К 120-летию со дня рождения Роберта Говарда

     Alex Magnusson & Gemini Pro III представляют: По мотивам трудов Роберта Говарда и других авторов.

     Все рассказы этого сборника являются продуктами любительского творчества (так называемые фанфики) и потому распространяются бесплатно. Всякое коммерческое использование строго

     запрещено. Все авторские права принадлежат владельцам авторских прав. Всякое совпадение персонажей с реальными лицами, живыми или умершими, является случайным и непреднаме-ренным. Все тексты и иллюстрации созданы при активном участии нейросетевого искусственного интеллекта Gemini.

     Лучшие подруги

     Утро в квартале Золотых Скорпионов начиналось не с пения

     птиц — в Пифоне птицы давно перевелись, — а с тихого шеле-ста опахал рабов-евнухов, разгоняющих душный, пахнущий ла-даном и тленом воздух.

     Ксантия потянулась в своей постели из резной кости мамонта.

     Ей было девятнадцать лет, она была хороша собой той хищной, выточенной красотой, что ценилась в Ахероне, и владела магией теней лучше, чем вышивкой.

     — Доброе утро, свет моих очей, — проворковала она, глядя на

     соседнюю кровать, где просыпалась Валерия.

     Валерия, высокая, с волосами цвета воронова крыла и талантом

     к ментальной вивисекции, улыбнулась в ответ. Улыбка была

     ослепительной и совершенно не затрагивала глаз.

     — И тебе сияющего дня, душа моя. Как спалось? Кошмары не

     мучили?

     — О, только самые приятные, — Ксантия грациозно встала, на-брасывая полупрозрачную тунику. — Мне снилось, что я при-ношу в жертву сотню кхитайских девственниц.

     Они были лучшими подругами с пеленок. Их семьи владели со-седними поместьями и половиной серебряных рудников Запада.

     Они делились секретами, любовниками и заклинаниями.

     И сегодня, до полуночи, одна из них должна была умереть.

     Причина была банальна до неприличия: открылась вакансия

     Второй Жрицы в храме Негасимого Змея. Позиция, дающая

     власть, превосходящую власть многих генералов. Претенденток

     было две. Выбор должен был сделать сам Змей сегодня ночью.

     А Змей, как известно, предпочитает единственное число.

     — Завтрак на террасе? — предложила Валерия. — Я приказала

     подать фрукты с Южных островов.

     — Ты же знаешь, как я люблю экзотику, — Ксантия подошла к

     столику, где раб уже разливал вино.

     Пока раб отвернулся, Ксантия легким движением пальца, на ко-тором сверкал перстень с секретом, стряхнула в кубок Валерии

     щепотку порошка из толченого сердца виверны. Это был изящный яд: он не убивал мгновенно, а заставлял кровь вскипать в

     жилах в течение часа, имитируя страстную лихорадку.

     Они сели за столик на террасе с видом на Великий Зиккурат.

     Валерия взяла свой кубок, поднесла к губам, вдохнула аромат…

     и поморщилась.

     — Фу, этот год был ужасен для винограда. Слишком много се-ры в воздухе. Ты не находишь? — она "случайно" выплеснула

     содержимое кубка в горшок с редким черным лотосом.

     Цветок мгновенно зашипел, свернулся и обратился в зловонную

     жижу.

     Ксантия даже бровью не повела.

     — Какая жалость, дорогая. Ты права, рабов на виноградниках

     совсем распустили. Нужно приказать снять кожу с надсмотрщи-ка. Попробуй этот инжир, он восхитителен.

     Валерия улыбнулась, беря инжир. Она знала, что Ксантия знает, что она знает. Это была часть игры. Утренняя разминка.

     Середина дня застала их на Рынке Чудес, где торговали арте-фактами из разграбленных гробниц древних рас. Они прогули-вались под руку, сопровождаемые молчаливой стражей, обсу-ждая последние сплетни двора Ксальтотуна.

     — Говорят, император снова ищет себе фаворитку среди варва-рок, — щебетала Валерия, примеряя ожерелье из зубов демона.

     — Какое дурновкусие.

     — Мужчины падки на дикость, — Ксантия рассматривала

     кинжал с лезвием из вулканического стекла. — О, смотри, какая

     прелесть. Идеальный баланс.

     Она взяла кинжал. В этот момент они проходили мимо клетки с

     гигантским стигийским пауком-ткачом, которого дрессировщик

     пытался заставить плести узор из шелка.

     Валерия, словно споткнувшись, толкнула дрессировщика. Тот

     выронил магический хлыст. Паук, почувствовав свободу, рва-нулся к прутьям клетки — как раз туда, где стояла Ксантия.

     Это было сделано мастерски. Несчастный случай. Никакой ма-гии, которую могли бы засечь городские стражи-колдуны.

