кто доставил глупца в его руки. Разве не так?
  
  Митридат замер, а затем вдруг издал короткий, сухой, ироничный смешок.
  
  - О, я снова слышу голос твоего превосходного афинского образования, - фыркнул царь. Но его лицо тут же вновь стало жестким, словно высеченным из камня. - Ладно. Так и быть. В этот раз я сам разберусь с изменником. Но хорошенько запомни, Спартак: это первый и последний раз, когда ты ослушиваешься моих прямых приказов. Если вздумаешь поступить так снова - можешь больше не возвращаться. Мои двери закроются для тебя навсегда, вместе с твоей жизнью.
  
  Митридат сделал глубокий вдох и... внезапно, словно сбросив маску, расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке. От холодного гнева не осталось и следа.
  
  - Но если не считать этого досадного недоразумения, Спартак, ты справился отлично! - воскликнул он, хлопая опешившего фракийца по закованному в броню плечу. - Просто превосходно! Знаешь, я и так в тебя верил - иначе бы и не согласился с тобой дружить и тратить на тебя время. Но то, как ты это провернул... Практически в одиночку, в чужом городе, в считанные дни! Далеко пойдешь, мой мальчик. Через несколько дней отправишься обратно на Боспор и приступишь к работе над нашим главным планом. А сегодня вечером... сегодня мы будем гулять и веселиться! Закатим пир в честь твоей победы, о которой скоро услышит весь Рим!
  
  

* * * * *

  
  Тем же вечером Синопский дворец сиял тысячами огней. Спартак, к своему глубокому раздражению, был вынужден снять привычную броню и облачиться в подаренные царем роскошные шелковые одежды, вышитые золотом. В этом наряде, с тяжелой золотой цепью на шее, фракиец чувствовал себя не воином, а каким-то разодетым придворным шутом.
  
  Однако по дворцу уже разнесся слух: у Владыки Азии появился новый любимчик, стратег, в одиночку захвативший Боспор. И теперь каждый стремился засвидетельствовать ему свое почтение.
  
  Спартак заставил себя взять в руки кубок и, вспоминая свое афинское образование, принялся вести светские беседы. Он очаровал посланника Парфии, расспросив о здоровье их Царя Царей и знаменитых конных лучниках. Он обменялся рукопожатием с хитрым послом Великой Армении, заверив его, что порты Боспора всегда будут рады армянским купцам. Он нашел общие темы с мрачным посланником Иудеи, обсудив военное искусство фракийских наемников.
  
  Но чуть позже, когда вино потекло рекой, светская рутина приняла неожиданный оборот.
  
  Спартак стоял у мраморной колонны, когда его взяли в плотное, щебечущее кольцо три юные красавицы. Все они были одеты в полупрозрачные шелка, едва скрывавшие изгибы тел. Одна - пышная, белокожая блондинка с глазами цвета морской волны. Вторая - высокая, статная златовласка с гордым профилем. Третья - миниатюрная, гибкая черноволосая смуглянка, похожая на персидскую танцовщицу.
  
  Сначала они восхищались его военным гением. Затем, хихикая и касаясь его рук, перешли к восхищению его мускулами. Вскоре их намеки стали настолько откровенными, что даже видавший виды гладиатор слегка опешил, решительно не понимая, как отвязаться от этих прекрасных фурий.
  
  Вдруг девушек как ветром сдуло. Они испуганно порскнули в толпу. Спартак обернулся. За его спиной стоял Митридат, довольно потирая руки.
  
  - Хороши красавицы, а? - царь лукаво подмигнул. - Моя работа! Выбирай любую, Спартак. Можешь даже сразу двух взять, если сил хватит. Извини, трех дать не могу - политика.
  
  Спартак нахмурился, не веря своим ушам.
  
  - О чем ты, Эвпатор? Кто эти девушки?
  
  Митридат театрально всплеснул руками.
  
  - Как кто? Мои дочери, разумеется! Кровь Митридатов. Одна из них станет твоей законной женой. Или две. Такой великий царь, как ты, владыка Боспора, вполне может иметь двух жен по нашему восточному обычаю. Трех не дам, у меня тут намечается еще один альянс, с царем Каппадокии. А двух - пожалуйста! Мы теперь семья, Спартак. Для дорогого зятя мне ничего не жалко, ха-ха!
  
  Спартак молча смотрел на него, пытаясь переварить эту новость, и едва сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос, причем истерически. Митридат был неподражаем в своем безумии. Утром он холодно обсуждал казнь собственного сына, а вечером с улыбкой заботливого отца подкладывал под наемника собственных дочерей.
  
  Спартак понял, что перестанет уважать себя, если прямо сейчас не скажет правду.
  
  - Я польщен, великий царь, - произнес фракиец, ставя кубок на стол. - Но у меня уже есть жена.
  
  Митридат удивленно изогнул густую бровь.
  
  - Вот как? И кто же эта счастливица? Я знаю ее?
  
  Спартак посмотрел ему прямо в глаза, и его мышцы неуловимо напряглись, готовые к броску.
  
  - Адобогиона из Галатии, - твердо и громко сказал он. - Сестра Дейотара, тетрарха толистобогиев.
  
  Он специально уточнил титул, чтобы не осталось никаких сомнений, о ком идет речь. Про себя Спартак решил: если Митридат сейчас скажет хоть одну гнусность о том, что было между ним и принцессой в Амасии, он просто свернет старому ублюдку шею прямо здесь, посреди зала. И плевать на Рим, Боспор и последствия.
  
