Аннотация: Я пишу о "маленьких" людях, потому что других не встречал, и потому, что сам - Маленький человек...
МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ. МИНИАТЮРЫ.
Больничный роман.
Комната была угловая, с холодными стенами. С люстрой-свастикой, с пластиковыми подсолнухами, лезущими в глаза из напольных (в пояс!) типа амфор...
Единственное окно так и не раззанавешивается - смотреть не на что. Впрочем, прилагается масляный обогреватель. Впрочем, он не то чтобы запрещается хозяйкой-жабой, но , скажем так - не одобряется - мотает счётчик...
Со временем так и привыклось - сидеть в линялом от химчисток исландском свитере за круглым раздвижным столом и греть руки кружкой чая...
Взял было размешивать сахар, бросил - звяк, ложка грязная. Помешал черенком вилки. И всё одно какие-то капельки...
Ночами стали нападать судороги. Икры попеременно каменеют. Сосуды что-ли узкие?,- думалось безразлично. В конце концов можно наведаться... к невропатологу? Проколоться, что ли, витаминами?..
И потом - куда же "их" водить? Они же обожают спать голыми, а тут какие-то судороги икроножных мышц, понимаешь ли...
"Боли справа под ребром? Когда лежите? А когда сидите, извиняюсь, на унитазе? Хорошо, разденьтесь до пояса. Спустите штаны ниже. Здесь болит? А так?... Можете одеваться. Человек, знаете ли, сооружение деликатное. Как сорваный цветок. Да-с...". И началось: УЗИ, МРТ, эндоскопия...
Узистка мучила долго: "лягте на бок", "вдохните", "не дышите", "встаньте". И всё давила на печень пока не заныло. Всё как в известной песне: "Когда давили на ребро, так ёкало моё нутро...". "Взгляните, у вас в печени новообразование". Он взглянул в дисплей японского прибора, придерживая рукой сползающие штаны, но ничего не понял. Уже вытирая салфеткой с пуза глицерин, спросил - "а что это такое?". "Это определит томография... возможно".
Томограф тоже был японский, Toshiba Aquilion 64. Принудили выпить литр воды разом, тёплой. Еле осилил и забрался на лежак. В вену загнали иглу, "не двигайтесь" и пошла работа: лежак ездил туда-сюда, он то дышал, то не дышал. Как там у Высоцкого: "У вас тут выдохни. Поди, навряд-то и вдохнёшь.". Под конец контрастная жидкость пошла под давлением и бросило в жар. Он слышал, что от такого случается "кирдык". Выдали дискетку с картинками брюшной полости послойно и "приговор" на страничку, но и тут он не врубился - ни одного русского слова...
Эндоскопии запомнилилась. Первая звалась просто - видеоэзофагогастродуоденоскопия. "Мне в горло сунули кишкУ. Я - выплюнул обратно", воспел и эту процедуру Владимир Семёнович. Только он художественно приврал - "кишку", зонд по научному, не выплюнешь, хотя на рвоту пробивает сильно, как с лютого перепоя. Благо дело происходит натощак...
А вот другую, колоноскопию, и не какую-нибудь, а тотальную, стоит помянуть особо. Мало того, что "до того" пришлось упиваться слабительным, что уже позорно, но хоть не прилюдно, так и во время "того" - срамота и стыдуха. А колоноскопист напевает про "карий глаз", смотрит на экран и рассказывает как вчера его чуток обосрали. Работа у него такая... Опять же показали картинку - "обводная кишка в отличном состоянии". Попрошу не улыбаться, кишки - дело серьёзное...
В онкодиспансере врач, которого постоянно дёргали и по телефону и влетая типа "всё пропало!", всё ж дочитал "приговоры"-онкопоиски и заключил - "херня какая-то". Опять-двадцатьпять: УЗИ с разглядыванием известной картины Репина "Приплыли", кровь из вены на онкомаркеры, пункция с биопсией... Он уже вполне пообтесался и "как все" стал требовать строгой очерёдности, безжалостно пресекая всякие "я только спросить": "тут не справочная, вы за вон той девушкой". Выйдя, озадаченый направлением на пункцию печени, он присел на свободное место рядом с "той девушкой" и машинально взглянул на неё. Они встретились глазами...
Их палаты оказались на одном этаже, только в разных концах. Они с жадностью разговорились. Поначалу о ерунде, о еде - что очень вкусно, "как дома", особенно каши, что у неё в палате две пенсионерки и только дрыхнут, перекусывают или болтают ниочём, а у него сосед храпит так, что ложка в кружке дребезжит...
У неё была лейкемия, рак крови и врачи давали ей до десяти лет жизни. "Врут, и пяти много...". Ей нужна была пересадка костного мозга, но не могли подобрать донора и пока переливали кровь. "Во мне бурлит чужая кровь", шутила она.
Он "болел" в спортивном костюме, она - в халате на казённую рубаху-ночнуху с длинными рукавами. Жаловалась - "женщине трудно в больнице, всё на виду". Перекурить ходили на улицу, но не в курилку, где все, а за угол под козырёк какого-то служебного входа. Был ноябрь, зябко и он стал распахивать куртку, а она прижиматься спиной. Собственно курила только она, он бросил лет как десять. "Как ты смог?, я бросала-бросала... впрочем, уже не важно".
Ему назначили лучевую терапию. Обнадёжили - "у вас видимо сильный иммунитет, пока без метастаз, попробуем консервативное лечение".
Они придумали встречаться очень рано, до шести посреди этажа, где были глубокие кресла, большой диван и даже зеркало на стене. Он проходил в полутьме мимо поста, на котором никого не было, медсестра "дежурила" в сестринской здоровым молодым сном. Сначала недолго целовались, потом он валил её на диван и лез под ночнуху.
Днём от взглядов спускались на первый этаж в типа буфетик. Выстаивали в очереди из беспокойных студенток на практике и непонятно кого в одноразовых бахилах, что за рубль выпуливал автомат тут же рядом. Брали по кофе, он больше ничего, она хотела "Алёнку" или трубочку с кремом. Кофе был горячий, на него дули и пили обжигаясь. Вдоль стен стояли скамейки для очереди в узишную, можно было пошушукаться.
Она была бездетной разведёнкой. "Надоело... не хочу говорить, это не интересно". Он не настаивал, но и сам особо не распространялся: "пять лет промучились... тёща была против, говорила - "инженеришка"... всё оставил, живу на квартире". "А я не думаю о смерти, у меня всё было... кроме любви", и она, глядя в пол, положила руку на его. Он не знал что сказать - "давай сменим тему... обожаю блюз и детективы Сименона...". Она не поддержала... Ей снились интересные длинные сны, где она в незнакомых местах среди незнакомых людей. Но проснувшись она мало что помнила. "Не память, а дырявая авоська", пожаловалась она. "У меня тоже так", поддакнул он.
Дни летели. У него была "положительная динамика" и он стал типа учебным экспонатом. Раз в неделю моложавый и многословный доцент приводил стайку студентов, в основном студенток, и повторял одно и то же про локализацию новообразования, угрозу блокады желчного протока и смертельности дозы алкоголя даже в "десять грамм". Иногда студентки учились составлять анамнёз, присаживались парочкой у койки и задавали вопрос "чем болел, начиная с детства". Он не злился и под запись перечислял: "свинка", "ветрянка", ангина, корь... Потом они осматривали живот и трогали место где печень холодными пальцами с длинными как у ведьм когтями разного цвета. Ему даже нравилось.
У неё всё было плохо. Донор нашёлся, но в Индии. Нужна была валюта и Минздрав озадачился. "А если собрать по объявлению?". "Не выйдет. На ребёнка только если, и то трудно. Продать квартиру что ли...". Она начала полнеть. "Это из-за пирожных. Смотри какая гадость", собрала она раз толстую складку жира на животе, бесстыже задрав рубаху. Он возбудился...