     Но Ксантия не зря была лучшей ученицей мастера теней. Она не

     отшатнулась. Вместо этого она сделала шаг в тень дрессировщика, мгновенно переместившись на два метра в сторону.

     Огромные хелицеры паука сомкнулись на пустоте там, где она

     только что стояла. Раздался сухой щелчок.

     — О, Боги Бездны! — Валерия театрально прижала руки к гру-ди, ее глаза были полны ужаса. — Ксанти, милая, ты цела? Этот

     идиот чуть не убил тебя!

     Ксантия вышла из тени, поправляя безупречную прическу.

     — Все в порядке, дорогая. Я всегда говорила, что ты слишком

     неуклюжа на этих высоких сандалиях. Тебе стоит быть осто-рожнее, иначе ты можешь пораниться до того, как наступит

     ночь.

     — Я учту, — процедила Валерия, и в ее голосе впервые за день

     проскользнул настоящий холод.

     Вечер перетек в роскошный прием у визиря. Музыка, вино, рабыни, танцующие в золотых клетках под потолком. Весь цвет

     ахеронской золотой молодежи был здесь, прожигая жизни в

     ожидании великих свершений или скорой смерти.

     Подруги были королевами бала. Они танцевали, флиртовали и

     обменивались колкостями, от которых вяли уши у гвардейцев.

     Напряжение между ними росло с каждым часом. До полуночи

     оставалось все меньше времени.

     Во время танца смены партнеров Ксантия шепнула Валерии на

     ухо:

     — Твое платье восхитительно, дорогая. Жаль, если на него про-льется кровь.

     — Не волнуйся, я надену красное на твои похороны, — париро-вала Валерия.

     В этот момент Ксантия активировала ловушку, которую готовила весь вечер. Она слегка изменила гравитацию в центре зала.

     Это было сложное заклинание, требовавшее идеальной концен-трации.

     Валерия, кружившаяся в танце, внезапно почувствовала, что

     пол уходит из-под ног, а потолок с его острыми люстрами не-сется навстречу.

     Но Валерия была менталистом. Она почувствовала намерение

     Ксантии за долю секунды до активации заклинания. Вместо то-го чтобы паниковать, она ментальным ударом "подтолкнула"

     стоящего рядом толстого купца.

     Купец с воплем взмыл к потолку и был насажен на бронзовый

     канделябр, как жук на булавку. Кровь и горячий воск брызнули

     на танцующих. Музыка смолкла.

     — Какой ужас! — воскликнула Ксантия, элегантно стряхивая

     каплю крови с плеча. — Похоже, у бедняги был магический вы-брос. Валерия, ты так бледна. Тебе нужно на воздух.

     — Ты права, — Валерия сжала веер так, что слоновая кость

     треснула. — Идем домой. Вечеринка становится скучной.

     Их городская вилла встретила их тишиной. Рабы были отосла-ны. До полуночи оставался час.

     Маски были сброшены. Как только тяжелые двери закрылись за

     ними, Валерия развернулась, и воздух в холле сгустился от ментальной энергии.

     — Хватит игр, Ксантия. Я устала от твоих детских фокусов с

     пауками и гравитацией.

     — Согласна, — Ксантия скинула тунику, оставшись в легком

     боевом корсете из кожи дракона. Тени в углах комнаты зашеве-лились, обретая форму гончих. — Жрецы ждут решения. Давай

     дадим им его.

     Бой был коротким, жестоким и грязным. В ход пошло все: теле-кинез швырял тяжелые вазы, теневые хлысты рассекали воздух, ментальные удары заставляли кровь течь из ушей. Они знали

     слабости друг друга слишком хорошо.

     Валерия проигрывала. Ксантия была быстрее, агрессивнее. Те-невая гончая вцепилась Валерии в бедро, а сама Ксантия, мате-риализовав клинок из чистой тьмы, прижала подругу к стене.

     — Прости, душа моя, — прошептала Ксантия, ее глаза горели

     фиолетовым огнем триумфа. — Ты всегда была второй. Это

     просто... естественный отбор.

     Она занесла клинок для последнего удара.

     И в этот момент Валерия сделала то, чего Ксантия не ожидала.

     Она не стала защищаться магией. Она просто плюнула в лицо

     подруге.

     Это был не простой плевок. Валерия весь день жевала листья

     редкого растения, которое нейтрализует любую теневую магию

     при контакте со слизистой.

     Ксантия вскрикнула, когда ее клинок развеялся дымом, а теневые гончие исчезли. На секунду она ослепла и потеряла концен-трацию.

     Этой секунды хватило.

     Валерия выхватила шпильку из своих волос — ту самую, которую она готовила еще утром. Длинная, острая игла, покрытая

     парализующим ядом, вошла точно в шею Ксантии.

     Ксантия захрипела, ее глаза расширились от удивления, а не от

     боли. Тело ее одеревенело, и она рухнула на мраморный пол, как красивая статуя. Яд действовал мгновенно, останавливая

     сердце.

