Солнце над Лемурийским океаном царило, подобно безумному деспоту на троне из раскаленной меди. Это был огромный, пульсирующий диск, лишенный милосердия, который выжигал небесную лазурь. Его лучи, тяжелые и осязаемые, словно удары бича, ложились на плечи, проникая сквозь льняной хитон и заставляя кожу зудеть от непривычного, ядовитого жара. Для сынов Крита, привыкшего к ласковому золоту Эгейского моря и прохладным бризам Иды, это светило казалось чуждым, почти живым и плотоядным существом.
Океан под килем "Талассы" тоже был иным. Это не была привычная "винноцветная" гладь Средиземноморья; здесь воды дышали первобытной мощью, окрашенные в глубокий, тревожный индиго, переходящий в маслянистую чернь в провалах между валами. Каждая волна казалась спиной левиафана, а пена, бившаяся о борта, была густой и тяжелой, пахнущей не только солью, но и гниением глубоководных джунглей, скрытых на дне.
Аридайос, сын Киноса с минойского Крита, стоял на носу своей изрядно потрепанной триеры "Таласса", вцепившись в резной поручень из кипариса. Это был мужчина в расцвете своей юности - атлетически сложенный, с рельефной мускулатурой, закаленной не только в гимнасиях Кносса, но и в схватках с ахейскими пиратами. Его кожа, некогда лишь слегка тронутая загаром Эгейского моря, теперь приобрела оттенок темной бронзы. Широкие плечи и мощная грудь Аридайоса свидетельствовали о силе, а узкая, почти "осиная" талия - характерная черта минойской знати - была подчеркнута широким поясом из многослойной кожи, богато украшенным чеканными золотыми пластинами с изображением священных быков. Он носил короткий белоснежный хитон из тончайшего льна, скрепленный на плечах золотыми фибулами в виде лабрисов. Густые, иссиня-черные волосы были перехвачены серебряным обручем, а в ухе поблескивала серьга с черным жемчугом. На предплечьях красовались массивные золотые браслеты, а на пальце - тяжелый перстень-печать из резного сапфира, знак его полномочий.
Позади остались тысячи миль: мистические берега Пунта, ядовитые испарения Эритрейского моря и штормы, что едва не поглотили его людей. Но то, что открылось его взору теперь, заставило бы самого царя Миноса побледнеть от осознания собственного ничтожества.Крит со своими лабиринтами и фресками показался Аридайосу в этот миг лишь хрупкой детской игрушкой по сравнению со мрачной мощью величайшего гегемона Древнего мира. Аридайос был посланцем цивилизации, которая считала себя великой, но здесь он ощущал себя лишь песчинкой, брошенной в пасть вечно голодному зверю.
Перед ним лежала Кумари Кандам. Великая Лемурия.
Это не был просто остров, но целый мир, вставший из лазурных вод подобно хребту титанического зверя. Огромный континент, раскинувшийся от берегов далекой Тапробаны до самого края южного льда, диктовал свою волю человечеству еще тогда, когда предки критян жили в пещерах. Сорок девять плодородных провинций - наду - процветали под сенью гор, чьи вершины пронзали небо, словно копья богов.
- Взгляните, господин, - прошептал кормчий, чей голос дрожал от суеверного ужаса. - Река Пахрули. Говорят, ее русло прорубил сам Бог Моря своим тризубом.
Аридайос молчал. Воздух здесь был иным - тяжелым, густым, пропитанным ароматами жасмина, мускуса и застарелой крови. Весь день сегодня они видели как приближается материк: сначала появились горы - исполинские пики, чьи вершины, увенчанные вечными снегами, ярко блестели в лучах полуденного светила. Это были легендарные горы Меру, подножия которых тонули в изумрудном безумии джунглей. Но и зелень Лемурии пугала своей яростью: леса не просто росли здесь - они словно нападали на берег, свисая над водой космами лиан, напоминающими щупальца, и выстреливая ввысь исполинскими папоротниками и черными деревьями-кальпаврикшами. Воздух с берега, ударил Аридайосу в лицо тяжелым липким коктейлем: аромат растертого жасмина и дурманящего лотоса смешивался здесь с запахом прелой земли, мускуса диких хищников и едва уловимого, но отчетливого аромата сожженной плоти и благовоний, которые воскуривают только в присутствии смерти.
Беспощадно палящее солнце уже клонилось к закату, когда Аридайос, наконец, увидел Капатапурам, Столицу Третьего Сангама. Город не лежал на берегу - он возвышался над ним, построенный из черного базальта и красного золота. Его циклопические стены, воздвигнутые еще до того, как Кронос начал пожирать своих детей, лоснились от влаги, а на их вершинах горели неугасимые костры, дым которых поднимался к небу черными жирными столбами. Огромные башни-гопурамы, покрывали барельефы изображавшие совокупления богов и муки демонов, что казались неестественными наростами на теле земли. Тысячи скульптур переплетались в экстазе и муке, как демоны с множеством рук и богини с обнаженными клинками.