Его выписывали в понедельник. Сразу после завтрака он переоделся и обулся. Пока ждал эпикриз она не отходила, только отлучилась на обход, обедать не стала. Проверили мобильные номера. Он обещал назавтра позвонить. Она вызвалась проводить. Уже подмораживало, а он в демисезонных туфлях как заехал и без шапки, но куртка - с капюшоном. Она резко обхватила его шею двумя руками и вытянувшись на цыпочки впилась в губы, что он почувствовал её зубы. На них смотрели...
Он вспомнил про "позвонить" через два дня, но услышал - "абонент недоступен, позвоните позже".
Была большая неразбериха на работе. Его поздравляли как воскресшего, предлагали "отметить". Он уклонялся отшучиваясь: "и хочется, и колется, и доктор не велит". Да и обживался на новом месте, в однокомнатке на втором этаже с балконом. Квартирка была так себе, что называется "убитая", но был письменный стол и рабочее кресло при нём.
Он звонил каждый вечер, неизменно натыкаясь на "абонент недоступен", пока не услышал "набранный вами номер не существует". Надо было жить дальше. Он задумался добить диссертацию.
Подземный роман.
Она едва не сбила его с ног, вылетела пулей из вагона. Чтобы не упасть он крепко схватил её и от крепкого тела и близкого лица его обожгло. Они так и застыли типа обнявшись в потоке входивших-выходивших. "Пусти",- первой разобралась она. Он понял что понравился.
Пикантность была в том, что он уже пытался найти себе пару. И, одичав в первой семейной жизни, прибегнул к помощи брачных агентств. Опыт был печальный. В одном ему дали полистать что-то похожее на семейный альбом. Где кроме разнокалиберных фотографий и даже чуть не на документы, а также ТТХ (возраст, рост, вес), были резюме-приписки от фирмы. Одна его насмешила: "...в голове пули свистят"... С другой конторкой случился форменный скандал. Подсунули моложавую банкиршу, выпытав при этом, что он не курит. Пришла на стрелку расфуфыреная, объяснила вкратце как будет поставлено дело: пришёл, сделал своё дело (лёгкий ужин и по бокалу шампанского "до того") и - ауфвидерзеен. Он вежливо довёл её до метро и послал...
Последняя сводня спустила на него свору одиноких провинциалок под и за сорок. Было предложение заехать в большой дом без мужских рук. Которые тётки решительно готовы были переехать хоть завтра. Эти его напугали, он отключил связь...
Она торопилась и условились встретиться завтра, на этой же станции, в это же время. На станции был обширный и пустынный с одного торца подземный вестибюль. По бокам чернели мёртвые торговые точки. Попрошаек и бродячих музыкантов по безлюдью не было. Просто стояли и болтали пока не пронимал сквозняк. Греться ходили или в смежный подземный торговый центр, тоже скорее полуживой, или поднимались в дешёвую кафешку с народным названием "Лох-Несс". У кафешки был второй выход, через который фарцовщики линяли от лоха под предлогом "отлить" с баксами или товаром.
Он рассказал в лицах и подробностях свои брачные похождения, после говорили исключительно о мелочах жизни, что и вспомнить нечего. В торговом центре изучили весь ассортимент, от аксессуаров к мобилам у входа до картин неизвестных художников в самой глубине. Художники гостили друг у друга или равнодушно смотрели сквозь зевак в свою художественную даль.
Он заметил, что она всегда в перчатках, и не снимая, раз стала мешать в чашечке кофе. "Что у тебя с руками", поинтересовался он. "СПИД, я больная". И она рассказала в полном его молчании... "Я вечно опаздывала, копошилась до последнего, этот дурацкий макияж... Вылетела из вагона и, как с тобой, прямо в объятья. Он был в длинном чёрном пальто в пол, тогда было модно, белый шарф с оборотом вокруг шеи и улыбался. Я засмеялась как от счастья...". Они стали встречаться. "И как ты, я заметила, что он не снимает перчаток и не лезет целоваться. А мне так хотелось, я даже стала думать - что со мной не так...". СПИД убивал его и он это знал...
Её жизнь пронзительно ускорилась и полетела кувырком. Всё вокруг стало маленьким и ненужным. Она чувствовала, что умирает вместе с ним и ей было сладко. Она хотела вершины и шептала - "я хочу тебя...". "У меня подписка", отговаривался он пока не сломался - " но только с презервативом".
Куда там! Сплелись в змеиный клубок, стали жадно целоваться. Пошло-поехало... Через пару недель он настоял, чтобы она проверилась в анонимном центре. "А как я узнаю?". "Я узнаю. Ты мне веришь?". Анализ ничего не показал и больше она не проверялась. Ей уже было всё равно...
Весной он закашлял и стал чахнуть. Антибиотики не помогали, не было иммунитета... Она взяла отпуск и не отходила, стала ночевать около него в кресле. Никогда её жизнь не была такой яркой как возле смерти. Она почти не ела и не хотела. Не спалА, а дремала и сильно похудела. Красота её обострилась и он с чувством смотрел на неё. У неё началось эротическое сумасшествие. Она обрядилась в короткий халатик на чёрное кружевное бельё. Халатик распирала грудь, а живот был твёрдый от возбуждения...
Боли стали мучительными и он попросил "ширку", дал адресок. Она поскреблась в обшарпаную дверь, потом обернулась и лягнула в неё каблуком с набойкой. Дверь открылась - "что надо?"... Она молча пошла на таран и фигура отступила в тёмный коридор. Туда же, в коридор, фигура вынесла машинку. "Кто там?", спросил невидимый голос. "Свои...". "Я приду завтра". "Окей".
Последние дни она не хочет вспоминать...
Где-то через год фирма принудила пройти медосмотр. Сдала анализы и забыла. Но через дней десять ей напомнили и попросили объявиться. В кабинете оглушили - "положительная...". Она прочитала об ответственности и расписалась, стала носить перчатки и лечиться без всякого желания. Знакомых распугала, ушла в себя и ей стало как-то легче жить. С ним же типа особый случай. Как если явилось привидение. И ей захотелось ещё раз, последний почувствовать себя любимой... Но уже становится тяжело и лучше расстаться.
Расстались на платформе. Она шагнула в вагон и, не оборачиваясь, прошла и села спиной. Он выслушал "осторожно, двери закрываются" и стоял пока состав не проехал с мельканием окон и шумом, пока он не остался один на жёлтой запретной черте перед ямой с рельсами...
Роман с американкой.
"Ах шарабан мой, американка. А я девчонка, я шарлатанка!",- слыхали такую песенку?
Она была далеко не девчонкой и не была американкой. И, сразу скажу, ей и не стала, хотя и могла...
Она только вернулась из Америки, порвав с американским "женихом" и зарёкшись туда возвращаться. История случилась вполне банальная. После развода муж-врач ушёл к молоденькой медсестричке, оставив, впрочем, ей с уже взрослым сыном-айтишником четырёхкомнатку с улучшеной планировкой. Она заметалась. Дошло до проблем. Врач-гинеколог выразился так: "а любовника я вам буду искать?". Знакомая научила кинуть международный брачный призыв. Ей было сорок пять, она была спортивна и неплоха с лица. Только с лёгким тиком, когда нервничала. Среди прочих на призыв откликнулся интересный америкос. В разводе, две самостоятельных дочки, знает русский и не только, деловой - имеет фирму по сдаче в аренду квартир и, сверх того, ловко играет на фондовой бирже. Американский жених оформил ей визу американской невесты и она улетела в Пиндостан на среброкрылом боинге рейсом с промежуточной посадкой в Шенноне (республика Эйре, Ирландия по-нашему).