     Валерия, тяжело дыша, сползла по стене. Она победила. Ее луч-шая подруга, ее сестра, ее соперница была мертва.

     Она посмотрела на настенные водяные часы. Без пяти минут

     полночь.

     — Я выиграла, — прошептала она в тишину. — Место мое.

     Внезапно воздух в комнате похолодел. Факелы замерцали зеле-ным пламенем. В центре холла возникла проекция — старый

     жрец с лицом, похожим на череп, обтянутый пергаментом. Это

     был Верховный Иерофант храма Негасимого Змея.

     Валерия кое-как поднялась на ноги и склонила голову.

     — Приветствую тебя, дочь Ахерона, — голос жреца звучал как

     шорох песка в гробнице. — Мы наблюдали за вашим... состяза-нием. Оно было весьма занимательным.

     — Благодарю, святейший, — Валерия старалась не смотреть на

     труп Ксантии. — Я готова принять сан Второй Жрицы.

     Иерофант сухо рассмеялся.

     — О, дитя мое. Ты не поняла сути испытания. Ты думала, мы

     ищем самую сильную живую ведьму?

     Валерия замерла. Холодное предчувствие сжало ее желудок.

     — Вакансия Второй Жрицы требует... особого состояния, —

     продолжал Иерофант. — Ей предстоит работать с энергиями, которые мгновенно сожгут смертную плоть. Нам нужен был

     дух. Дух, полный амбиций, коварства и свежей, незамутненной

     ярости от предательства.

     Жрец перевел взгляд на тело на полу.

     — И ты, Валерия, превосходно справилась с задачей. Ты подго-товила для нас идеального кандидата.

     Над телом Ксантии начал подниматься призрачный дым. Он

     сгустился, обретая знакомые черты, но теперь они были сотка-ны из холодного света и чистой злобы.

     Призрак Ксантии открыл глаза. В них больше не было друже-ской теплоты или даже соперничества. В них была вечность и

     сила, недоступная живым.

     — Поздравляю с назначением, Вторая Жрица Ксантия, —

     поклонился Иерофант.

     Призрак медленно повернул голову к Валерии. На его прозрач-ном лице появилась широкая, торжествующая улыбка.

     — Спасибо, душа моя, — прошелестел голос Ксантии, теперь

     звучащий отовсюду сразу. — Я же говорила, что всегда буду

     первой. А ты... ты всегда будешь моей лучшей подругой. И мо-ей первой служанкой.

     Призрак протянул руку, и Валерия почувствовала, как невиди-мая ледяная цепь сковывает ее волю. Она победила в схватке за

     жизнь, но проиграла в битве за вечность.

     Ее обычный день ахеронской аристократки закончился.

     Начиналась очень долгая ночь в служении у собственной мерт-вой подруги.

     

     

     

     Трон из Алчущей Бронзы

     Ночь над Пифоном, древней столицей зловещего Ахерона, ды-шала не прохладой, а предсмертным хрипом. Луна, взошедшая

     над обсидиановыми шпилями, не серебрила мир, а обливала его

     цветом свернувшейся человеческой крови — дурной знак, пред-вещающий эпоху мечей и стервятников. Император был мертв.

     Его тело еще не успело остыть на порфировом ложе, а во все

     концы гибнущей державы уже скакали гонцы, чей крик рвал тишину засыпающих провинций: «Трон пуст! Наследника нет!»

     Спустя луну под циклопическими стенами Пифона, заложенны-ми еще в те времена, когда мир был молод и безумен, выросли

     три исполинских лагеря. Три армии, три жадных пасти, со-мкнувшиеся вокруг жемчужины империи. Началась «Война

     Шепотов» — время, когда сталь звенела реже, чем яд капал в

     кубки.

     Железо, Пурпур и Тьма

     На севере, среди лязга доспехов и запаха жареной конины, воз-вышался шатер Бораса Железнобокого. Старый волкодав погра-ничных войн, он прошел путь от простого легионера до полко-водца, чье имя заставляло содрогаться варваров Киммерии. Борас был вытесан из гранита и закален в крови; он ел из одного

     котла с солдатами и платил им звонким золотом, а не лживым

     шелком обещаний. Его ветераны, чьи щиты были испещрены

     шрамами от сотен битв, не знали сомнений. Борас не верил в

     магию — он верил в голод. Перекрыв акведуки и завалив доро-ги, он смотрел на замерший город взглядом мясника, оцениваю-щего тушу.

     Восток же расцвел пурпуром и золотом — там расположился

     Валерий Вейн. Потомок рода, чье древо уходило корнями в до-человеческие эпохи, он был прекрасен той порочной красотой, что свойственна лишь древним и увядающим цивилизациям. За

     его спиной стояли не только блестящие кирасы элитной кавале-рии, но и фигуры в капюшонах — наемные чернокнижники из

     сумрачной Стигии. Вейн не собирался штурмовать стены. Он

     покупал их. Сундуки с чеканным золотом и письма, пахнущие

     мускусом, летели в Сенат, обещая вельможам сохранение их

     гнилых привилегий под властью «законного» бога-императора.