Это была империя, где цивилизация достигла своего апогея и сгнила изнутри, превратившись в нечто прекрасное и смертоносное. Здесь правили не законы, а воля Вечно Юной владычицы.
Кумари, Богиня-Царица.
Легенды говорили, что она правила этой землей тридцать тысяч лет. Она была девственницей и матерью, созидательницей и разрушительницей. Ее молодость поддерживалась не магией трав, а багровыми реками, стекавшими в подземелья под главным храмом в Капатапураме. Она была гегемоном Древнего мира; даже гордые фараоны Египта и цари городов-государств Шумера платили ей дань рабами и благовониями, лишь бы ее ужасающие флоты, вооруженные "огненными трубами", не показались у их берегов.
Аридайос сжал в руке свиток из тончайшей кожи - пакт, который он должен был поднести Ее Величеству. Крит нуждался в лемурийском "черном железе" для защиты от растущей угрозы с севера. Но цена... цена могла оказаться выше, чем жизнь посланника.
Когда триера вошла в гавань, минойцы увидели воинов в доспехах из чешуи гигантских ящериц, их кожа цвета темной бронзы лоснилась на солнце. В руках они держали вель - священные копья, чьи наконечники светились тусклым синим пламенем. Между рядами солдат прохаживались храмовые блудницы, одетые лишь в тяжелые золотые цепи; их глаза были расширены от наркотического дыма, а на губах играла одинаковая, пугающая улыбка.
- Добро пожаловать в колыбель человечества, чужеземец, - навстречу гостям шагнул высокий худой человек .На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из тигровой шкуры и тяжелого нагрудника из резной кости, инкрустированного редкими черными опалами. Его лицо скрывала маска из человеческого черепа, инкрустированного рубинами - известный всему миру символ лемурийской жреческой касты.
- Наша Царица согласна встретить посланников и ждет твоего подношения, - продолжал жрец, - Но помни: в Кумари Кандам ни одно соглашение не скрепляется только лишь чернилами. Только семенем и кровью.
Аридайос взглянул на темные джунгли, подступающие к самому городу, где кричали неведомые птицы и, по слухам, доживали свой век последние крылатые змеи и зверолюди. Он поправил свой короткий хитон, чувствуя себя голым перед мощью этого древнего порочного величия.
Его путь только начинался. Путь в сердце тьмы, где на троне из костей древних царей восседала та, чья красота была страшнее любой смерти. В мир, где закат империи был столь же величественен и кровав, как ритуальное вскрытие грудной клетки на вершине зиккурата.
Над Кумари Кандам вставала луна - огромная, багровая, предвещающая ночь, в которой не будет места милосердию.
Жрец, назвавшийся именем Варчасва, снял жуткую маску и теперь двигался впереди Аридайоса с пугающей бесшумностью, словно тень, скользящая по базальтовым плитам порта. Он был высок и жилист, его кожа имела оттенок полированного черного дерева, а черты лица - хищные, с тонкими ноздрями и высокими скулами - напоминали лик кобры, готовой к броску. Они шли через Капатапурам, и Аридайос чувствовал, как на него давят стены города. Это была архитектура безумия: камни весом в десятки тонн были подогнаны друг к другу без раствора, а каждый свободный локоть пространства занимали барельефы. Здесь, в отличие от солнечных фресок Кносса с их играми с быками и танцующими девушками, камень кричал о боли и экстазе.
- Твоя обитель - Храм Пылающего Лотоса, - голос Варчасвы был сухим, как треск ломающихся костей. - Там ты будешь ждать, пока Богиня-Царица не соизволит вдохнуть твой запах.
- Ждать? - Аридайос нахмурился, стараясь не отставать. - Мой царь Минос прислал меня с дарами и договором. Разве Кумари не видит выгоды?
Жрец искоса посмотрел на него.
- Выгода - понятие для торговцев. Она не заключает сделок. Она принимает подношения или забирает то, что ей нравится. Для Кумари время - это лишь песок под ее сандалиями. Она видела, как поднялся из ила ваш остров, и она увидит, как он снова уйдет на дно.
- Но ведь это у вас есть легенды о Великом Потопе... - сказал Аридайос, вспоминая предания как океан поглотил тысячи миль лемурийской земли. - Говорят, южные границы вашей империи тают под напором воды. Неужели ваша царицы не боится гнева океана?
Варчасва издал звук, похожий на смешок гиены.
- Океан не гнев - он любовник Кумари. Каждое столетие он забирает часть ее земель, а она в ответ вырывает сердца у тысяч рабов, чтобы насытить его голод. И пока она молода, Лемурия будет править миром. Остальное - суета смертных.