  Но Митридат лишь замер на секунду, а затем вдруг запрокинул голову и добродушно, раскатисто рассмеялся.
  
  - Клянусь Гекатой, отличный выбор, мой мальчик! - царь снова хлопнул его по плечу. - Прекрасная женщина. Не только удивительно красивая, но и чертовски умная, и смелая как львица. Поздравляю, от всей души поздравляю! Отличный политический ход. Но...
  
  Царь понизил голос и доверительно склонился к Спартаку.
  
  - Как я уже сказал, у такого могучего царя, как ты, вполне может быть две жены. Постарайся выбрать одну из моих девочек до своего отплытия на Боспор. Породниться со мной - это не то предложение, от которого отказываются.
  
  Спартак уже набрал в грудь воздуха, чтобы дерзко ответить, но тут в его памяти набатом прозвучал утренний приговор: "Это первый и последний раз, когда ты ослушиваешься моих приказов".
  
  Фракиец стиснул зубы. "До отплытия? Ладно. Я постараюсь что-нибудь придумать. Может, старик снова передумает", - решил он, почтительно поклонившись царю.
  
  Глубокой ночью, смертельно уставший от интриг, вина и тяжелого шелка, Спартак толкнул дверь своих отведенных во дворце покоев, мечтая лишь о том, чтобы сорвать с себя эту одежду и упасть на кровать.
  
  Он шагнул внутрь и замер.
  
  В свете единственной лампады на широком ложе сидели две принцессы - пышная блондинка и высокая златовласка. Они были уже полуголыми, а завидев Спартака, заливисто рассмеялись и быстро стали совсем голыми, отбросив последние полупрозрачные ткани.
  
  Спартак сглотнул. Он понял две вещи. Во-первых, Митридат не передумает. Во-вторых, эти царские дочери вряд ли бы осмелились явиться в спальню к чужому мужчине без прямого, недвусмысленного приказа своего отца. Своеобразная проверка на лояльность.
  
  Фракиец стоял в дверях, лихорадочно соображая, как выпутаться из этой ситуации, не нанеся смертельного оскорбления царскому дому. Но не успел он и рта открыть, как в коридоре послышался топот легких сандалий.
  
  В покои пулей влетела третья принцесса - миниатюрная смуглянка. Она на ходу срывала с себя шелковую тунику.
  
  - Я не опоздала?! - задыхаясь от бега, выпалила она.
  
  Блондинка и златовласка звонко, в один голос рассмеялись, хлопая в ладоши.
  
  - Ты как раз вовремя, сестра!
  
  Смуглянка, не раздумывая ни секунды, с грацией молодой пантеры прыгнула вперед. Она сбила Спартака с ног; тяжелый, уставший воин, не ожидавший такой прыти от хрупкой девушки, рухнул спиной прямо на мягкую перину.
  
  В следующее мгновение все три царские нимфы с визгом и смехом набросились на него со всех сторон, переплетаясь телами и не оставляя стратегу Боспора ни единого шанса на отступление.
  
  

Глава 27. С бала на корабли.

  
  Несколько дней спустя Спартак и Митридат находились в личных покоях царя, служивших ему рабочим кабинетом. Это была просторная комната, совершенно лишенная парадной роскоши, зато доверху забитая свитками, пергаментными картами, астролябиями и бронзовыми весами. В воздухе густо пахло чернилами, морской солью и сушеными травами - Эвпатор лично составлял здесь свои знаменитые противоядия.
  
  Они склонились над картой Эвксинского понта, прокладывая маршруты снабжения для боспорской армии, и Спартак как раз объяснял, как лучше расположить дозоры вдоль побережья Таврики, когда Митридат прервал его.
  
  - Ну так как, выбрал? - спросил царь совершенно обыденным тоном, без всякого перехода, не отрывая взгляда от карты.
  
  Спартак замер. Он думал об этом моменте последние несколько дней, с тех пор как пережил ту безумную ночь. И прежде всего он думал об Адобогионе. Как кельтская принцесса отнесется к новостям о том, что ее новоиспеченный муж везет с собой юную понтийскую жену? Согласится ли она на такой политический союз, сжав зубы ради общего дела, или в ярости перережет глотку ему, невесте или им обоим, а затем навсегда покинет его?
  
  Фракиец всерьез ломал голову над тем, какая женщина вызовет меньший гнев рыжей богини. Меньшую ревность, если такое вообще было возможно в природе кельтских женщин. Может, стоило выбрать ту, которая меньше всего понравилась самому Спартаку? Какую-нибудь холодную, надменную куклу, чтобы потом поменьше на нее смотреть и не давать Адобогионе повода для злости?
  
  Но Спартак никогда не умел лгать самому себе. Он выпрямился и сказал правду.
  
  - Ниса, - произнес он имя, которое узнал накануне. - Черноволосая смуглянка.
  
  Она действительно понравилась ему больше всех. В ней не было фальши. В ту ночь, пока блондинка и златовласка вели себя как искушенные столичные львицы, демонстрируя заученные ласки, маленькая смуглянка была живой, дикой, совершенно естественной и откровенно неопытной. Она отдавалась страсти с пугающей, искренней прямотой.
  
  Митридат оторвался от карты и одобрительно, с широкой улыбкой закивал.
  