     Но юг… Юг пугал даже бывалых наемников Бораса. Там, где

     ветер доносил удушливое дыхание пустыни, стояла Ксандрия

     Изгнанница. Пять лет назад её изгнали за тягу к запретному —

     шептались, что она танцевала на алтарях Сета и пила мудрость

     из свитков, написанных кровью демонов. Она вернулась во гла-ве орды, которую могла породить лишь горячечная фантазия

     безумца: дезертиры, татуированные дикари-кочевники и укро-тители зверей, чьи питомцы выли по ночам на непонятном че-ловеческому уху языке. Ксандрия не слала золота и не ждала го-лода. Она обрушила на Пифон саму Тьму. Каждую ночь её ша-маны в джунглях курили дурманящие травы, насылая на защит-ников и соперников сны столь жуткие, что люди просыпались с

     седыми волосами.

     Пляска Клинков и Змей

     Три недели город задыхался. Борас выжимал из него жизнь, Валерий вытравливал честь, а Ксандрия выпивала разум. Игры

     претендентов становились всё кровавее.

     Когда убийцы Вейна прокрались в шатер Бораса, старый лев

     встретил их с гладиусом в руках, превратив элитных киллеров в

     груду рубленого мяса. Наутро их головы, насаженные на колья, смотрели остекленевшими глазами на шелковые шатры аристократа. В ответ Борас приказал инженерам метать в лагерь Валерия не камни, а гниющие трупы лошадей и нечистоты.

     Праздное великолепие Вейна вскоре утонуло в смраде разложе-ния и лихорадке.

     Тогда Ксандрия призвала их к ответу. На нейтральной полосе, в

     руинах храма забытого бога, она встретила генералов. На ней

     были лишь потертая кожа и взгляд, от которого кровь стыла в

     жилах. На её плечах покоилась иссиня-черная змея с глазами, подобными рубинам.

     — Вы грызетесь за кость, псы, — её голос был подобен шелесту

     чешуи по песку. — Вы хотите владеть Пифоном? Но этот город

     — не сокровищница. Это алтарь. И он жаждет жертвы.

     — Помолчи, девка! — рявкнул Борас, чья рука привычно легла

     на эфес. — Я возьму этот трон силой, как брал всё в этой жизни.

     Ксандрия лишь улыбнулась. Той же ночью в лагеря Бораса и

     Валерия пришла ползучая смерть. Тысячи гадюк, призванных

     колдовским зовом, наполнили сапоги, постели и шлемы солдат.

     Дисциплина, ковавшаяся годами, рухнула перед лицом невиди-мого врага.

     Тронный Зал Ахерона

     На рассвете Верховный Жрец Пифона, чье лицо напоминало

     маску из пергамента, открыл Золотые Ворота.

     — Трон ждет! — возвестил он. — Кто первым возложит руку на

     Корону Теней, тот станет преемником великих!

     Это был призыв к бойне. Три волны ярости захлестнули улицы

     города. Пехота крушила кавалерию, дикари резали и тех, и других. Пока армии топили Пифон в крови, лидеры рвались к Двор-цу. Борас прошибал ворота тараном, Валерий скользил по тай-ным лазам, а Ксандрия шла открыто — и воины по обе стороны

     баррикад в ужасе расступались, видя вокруг неё колышущееся

     марево кошмара.

     Они сошлись в Тронном Зале — колоссальном склепе из черно-го базальта. В его центре на возвышении стоял Трон. Он не

     сверкал золотом. Отлитый из тусклой, пористой бронзы, он ка-зался живым существом, затаившим дыхание. На нем покоился

     простой железный венец.

     — Мое! — Валерий, ослепленный жадностью, взлетел по ступе-ням.

     — Назад, щенок! — Борас, покрытый коркой засохшей крови, отшвырнул аристократа ударом щита.

     Ксандрия замерла у подножия. Её зрачки расширились, став

     вертикальными. Она видела то, что скрывали тени — пульса-цию, едва заметный ритм сердца, бьющегося в глубине бронзо-вого чудовища.

     — Остановитесь, безумцы! — её голос хлестнул, как бич. — Вы

     думаете, Император умер от старости? Его выпили досуха! Этот

     трон — не кресло власти. Это Печать. Под нами спит Древний

     Голод, существо из эпох, когда человек еще не выполз из при-брежной грязи. Трон удерживает его, но плата за это — жизнь

     сидящего.

     — Ложь! Колдовские сказки! — взревел Борас, занося меч над

     головой принцессы.