Они вошли в храмовый комплекс, где воздух был настолько густым от воскурений опиума и амбры, что у критянина закружилась голова. Жрец привел его в покои, которые больше походили на золотую клетку: стены из красного порфира, полы, устланные коврами из шкур неведомых зверей, и окна, выходящие на пышные сады, где в сумерках горели фосфоресцирующие цветы.
На столе ждала трапеза. Аридайос, измотанный плаванием, набросился на еду, но вкус ее был непривычен и тревожен. Плоды с багровой мякотью, истекающие соком, напоминающим кровь; мясо, приправленное специями, которые обжигали язык и вызывали странные видения; и густое, черное вино из забродивших лепестков черного лотоса. Напиток разливался по жилам жидким пламенем, обостряя чувства до предела.
Когда он закончил, двое безмолвных рабов-евнухов, чьи тела были покрыты ритуальными шрамами, жестами пригласили его в купальню.
Это был зал, вырубленный в цельном куске обсидиана. В центре дымился бассейн с подогретой водой, по поверхности которой плавали лепестки алых орхидей. Пар окутывал помещение, скрывая углы. Аридайос погрузился в воду, чувствуя, как напряжение покидает его мышцы, но разум, подогретый вином, рисовал в тумане причудливые тени. Вдруг всплеск воды за спиной заставил его обернуться.
Из пара, подобно видению вышла женщина.
Ее кожа была темнее самой глубокой ночи, гладкая и сияющая, словно смазанная драгоценными маслами. Она была лемурийкой чистой крови - высокой, с бесконечно длинными ногами и узкими бедрами, на которых покоился пояс из золотых монет и колокольчиков, издававших тонкий, сводящий с ума перезвон при каждом движении. Ее груди, тугие и высокие, украшали накладки из чеканного серебра, а на шее сверкало ожерелье из зубов тигра и сапфиров.
- Меня зовут Мохини, - прошептала она на языке. - Жрецы сказали, что посланник Кносса нуждается в очищении перед тем, как предстать перед Госпожой.
Ее глаза, подведенные густой черной сурьмой, горели внутренним светом, в котором читался не только соблазн, но и древнее знание. Она шагнула в бассейн, и вода мягко обняла ее бедра.
- Ваши женщины на Крите, - продолжала она, - они поклоняются Богине-Матери. Но они забыли, что мать - это та, кто рождает в муках и пожирает своих детей. В Кумари Кандам, мы помним Истину.
Вода в обсидиановом бассейне, подогретая подземными огнями храма, казалась густой, словно расплавленный шелк. Аридайос чувствовал, как вино из черного лотоса окончательно размывает границы реальности: тяжесть в паху смешивалась с головокружением, а каждый всплеск воды отзывался в ушах глухим громом.
Мохини скользнула к нему, не поднимая брызг, подобно черной пантере, входящей в реку. Когда ее тело прильнуло к его груди, Аридайос вздрогнул от контраста: ее кожа, несмотря на жар воды, казалась прохладной и невероятно гладкой. Она была выше большинства минойских женщин, ее плечи были широкими и сильными, а живот - плоским и мускулистым, украшенным татуировкой в виде свернувшейся кобры.
- Твои боги на Крите любят порядок и свет, - прошептала она, и ее дыхание, пахнущее корицей и горьким медом, опалило его шею. - Но здесь, в Кумари Кандам, мы служим богине, которая танцует на руинах миров. Чувствуешь ли ты ее ритм в своей крови, моряк?
Она обхватила его шею гибкими руками, и ее золотые браслеты холодно звякнули о его ключицы. Мохини не ждала инициативы - она брала ее сама, с той властностью, которая была присуща всем детям этой древней, прогнившей от собственного величия империи. Ее поцелуй был яростным, почти болезненным; ее зубы слегка прикусили его нижнюю губу, пробуждая вкус меди - вкус первой крови. Аридайос, ведомый пробудившимся инстинктом, заложенным еще в те времена, когда люди делили пещеры с чудовищами, сжал ее бедра. Его пальцы погрузились в податливую, но упругую плоть и она издала низкий звук, полустон-полурык, и обвила его талию своими длинными ногами.
То, что последовало за этим, не было похоже на привычные Аридайосу ласки в тенистых садах Кносса. Это было изучение забытой, дочеловеческой магии. Мохини владела своим телом так, словно оно было музыкальным инструментом, настроенным на частоту древних ритуалов. Она знала все точки на его теле, нажатие на которые вызывало не просто удовольствие, а электрический разряд, прошивающий позвоночник.
В движениях ее бедер читалась история Лемурии - медленная, тягучая, как лава, и внезапно взрывающаяся дикой, первобытной энергией. Она заставила его прижаться к скользкой обсидиановой стене бассейна. Пар сгустился, скрывая их от глаз безмолвных истуканов-богов, взиравших с потолка. Аридайос чувствовал, как золотые монеты на ее поясе впиваются в его кожу, оставляя отметки, а ее длинные ногти, слово когти тигра, чертят на его спине кровавые письмена экстаза.
