Аннотация: Граф Драгомиров в Лондоне. Тяжкие сны мучают его...
Проклятие графа Ионы
Вместо пролога
Девушку звали Габриэль. Иногда - Гноринэль; так называла она себя ради шутки, во время посиделок с подругами... Иона говорил "Гиацинта", и это девушке не меньше нравилось, но всё-таки она упорно настаивала, что имя ей не подходит, и, если она согласится стать "его Инцей", то после свадьбы. Граф, понятное дело, умолкал и - вместо ответа - рассеянно гладил светлые волосы...
Возлюбленная графа - Невеста, как он её упорно звал (а почему, не объяснял) -- была маленькой и хмурой, нескладной и смешной. В этот миг, на пастбище, засунув косы под кушму и наглухо запахнув доломан, она могла сойти за мальчишку, но ступни - слишком маленькие, да к тому же враскорячку, несерьёзные и несуразные для мужчины - выдавали её.
На пастбище было прекрасно. Трава - мягкая, упругая и чуть-чуть влажная. Веял прохладный ветер с гор; пахло цветом ромашки.
Но тут появился двухголовый великан.
-- Я съем твоих овечек, -- хохотнул он. - Всех, целиком. А потом закушу тобою.
Ка-акая, однако ж, славненькая!
-- Можешь со мной делать что хочешь, -- буркнула Инца, -- только скотину не тронь. Ведь не моя - хозяйская! -- Значит, готова собой пожертвовать, -- великан умилённо прищурился, -- лишь бы барских овец спасти. Это хорошо; это мы любим...
-- Что - любим?
-- Что скромна, покладиста и хозяину предана, -- скаля зубы, отвечал он. - Значит, добрая. Значит, нежна душой. А коли так - и на вкус будешь хороша.
-- Ах ты... несыть!..
-- Да уж какой есть, -- великан довольно огладил брюхо. - Прежде чем твой любимый барин будет здесь, от тебя, милаха, останутся одни ошмётки.
-- Подавишься, -- холодно бросила Габриэль.
---А вот и не подавлюсь, хе-хе..
И, разинув пасть, сделал шажок в её сторону. Но тут...
С неба свалилось что-то большое и чёрное, на вид ужасно напоминавшее летучую мышь. Впрочем, это была НЕ летучая мышь (хоть великан того не знал).
-- Драгомир, -- вся дрожа, прошептала юная селянка.
Граф уже стоял на двух ногах. Лицо его всё ещё было тёмным и сморщенным, но теперь - человеческим (что вообще-то для графа было редкостью). Сам собою, из ниоткуда, нарисовалась, вместо пышных чёрных кудрей, чёрная же шапка, за секунду преобразившаяся в цилиндр. Крылья теперь свисали как плащ. Большие когти на руках и ногах преобразились - в перчатки, в штиблеты. Одно слово: ГРАФ!.. И бородка клинышком прилагается, "на испанский манер", и зубищи - короче, видна порода.
-- Ты, брат Янош, пастушку мою обидел. А ну кайся!
-- И не подумаю, -- великан сердито мотнул обеими головами сразу. - А хочешь явить свою силу в поединке - милости прошу!
Иона Драгоманов опять, на ходу, менял облик, превращаясь в волосатого монстра - веретенообразное тело, глаза, торчащие прямо из брюха, восемь кривых зазубренных конечностей... Девушку чуть не стошнило. Она увидела, как граф (или то, ЧЕМ стал сейчас граф) лезет на Двухголового, как он облапил его, выкатил мощные клыки, и... И... Гиацинта в ужасе прикрыла глаза.
-- Ну-ну, девочка. Всё кончено.
Он складывал крылья; когтиищи с зубищами понемногу уменьшались, становясь обычными по размеру... Граф снова принял облик человека. Ну, а великан, понятно, был мёртв, Габриэль и овцы - спасены ("главное, что овцы!") Драгомир торжествующе распахнул объятия для неё.
- Габи...
-- Мне не нравится это имя. Больше хочется быть Гиацинтой.
- Отлично... Инца!
- Ну уж нет, ваша светлость, <i>Инцей</i> будете звать после свадьбы.
- Свадьбы? Какая ж ты, однако, торопливая... -- он наклонился, чтобы поцеловать девушку, но та отодвинулась осторонь.
-- Ай-яй-яй, барин. Невоспитанный вы, вот что! Грубый, неласковый.
Граф Драгомир усмехнулся.
-- Дал же Господь Невесту...
-- Какая есть, -- блондинка улыбнулась, повторяя жест побеждённого великана.
***
"Враги мои извечные.... Клянусь, до чего больно вспоминать!"