     Ксандрия выдохнула слово на забытом языке, от которого камни зала застонали. Тень, отброшенная троном, внезапно обрела

     плоть и ударила генерала, отшвырнув его, как тряпичную ку-клу, к далеким колоннам. Корона со звоном покатилась к ногам

     ведьмы.

     Она подняла железный обруч. В её глазах мелькнула тень человеческой тоски.

     — Я хотела разрушить эти стены, — прошептала она. — Но

     чтобы не дать этому миру захлебнуться в хаосе того, что спит

     внизу, я должна стать его тюремщиком.

     Ксандрия медленно опустилась на пористую бронзу. В тот же

     миг тишину разорвал звук, от которого у немногих выживших

     во дворце пошла кровь из ушей. Из подлокотников вырвались

     длинные, зазубренные шипы. Они с влажным хрустом вонзи-лись в запястья и бедра Ксандрии, приковывая её к трону. Её те-

     ло выгнулось, из горла вырвался беззвучный крик, а кожа на

     глазах начала бледнеть, теряя жизненную силу в пользу алчуще-го металла.

     Вечное Бдение

     Гражданская война закончилась за один час. Солдаты, лишив-шиеся вождей, побросали оружие, почувствовав исходящую из

     дворца ледяную волну неописуемого могущества.

     Валерий Вейн бежал, охваченный безумием. Борас, шатаясь, поднялся, посмотрел на то, чем стала Ксандрия, и, перекрестив

     грудь по обычаю своих северных предков, молча вышел вон, бросив свой верный клинок на плиты пола.

     Ксандрия победила. Она стала величайшей владычицей раннего

     Ахерона, чье слово было законом для тысяч. Но она больше никогда не встала с этого трона.

     Шипы, пронзившие её плоть, срослись с костями. Древняя, чуждая сущность, дремавшая под Пифоном, теперь текла по её ве-нам, даруя ей колдовское долголетие и мощь богини, но взамен

     забирая каждую каплю человечности. Она стала вечным стра-жем, живой пробкой в сосуде с бездной.

     ...И когда спустя века историки будут описывать величие Импе-ратрицы-Пленницы, они не упомянут об одном: в тот первый

     день, когда тени окончательно поглотили её сердце, по бледной

     щеке Ксандрии покатилась единственная слеза. Но, не успев

     упасть на пол, она застыла, превратившись в черный, холодный

     обсидиан.

     Рубиновый Глаз Асуры

     Во дворце Айодхьи пахло жасмином и гниющей плотью. Старый император Бхишма умирал долго и трудно, словно его ду-ша, отягощенная полувеком грехов, застряла в иссохшем горле.

     Вокруг его ложа из слоновой кости, задрапированного золотым

     шелком, стояла тишина, более плотная, чем влажный зной вен-дийской ночи.

     — Время истекает, Ваше Величество, — прошелестел голос из

     угла, где тень была неестественно густой. Там стоял Малак, по-сол Ахерона. Его лицо было скрыто капюшоном, но все чув-ствовали холод, исходящий от него. — Солнце не взойдет два-жды, прежде чем вы предстанете перед судом богов. Назовите

     имя.

     — Терпение — добродетель, чуждая Западу, — отозвался другой голос, мягкий и звонкий, как удар серебряного колокольчи-ка. Мастер Ли, посланник Кхитая, стоял у окна, поигрывая вее-ром из перьев феникса. — Император мудр. Он взвешивает

     судьбу мира.

     Сам император Бхишма не говорил. Его глаза, затянутые ката-рактой, перебегали с одной фигуры у его ложа на другую.

     Близнецы. Арджун и Драупади. Им было по двадцать лет, и они

     были прекрасны той опасной красотой, что рождается от сме-шения древней крови и абсолютной власти.

     Принц Арджун, тонкий и изящный, как клинок кхитайской ра-боты, стоял ближе к Мастеру Ли. Он верил в дипломатию, тон-кие яды и союзы, скрепленные шелком.

     Принцесса Драупади, с глазами горящими, как угли в жаровне, держалась стороны Ахерона. Она презирала тонкости, предпо-читая грубую силу древних заклятий и прямое запугивание.

     Они были зеркальным отражением друг друга, и они ненавиде-ли друг друга той особой, интимной ненавистью, на которую

     способны только близнецы, делящие одну корону.

     Счет шел на часы. Дворец превратился в шахматную доску, где

     фигуры двигались в смертельной тишине.

     Первый ход сделала Драупади. В полдень, когда Арджун меди-тировал в саду лотосов, его тень внезапно ожила. Она отдели-лась от его ног, выросла в черное, когтистое чудовище и попыталась задушить своего хозяина. Это была грубая, но эффектив-ная некромантия Ахерона.

     Арджун выжил только благодаря амулету из нефрита, подарен-ному Мастером Ли, который вспыхнул и развеял тень, но принц

     был найден стражей бледным, задыхающимся и униженным.