  - Прекрасный выбор, фракиец! Просто превосходный! Ее матерью была албанская принцесса с Кавказа. Такая же дикая, необузданная и свободная, настоящая горная кошка. Знаешь, Спартак, что касается женщин - у тебя просто великолепный вкус. Мы с тобой определенно подружимся.
  
  Спартак мысленно усмехнулся. Он вспомнил гордую, непреклонную Адобогиону. Вспомнил свою первую жену, фракиянку с глазами цвета весенней листвы, чью жизнь так жестоко оборвали римские мечи. Да. Что есть, то есть - у него всегда был безупречный вкус на женщин.
  
  - Что ж, политику на сегодня отложим, - Митридат свернул карту и хлопнул ладонью по столу. - Не будем тянуть время. Сыграем свадьбу сегодня же вечером!
  
  Вечерняя церемония разительно отличалась от тайного венчания в Пантикапее. Митридат закатил пышное торжество, смешав эллинские обычаи с персидской помпезностью. Тронный зал утопал в цветах и свете сотен факелов. Жрецы пели гимны, пока Спартак и Ниса, увенчанные венками из мирта и золота, делили ритуальный хлеб и пили неразбавленное вино из одной чаши над священным огнем. Были сотни гостей: льстивые царедворцы, стратеги, иностранные послы, которые еще вчера искали дружбы Спартака, а сегодня заваливали его горами подарков - от породистых нисейских жеребцов до ларцов с бактрийским жемчугом.
  
  Когда пир достиг своего апогея, молодых под пение традиционных свадебных гимнов проводили в опочивальню. Тяжелые двери закрылись, отсекая шум дворца. Они остались наедине.
  
  Спартак остановился посреди комнаты, ожидая привычной дворцовой игры, но юная Ниса удивила его снова.
  
  Она быстро, но при этом совершенно естественно и буднично принялась расстегивать брачные одежды. В ее движениях не было ни кокетства, ни жеманства, ни наигранной стыдливости. Сбросив тяжелые шелка на пол, она легла на широкое ложе, натянула на себя покрывало и вдруг, глядя на него серьезными, темными глазами, заговорила:
  
  - У нас во дворце слухи разносятся быстрее, чем чума, Спартак. Я знаю, что на Боспоре у тебя есть женщина. Галатская принцесса. И я знаю, что ты ее любишь.
  
  Спартак замер, медленно развязывая пояс туники. Он не ожидал такого поворота.
  
  - Я не хочу становиться между вами, - спокойно продолжила девушка. - Я знаю законы гор. По обычаям моей родины, Албании, первая жена имеет полное право перерезать мне горло, если сочтет угрозой. Если ты не хочешь... мы можем вообще не ложиться сегодня вместе.
  
  Она поправила подушку, не сводя с него внимательного взгляда.
  
  - Мой отец ничего не узнает. Я не дура и умею хранить секреты. Я что-нибудь придумаю. Я могу сама себя ласкать по ночам, или заведу себе верную рабыню, которая будет греть мне постель... Тебе не обязательно делить со мной ложе только ради приказа отца.
  
  Спартак медленно опустился на край кровати. В этом змеином гнезде интриг, ядов и предательств слова юной принцессы прозвучали невероятно чисто.
  
  - Нечасто мне приходилось встречать подобную откровенность, - тихо и искренне ответил он. - Особенно в царских дворцах.
  
  Он протянул руку и мягко, невесомо коснулся ее темных волос.
  
  - Когда мы доберемся до Боспора, моя первая жена примет окончательное решение о том, как нам всем быть дальше, - сказал Спартак. - А до тех пор, Ниса... я не хочу оскорблять женщину, которая проявила ко мне такое доверие и показала такую смелость.
  
  В глазах девушки мелькнуло облегчение, смешанное с радостью. Она откинула покрывало, обнажая свое смуглое, совершенное тело, и потянулась к нему. Спартак отбросил остатки одежды. В эту ночь между ними не было политики, не было страха перед тираном-отцом и не было мыслей о грядущей войне. Только нежность, искренность и жаркая, обжигающая страсть, которой они отдавались до самого рассвета.
  
  

* * * * *

  
  Синопская гавань гудела, как растревоженный улей. Погрузка экспедиционного корпуса шла с лихорадочной, но строго выверенной скоростью. С высоты дворцовых террас Спартак наблюдал за лесом мачт, усеявших бухту. Понтийский флот поражал воображение своим разнообразием и мощью. Здесь покачивались на волнах изящные, стремительные либурны, тяжелые греческие триремы и неповоротливые, но смертоносные пентеры - плавучие крепости с высокими башнями для лучников.
  
  Взгляд фракийца то и дело цеплялся за тяжелые штурмовые мостики с железными шипами на концах, установленные на носах некоторых крупных кораблей. Корвусы. Знаменитые римские "вóроны". Эвпатор быстро перенимал тактику врага, а приказы на этих кораблях отдавались на отборной латыни - ими командовали перебежчики-марианцы, ветераны былых войн, теперь жаждавшие пролить кровь своих сулланских соотечественников.
  
  Митридат сдержал слово, щедро отсыпав золота и стали. Со Спартаком на Боспор отправлялись несколько тысяч отборных понтийских гоплитов и фракийских наемников. Но царь не был бы самим собой, если бы не приставил к новоиспеченному зятю "нянек". Сухопутными силами командовал Таксил - покрытый шрамами ветеран, один из лучших стратегов Понта, чье лицо ничего не выражало. Флот же вел адмирал Аристоник - прожженный эллинский морской волк с продубленной ветрами кожей и цепким взглядом убийцы.
  