О, сколько русских дурочек проделали этот путь как мотыльки на свет! И кончили плохо... Но ей можно считать повезло. Оказался не садист, не наркот, действительно не хватало пиндосу здорового секса и хозяйки в доме вместо проституток и приходящей прислуги. А она, как любая русская - за всё-про всё: и на фортепьянах может, и рисует и, что для "них" очень важно - имеет верхнее медицинское образование с упором на здоровый образ жизни.
Они много ездили по настоящей Америке. Раз попросились в амерский комбайн, огромный как сарай и поплыли по пшеничному морю. Раз, проходя мимоходом бомжа, одолжили поиграть аккордеон (она умела). Без вопросов, с беззубым смайлом, тот отдал незнакомцам последнее - играй на здоровье! Она была поражена...
Секса ей было мало. Как всякая русская дура, она грезила о любви и там тоже сходила в брачное агентство. На неё "упал" амер из рабочего класса и дело дошло до сватовства. С богатеньким случился припадок, он даже согласился оформить отношения. Она его типа пожалела, но скорее новый был простоват, не её уровня и она решила вернуться в повторных поисках вожделенной любви. На этой почве они и сошлись...
Она разменялась на однокомнатку для себя и трёхкомнатку для сына, у того была невеста. Глянув на "невестку", он классифицировал её как хищницу и сказал об этом. "Знаю, но сын обожает. Они вместе танцуют в бальной паре. Я смирилась". Беда...
Они помалу привыклись и он запросто заходил после работы. Она открыла фирму и учила жить здоровым образом: элементам йоги (у неё была прекрасная растяжка, она, не стесняясь, принимала мудрёные позы, иной раз и возбуждающие), правильному питанию, которому он категорически отказал, вкусив кровяной колбасы с уксусом, его едва не вырвало.
Раз она сказала, что едет отдохнуть в санаторий в город Б.. Он помог с чемоданом и быстро поцеловал у вагона. Она посмотрела удивлённо. Он замялся...
Шли дни, он начал томиться и враз решился на сюрприз - наведаться в город Б., в единственный там санаторий. Загодя купил карту города Б. и определил, что дойдёт пешком сквозь город.
Был погожий день и город показался любопытным. В центре было много необитаемых двухэтажных кирпичных домов на одну еврейскую семью. Первый этаж зиял обгоревшим нутром сквозь витриннные проёмы, на втором когда-то жили. Было жутко и непонятна задума. Потом справа началась знаменитая екатерининская крепость на тогда новых западных рубежах Империи. После войны её сильно разобрали на кирпич алого цвета. В прорехах стояли цивильные сооружения, но большой кусок приспособили под зону и он долго шёл вдоль высокой стены с колючкой по верху. Город закончился у реки, на высоком западном берегу которой - санаторий.
В списках такой не оказалось. Он не смирился и спрашивал у сидевших по беседкам. Описывал как выглядит, что резинкой перехватывает волосы в хвост как девчонка и не красится. На него смотрели с пониманием, а одна даже сказала - "я ей завидую...". Молодая девушка, сидевшая с отсутствующим видом, встрепенулась и заулыбалась - "я слабовидящая, точнее слепая...", её глаза смотрели мимо, а один сильно косил.
Он унялся и вышел к реке. С высокого берега открылся вид: заливные луга по ту сторону, причал внизу, что-то маленькое плыло по реке...
Она объявилась через два месяца как ни в чём не бывало, загоревшая. Когда он поведал как искал её, помолчала и открылась. Что американец часто звонил и, наконец, приехал. Что они арендовали большой дом и чудесно проводили время. Что ходили в крутую частную баню на берегу озера, всю из золотистой сосны, а перед входом типа скульптура - в три метра деревянный член. Что они снова вместе и она летит в Чили, получать чилийское гражданство, второй раз американской "невестой" уже не въехать.
Они стали просто друзьями. Она определилась, да и он перегорел. Через год она приехала продать квартиры и брахло. Предлагала ему взять что хочет, хоть телевизор, хоть что. Вещи он отверг, но соблазнился на книги: "Питание в атомном веке", "Уринотерапия", "Голодание" Брегга... Все потом прочёл, но ничему не последовал.
Про Чили говорила только хорошее - "Попуто (переводится - Толстые щёки, чем глянулись испанским морякам местные индейцы) это рай на земле, всегда тепло и ясное небо, океан выносит на пляж живых крабов". Легко выучила испанский и пережила ночное землетрясение - вскочила и бежала в горы в чём была...
Изредка, не каждый год, она светилась письмом в электронной почте: сын нашёл себе нормальную жену, украинку с Донбасса, работает на "гугл", живут в пресловутой Кремниевой долине вместе - она и семья сына, родилась внучка, чуть не утянуло в океан, океан это такая сила..., с американцем рассталась, но нашла себе другого и уже оформили официальный брак, так что она больше не "невеста"..., присмотрели домик в Панаме, а вокруг банановые плантации и джунгли с дикими орхидеями и огромными страшными стрекозами. Он отвечал тем что ей может быть интересно, своими изобретениями для здоровья: что мяса не ест совсем, а только каши на воде и без соли, спит при открытом окне под тонким одеялом, пил мочу, но надоело и без толку и что хочет уехать на Дальний Восток.
...................
Ах шарабан мой, американка...
Рак матки.
Последнее время ему занравилось бродить по улицам. Старухи и девушки встречали его настороженным взглядом. "Они видят серийного убийцу или маньяка",- весело думал он.
В парке он проходил мимо шахматистов-пенсионеров и задерживался перед летним театром. Диксиленд из почти поголовно лысых заводских - это было смешно, играл по выходным. Можно было сидеть и даже целоваться. Дальше гремели аттракционы, особенно громко - "Супер-8". На первом, самом крутом и длинном спуске, когда душа нырком прыгала в тело, визжали. "Я окаменела",- оправдывалась она за молчание. "Сильный характер",- решил он тогда.
Он ходил расстегнувшись, с шляпой на глаза. У него было мало вещей, но шляпу он любил. Шляпа меняет человека, как женщину вуаль. "Arbeitslos",- сказала раз встречная подружке возле иняза. Ему льстило внимание встречных. И всё благодаря шляпе.
У него был маршрут мимо общаг и потом по набережной, где всегда ветер и полы пальто вразлёт заставляли встречных понимать: перед вами поэт, кланяйтесь...
У неё на руках были короткие золотистые волоски. "Не трогай, я возбуждаюсь", сказала она, когда он захотел провести рукой. А ещё она царапалась как кошка. "Ты можешь этого не делать?",- он показал ей спину. "Я ничего не помню",- оправдывалась она.
Он приходил на репетиции очередного мюзикла и смотрел как танцовщиц грубо крутили танцовщики в трико, с какими-то конскими яйцами. "И правда мешают",- думалось ему. "Тебе не страшно?... когда... ну, эти поддержки...". "Нет, я танцую с пяти лет".
Он познакомился с худруком дэнс-труппы. "А я подумал - ещё один пидорас, когда заметил". "И много их?". "Хватает, у меня дорогой народ".
Он встречал её после репетиции. Танцовщицы выглядели усталыми, выгоревшими. А танцоры - бодрыми жеребчиками. По нему скользили взглядом. Она подстраивалась под шаг и лишь отойдя прилично, брала под руку. Они встречались глазами и она улыбалась - "давай где-нибудь посидим".
Перед входом в парк дежурила девчушка с белым пони. "Хочу покататься!". Он покрутил пальцем у виска: "Это для детей". "Я тоже ребёнок...когда с тобой",- она сверкнула белком глаза и сделала губы бантиком.