     — Он слаб, отец, — прошипела Драупади, входя в импера-торскую спальню час спустя. От нее пахло серой и чужой кровью. — Он не сможет удержать Вендию, когда шакалы придут к

     нашим границам. Тебе нужна моя сила.

     Старый император лишь хрипло закашлялся.

     Ответный удар Арджуна был тоньше. Вечером, во время риту-ального омовения, вода в бассейне принцессы внезапно закипе-ла, а затем превратилась в кишащий клубок ядовитых змей. Это

     была иллюзия высочайшего кхитайского класса, но она была

     настолько реальна, что Драупади выбежала в коридор нагая, крича от ужаса, на глазах у всего двора.

     — Она безумна, отец, — мягко сказал Арджун, появляясь у ло-жа умирающего, благоухающий сандалом. — Ее разум не выдержит тяжести короны. Тебе нужен мой порядок.

     Наступила полночь. Последняя ночь императора. Бхишма приказал всем выйти, кроме близнецов и двух послов.

     Воздух в комнате был наэлектризован. Малак и Мастер Ли стояли друг напротив друга, не скрывая больше своей вражды. За

     их спинами клубились незримые силы — темная магия Запада и

     утонченное колдовство Востока.

     — Вы оба... разочаровали меня, — голос старого императора

     был подобен треску сухого пергамента. Он с трудом приподнял-ся на подушках. — Я надеялся, что вы проявите мудрость. А вы

     проявили лишь жадность ваших хозяев.

     Он посмотрел на Арджуна. Тот стоял прямо, олицетворение

     спокойствия, но его руки слегка дрожали. Затем император

     перевел взгляд на Драупади. В ее глазах все еще плескался

     страх после иллюзии со змеями, смешанный с дикой яростью.

     — Вендия не может быть вассалом ни Кхитая, ни Ахерона, —

     прохрипел Бхишма. — Но она и не может выжить одна. Мне

     нужно выбрать не того, кто лучше правит, а того, кто лучше...

     выдержит.

     Его трясущаяся рука потянулась к ларцу у изголовья. Он достал

     оттуда «Глаз Асуры» — огромный рубин, оправленный в черное золото, символ императорской власти. Камень пульсировал

     внутренним, тревожным светом.

     — Подойди... Драупади.

     Принцесса ахнула. Малак в своем углу издал звук, похожий на

     торжествующее шипение. Арджун побледнел, а веер Мастера

     Ли на секунду замер.

     Драупади подошла к ложу, ее лицо сияло триумфом. Она победила. Сила Ахерона победила.

     Старик дрожащими пальцами прижал рубин ко лбу дочери. Камень словно прилип к коже, вспыхнув ярким багровым светом.

     — Я нарекаю тебя... Императрицей Вендии, — выдохнул Бхишма и, издав последний хриплый стон, уронил голову на подуш-ки. Он был мертв.

     * * * * *

      Драупади стояла, чувствуя невероятную мощь камня на своем

     лбу. Она чувствовала, как к ней стекаются нити управления империей, как стража преклоняет колени за дверями.

     — Приветствую вас, Ваше Величество, — Малак вышел из те-ни, склонившись в глубоком поклоне. — Ахерон готов служить

     вам. Мы многое сделаем вместе.

     Драупади хотела ответить ему надменной фразой, подобающей

     императрице. Она хотела приказать схватить брата. Но когда

     она открыла рот, слова не пошли.

     Вместо этого в ее голове раздался голос. Не ее голос. Это был

     голос Бхишмы. А за ним — голоса его отца, и деда, и прадеда.

     Тысячелетний хор мертвых императоров Вендии.

     «Наконец-то новое вместилище», — прогремел хор в ее черепе.

     — «Старик совсем износился. Твое тело молодо и полно огня.

     Ты хорошо нам послужишь, дитя».

     Драупади попыталась закричать, но ее губы лишь скривились в

     чужой, циничной усмешке. Она поняла ужасную правду: «Глаз

     Асуры» был не символом власти, а тюрьмой для душ прошлых

     правителей. Император Вендии никогда не правил сам — он

     был лишь живой куклой, одержимой коллективным разумом

     своих предков.

     Бхишма выбрал ее не потому, что любил, а потому, что ее разум, закаленный грубой магией и амбициями, был более проч-ным сосудом, чем утонченный ум Арджуна. Он пожертвовал

     ею, чтобы сохранить традицию.

     Драупади — та Драупади, что мечтала о власти — забилась в

     ужасе в дальний угол собственного сознания, запертая там на-всегда, пока ее тело, управляемое мертвецами, медленно сади-лось на трон.

     Арджуна выводили из дворца под конвоем. Мастер Ли шел рядом, его лицо было непроницаемо.

     — Мы проиграли эту партию, мой принц, — тихо сказал кхита-ец. — Вам придется бежать на Восток. Жизнь изгнанника труд-на.