  Спартак принял этот надзор как должное. Он был реалистом. На первых порах ему все равно было не избавиться от зависимости от Амасии, а при защите нового царства опытные полководцы лишними не бывают.
  
  Они стояли втроем на главной пристани, обсуждая последние детали, когда толпу моряков грубо растолкал всадник на взмыленном коне. Спрыгнув на доски пирса, царский гонец, задыхаясь, протянул Спартаку запечатанный пергамент.
  
  Спартак сломал печать с профилем Эвпатора и развернул послание.
  
  "Поторопись, дорогой зять, - гласили убористые греческие буквы, - потому что ты рискуешь потерять царство, которое только что завоевал". Далее следовал сухой пересказ донесений понтийской разведки: римский сенат приказал царю Вифинии Никомеду направить свой флот на подавление боспорского мятежа. Вифинская армия уже погрузилась на корабли.
  
  Спартак почувствовал, как кровь отливает от лица. Пантикапей. Адобогиона. Если римляне и вифинцы ударят первыми, она окажется в ловушке.
  
  Он молча протянул пергамент Аристонику. Старый адмирал пробежал глазами по строчкам, хладнокровно сопоставил даты, указанные шпионами, поднял взгляд на небо, оценивая ветер, и принялся шевелить губами, рассчитывая время и морские лиги.
  
  - Если мы выйдем сейчас, бросив все, - наконец вынес вердикт Аристоник, - мы успеем их перехватить на подходе к Таврике.
  
  - Выдвигаемся, - процедил Спартак.
  
  - Но транспорты с зерном... - начал было Таксил.
  
  - К демонам зерно! - рыкнул фракиец. - Самые тяжелые и медлительные суда оставим здесь, под охраной. Они догонят нас позже. Боевые корабли снимаются с якоря немедленно!
  
  Спустя час понтийский флот, развернув паруса, спешно покидал Синопу, устремляясь на север.
  
  Ветер дул в спину, подгоняя галеры, но для Спартака время текло мучительно медленно. Он почти не покидал носовую палубу флагмана, вглядываясь в свинцовые воды Понта Эвксинского. Палуба ходила ходуном, соленые брызги обжигали лицо.
  
  Рядом с ним появилась Ниса. Юная жена куталась в тяжелый шерстяной плащ, но ее смуглое лицо оставалось спокойным. Она мягко положила руку поверх его сжатых на поручне пальцев.
  
  - Вот увидишь, - тихо, но уверенно сказала она. - Все будет в порядке. Боги на нашей стороне.
  
  Спартак благодарно кивнул, хотя его сердце сжималось от тревоги.
  
  На третий день пути дозорный на мачте закричал, указывая рукой вперед. Сквозь утреннюю дымку проступили изрезанные, суровые очертания южной оконечности Таврики. Но крик дозорного означал не только землю.
  
  Там, двигаясь с запада наперерез их курсу, горизонт усеяли десятки парусов. Это был флот Вифинии.
  
  Спартак повернулся к адмиралу Аристонику. Лицо эллина преобразилось: исчезла береговая скука, в глазах зажегся азарт хищника, почуявшего кровь.
  
  - Командуй, Аристоник, - коротко сказал Спартак, отступая на шаг. - Это твоя стихия.
  
  Адмирал криво, хищно усмехнулся, обнажив желтые зубы.
  
  - Постарайтесь не путаться у меня под ногами на палубе, сухопутные крысы! - гаркнул он, поворачиваясь к рулевым.
  
  Таксил, поправляя перевязь тяжелого меча, невозмутимо парировал:
  
  - Если они пойдут на абордаж, Аристоник, эти сухопутные крысы покажут себя в деле. Верно, Спартак?
  
  Но прежде чем фракиец успел ответить, за него раздался звонкий, девичий голос:
  
  - Да! Мы себя еще покажем!
  
  Изумленный Спартак резко обернулся. Из трюма на палубу поднялась Ниса. От послушной царской дочери в шелках не осталось и следа. На ней был подогнанный под ее хрупкую, но гибкую фигуру легкий кожаный панцирь с бронзовыми чешуйками. Волосы были туго стянуты на затылке. В руке она сжимала странный, длинный и хищно изогнутый меч без крестовины - очевидно, клинок с ее далекой албанской родины.
  
  На глазах у онемевшего от удивления Спартака и ухмыляющихся понтийских ветеранов, принцесса сделала несколько пробных, невероятно быстрых взмахов. Тяжелая сталь летала в ее руках со свистом, рассекая морской воздух.
  
  Затем Ниса, ничуть не смущаясь десятков направленных на нее мужских взглядов, сбросила кожаные сандалии и осталась стоять на грубых досках палубы босиком.
  
  - Зачем? - только и смог выдавить Спартак.
  
  Она невозмутимо пожала плечами, проверяя пальцем заточку лезвия:
  
  - Когда палуба зальется кровью, она станет скользкой. Босыми ногами проще держать равновесие, чтобы не упасть под чужой меч.
  
  Спартак даже не попытался приказать ей спуститься в трюм или прогнать ее. Он инстинктивно понял, что с этой дикой кавказской кошкой спорить сейчас абсолютно бесполезно.
  