В парке была стекляшка, типа летнее кафе, без названия. С видом на мелкую протоку с тиной и утками, и горбатый мостик как в стране дураков, с которого собаки-полицейские кинули Буратино в пруд Тортилы. На перилах мостика густо болтались разнокалиберные китайские замочки, оставленные молодожёнами "на счастье". Мамки половинили деткам булочки - "ути-ути...". Утки собирались около ребёнка и ненасытно глотали хлеб. В кафешке не было стен - одно стекло как на витрине. И только мороженое и безалкогольные коктейли - парк был детский, с колесом обозрения, тиром и планетарием. На колесе было ветрено, всё нервно скрипело и не было видно "ничего такого". В тире они согласно мазали, он - в мельницу, она - в белку. В фойе планетария были большие глобусы Луны и Марса, а в зале полумрачно и можно было садиться где хочешь. Она смотрела на типа звёздное небо, откинув голову, а он целовал её в шею, прямо в пульсирующую жилку.
По субботам, бывало, ходили на вещевой рынок. Это был стадион, опоясанный толкучкой между опор трибуны. Гипсовые атлеты по стенам, но не голые как у греков, а в трусах и майках, обоего пола, девушки большегрудые и круглозадые - бегали и прыгали. Под ними кипели торговые страсти. Народ примерялся на виду, иногда весьма сексапильно. "Не смотри", говорила она и ловко, через голову, стягивала свитер, а то и джинсы до колгот и лифчика. И так же стремительно натягивала что-нибудь турецкое, яркое, в облипку. Что в талии резко обозначалась фигура. Она искала зеркало и живо вертелась напротив. Потом нехотя переоблачалась - "это специфическое, для проституток". "Ну так и что?". "Вы не понимаете".
Она звонила ему на работу. "Тебя",- звал кто-нибудь, ближайший к телефону. Начальник морщился - "вы много болтаете, первый отдел очень просит...". "Я не могу",- отнекивался он. Горела тема и работали допоздна. "У меня сюрприз". "Беременность?" - напрягался он всякий раз и отпрашивался. Шли в кино или на концерт. В темноте он добирался до клитора. Она расстёгивала ему ширинку...
Как-то она сказала - у меня настоящий сюрприз". "Ну и...",- отозвался он беспечно. "Рак матки". "Сейчас вылечивают!". "Метастазы...".
Теперь он часто уходил с работы "по гудку" и ехал в онкоцентр. В палате на четверых воняло какой-то карболкой. Она лежала почти всегда под капельницей с ногами на спинку кровати, выше головы - "от химии у меня нет давления...". "Я купил тебе крестик. Это не золото, а титановое напыление, или гальваника". "Без разницы". "Что тебе принести?". "Принеси "утку"... - и засмеялась,- нет, правда, попроси у нянечки... я сильно изменилась?".
"Она в реанимации. Туда нельзя". Но он всё же сунулся. На звонок открыл реаниматолог. "Подождите..., и вынес крестик,- она в искусственной коме, до свидания".
Теперь он бродил по улицам...
Крыска.
Она хватилась мыла сразу как заселилась. Квартира была в сталинском доме, двухкомнатка с высокими потолками. И недорого по случаю капитального ремонта. Строители равнодушно следили безразмерными рабочими ботинками. А она за ними прибиралась и не возникала.
"Ну ладно..." - купила большой кус хозяйственного мыла. Глядь - нету! Непонятка скоро объяснилась: в ведре под умывальником стояла на лапках большая крыса и умно смотрела глаза-в-глаза. Она стала её подкармливать, а звала просто - "Крыска"...
Он стакнулся с ней чисто по доброте душевной - она тянула прицепом чемоданище на колёсиках и он, как порядочный алиментщик, не мог не помочь такой беде. Ох уж эти "благие намерения"...
Кстати, считаю что никому не вредно какое-то время пожить алиментщиком. Интересный в своём роде опыт: тесное общение с исполнителями, живой интерес участкового. Девушкам тоже всегда интересно как и что. Как в том анекдоте про умную маму и глупую дочку: "А живи, доча, с алиментщиком - никуда ему не деться...".
В квартире был строительный погром, но с большего прибрано. Она показалась болтушкой - не говорила, а тараторила, и бесстрашной как все провинциалки. Первым делом они предметно обсудили крысиный вопрос, и он даже тюкнул ногой по ведру, где крЫсино жилище. "Это очень разумно, что ты их приручаешь", объяснил он,- "одну отравишь - придут две, и что-нибудь погрызут в отместку". Дело в том, что через дом располагался завод-холодильник, а он там было подрабатывал в студентах и бывал на экскурсии в собственно морозильной камере, где штабелями кубы масла и полутуши разного мяса, всё каменное. А под самой крышей, на швеллерах каркаса сверкали глазками крысы. И не абы-какие, а мохнатые как сибирские кошки. "У них норы в масле, там и плодятся, при минус двадцати", рассказывал карщик, довольный эффектом у слушателей. А крысы попроще, типа обыкновенные, приспособились кормиться наглыми налётами на туши, которые из упавших с кара. "Не сцы в компот, тебя не цапнет", посмеялись с него в первый день. Извести их не было никакой возможности: отраву не жрали, хоронились в канализации, прогрызая если надо чистый бетон. Уважали только терьерчика Ёську (от Иосифа). Днём Ёська ховался от санитарного начальства в тёплой бойлерной, а под вечер выбирался на сафари, видок имея самый лохматый. Крысы старались с придурком не связываться...
В поисках лучшей жизни по канализации крысы обжили окрестные многоэтажки, предпочитая сталинки хрущёбам и брежневкам подобно жильцам из людей. Да хватит о крысах!, слышу я осерчавшего читалу. Как скажешь, мой неуважаемый - могу и про девушек...
Вторым делом вкратце коснулись квартирного вопроса, будь он трижды неладен. Он поделился своим жилищнымным горем, что теснится в однокомнатке с тремя(!) детьми, коих любезно сплавила бывшая, чтоб не мешали колдырять на пару с новым. Так что дочке приходиться к френду ездить на автобусе за семьдесят кэмэ или фачиться по крутым тачкам, от чего получаются красные коленки. Она подхватила что их было семеро детей и всё было заставлено кроватями и она, получив паспорт, как только так сразу рванула в большой город не за красивой, а просто за жизнью. Но треклятый квартирный вопрос жизнь эту портит необычайно. В одной квартирке попались гады-соквартиранты. За то что не давалка, говно за собой не смывали и она делала это за них, стиснув зубы. Не съезжала только из-за цены, но не удержалась и таки съехала. Начались хождения по квартирным мукам...
То заедет в типа хостел от старой ведьмы с принудительными работами вроде регулярного выбивания ковров, мытья и так чистых окон и сантехники и прочего в таком роде. Не выдержала, съехала. Поселилась у алкаша по дешёвке. Продержалась две недели. К алкашу на зелёный огонёк заглядывали местные алконавты, но хуже всего - алконавтихи и это был край... В квартирной конторе предложили эту в доме под капремонтом, никто не соглашался. Строительные мужики хоть мусорят и дюбают чем-то допоздна, но к стенке не зажимают и в трусы не лезут, такое счастье!
Они сошлись как жилищно-близкие и он стал заглядывать "на чай". Она чудесно готовила и скармливала алиментщику готовое без остатка, сама же "худела" на морковно-бурачной диете и даже, было, опухла с перегиба. У неё была типа мечта. Мечта звалась - телевидение. Глухая провинциалка, где в доме не было ни книги, она справила сценарий большого шоу в духе модных тогда про выживание на необитаемом острове и прохождения препятствий в Форте Байярд. Там были ловкие квесты в пещере прорицательницы, интриги с выбыванием и подобная мура. Но всё правильным языком и с некоторым литературным блеском. Он был удивлён...