- Пей мою жизнь, - хрипела она, запрокинув голову так, что стала видна пульсирующая жилка на ее шее. - Пей, пока океан не забрал нас всех!
В этот момент она казалась ему воплощением самой Кумари Кандам - прекрасной, плодородной, но и смертельно опасной. Ее лоно было горячим, как недра вулкана, и Аридайос чувствовал, что с каждым толчком он оставляет в ней частицу своей души, обменивая ее на это нечеловеческое наслаждение.
Когда наступила развязка, она была подобна шторму, который он едва пережил у берегов Пунта. Его крик утонул в густом паре, а Мохини впилась когтями в его плечи, содрогаясь всем телом. В ее глазах, широко распахнутых и темных, он увидел не страсть, а торжество охотника, заманившего добычу в золотые сети.
Они еще долго стояли в остывающей воде, тяжело дыша. Аридайос чувствовал себя опустошенным, но странно обновленным, словно старая кожа слезла с него, обнажив что-то более темное и жесткое.
- Теперь ты готов, - сказала Мохини, отстраняясь и выходя из воды. Капли стекали по ее иссиня-черной коже, подобно драгоценным камням. - Ты принес кровь и семя в наш храм. Теперь ты понесешь свое слово к нашей Царице. Но помни, миноец: Богиня-Царица требует больше, чем я. Она забирает себе не только ночь. Она забирает вечность.
Она исчезла в тенях так же внезапно, как и появилась, оставив Аридайоса одного среди безмолвного камня и запаха застоявшейся крови и орхидей. Он вернулся в свои покои, шатаясь, словно после тяжелого сражения. Вино из черного лотоса все еще пульсировало в его висках, окрашивая мир в багровые и золотые тона. Он рухнул на ложе, устланное шелками и шкурами леопардов, надеясь провалиться в беспамятство. Запах Мохини - смесь мускуса, корицы и влажной земли - преследовал его, щекоча ноздри и не давая забыться.Но сон не приносил покоя. Ему виделись гигантские змеи, обвивающие колонны Кносского дворца, и сам царь Минос, чье лицо медленно стекало, обнажая голый череп.
Он проснулся внезапно. В комнате царила тишина, но это была тишина затаившего дыхание хищника. Снаружи, за тяжелыми порфировыми стенами, что-то изменилось.
Это был звук. Не крик, не топот, а низкий, вибрирующий гул, который ощущался скорее всем телом, чем ушами. Ритмичное, влажное хлюпанье, сопровождаемое монотонным речитативом - гортанные звуки, напоминавшие клокотание болотного газа.
"Ом... Кхрим... Кумари... Кандам..."
Аридайос поднялся. Его тело казалось чужим, тяжелым. Движимый смесью страха и непреодолимого любопытства, которое всегда ведет героев к их гибели, он накинул плащ и вышел в коридор.
Стены Храма Пылающего Лотоса в ночном свете казались живыми. Факелы в нишах догорали, и в их неровном свете барельефы ужасающих божеств Лемурии словно шевелились. Аридайосу казалось, что глаза-рубины Яммата, бога огня и Слидита, бога крови следят за каждым его шагом, а их высунутые языки жаждут утянуть его в оскаленные острыми клыками пасти.
Он шел на звук, пока не оказался на небольшом балконе, скрытом в тени огромной статуи божества похожего на огромную ящерицу. Отсюда открывался вид на внутренний двор храма.
То, что он увидел, заставило его кровь заледенеть.
Двор был залит мертвенным светом луны. В центре него находился неглубокий бассейн, соединенный с океаном подземным каналом. Но в бассейне плавали не рыбы.
Из воды медленно поднимались существа, словно сошедшие с кошмарных фресок забытых цивилизаций. Они напоминали карикатуру на человека и глубоководную тварь одновременно: покрытые склизкой, переливающейся чешуей, с суставчатыми конечностями и длинными, спутанными волосами, похожими на морские водоросли. Вместо лиц у них были костяные клювы, обрамленные шевелящимися усиками, а огромные безвекие глаза светились фосфоресцирующим гнилостным светом.
"Амабхья..." - всплыло в памяти Аридайоса древнее слово, услышанное от пьяного матроса в порту Музириса. Проклятые вестники бездны.
К краю бассейна жрецы в масках-черепах подводили связанных рабов. Те не кричали - их разум был явно подавлен неким дурманом. Жрецы толкали жертв вперед, и твари из бассейна с невероятной быстротой выбрасывали свои когтистые лапы.
Аридайос зажмурился, когда раздался хруст ломаемых костей и чавканье клювов, разрывающих живую плоть. Когда же чудовища насытились кровью, их тела начали меняться. По всей поверхности их спин и шей вздулись омерзительные, пульсирующие наросты - огромные, размером с кулак, бородавки, налитые светящейся золотисто-зеленой эссенцией.Жрецы серебряными ножами осторожно подрезали эти наросты, собирая слизь в хрустальные флаконы. Существа при этом издавали вибрирующий гул, похожий на оргазмический стон.