  Он отвернулся к морю, и на его губах заиграла легкая, смешанная с печалью ирония. "Великие боги, - подумал он. - Я могу покорять царства за одну ночь. Могу вести за собой тысячи закаленных легионеров и спорить с земными царями на равных. Но я никогда, до самой смерти, не научусь понимать женщин".
  
  Фракиец покрепче перехватил щит. В этот миг он понял еще одну вещь: он отчаянно хочет, чтобы с Нисой в этом бою ничего не случилось. И вовсе не потому, что ему придется отвечать перед ее отцом - старый кровожадный упырь в Синопе наверняка просто пожмет плечами и пришлет ему "запасную" дочь ради политики. Нет. Спартак понял, что ему просто будет по-человечески больно, если жизнь этой удивительной, храброй девчонки оборвется сегодня на этих досках.
  
  Флоты маневрировали, сближаясь с пугающей неотвратимостью. Гребцы навалились на весла, задавая бешеный ритм.
  
  Спартак уже мог разглядеть вифинские корабли во всех подробностях. Они шли ровным, идеальным строем. Их тяжелые пурпурные и синие паруса хлопали на ветру, а на носах грозно сверкали серебряные символы: переплетенные дельфины царя Никомеда и, высоко над ними, хищные золотые орлы Римской Республики.
  
  Воздух наполнился скрипом дерева, боем барабанов и криками тысяч глоток, призывающих своих богов. Расстояние сокращалось.
  
  Внезапно на палубе ведущего вифинского пентеконтора сработал спусковой механизм тяжелой торсионной катапульты. Громкий, сухой хлопок разорвал напряженную тишину, словно удар грома.
  
  Огромный каменный снаряд со зловещим, низким свистом пропорол морской воздух, устремляясь прямо на понтийский корабль...
  
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 28. Смерть на "Афродите".

  
  Тяжелый каменный снаряд, выпущенный вифинским пентеконтором, со зловещим шипением обрушился в воду всего в нескольких локтях от борта, обдав палубу понтийского флагмана ледяным фонтаном соленых брызг. Это послужило сигналом. Воздух мгновенно наполнился свистом сотен стрел, гудением тетив и глухими ударами баллист. Сражение началось.
  
  Флоты неумолимо сближались, поливая друг друга смертоносным дождем. Спартак, пригнувшись за краем борта, смотрел на надвигающиеся вифинские вымпелы с необычайно тяжелым сердцем. В его памяти всплыли залы дворца в Никомедии и человек, который, по сути, помог ему бежать от римских ищеек, снабдив серебром и броней. Фракиец искренне надеялся, что Никомед остался в своей уютной столице, поручив флот какому-нибудь тщеславному наемнику или стратегу. Но если владыка Вифинии все же находится там, на одном из этих кораблей... Спартак мысленно поклялся, что сделает все возможное, чтобы взять его живым. Больше он ничем не мог помочь своему бывшему покровителю. Рубеж был пройден, и отступать было поздно.
  
  Размышления прервал первый, оглушительный удар.
  
  Передовые линии флотов столкнулись. Звук раскалывающегося дерева эхом прокатился над водой, заглушая крики людей. Бронзовые тараны вспарывали дубовые борта, с хрустом ломались десятки длинных весел, превращаясь в смертоносную щепу, калечащую гребцев на нижних палубах. Вода между кораблями мгновенно вспенилась и начала окрашиваться в багровый цвет. Кто-то падал за борт, захлебываясь в тяжелых доспехах, кто-то с воплем летел вниз с перебитых мачт.
  
  Вокруг закипел первобытный, кровавый хаос морского боя.
  
  Аристоник, стоявший у рулевых весел, был в своей стихии. Он виртуозно вел флагман сквозь эту мясорубку. Под его командами понтийский корабль резко вильнул, уворачиваясь от таранного удара вражеской триремы, и тут же сам нанес сокрушительный удар в борт оказавшегося рядом вифинского судна. Бронзовый клюв с хрустом пробил обшивку врага; вифинский корабль опасно накренился, черпая воду.
  
  Небо потемнело от туч горящих стрел и дротиков. На палубе засвистела смерть. Спартак и Таксил, действую с безупречной синхронностью ветеранов, мгновенно подняли свои тяжелые, окованные бронзой щиты, образуя надежную крышу. Спартак шагнул вплотную к Нисе, укрывая ее под своим туреосом. Глухие, ритмичные удары стрел, впивающихся во внешнюю сторону щита, звучали как барабанная дробь безумного бога войны.
  
  Когда град стрел на мгновение стих, Аристоник хрипло заорал, указывая узловатым пальцем сквозь дым от горящих кораблей.
  
  - Смотрите! "Афродита"!
  
  Сквозь кровавое марево на них надвигался исполинский корабль с пурпурными парусами, на которых золотом были вышиты летящие дельфины.
  
  - Я узнаю этот корабль из тысячи! - проревел старый адмирал, перекрывая шум битвы. - Это вифинский флагман! Не знаю, кто им сегодня командует, но если мы отрубим змее голову, остальной флот дрогнет!
  
  "Афродита" шла прямо на них, набирая страшную скорость. Вода бурлила под ее форштевнем, а бронзовый таран хищно блестел на солнце. На ее палубе выстроились плотные ряды пехоты, готовой к резне. Столкновение казалось неизбежным.
  
  - Держаться! - гаркнул Аристоник.
  