     Арджун обернулся в последний раз. Он увидел свою сестру на

     троне. Она сидела неестественно прямо, ее глаза были пустыми, а на губах играла жестокая, старческая улыбка, которую он так

     часто видел у отца. Малак что-то шептал ей, но она, казалось, не

     слушала посла Ахерона.

     Принц не знал правды о рубине, но он был достаточно умен, чтобы почувствовать неладное. Он увидел в глазах сестры не

     триумф, а вечное, ледяное заточение.

     — Знаешь, Ли, — сказал Арджун, и впервые за много дней на

     его лице появилась искренняя, облегченная улыбка. — Мне ка-жется, я только что выиграл самую важную партию в своей

     жизни. Идем. Я всегда хотел увидеть пагоды Кхитая.

     Он шагнул в душную ночь, лишенный короны, но абсолютно

     свободный, оставив сестру править империей мертвецов.

     

     Милосердие стали

     Над Пифоном стояло багровое марево. Это не был закат — это

     горели предместья. Великая столица Ахерона, три тысячи лет

     не знавшая врага у своих стен, теперь задыхалась от дыма.

     Хайборийские варвары, светловолосые волки с Севера, наконец

     прорвали внешние кольца обороны. Их боевые рога выли, как

     звери в ночи, заглушая стоны умирающего города.

     Генерал Аттилий стоял на вершине Башни Скорби, глядя вниз.

     На нем был тяжелый доспех из черной бронзы, покрытый запек-шейся кровью — и своей, и чужой. В его руках был тяжелый палаш, чье лезвие зазубрилось от ударов о варварские топоры.

     Рядом с ним, в тени колоннады, сидел старый жрец Иш-Маал.

     Он не молился. Он просто смотрел на маленькую хрустальную

     чашу, в которой колыхалась вязкая черная жидкость.

     — Это конец, Аттилий, — прошелестел жрец. Его голос был

     сух, как песок в песочных часах. — Боги отвернулись. Даже Золотой Змей уполз в свои бездны, почуяв смрад нашей гнили.

     — Я не верю в богов, — прорычал Аттилий. — Я верю в легио-ны. Но легионов больше нет. На стенах остались лишь дети и

     рабы, которым пообещали свободу, когда она уже ничего не

     стоит.

     Снизу донесся оглушительный грохот. Огромный таран варваров ударил в Железные Ворота.

     — Слушай меня, солдат, — Иш-Маал поднялся, его глаза лихо-радочно блестели. — У нас остался один шанс. Один удар, который сотрет этих дикарей с лица земли. В подземельях храма

     спит То-Что-Ждет. Если мы разобьем эту чашу на алтаре Крови, Пифон рухнет, но вместе с ним погибнет и вся армия Хайбории.

     Мы заберем их с собой в Бездну.

     Аттилий посмотрел на чашу. Он знал, какую цену потребует То-Что-Ждет. Он видел свитки, описывающие «Очищение Мира»

     — ритуал, который превращает всё живое в радиусе десяти лиг

     в прах, оставляя лишь выжженную землю на тысячу лет.

     — Нет, — сказал генерал.

     — Что?! — жрец задрожал от ярости. — Ты хочешь, чтобы эти

     варвары насиловали наших дочерей и жгли наши библиотеки?

     Ты хочешь, чтобы Ахерон стал лишь легендой, которую будут

     рассказывать у костров эти грязные дикари?

     — Мы строили это величие на крови, Иш-Маал, — Аттилий

     подошел к самому краю парапета. — Мы пытали народы, мы

     скармливали рабов демонам ради вечной молодости наших па-трициев. Мы — чума. И варвары — это лекарство. Пусть они

     жгут. На пепле всегда вырастает что-то чистое.

     Жрец взвизгнул и бросился к алтарю, занося чашу над головой.

     Аттилий не колебался. Его меч пропел короткую, свистящую

     песню. Голова Иш-Маала покатилась по мрамору, а тело рухну-ло, обливая пол кровью. Чаша выпала из его мертвых рук.

     Аттилий подхватил её в воздухе. Его пальцы коснулись холодного хрусталя.

     В этот момент ворота внизу лопнули. Орда светловолосых ги-гантов хлынула во внутренний двор. Впереди них бежал вождь

     в шкуре белого медведя, с топором, от которого исходил холод.

     Он увидел Аттилия на башне и издал торжествующий рев.

     Генерал посмотрел на чашу. Одно движение — и всё это закон-чится. Боль, позор, падение.

     Но он вспомнил лицо маленькой рабыни, которую он освободил

     сегодня утром, приказав ей бежать через потайной ход в горы.

     Если он разобьет чашу — она умрет. Если он разобьет чашу —

     эти волки, которые, несмотря на свою дикость, были полны

     жизни и страсти, тоже станут прахом.