Стать звездой не прокатило. Надо было забашлять телемафии, пятнадцать тыщ баксов. А хватало только на скромную жизнь на съёмной квартире. Зарабатывала она непосильным трудом обучая буржуйских деток английскому языку. Детки были ещё те и она придумывала для них настоящие спектакли, чтобы они играючи перешли на будущий родной язык.
Личной жизни у неё не было. С презрением она отзывалась о телевизионном контингенте. "Он говорит мне - я должна родить и вырастить ребёнка до пятнадцати лет, и если тот в пятнадцать лет скажет ему "папа", то только тогда... А сам получает сто долларов и живёт с мамой",- кипятилась она.
Он тоже жил бобылём, дети мешали, да он и не смог бы - оказался однолюбом. Тормозили воспоминания о телячьем счастье любви. Потому и не дёргался, когда она вспрыгивала на кухонное шипение в халатике на голое тело, что тугие провинциальные сиськи скакали вместе с ней.
С неких пор она стала отвечать на иновызовы. Долго и эмоционально что-то обсуждала на английском. Потом переводилала: "он перечислил кем я буду - наложница, мать его детям, хозяйка в доме, кухарка индийской кухни... он вдовец-индус, ещё не старый", или, после особенно горячего разговора: "они ищут кого-то для шведской семьи... торопят с согласием, готовы перевести деньги на билет... ты не знаешь случайно, где Вестерн Юнион?". Он случайно знал и вызвался показать. По дороге она была отчаянно весела и он понял, что она уедет. Он знал это состояние, когда типа головой в омут...
Ему открыла дверь незнакомая. "Вам кого?.. Она здесь больше не живёт". "И не предупредила, странно", задумался он. Но, собственно, кто он ей...
Девятый месяц.
Она была на девятом месяце и сильно переменилась. Стала безразличной и задумчивой как кошка. Подолгу смотрела в окно, валялась на диване с книжкой на одной и той же странице. Он приспособился стирать-готовить и вспомнил холостяцкие обыкновения. Заявлялся поздно, дыша пивом и воняя "беломором". Она морщилась и отворачивалась к стенке. Разговоры свелись к самым насущным мелочам. Спасал телик. Незадолго приоткрылась "окно свободы" и крутили боевики и ужастики в переводе скороговоркой, но со словами "говно", "говнюк", "жопа", "сука". По экрану бродили зомби с головой к плечу и маньяки с огромными глубокими зрачками и длинными музыкальными пальцами.
Изредка она делилась ощущениями: "оно шевелится во мне". Или: "так давит на мочевой пузырь... от меня воняет?". "Ещё как", подтвердил он.
Раз она попросила: "хочу аморетто... давай сдадим кольца". Кольца скинули цыганкам на подходе к скупке, не торгуясь. Пили густой зелёный ликёр под Чижа: "ты ушла рано утром, где-то после шести...".
Он обзвякал знакомцев на предмет кроватки. Кроватка нашлась самотужная, без колёсного хода, зато разбиралась радикально - до одних палок и тем укладывалась в рюкзак как охапка хвороста. Обошлась самоделка в бутылку водки завода "Метанол". Вместе с однокурсником и уговорили - тот ещё шнапс... "Куда поставим?", спросил он, собрав головоломку. "Куда хочешь", был ответ.
Она распорола платье и вшила клин для брюха. Пальто полностью не застёгивалось, через прореху в три пуговицы пузо выпирало наружу. "Не заморозишь?", спросил он. "Пусть закаляется...".
Её давно уже не рвало. Ела квашеную капусту и крепкий чай с лимоном. Курила как паровоз - "плацента всё фильтрует, проститутки поддатые рожают и у акушерок закурить просят...".
Вдруг загорелась поклеить обои. Он заартачился - "детёныш обдерёт". "Тогда я сама". На антресоли был запас с незапамятных времён. Она высмотрела и похвалила - "чистая бумага, будет дышать". Пришлось впрягаться: "выровняй край, ты что, слепой? выглаживай, выглаживай...". "Смотри не роди с натуги". "А он уже доношеный". Почему-то думали, что мальчик...
После поклейка она успокоилась, пошила подушечку и покрывальце в кроватку. "Пусть будет красиво"...
Ночью она разбудила его: "вызови скорую... схватки... ничего не собирай, принесёшь потом". Потом так потом. Провёл до кареты и подсадил. "Подожди", что-то вспомнила она,- "я люблю тебя...".
Сон пропал. Открыл бутылку... Спал как убитый. Слышал бреньканье телефона, но проснуться не смог. Утром побрился и пошёл в роддом, сразу сказали куда повезут. В типа приёмной воняло цветами и шоколадом. Были цыганки и вообще нерусские. НоворождЁнных выносили в конвертах как большую бандероль. Они спали, накормленные до отвала. Выносившим служкам наспех совали коробку конфет, а отродившим роженицам - охапку цветов как артисткам. Родившие едва не плакали как на похоронах и обнимали родню как спасённые. Он назвался в окошко. На него внимательно посмотрели. "Одну минутку,- куда-то позвонила чиновница,- пришёл отец... да, да, хорошо".
Врачиха уточнила - "вы такой-то? мы вам звонили". "Я спал". "Идёмте со мной". Пошли коридором через частые двери. В кабинете она кого-то шуганула - "идите на планёрку" и ровным тоном сказала: "присядьте... она умерла при родах, слабое сердце... но ребёнка мы спасли, мальчик, три-пятьсот, поздравляю...".
Корона смерти.
Ночью она два раза вставала, долго сидела на кухне. На третий раз он забескоился и тоже вышел - "что с тобой?". "Температура, 38... и в ушах шумит". "Это давление, вызывай врача...". До утра уже не спал,- "корона...". Он почувствовал, что в душе пошла работа. Что всё переменится. Что...
Утром позавтракали. Точнее позавтракал он, с неприятно хорошим аппетитом. Она не ела,- "не хочется...". "На работу не пойду, у меня куча отгулов". Она благодарно взглянула. В регистратуру было не дозвониться. Через час безуспешных попыток он взорвался,- "я вызываю такси!". Таксист в маске, небрежно висевшей на подбородке, буркнул - "значится в поликлинику? вы уже четвёртые...".
В инфекционный кабинет был отдельный вход с торца, там же и процедурная с медсестрой. Он вспомнил, что раз сдавал анализ на глисты когда дети в садике подцепили... Публика в очереди кашляла и сопливила. "Да тут натуральный рассадник", неприятно думалось ему. Кровь взяли у обоих, результат - на третий день. "А как нам быть?", "Жаропонижающие и парацетамол, никаких антибиотиков".
К вечеру ей поплохело. Она задышала открытым ртом. Он взял её плотную руку в свою и рассказывал "а помнишь?..". Уже к ночи не выдержал - "вызываю скорую".
"Скорая" объявилась в виде двух тёток в голубых комбинезонах, закомуфлированных в персонажей Босха. "Одевайтесь. А вы нет, у вас нормальная температура",- сказали жене и ему. "У вас есть дети?". "Живут отдельно". "Хорошо. Утром обработают подъезд".
...В больнице он сдуру сунулся в служебный вход. Кого-то завозили как мешок с картошкой, резко дёргая вперёд-назад. Поднялся по аварийной лестнице наугад на пару этажей и толкнул дверь. В широком коридоре было пусто и воняло. Он понял, что лоханулся и стал искать хоть кого, заглядывая в палаты. Увиденное поразило - нечто нечеловеческое лежало в кислородных масках, в окружении злобно светящихся приборов. Его таки обнаружили и окружили марсиане в сиреневых комбинезонах. "Как вы сюда попали? Это красная зона, интенсивная терапия!". Марсианин, видимо главный, вывел его назад на лестницу и демаскировавшись обернулся человеком. "Опять дверь не закрыли, курильщицы...". "У меня жена... (такая-то)". "Постойте, я узнаю". Вернувшись "марсианин" представился - "такой-то", спросил - "вы давно женаты?, у вас есть дети?". "Опять дети,- напрягся он,- причём тут дети?". "Вы должны быть готовы... у неё поражены лёгкие, утрачено пятьдесят процентов левого ... звоните вот по этому телефону".