  В самое последнее мгновение, когда на носу вражеского корабля уже можно было различить лица морских пехотинцев - эпибатов, адмирал невероятным усилием вывернул рулевые весла. Понтийский флагман резко заложил вираж. С оглушительным треском, ломая весла по правому борту, "Афродита" пронеслась мимо, промахнувшись своим тараном буквально на волосок от понтийской обшивки.
  
  Борта двух исполинов со скрежетом соприкоснулись. В ту же секунду в воздух взмыли абордажные кошки, намертво сцепливая корабли в смертельных объятиях.
  
  Вифинские воины с победным ревом качнулись вперед, готовясь лавиной обрушиться на палубу понтийцев. Спартак удобнее перехватил меч, готовясь принять первый удар.
  
  Но внезапно воздух разорвал фантастический, леденящий кровь вопль. Звук, похожий на крик хищной птицы, спускающейся с кавказских гор, заставил вздрогнуть даже бывалых воинов.
  
  Ниса не стала ждать врага. Босые ноги оттолкнулись от окровавленных досок с нечеловеческой силой. Хрупкая девушка буквально перелетела через бездну между бортами. Прямо в полете, извиваясь как дикая кошка, она обрушила свой изогнутый албанский меч на частокол вифинских щитов. Клинок с влажным хрустом пробил шлем зазевавшегося воина, мгновенно прорубив брешь во вражеском строю.
  
  Спартак, издав глухой звериный рык, не раздумывая ни секунды, прыгнул следом за ней.
  
  Его тяжелый фракийский меч встретил вражескую сталь. За ним, с ревом обрушивая на вифинцев град ударов, на палубу "Афродиты" хлынули закованный в броню Таксил и элитная понтийская гвардия.
  
  Палуба вифинского флагмана мгновенно превратилась в сущий ад. Звенела сталь, хрустели кости, скользкие от крови доски не давали твердой опоры. Спартак рубился с механической, пугающей точностью, раскидывая врагов мощными ударами щита и разваливая их мечом, но его взгляд то и дело лихорадочно искал в этой кровавой карусели темные волосы и сверкающий клинок Нисы, которая, словно мстительный дух, танцевала свой смертельный танец в самом центре вражеского строя. Битва достигла своей наивысшей, самой беспощадной точки.
  
  

* * * * *

  
  Резня на палубе "Афродиты" превратилась в сплошной, оглушительный водоворот из человеческих тел, треска ломающихся щитов и скользких от крови досок. Спартак, подобно разящему молоту, неумолимо продвигался вперед, оставляя за собой просеку в рядах вифинских моряков и пехотинцев. Рядом плечом к плечу рубился Таксил, а где-то сбоку мелькал смертоносный клинок Нисы.
  
  Спартак с силой отшвырнул от себя щитом очередного врага, прорывая последнюю линию обороны, защищавшую корму флагмана. Он вскинул залитый кровью меч для нового удара и внезапно замер.
  
  На возвышении кормы стоял вражеский командир. На нем был роскошный пурпурный плащ и сверкающая посеребренная кираса, но фракиец смотрел не на доспехи. Он смотрел в лицо. Изумленный Спартак сквозь копоть и брызги крови узнал того самого римлянина, с которым несколько недель назад сошелся в жестоком учебном поединке на деревянных мечах в тенистых садах царя Никомеда.
  
  Гай Юлий Цезарь замер точно так же. В диком, измазанном чужой кровью воине, ведущем за собой понтийский абордажный отряд, он с не меньшим удивлением узнал того самого безымянного варвара, чья ярость и мастерство едва не стоили ему сломанных костей в вифинском дворце.
  
  Несколько бесконечно долгих мгновений, пока вокруг них гремела битва и умирали люди, они просто смотрели друг на друга. В этом взгляде было недоверие и насмешка богов, сведших их снова на качающейся палубе посреди бушующего моря.
  
  Затем наваждение рассеялось. В обоих мгновенно проснулись хладнокровные профессионалы войны. Спартак видел перед собой высокопоставленного римского офицера, командующего вражеским флотом. Цезарь видел командира понтийской абордажной команды. Оба прекрасно понимали: если сразить вражеского предводителя прямо сейчас, шансы на победу или спасение многократно возрастут.
  
  Они сорвались с места одновременно.
  
  Поединок начался без слов. Цезарь атаковал первым, стремясь использовать длину своего клинка. Он ударил снизу вверх, пустив в ход именно ту обманную уловку, которую подсмотрел и усвоил во время их первой стычки в саду. Но Спартак, помнящий каждое движение того боя, был готов. Он легко принял удар на окованный бронзой край своего туреоса, крутнулся на пятках и ответил мощным рубящим взмахом.
  
  Цезарь едва успел отскочить. Лезвие фракийца со звоном высекло искры из деревянной мачты, за которую римлянин нырнул в следующую секунду, используя ее как укрытие.
  
  - А ты стал быстрее, римлянин! - крикнул Спартак, обходя мачту с другой стороны.
  
  Вместо ответа Цезарь подхватил с палубы оброненный кем-то бронзовый шлем и швырнул его прямо в лицо фракийцу. Спартак отбил летящий снаряд щитом, но Цезарь уже сократил дистанцию, нанося серию быстрых, жалящих колющих ударов.
  