- Ешьте, дети Океана, - прошептал знакомый голос. Варчасва стоял у самого края воды и в его глазах мелькавших в глазницах черепа читался явный фанатизм. - Растите свою благодать. Наша Царица жаждет вашего сока. Вечная юность требует вечных жертв.
Аридайос понял всё. Могущество Лемурии, красота её правительницы, её бессмертие - всё это было результатом этой богохульной симбиотики. Империя не просто торговала с миром; она перерабатывала человеческую жизнь в этот золотистый ихор через утробы морских демонов. Это была магия Бездны, столь древняя и гнилая, что от нее содрогнулись бы и сами титаны.
Одна из тварей внезапно повернула свою птичью голову в сторону балкона, на котором прятался Аридайос. Клюв щелкнул, испуская струю зловонной слизи.
Критянин отпрянул, стараясь не выдать себя шумом. Сердце колотилось в его груди, как пойманная птица. Он почти вслепую бросился обратно по лабиринту коридоров, чувствуя, как стены храма пульсируют в такт хлюпанью во дворе.
Заперев тяжелую кедровую дверь своей комнаты, он рухнул на ложе. Сон не шел. Перед глазами стояли флаконы, наполненные золотистым гноем, и бездонные глаза существ, что пожирали людей под луной. Каждое прикосновение Мохини теперь казалось ему клеймом смерти, а аромат орхидей - маскировкой для запаха разлагающейся рыбы.
До самого рассвета Аридайос лежал неподвижно, сжимая рукоять своего кинжала. Он пришел сюда, чтобы заключить союз, но теперь он знал: Кумари Кандам - это не цивилизация. Это огромный паразит на теле земли, и он, Аридайос, - всего лишь очередная порция корма, которую привели к столу вечно юной богини.
Утро в Капатапураме стерло ночные кошмары золотой кистью солнечного света. Когда Аридайос шел по анфиладам Великого Дворца, его разум, еще отравленный видениями хлюпающих тварей, отчаянно цеплялся за рациональность. Но то, что он увидел в тронном зале, заставило его сердце замереть - не от ужаса, а от ослепительного, почти болезненного великолепия.
Зал был циклопическим. Потолок, поддерживаемый колоннами из резной слоновой кости, терялся в лазурном мареве благовоний. Стены покрывали мозаики из лазурита и золота, изображающими триумф Лемурии. Здесь, в сердце империи, собрался весь мир.
Аридайос видел египтянина из Мемфиса в ослепительно белом виссоне и тяжелом золотом пекторале; сурового посланника из шумерского Ура с завитой бородой, пахнущей кедровым маслом; и вельможу из далекого царства Шан, чье шелковое одеяние было расшито драконами, пожирающими жемчуг. Были здесь и представители "дочерних" земель, некогда колонизированных лемурийцами: темнокожий принц из Мелуххи в бусах из красного сердолика и эламит в чешуйчатом панцире. Все они были здесь лишь просителями, вассалами, пришедшими поклониться источнику цивилизации.
И тогда вышла она.
Кумари.
После ночного зрелища Аридайос подсознательно ожидал увидеть древнюю ведьму или суровую воительницу, но перед ним предстала девушка, которой на вид нельзя было дать и двадцати лет. Она не просто вошла в зал - она материализовалась из испарений благовоний, словно воплощение мужских грез, двигаясь с грацией кобры, скользящей по зеркалу черного озера. Её тело имело оттенок самого дорогого полированного дерева - глубокий, насыщенный цвет темного махагони с едва уловимым красноватым отливом, который вспыхивал под проникавшими через окна лучами солнца. Кожа была настолько гладкой и безупречной, что казалась вырезанной из единого куска драгоценного минерала, но при этом она дышала и пульсировала жизнью. На её плечах и бедрах играли блики от умащивавших ее кожу редчайших мазей, пахнущих диким медом и ночным жасмином.
Черты её лица сочетали в себе хищную аристократичность и мягкую чувственность забытых рас. Высокие, остро очерченные скулы и прямой, тонкий нос придавали ей вид властной правительницы, но губы - полные, темные, цвета перезревшего граната - всегда были чуть приоткрыты в дразнящей полуулыбке. Но самыми пугающими и прекрасными были её глаза. Огромные, миндалевидные, подведенные густой сурьмой, они имели цвет ночного океана - почти черные, но с золотистыми искрами в самой глубине зрачков. Иссиня-черная грива волос, густых и тяжелых, каскадом спускалась ниже талии. В них были вплетены нити из червонного золота и мелкие жемчужины, добытые в самых глубоких впадинах Лемурийского океана. Каждый раз, когда она поворачивала голову, волосы издавали едва слышный шелест, напоминающий шуршание шелка по мрамору.