...Накатила тоска. Всё валилось из рук. Хотел прибраться - и не смог. Отыскал на антресоли семейный альбом и забылся в прошлом... Детям сообщил неопределённо - "чувствует себя удовлетворительно, посещения запрещены". Бытие стянулось в точку, которая ныла под ребром.
Наконец он надумал чем заняться. Открыл шкаф где рядком висели её платья. Из шкафа запахло лавандой, защипало в глазах. Но он уже определился - конечно костюм. Она надевала его на собрания "трудового коллектива" и прочий официоз. "У тебя в нём официальное лицо", как-то подколол он. А что - смерть это типа торжественное событие и случается один раз... Туфли чёрные. Теперь - крестик. Где-то был крестик... Он высыпал шкатулку с яркой, но дешёвой бижутерией. Вот! Иконка, свечки - бегом в церковь...
Церковь была далековато, зато "настоящая", среди военного кладбища, потому и не тронутая в годы гонений. Он с любопытством прочёл эпитафии с ятями - "советникъ", "диаконъ", отдельно - "майоръ", "штабс-капитанъ". На входе перекрестился. Вспомнил как - справа-налево, бабка учила - "в попрание нечистой силы". Купил иконку на картонке, свечек. "Берите восковые, - посоветовала служка,- можете заказать упоминание", "за упокой" - добавила после паузы. Одну он поджёг и укрепил среди уже горевших. Но задерживаться не стал. Душа не лежала...
Утром позвонил в больницу по "секретному" номеру: "70 процентов лёгких... ввели в искусственную кому...". "Скорее бы", ярко подумалось ему и - он смирился, типа склонил голову под "корону смерти"...
Дорога к смерти.
"И, решив скончаться, он лёг в кровать" /Платонов
Он слепнет. Появилась чёрная кайма. Утром по центру большое белое пятно. "У вас глаукома, высокое глазное давление",- "обрадовала" окулистка. "У вас глаза залиты жидкостью. Мы поставим вас на диспансерный учёт. Будете закапывать фотил в оба глаза".
Он уже давно начал думать о смерти. О смерти ли? Может о её ожидании, о какой-то подготовке. Избавлении от лишнего - вещей, планов, а пуще всего - от воспоминаний. Да-да, понравилась ему эта мысль - надо всё вспомнить, вспоминать пока не надоест!
Он попробовал записывать. Стало легче. Так вот для чего пишут мемуары - готовятся к смерти...
Поискал "Новый завет". Ходили по квартирам какие-то сектанты и он взял, чтобы не обижать, несколько книжечек на хорошей глянцевой бумаге. Завет открылся на нужном месте": "Жизнь есть приготовление к будущей жизни. Заканчивается приготовление смертью, а за ней - Суд". Суда он не испугался. Бывали, знаем, в первый раз оно конечно стрёмно, но и суд можно уболтать - мол, бес попутал...
Он решил расширить кругозор в моменте смерти. Выбрал Бхагават-гиту. Смерти собственно нет, убеждает "Гита", а есть увлекательное путешествие на всякие планеты. Типа "каждому - по планиде", а плата за билет в один конец - истовое служение Господу во всех его привередливый указаниях. "Нетушки,- подумал он,- тут какая-то тюремная философия, видали мы вашу Шрилоку...". Йога-сутры с переселением душ в кошек, змей и прочих тварей с одной стороны утешали неким бессмертием, но с другой - а если в таракана? Сомнительное счастье за долгую и мучительную жизнь в вегантстве и половом воздержании...
Египтяне подходили к вопросу смерти много практичнее. Живи как хочешь, и помирай тоже, а не обязательно головой на север как указывала "Гита". Но "как только...", так сразу мы тобой займёмся, для начала сделаем из тебя красивое чучело, ну мумию, суть та же. Процесс изготовления чучела, виноват - мумии, потряс своей высокотехнологичностью. Как препарировали "тушку", а как выскребали мозг!, солили-смолили... Получался типа памятник рукотворный, но не для живых, в каменном саркофаге. Знаем, мол, вас - живых, доберётесь - всё изгадите. Но дальше шла беспонтовщина, чистое попаданчеств: Тетраграмматон, сиречь Книга мёртвых - текст сугубо на любителя загробного жанра...
Не поленился ознакомиться с христианским пониманием вопроса. Христианская танатология его впечатлила. Иеромонах Серафим Роуз доходчиво расписал похождения души после смерти. Как его встречает странная парочка - "ангел света", на самом деле дьявол, и искушает картинками соблазнов как вожделенный порносайт и - "встречный ангел", типа казённого адвоката с уверениями в гуманности и беспристрастности этого самого "страшного суда". Сам же процесс христианской кончины обставлен вполне торжественно - явлением ангела-хранителя с сонмом светлых ликов, типа понятых, за душой на товарищеской суд ангелов прямо у врат рая и с рядами бесов для перехвата этой самой души для суда настоящего, Страшного. Всё как в этой земной жизни...
"Жизнь после смерти" его разочаровала ещё пуще. Принцип тот же - жизнь после смерти есть, но странная, можно сказать корявая, занятая просмотром картинок, называются - "обратных кадров". Спасибо большое и толстое - при жизни насмотрелись...
"Покидая своё тело как пожарище в смертельном бою...", смеётся "красным смехом" Лётов, "нам хотя бы на излёте заглянуть за...", мечтает "Агата Кристи", "сегодня вечером давай умрём весело...", приглашает безбашенно другой рокер... Рокеры со смертью на короткой ноге - "живи быстро, умри молодым". Впрочем, это не внове - были же и "пиры во время чумы" и "пляски смерти". Цинизм скажете?, смеяться над смертью. К этой подруге надо со всей уважухой. Готовиться и ждать. Типа умирать живьём... Он в эту тему децл награфоманил. Ну вот такое, как вам: "Дума о смерти.": ... тексты защищают меня от смерти,- сказал знакомый графоман,- когда я пишу, я о ней не думаю, а так - всегда.
- а что ты о ней думаешь?- спросил я его
- я думаю - она ждёт, что мне надоест ждать....
Или такой типа хокк:
встретить старость
как солдат встречает смерть -
не заметив".
С рокерами есть ясность. А как учёные, особенно британские? У них подход чисто практический: "мотор" остановился, но полминуты мозг работает типа на холостых оборотах - ты всё слышишь и понимаешь, а сказать не можешь, хотя очень хочется:"а пошли бы вы...". Но это ещё не конец. Перед концом концов, мозг даёт команду "отдать эндоморфины" - начинается то самое расчудесное путешествие сквозь время, встречи на балу у Воланда и последний полёт сквозь туннель жизни к яркому свету бессмертия. Это и есть тот самый огненный подарок, что даёт только смерть. Вожделенная смерть...
Часто всплывает всякая ерунда. Вот сидит он на подоконнике. Окно открыто в ночь и за дальними домами ревёт Ан-12, потому и зовимый "коровой". Он даже ходил тогда, не удержавшись, на ночной аэропорт. Проходил через пустой зал на балкон и высматривал ревущую выруливающую на ВПП "корову". Сколько ему было лет! Неважно...