     Аттилий развернулся и со всей силы швырнул чашу в Бездну за

     стенами башни, в глубокий каньон, где текла река. Там, в воде, она была бессильна.

     Он вышел к лестнице, преграждая путь варварам.

     — Приди и возьми, дикарь! — крикнул он, оскалив зубы в по-следней усмешке. — Посмотри, как умирает Ахерон!

     Варвары ворвались на площадку. Аттилий сражался как демон.

     Он убил десятерых, прежде чем пять копий прошили его грудь.

     Умирая, он видел, как вождь варваров подходит к нему.

     Вождь не стал осквернять его тело. Он посмотрел на зазубрен-ный палаш генерала, на его гордую осанку и приложил руку к

     сердцу в жесте уважения.

     — Ты был хорошим бойцом, старик, — сказал варвар на лома-ном ахеронском. — Мы построим здесь новый мир. Без твоих

     колдунов. Без твоих теней.

     Аттилий закрыл глаза, чувствуя, как холод Бездны забирает его.

     Он спас мир от последнего преступления Ахерона.

     * * * * *

      Двести лет спустя. На месте руин Пифона стоит процветающее

     хайборийское королевство Немедия. Ученые и поэты воспевают

     «дикость» прошлого и «свет» настоящего.

     Один из археологов находит в речном иле странную хрустальную чашу. Она выглядит как изящное украшение древности.

     — Какая тонкая работа, — говорит он, вытирая грязь. — Навер-ное, это был сосуд для благовоний или священного масла.

     Он несет её в новый городской музей, полный людей, детей и

     студентов. По неосторожности он задевает краем чаши мраморный постамент.

     Раздается тихий, почти мелодичный звон. Хрусталь лопается.

     Черная жидкость касается пола.

     В ту же секунду над цветущей Немедией встает черное солнце.

     Пятнадцать миллионов человек не успевают даже вскрикнуть.

     Трагедия Ахерона не была предотвращена — Аттилий лишь от-срочил её на два столетия, превратив спасение в еще более

     страшную жатву.

     Сталь была милосердна.

     Но время — никогда.

     

     Тени павшего гиганта: Послесловие к «Ахеронским

     фрагментам»

     Написано рукой Астреля из Бельверуса, хранителя Королевской

     библиотеки Немедии.

      «Знайте же, о принцы, что прежде чем сыны Ария покорили

      мир, прежде чем первое знамя Аквилонии взметнулось над рав-нинами, была Эпоха Тьмы. И имя этой тьмы было — Ахерон».

     Перед вами не просто сборник легенд. Эти записи были извле-чены из-под обломков обсидиановых плит, что до сих пор чер-неют в глубоких подземельях под нашим славным городом.

     Мы, немедийцы, строим свои дома на костях империи, которая

     была древней еще тогда, когда наши предки кутались в звери-ные шкуры и поклонялись камням.

     Долгое время мы считали ахеронцев лишь демонами в челове-ческом обличье, колдунами, лишенными чувств. Но эти фраг-менты, которые я имел смелость собрать воедино, открывают

     нам иную истину. Ахерон был не просто государством — это

     была раковая опухоль на теле мира, обладавшая, тем не менее, своей пугающей красотой и трагическим величием.

     В этой антологии вы найдете свидетельства о временах, которые история предпочла бы забыть:

      О Троне из Голодной Бронзы: Рассказ о том, как сама власть

     превратилась в паразита, пожирающего тех, кто осмелился на

     нее претендовать. История Ксандрии Изгнанницы напоминает

     нам: корона Ахерона всегда была тяжелее, чем могла вынести

     человеческая шея.

      О «Лучших подругах»: Взгляд на повседневную жизнь Пифона, где измена была искусством, а смерть — лишь началом ка-рьеры. Это напоминание о том, что в Ахероне даже невин-ность была оружием.

      О Восточном узле: Даже в далекой Вендии тень Ахерона пле-ла свои сети. Трагедия Арджуна и Драупади показывает, что

     магическое наследие империи было подобно яду, который не

     теряет силы веками.

      О Последнем Генерале: И, наконец, история Аттилия. Быть

     может, это самый важный фрагмент. Он доказывает, что даже

     в самом сердце гнили может зародиться искра чести — и что

     даже благороднейший поступок в мире, пропитанном магией, может обернуться катастрофой через столетия.

     Читая эти строки, помните: Ахерон не исчез бесследно. Он спит

     в наших зеркалах, шепчет в наших снах и ждет своего часа в

     хрустальных чашах, погребенных в пыли.

     Мы называем себя цивилизованными, но, как сказал бы покой-ный генерал Аттилий, глядя на наши триумфы: «Сталь была милосердна. Но время — никогда».

     Преклоните же колена перед тенями прошлого, ибо они — на-ши единственные учителя в мире, где рассвет всегда наступает

     слишком поздно.