На Кумари было надето лишь "сари теней" - тончайшая ткань, сотканная, по легенде, из паутины гигантских пауков Панддьи. Она была полупрозрачной, цвета запекшейся крови, и не столько скрывала, сколько подчеркивала совершенство её юного тела. Ткань плотно облегала её высокую тугую грудь, украшенную на сосках крошечными золотыми колпачками в форме нераскрытых бутонов лотоса. Узкая талия, которую Аридайос мог бы обхватить двумя ладонями, переходила в крутые, женственные бедра, окутанные дымкой прозрачного шелка. На шее покоилось тяжелое ожерелье из черных бриллиантов, в центре которого пульсировал "Сердце Бездны" - камень размером с гусиное яйцо, чей цвет пугающе напоминал ту самую эссенцию, которую жрецы собирали ночью. На предплечьях и лодыжках позвякивали литые золотые браслеты в виде свернувшихся кобр с изумрудными глазами. Каждый её шаг сопровождался нежным, гипнотическим звоном золотых колокольчиков, прикрепленных к цепочке на её талии.
От неё исходил жар. Не томительное тепло летнего дня, а сухой, электрический зной, какой бывает перед грозой. Аридайос чувствовал, как этот жар проникает под его кожу, заставляя кровь бежать быстрее, а разум - туманиться. Глядя на неё, было невозможно поверить в рассказы о тридцати тысячах лет правления. Она выглядела как весна мира - свежая, манящая и смертельно опасная, как цветок, чей нектар убивает любого, кто осмелится его пригубить.
Она была Нитья-Ювани - Вечно Юной. В её совершенстве не было изъянов, и именно эта безупречность вызывала у Аридайоса подсознательный трепет. От неё исходила волна тепла и невыразимого обаяния, которое мгновенно заполнило сознание Аридайоса, вытесняя ночные воспоминания о слизи и крови. Как могли те чудовища существовать в одном мире с этим совершенством? Должно быть, ночные видения были лишь галлюцинацией от черного лотоса...
- Мои гости, - голос Кумари прозвучал как перезвон серебряных колокольчиков в предрассветном саду. Она говорила на языке богов, но каждый в зале понимал её смысл без переводчика. - Вы проделали долгий путь. Говорите, Лемурия слушает.
Первым вперед вышел посланник Мелуххи. Он пал ниц, и в его голосе звучало отчаяние:
- Великая Мать! На севере, у врат Хараппы, собираются тучи. Дикие люди на быстрых колесницах, называющие себя Арьями, жгут наши поля и оскверняют храмы. Они поклоняются грому и не знают жалости. Дай нам свое "черное железо" и своих воинов или колыбель великой Сарасвати станет пеплом!
Кумари лишь загадочно улыбнулась, перебирая пальцами нить черного жемчуга.
- Время течет, как великая река, мой верный вассал. Иногда берега должны рухнуть, чтобы русло стало шире. Мы обсудим это... позже.
Египтянин просил о монополии на поставки ладана, шумер - о защите торговых путей от пиратов Дильмунского залива. Когда очередь дошла до Аридайоса, он шагнул вперед, чувствуя, как под взглядом её огромных, влажных глаз его воля тает.
- О, Божественная, - начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Царь Минос ищет твоей милости. Мы предлагаем наши лучшие корабли и ремесленников в обмен на секреты твоих кузнецов и пакт о вечном мире между Кноссом и Капатапурамом.
Кумари склонила голову набок, и Аридайос уловил аромат орхидей - тот же, что исходил от Мохини, но гораздо сильнее, дурманящий, лишающий сил. Она посмотрела на него так, словно видела не посла, а интересную игрушку.
- Крит... Остров Быка, - пропела она. - Твои предки еще приносили жертвы в пещерах, когда мы уже воздвигли эти стены. Твое предложение заманчиво... моряк. Но разве можно говорить о делах, когда кровь застаивается в жилах?
Она поднялась с трона, и весь зал затаил дыхание.
- Завтра на рассвете мы отправимся в священные джунгли Панддья. Великая Охота - вот лучшее начало для любого союза. Мы будем преследовать лесных тигров и тех тварей, что осмелились выйти из теней. Тот, кто проявит доблесть рядом со мной, получит всё, о чем просит. А пока - пейте и радуйтесь. В Кумари Кандам жизнь - это вечный пир.
Она бросила на Аридайоса мимолетный взгляд, в котором на мгновение - всего на долю секунды - промелькнуло нечто иное. Не юность, а бездонная, холодная мудрость существа, видевшего гибель звезд. Но это видение мгновенно исчезло под маской девичьего кокетства.