Или железнодорожное: он выходит на незнакомой станции, без денег и вещей, но с радостным чувством молодости. Как там у Высоцкого: "дом хрустальный на горЕ для тебя...". Только вместо хрустальных домов - казённые бараки с сиреньвым полисадником и верёвкой сохнущих панталон и лифчиков.
Утром он часто просыпается от боли. Суставчик на ноге, то один то другой, почему-то каждый раз другой, горит живым огнём. Подагра. Опять забыл заглотнуть аллопуринол. Теперь - спаси диклофенак: бзынь головка ампулы и, перекрутившись штопором, ширнуть в собранный валик ягодицы...
Пробовал искать себе забаву - не прокатило, всё в лом. Тяжеленный "постсоветский" телик отнёс на мусорку через боль от зашитой грыжи. На Ютубе "читал" русский рок - так пробило на слезу от молодого Бутусова, живого Цоя. Вспоминанки душили очевидным "издалЯ" счастьем резких семейных свар, что и бьёшь "законную" суку в лобешник резким маваши-гери...
Человеку надо не чтобы "куда было пойти", а с большего - с кем сцепиться и в ближнем бою обрести энергию жизни. А то ходишь по однокомнатной одиночке: пять шагов к дивану, поворот с полушагом, пять шагов к окну, поворот. Пока усталость не анестезирует...
Слазил в подвал, где книги и ненужное. Откопал "Жуд-Ши" и Доса. Когда-то читанул по диагонали скорочтением, гэбэшник-пенсионер научил. Система не секретная, ей сто лет с лишком, а затеял "поиск" - *уй-наны, нет инструкции, темнит гугол-мугол...
У Доса сразу открылось на нужном месте.
"Мне теперь сорокъ летъ, а ведь сорокъ летъ - это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость. Дальше сорока летъ жить неприлично, пошло, безнравственно! Кто живетъ дольше сорока летъ, - отвечайте искренно, честно? Я вамъ скажу кто живетъ: дураки и негодяи живутъ. Я всемъ старцамъ это въ глаза скажу, всемъ этимъ почтеннымъ старцамъ, всемъ этимъ сребровласымъ и благоухающимъ старцамъ! Всему свету въ глаза скажу! Я имею право такъ говорить, потому что самъ до шестидесяти летъ доживу. До семидесяти летъ проживу! До восьмидесяти летъ проживу!.. Постойте, дайте духъ перевести".
Во что говорит "Человек из подполья", Великий Андеграундер Доса - "дольше сорока жить неприлично". Как же-то я пропустил по-молодости, по-дурости - долго жить неприлично; и ведь пели тебе, козлу - "давай вечером умрём весело"... Выходит с жизнью "прилично" завязать до сороковника и обязательно типа весело, когда к одиннадцати - туз!?
В тибетской науке закопался. Столько всякого. И не столько о болячках, много за правильную жизнь вообще... Нашёл! "Предвестники смерти", то, что надо. Нука-нука... "Сновидениями, предвещающими расстройство, считаются: если больной видит во сне, что едет на кошке, на обезьяне, на мертвеце; если он едет на восток без одежды на медведе, на свинье, на верблюде; если он видит, что у него на голове выросло дерево, на котором птица свила гнездо; если из сердца вырос цветок; что он падает в канаву или лежит в гробу; что у него оторвалась голова, что он окружён воронам, съеден рыбами, нашёл золото и продал, женил сына, пировал с умершими, был одет в красные одежды. Если эти сновидения повторяются, то предвещают смерть."...
Ему из всего этого снилось только где без никакой одёжки. На улице, среди людей. Стыдуха без края, но что ж делать? Так и ходишь, пока не проснёшься от этой стыдухи, как бывает от страха падения, когда сердце стопорится. Ещё поражала, прямо во сне, чёткость изображения. Значит и слепые видят сны, как и кастрата жжёт нестерпимое либидо. Значит и мёртвые продолжают... Что? Жить среди живых? Нет, не так. Ещё пока живой так уходит к мёртвым. Раздевается и ходит голым. Ему можно, ему дозволяется. Он же по дороге к смерти...
Первый текст.
Познакомились запросто. В библиотеке, возле курилок-туалетов. Он, салага-второкурсник, вынужденно манкировал шильдой "Не курить!" и курил прямо под ней. В предбаннике сортира было битком, но пуще бесил пустой базар курителей, лишал блаженства размышлений. Она как шла в своё "жэ", так о подцокала: "разрешите...". Перехватила протянутый бычок и прикурила парой глубоких затяжек - "спасибо". Он проводил её сразу неравнодушным взглядом. Лёгкая походка, на отлёте сигарета, жопой не вертит...
Второй раз пересеклись в библиотечном буфете. Она подсела с тарелкой чего-то, хотя были свободные столики, и почище. Он стал тянуть, покусывая сосиску кошачьими кусочками. Когда сосиска всё же скончалась, стал пригубливать кефир как благородное вино. "Вика",- представилась она по-американски, но без улыбки.
Она старалась сесть возле стены, а он возле окна, где больше света, хотя и тянет. Как по тревоге подрывался на знакомое цоконье и хватал сигареты. Больше никто не приходил в библиотеку в капроне и на шпильках. "Колхозница", взглядывали очкастые отличницы,- "чудо в перьях...". Впрочем, в гардеробе она переобувалась в стандартные сапоги на среднем каблуке и, замотавшись в шарф, теряла блеск.
Она жила в общаге, ехала трамваем две остановки и потом немного через скверик и мост. Он тоже был общаговский, но ещё двумя остановками дальше, рядом с родным физфаком, очень удобно.
Она писала диплом и готовилась морально, шутила: "прощайте шпильки, для сельской местности - не фонтан... буду училкой, сеять всякое разное...".
Он вызвался провожать её. По дороге она читала ему лекции. "Вот скажи, почему Толстой ушёл из семьи?". "Ну, увидел себя в кривом зеркале русской революции, ужаснулся и пошёл куда глаза глядят". "Не смешно... Ты вообще читаешь книги?". "Ну да, вот прочёл третий том "Капитала". Очень понравилось". "Ладно, слушай..."
Он доводил её только до моста. "Вы свободны, молодой человек",- определила она границу в первый же раз и дальше шла своим коронным мелким шагом. Он смотрел вслед...
Была зимняя сессия и они пересекались каждый день. Раз он попробовал её прижать, но упёрся в холодный взгляд - "милый мальчик, у меня есть жених, он гвинеец, сын вождя и генерала, у него интересное имя - Бакар, переводится - "корова"...". Что-то дикое взорвалось в нём: "ты будешь девятой женой, будешь лазить на пальму за кокосами с цепочкой за ногу, ты...". Через день он попробовал догнать её: "Вика, Вика...". Она шла не оборачиваясь и не отвечая, и он отстал.
Ахнула оттепель. Первая оттепель после рождественских морозов. Снег сразу почернел. Заплакали сосульки и закаркали, запели как умеют, вороны.
Перед каникулами наладили танцы до утра с Аббой и Донной Саммер. К нему стучались и звали. Он молчал и злился. Утром он налистал в конспекте по истории КПСС чистую страницу и написал заголовок: "Оттепель. Весенний этюд". И дальше: "Я люблю весну. Но не пронзительной яркости первых листьев. Или чёрных мазков проталин под шальной синью неба. Ни майской ветрености, вязкой апрельской смоли земли и глазёнок подснежников. Моя весна - в феврале."...
Прохождения квартиранта.
Прохождения сквозь стену.
Он не помнил вовсе, когда появилась Стена или вернее чувство Стены. Да, возникло чувство, что войти внутрь что-то мешает. Это он назвал Стеной.
Теперь же решил проверить и вошёл в дом с этой мыслью. Дом, такой же серый, неотличимый от прочих, расставленных в намеренном беспорядке посреди поля, был в пять этажей. При входе вдоль стены висели почтовые ящики. Войдя, он по странному своему обычаю принялся считать ступеньки, разозлился, но продолжал.