  Их клинки скрещивались с остервенелым звоном. Они кружили по залитой кровью палубе, поскальзываясь, тяжело дыша и используя любую оплошность противника. Цезарь был ловок, блестяще обучен и дьявольски хитер. Но опыт, выкованный в десятках сражений, а также первобытная физическая сила Спартака неумолимо брали верх.
  
  Отбив очередной выпад, Спартак сделал ложный замах щитом. Цезарь инстинктивно закрылся, ожидая удара слева, но фракиец поднырнул под его руку и нанес короткий, расчетливый и молниеносный удар мечом.
  
  Лезвие глубоко распороло бедро римлянина чуть ниже края кирасы.
  
  Цезарь глухо вскрикнул, его нога подкосилась, и он тяжело рухнул на влажные доски палубы. Не успел он перехватить рукоять гладиуса, как Спартак наступил ему на запястье и приставил окровавленный конец своего меча точно к яремной вене римлянина.
  
  Фракиец тяжело выдохнул:
  
  - Сдавайся.
  
  Цезарь, чье лицо исказилось от боли, замер. Сталь холодила кожу. Он медленно скосил глаза, оценивая обстановку.
  
  Сражение на "Афродите" было окончательно проиграно. Понтийские гвардейцы и фракийские наемники безжалостно добивали или брали в кольцо последних сопротивляющихся вифинских моряков и гоплитов. Но хуже того - с того места, где он лежал, Цезарь видел общую картину морского боя. Флот Никомеда был разгромлен. Вифинские корабли, лишенные управления и впавшие в панику при виде захваченного флагмана, один за другим выходили из боя. Они беспорядочно бежали на запад, наталкиваясь друг на друга, выбрасывались на песчаные мели Таврики, шли ко дну с пробитыми бортами или пылали гигантскими кострами на воде.
  
  Римлянин разжал пальцы.
  
  - Сдаюсь, - тихо, но твердо произнес Цезарь и отбросил свой меч в сторону.
  
  Спартак медленно убрал клинок от его горла. Он позволил пленнику шевелиться. Цезарь не мог встать из-за раны на ноге; морщась и стискивая зубы, он с трудом сел, привалившись спиной к основанию грот-мачты.
  
  Несколько секунд он просто переводил дыхание, глядя на Спартака снизу вверх, а затем губы римлянина тронула легкая, парадоксальная в такой ситуации усмешка.
  
  - Знаешь, - произнес он, тяжело дыша. - В прошлый раз, в том саду, мы так и не представились друг другу. Я - Гай Юлий Цезарь.
  
  Спартак криво, хищно ухмыльнулся, вытирая меч о брошенный кем-то плащ.
  
  - В прошлый раз у меня не было такого громкого титула, как теперь, Цезарь. Я - Спартак из дома Спартокидов. Царь и верховный стратег Боспора Киммерийского.
  
  Глаза римлянина расширились. Его политический ум мгновенно просчитал, какая титаническая фигура возникла сейчас на шахматной доске Востока из простого беглого раба.
  
  - Вот оно как... - только и смог вымолвить изумленный Цезарь.
  
  Их диалог прервал звонкий, счастливый девичий смех. Мимо них по палубе шла Ниса. Лицо и легкий доспех албанской принцессы были сплошь залиты чужой кровью, ее глаза лихорадочно горели возбуждением и адреналином битвы.
  
  - Я же говорила тебе, что мы, сухопутные крысы, себя еще покажем в деле! - крикнула она, радостно хлопая Спартака по плечу свободной рукой. - Во, смотри!
  
  Она с гордостью, присущей диким горным племенам, подняла вверх руку, демонстрируя мужу свой главный трофей. Она держала его за волосы. Это была отрубленная человеческая голова.
  
  Цезарь невольно перевел взгляд на жуткий трофей, с которого на палубу капала кровь, и почувствовал, как внутри у него все оборвалось, а раненая нога отозвалась тупой болью.
  
  Он узнал эти черты. Изумленно приоткрытый рот и остекленевшие глаза молодого воина. Это был Клеон. Брат Дафны.
  
  

ЭПИЛОГ

  
  Спустя несколько дней изрядно потрепанный, но торжествующий флот Боспора и Понта тяжело втянулся в гавань Пантикапея. За флагманами на толстых пеньковых канатах волочились трофеи - захваченные вифинские либурны и триремы, чьи пурпурные паруса были безжалостно сорваны или сожжены.
  
  На мраморных причалах и террасах Акрополя яблоку негде было упасть. Толпа горожан гудела, как растревоженный улей. Люди еще толком не понимали, как относиться к грандиозной морской победе своего нового, внезапно объявившегося царя, и что эта победа предвещает Боспору в будущем. Но в целом настроение было позитивным - золото захваченных кораблей всегда радует портовый город.
  
  Спартак, стоя на носу "Афродиты", обвел взглядом пестрое людское море.
  
  "Что ж, - прагматично подумал фракиец, - пока они не забрасывают меня гнилыми фруктами и тухлой рыбой, будем считать, что всё идет нормально".
  
  С глухим стуком перекинули широкие сходни. Спартак первым спустился на боспорскую землю. Следом за ним двое гвардейцев вели Гая Юлия Цезаря. Римлянин заметно хромал из-за перевязанной раны на бедре, его роскошная броня помялась, но голову он держал с поистине имперским высокомерием.
  
  Спартак обернулся к начальнику стражи.
  
  - Отведите знатного пленника в дворцовую тюрьму. Выделите ему сухую, чистую камеру и немедленно пришлите лучшего лекаря, - приказал он.
  