Когда она покинула зал, Аридайос стоял как громом пораженный. Он забыл о рабах, которых пожирали амабхьи. Он забыл о флаконах со светящимся ихором. В его голове пульсировала лишь одна мысль: он должен быть рядом с ней на этой охоте. Он должен еще раз увидеть эту божественную улыбку.
И в этом ослеплении он не заметил, как жрец Варчасва, стоявший в тени колонны, хищно оскалился. Великая Охота Кумари редко заканчивалась смертью только лишь зверей.
Пиршество было устроено на "Террасе Падающих Звезд" - колоссальном выступе дворца, который буквально нависал над Индийским океаном. С этого места казалось, что Капатапурам - это не город, а огромный корабль из черного камня, уходящий в бесконечную ночную синеву. Потолка не было - лишь бездонное небо, усыпанное чужими, непривычно яркими созвездиями и свет огромной луны, который серебрил верхушки далеких джунглей.
Столы из цельных плит розового кварца ломились от роскоши, которая показалась бы безумием в Кноссе. Слуги - юноши и девушки из покоренных племен с затерянных островов далеко на юго-востоке - двигались с неестественной, почти танцующей грацией. Их тела были натерты ароматическими маслами, а из одежды на них были лишь набедренные повязки из павлиньих перьев и тонкие золотые цепочки, соединяющие проколы в ушах с кольцами на сосках. Они разливали вино, не издавая ни звука, их глаза были опущены, а на лицах застыло выражение фаталистического блаженства - результат постоянного окуривания парами лотоса. На серебряных блюдах, украшенных эмалью, подавали сердца гигантских морских черепах, тушенные в вине из дикого имбиря; мясо белых павлинов, запеченное в меду и посыпанное пыльцой орхидей, вызывающей легкую эйфорию; глубоководных крабов с прозрачными панцирями, чье мясо светилось в темноте мягким голубым светом и фрукты нага-пхала, чья багровая мякоть по вкусу напоминала смесь сливок, крови и сладчайшего меда.
Аридайос сидел на мягких шелковых подушках рядом с египетским послом по имени Хесира. Хесира был стар, его лицо напоминало пергамент, а в умных глазах светилась усталость цивилизации, которая уже начала осознавать свое конечное увядание. Они говорили на древнеегипетском - языке, который Аридайос выучил, когда минойский флот еще только начинал доминировать в Средиземноморье.
- Посмотри на этот блеск, сын Крита, - прошептал Хесира, пригубив черное вино из кубка, выточенного из цельного рубина. - Мой фараон грезит о бессмертии, строя горы из камня, но здесь... здесь они его пьют. Но ты видел ее глаза? Невольно поверишь рассказам, что Лемурии нет стариков: только юные боги и те, кто не дожил до заката.
- Она прекрасна, Хесира, - ответил Аридайос, игнорируя предупреждение. Его взгляд был устремлен на пустой трон в конце террасы, словно он ожидал, что Кумари вернется в любую секунду. - На Крите мы поклоняемся Богине с престолом на горе Ида, но Она - лишь образ в камне. Кумари же... Она - живое пламя.
Рядом с ними посол Мелуххи, богато украшенный сердоликом, горячо спорил с шумером из Ура через лемурийского переводчика - высокого евнуха в парчовых одеждах.
- Мои города, Хараппа и Мохенджо-Даро, - оплот порядка! - восклицал мелуххиец. - Но эти варвары, арьи, они не знают законов. Они называют себя "благородными", но их бог Индра - пьяница и кровожадный убийца. Если Лемурия не пришлет свои виманы с "огненным дыханием", наш мир падет под копытами их диких коней!
Шумер лишь криво усмехнулся, поглаживая густую бороду:
- Твои арьи - лишь ветер в степи. А у моих границ Элам точит бронзу, и сами боги в Эриду молчат, когда мы приносим им жертвы. Мы все просим у Кумари защиты, но никто из нас не понимает, чем мы платим.
Посланник империи Шан, облаченный в тяжелый шелк, который стоял колом от золотого шитья, хранил молчание, лишь изредка поднося к губам чашу с прозрачным, как слеза, зерновым напитком, необычайной крепости. Он смотрел на всех с высокомерием человека, знающего, что его страна - Срединная, а всё остальное - лишь варварская периферия.
Хесира попытался вернуть Аридайоса к реальности:
- Мой юный друг, давай обсудим торговые пути. Если Крит сможет обеспечить охрану лемурийских караванов в Красном море, мы сможем диктовать условия всему Северу. Минос получит медь, а мы - ладан...
- Какое значение имеет медь, - прервал его Аридайос, его голос звучал как в трансе. - Ты видел, как она улыбнулась? Когда она смотрела на меня, я чувствовал, как океан замирает. Хесира, ты бывал здесь раньше. Скажи мне, правда ли то, что говорят жрецы? Что она - сосуд для души всего мира?
Египтянин посмотрел на критянина с жалостью.