Номера квартиры он не помнил и запомнить не стремился, дома, впрочем, тоже. Пройдя пролет, он смотрел на дверь в дальнем левом углу. Не та - и поднимался выше.
Если б он, задумавшись, пропустил дверь, то
стал бы механически подниматься дальше, может быть на крышу.
Дверь была необычная, её выделяла черная
заплатка на коричневом дермонтине - след замены замка. Заплатка была пришита криво, вдавленно в дверь и казалась закрытым тканью окошком.
Подходя он всегда вслушивался. Вернее, он слушал
не говорит ли кто по телефону. Тогда он поднимался этажом выше и, уже делая вид, что только минутой вышел, спускался на улицу.
И вообще он чувствовал, что дверь имеет к нему отношение. Открывая ее, он волнуется и боится. А боится он именно Стены за дверью. Этого куска обычнейшей кирпичной стены, с неровными строчками кирпичей, с какими-то смутными нацарапками. Типа стены другого, старого, дома.
Быть может хозяева нашли какой-то разрушенный дом и забрали кусок стены?
Не раз он замечал - хозяева сами входили как-то боком, преодолевая некое сопротивление. Стены?
Он как-то попробовал: наклонил голову, выбросил при шаге ногу... Но разницы не заметил.
Может потому, что это была "их" стена - толстой хозяйки, плешивого мужичка и крикливого ребенка.
Любая стена напоминает скорлупу...
Раз зимой он захолодил руки, выйдя по упрямству без перчаток, и не мог справиться с ключом. С трудом сделал один оборот, а на второй в пальцах не хватало силы. Хозяйка услышала возню и резко открыла дверь изнутри - "ах, это вы, ха-ха". Его неприятно уязвил ее смех,- "я подумала какой-то пьяный...".
Возможно Стена была видимостью. Или её можно было легко сломать. Но только сильно пьяному вздумается пробовать ломать стену.
Он замечал за хозяйкой нелюбовь к пьяным, но сам часто являлся выпив пива. Его пространство ограничивалось комнатой и коридором, на который выходили кухня, уборная и ванная. Комната закрывалась против естественного движения руки.
Стена часто снилась: он открывает ключом входную дверь и - упирается в стену. Думает (во сне!) что спит, пробует повторно - и опять упирается! Тогда бесконечно медленно спускается по лестнице... Этот повторяющийся сон сильно занимал его.
Так или иначе, он вошёл и юркнул в комнату, снял куртку, стал припоминать, где положил сало - "на окне нет...".
Сало нашлось завёрнутым в газету в портфеле. Он развернул и стал вспоминать, сколько оставалось утром. Сало было жёлтым, но горчица снимала тошноту. Сало хозяев он видел на кухне - белый, покрытый солёной коркой кусище, но мнительно боялся убыли своего кусочка или, впрочем, хоть какой вещи.
Он по обыкновению прикинул сколько съесть,чтобы не бурчало в животе и отрезал ломтик толщиной в два пальца.
В зале бормотал, а то и взрывался войнушкой телик. Надо было думать о Стене.
Она уже была, когда он заселился. Сразу стал смущаться выйти из комнаты. Слушал, стоя у двери как топают, как енчит кот, злился,. Но выйти не смел - мешала Стена.
Хозяева тоже стеснялись, но много меньше, если только он был в туалете.
Необходимость справлять нужду тяготила его больше всего. Он ждал пока хозяин, хлопнув дверью, отправится мыть руки, пока стихнет шип воды и быстро проходил в туалет. Здесь он чувствовал себя под защитой. Дверь в комнату не была таковой.Он не чувствовал себя "одиночным" в комнате, стеснялся. Как если "они" могли беспрепятственно войти любой минутой и увидеть его едящим или читающим.
Было неловко пока он не раздевался до трусов. Тогда, если "они" и зайдут, то принуждены будут сконфузиться. Проступала даже мысль жить в уборной. Кровать не влезет, но раскладушка, поставленная наискосок поместится. Ноги можно вытягивать между кафелем и унитазом...
Пол холодил через дырку в носке,но выходить не хотелось.
Котёнком здесь часто спал кот и каждый раз принимался играть с ремнем. Он мял кота ногой, почти наступал на него.
Запах ему не мешает. Привычка не мыть руки и вовсе может пригодиться. Чтобы вымыть руки, надо зайти в комнату, взять мыло и полотенце и пройти в ванную. При это возможно наткнуться на кого-то из "них" или "они" могли его увидеть в открытую дверь. Неприятнее чем не мыть рук вовсе.
Там он мог бы жить, закрывшись изнутри, читать, потом лежать, положа книгу раскрытой на живот.
Другим днём он ел в столовке. Взял молочный суп и сосиску с рисовой кашей. Хотел взять сметаны, но раздумал. Поел, не увидел салфетки и вытер рот рукой. Вышел из запаха на воздух...
На переходе горел красный. Машин
не было, но люди стояли. В их позах виделось нетерпение. Как бы подергивало электричеством. Машин не было видно даже вдали. Значит - их удерживает Стена! Он заметил, что стал многое объяснять действием этой силы. А, положим, людей
не будет, останется желтеющая улица и красный напряжённый глазок, наседающий на зрительный нерв и дальше - на мозг? Смог бы тогда он пройти через Стену? "Ха, Стена то внутри!" - подумал. Нет - даже сказал, громко. Стоявший рядом повернулся с вопросом под покоробившимися бровями. "Я, ничего...", - увёл глаза в сторону. Зелёный не загорался. Следовало стоять со всеми, но он пошёл, как бы против воли, с каждым шагом напрягая оставшихся. Среди них гуляла белая искра тока.
Вот он перешёл, но легче не стало. Стена не рухнула, а как бы откатилась. Нужен другой поворот ума. Он ещё не знал и засмеялся. Парочка, встрепенувшись, обернулась что-то согласно решив.
Он и вправду мог сойти за что угодно. Ходил нараспашку, пуговицы висели на длинных нитках, на ботинках желтела глина.
Решив всегда теперь жить наперекор, посмеиваясь дошел домой.
Смешок остался, стал как бы внутренним покашливанием.
Кашляя-смеясь, поднимался пока не очутился ... перед Стеной.
Была белая Стена, а по ней - железная лестница на крышу.
Он наклонился через перила вниз: "прошел... никогда не проходил, а тут прошел... и только вчера думал...", - засмеялся мысли, что
теперь может подниматься типа бесконечно.
"Есть ли в этом доля правды,хоть малая, ничтожная?" - говорил себе и топтался, волнуясь, на узкой ступеньке как перед провалом, в который готов оборваться и покатиться, ломая ноги.
Топтался, не мог справиться с густыми струящимися мыслями, шаркал ботинками, смеялся...
Прохождения сквозь двери.
Когда он прошел сквозь дверь...
Прошёл без умысла, по забывчивости. И обрадовался только тому, что не требуется шарить в карманах,
искать ключ негнущимися пальцами. А можно сделать шаг - и пройти внутрь...
В поисках материальной причины этого случая дойдя до квантовых оснований, прикоснувшись к загаженным поколениями студентов фолиантам и тощим подслеповатым, отпечатанным еще на ротапринте брошюрам, он утвердился в мысли, что событие того дня было лишь исключительным вывертом статистики, колоссальной флуктуацией, попустительством природы квартиранту...
Причина, что выбор пал на него - исключительность его бытия при внешней неприметности жизни в человеческом муравейнике,
малополезности или даже скорее полной бесполезности...
Шагать сквозь стены куда как опаснее открытого взлома. Это умение - рисковое...