  Цезарь остановился. В его глазах мелькнуло понимание правил этой игры.
  
  - Благодарю за милосердие, царь Спартак, - с достоинством произнес римлянин, слегка склонив голову, и медленно, прихрамывая, последовал за конвоем.
  
  Спартак долго смотрел ему вслед. В его руках оказался племянник Гая Мария, римский патриций и один из самых опасных умов Запада. Как именно можно использовать такого пленника в текущей великой игре? Потребовать выкуп? Обменять на союз с популярами? Или шантажировать Суллу? Пока у Спартака не было готового ответа, но он твердо знал, что этот козырь еще сыграет свою роль.
  
  Его размышления прервал радостный крик.
  
  Толпа стражников расступилась, и навстречу ему выбежала Адобогиона. Принцесса, в развевающемся платье, не обращая внимания на портовую грязь и сотни глаз, с разбегу кинулась Спартаку на шею, крепко прижавшись к его холодной броне.
  
  Спартак обнял ее, но внезапно почувствовал себя так, словно проглотил копье. Он весь одеревенел. За его правым плечом, стараясь слиться с мачтой и делая вид, что ее тут вообще нет, стояла Ниса.
  
  Этого момента фракиец боялся больше, чем столкновения с вифинским флотом. Кровь стыла в жилах. Одно неосторожное слово - и две дикие, гордые принцессы вцепятся друг другу в глотки прямо здесь, на глазах у всего Пантикапея.
  
  Спартак отстранился от Адобогионы и, проклиная собственное косноязычие, выдавил из себя:
  
  - Адобогиона... познакомься. Это... это Ниса. Дочь Митридата Эвпатора. И... моя жена.
  
  Повисла звенящая, невыносимая пауза.
  
  Галатская принцесса медленно отпустила Спартака. Ее зеленые глаза сузились. Она перевела нечитаемый, пронзительный взгляд со смущенного, огромного фракийца на миниатюрную смуглянку. Ниса выглядела соответственно моменту: босая, в поцарапанной кожаной броне, с растрепанными волосами, перепачканная засохшей чужой кровью и морской солью.
  
  В голове Адобогионы, казалось, пронеслись тысячи мыслей, но ни одна из них не отразилась на ее лице. Наконец она вздохнула и произнесла тоном уставшей старшей сестры:
  
  - Ты ужасно выглядишь, девочка.
  
  Ниса моргнула, сбитая с толку.
  
  - Идем, - Адобогиона решительно шагнула вперед, взяла опешившую понтийскую принцессу за руку. - Надо тебя хорошенько искупать, оттереть от этой крови и привести в божеский вид. А то выглядишь, как дикарка.
  
  Она потянула Нису за собой в сторону дворца, даже не оглянувшись на Спартака. Фракиец с шумом выдохнул воздух, который, кажется, задерживал целую вечность. Великие боги, кажется, кровавая семейная драма откладывалась. По крайней мере, до вечера.
  
  Но на этом испытания не закончились. Как только Спартак переступил порог Акрополя, его немедленно, словно стая голодных волков, атаковала толпа. Чиновники с кипами пергаментов, архонты, спорящие о налогах, купцы, требующие возмещения убытков за разбитые в порту лодки, интенданты, офицеры и жрецы...
  
  "Что ж, - с тоской подумал Спартак, принимая первую стопку докладов, - я предвидел, что царская корона тяжела. Но я не думал, что она придавит меня так скоро!"
  
  Только через несколько часов, когда солнце уже начало клониться к закату, наступил небольшой перерыв. Разогнав последних просителей, Спартак остался один. Он решительно отложил в сторону последнюю бумагу с гербовой печатью, потер уставшие глаза и покинул тронный зал.
  
  Миновав стражу, он поднялся по узкой винтовой лестнице на самую высокую смотровую башню царского дворца, откуда открывался вид на все четыре стороны света. Ветер трепал его волосы, принося прохладу и запах моря.
  
  Спартак подошел к парапету.
  
  Он посмотрел вниз, на город. На суетливые рынки, на дымящиеся трубы кузниц, на гавань, где покачивались трофейные корабли. Это была его столица. Его новое, вырванное с боем царство, которое ему теперь предстояло защищать любой ценой.
  
  Затем он перевел взгляд на юг. За свинцовыми водами Понта Эвксинского, в мрачных горах скрывался Митридат. Безумный старик, который прямо сейчас ждал докладов от своего стратега и зятя. Союзник, которому нельзя было доверять ни на мгновение.
  
  Спартак повернулся на запад. Туда, где за горизонтом, за морями и лесами, лежал Рим. Железный Левиафан. Империя, отнявшая у него дом и семью. Город, который, Спартак знал это наверняка, должен быть разрушен, иначе он пожрет весь мир.
  
  А затем фракиец медленно повернулся на север.
  
  Там, за узким перешейком, лежала Великая Степь. Бескрайний, непостижимый океан ковыля, теряющийся в туманах. Земля татуированных царей, конных лавин и забытых богов. Там, в этих суровых и холодных землях, затаилась древняя, первобытная сила - та единственная сила, которая, если ее обуздать, была способна сокрушить Рим раз и навсегда.
  
  Спартак крепко сжал каменный парапет. Его путь только начинался.
  
  

* * * * *

  
  Продолжение следует?..
   __________________
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"