- Она - ловушка, Аридайос. Прекрасная, ароматная ловушка, в которой мы все - лишь мухи. Ты думаешь об её улыбке, но ты не заметил, что рабы, подававшие нам мясо, лишены языков. Ты не заметил, что вино, которое мы пьем, вызывает зависимость, которую невозможно утолить ничем другим. Завтра - охота. Там ты увидишь её истинное лицо.
Но Аридайос не слушал. Он смотрел на луну, чей свет казался ему отражением сияния кожи Богини-Царицы. Ночные страхи - шепот тварей за стеной, хлюпанье в бассейне - казались теперь лишь досадным недоразумением, пылью на зеркале великой любви, которая, как ему верилось, зародилась в тронном зале.
Он был готов идти на охоту. Он был готов убить любого зверя или человека, лишь бы Кумари еще раз коснулась его своим взглядом, не зная, что в этом мире хищник и жертва часто меняются местами под сенью черных джунглей Панддьи.
Рассвет над Кумари Кандам не принес прохлады. Он поднялся из океана, как взрыв расплавленного золота, превращая испарения джунглей в удушливый туман. У подножия великой лестницы дворца Капатапурама уже кипела жизнь - сотни людей, зверей и полулюдей готовились к выходу в священные леса Панддьи. Охотничья кавалькада напоминала армию, идущую на завоевание мира. Впереди стояли погонщики, удерживающие на тяжелых цепях "теневых гончих" - безволосых, иссиня-черных хищников напоминающих помесь кошки и куницы, но величиной с леопарда. Следом шли лемурийские гвардейцы, облаченные в кирасы из вываренной шкуры гигантских варанов, вооруженные велями - копьями с широкими наконечниками, гравированными символами смерти.
Когда появилась Царица-Богиня, Аридайос почувствовал, как у него перехватило дыхание. Вчерашняя нежная дева в прозрачных шелках исчезла. На охоту Кумари вышла в образе яростной ипостаси богини войны. На ней был облегающий корсет из чешуи черной наги, который подчеркивал каждый изгиб её гибкого тела. Её бедра прикрывала короткая юбка и отороченная мехом дымчатого леопарда, а на ногах были высокие сандалии со множеством ремней, доходящие до колен. Её иссиня-черные волосы были собраны в тугой узел и скреплены костяной шпилькой, а лицо пересекала полоса ритуальной сажи.
За плечом у неё висел массивный лук из рога буйвола, а на бедре - изогнутый, как клык демона, короткий меч. Она выглядела не просто как охотница, а как сама Смерть, решившая развлечься в своих владениях.
Охота была объявлена на Великого Виялу - реликтовое чудовище, помесь саблезубого тигра и панцирного ящера, которое веками терроризировало окраины империи.
Старый египтянин Хесира, взглянув на плотную стену джунглей, лишь сухо кашлянул.
- Мои дряхлые кости привыкли к сухому песку, а не к этой зеленой могиле, - проговорил он, забираясь в роскошный паланкин, защищенный со всех сторон его собственными стражниками. - Я подожду вестей здесь - для охоты на чудовищ я уже слишком стар.
Послы Элама и Ура, обменявшись тревожными взглядами, решили последовать его примеру. Они приказали своим личным стражам окружить их плотным кольцом и занять места в середине процессии, подальше от передового отряда, где пахло диким зверем и опасностью.
Но Аридайос стоял в первых рядах. Он сбросил свой парадный хитон, оставшись в одних кожаных поножах и широком поясе. В руках он сжимал тяжелый минойский лабрис - обоюдоострую секиру из темной бронзы, символ власти Кносса. Он знал, что выглядит чужаком среди этих черных воинов, но его глаза горели решимостью. Он хотел, чтобы Она видела его в пылу схватки.
Рядом с ним снаряжался принц Мелуххи. Его темно-коричневое тело было покрыто защитными амулетами, а в руках он держал тяжелую палицу, утыканную шипами из метеоритного железа.
- Если я принесу голову Виялы к её ногам, - прошептал он Аридайосу, - она не сможет отказать в помощи моим городам. Моя страна истекает кровью, эллин. Для меня эта охота - битва за выживание.
Посол империи Шан, молчаливый и сосредоточенный, проверял тетиву своего длинного составного лука. Его лицо было неподвижной маской. Он не искал славы или помощи - он охотился потому, что таков был закон его предков, и потому, что в его глазах Кумари была единственным достойным противником во всем этом варварском мире.
- Охота начинается! - выкрикнула Кумари, и её голос эхом отозвался в циклопических стенах города.
![[]](/img/n/nambu/boginjalemurii/boginjalemurii7.jpg)
![[]](/img/n/nambu/boginjalemurii/boginjalemurii6.jpg)
![[]](/img/n/nambu/boginjalemurii/boginjalemurii5.jpg)
![[]](/img/n/nambu/boginjalemurii/boginjalemurii8.jpg)