Маленькая, но крепкая, в простом и лёгком жакете, словно модница со Стрэнда, слегка заломив круглую шляпу, Невеста плясала перед ним; тень её скользила старому шкафу, по спинке кровати, по шторам. Там, за шторами, пусть не в полную силу, играло зарево - то есть, брезжил рассвет.
-- "Ох... я ещё способен во время Танца отвлечься на посторонние мысли?!" Граф не хотел признаваться самому себе, что именно этого он сейчас желает: не думать о Невесте. Не смотреть на неё. "Что ж, раз тебе так больно -- не сознавайся. Хуже, чем есть, уже не будет. Но ты и так все это прекрасно знаешь". Драгомир почувствовал - трупное окоченение сводит ему руки и ноги. Плед больше не мог согреть, шёлковая сорочка пропиталась холодом, а смех Невесты ранил сердце - пока ещё не совсем застывшее, хоть уже и скоро. Кладбищенскую фазу граф ненавидел больше всего. "Нет. Просто - ненавидел..." Нельзя же, в самом деле, сказать, что он ненавидел Гиацинту. И ту сладкую боль, которой отзывался каждый её приход. "Думай, думай", -- велел он себе, как всегда в такие утра, -- "пока ещё можешь, думай о пустяках. Потому что через пару минут ты будешь безжизненным брев..."
Внезапно боль прервалась. Граф успел сдавленно выдохнуть, но сознание тут же помрачилось. Он снова утратил власть над своей псевдожизнью, позволил драгоценной субстанции вытечь из тела -- "кувшина", как если бы в нём была трещина. Очнулся Драгомир только в момент, когда пришла Элиза. -- Г-г-д-де т-тебя носило... -- Тише, тише, -- горничная успокаивающе приобняла его за плечи. - Давайте снимем сорочку, граф; я сделаю вам инъекцию. -- Ты такая тактичная, -- несмотря на холод ("До сих пор не прошёл!") и судороги, он не мог не усмехнуться. - Это не инъекция, ma chere, это совсем по-другому наз... -- Вам вредно болтать, -- насупилась Элиза. - Молчите, или позову миссис Джонстон. Она-то с вами церемониться не будет, в отличие от меня. "Ты и... такой... бываешь, ага. Ехидная грымза". Снова усмешка. "Совсем... Ну совсем как она. Тогда. В прошлом". Переливание крови, впрочем, возымело действие - но наш герой, как обычно, ощутил это не сразу. Добрых три четверти часа Лиз сидела рядом, пока он, уподобленный бревну, недвижно лежал. Гладила его по волосам, целовала. Зная, что граф ничего не почувствует - всё равно не хотела отступаться. -- Ну хорошо, иди, -- сказал он наконец. Ткнул кулаком ей в бок - слабо, но всё-таки достаточно для того, чтоб девушка поняла: он уже владеет своим телом, как раньше. Вот только мисс Арден совсем не спешила уходить. -- Не льсти себе, -- опять вздохнул он. - Ты пока ещё... не совсем она. Он знал, что служанка почувствует подвох в этой фразе - остроты ума ей хватало. И поэтому искоса воззрился на неё: как, мол, среагирует? В глазах мисс Арден затеплился крохотный огонёк - больше, наверно, сочувствие, чем ирония... Граф, правда, сейчас и недоброму, горькому сочувствию благодарен был. Тогда-то (и только тогда) она ушла. Драгомир откинулся на бархатные подушки и прикрыл глаза.
***
Графский замок стоял посреди равнины, вдали от шумных лондонских улиц и скверов. Деревья не шелестели здесь листвой, крестьяне - подданные Ионы - предпочитали, даже посещая замок, ни с кем не разговаривать, и поэтому девушка чем дальше, тем больше убеждалась в правоте хозяина, который называл их пребывание здесь "псевдожизнью". Ни радости, ни грусти здесь не было в помине. Только снег по обочинам тракта, грязный и противный. Почему грязный, не знала ни миссис Джонстон, ни сам Иона Драгомиров. "Эманации псевдожизни, моя дорогая. Не более того", -- говаривал он. Ну а когда Элиза спрашивала, что такое эманации, граф пожимал плечами или переводил разговор на другую тему. -- Если бы тут, по крайней мере, были волки, -- вздохнула она как-то раз, -- или ваши три невесты, граф... Я была бы рада и такому обществу. А то все снег да снег! Ничего, кроме... -- Какие три невесты, душенька?! - не выдержал Иона. - Меньше читайте бульварных романов! У меня была всего одна. И я вам, кстати, про неё уже говорил. -- Я - не Инца, граф. Он смеялся:
-- Пока - да... В замке было мрачно. Одиноко. Тоскливо, чтоб не сказать проще: тошно. Молодая горничная привыкла совсем к другой жизни. Долгие утренние беседы с графом, и её упорное (а ныне, пожалуй, притворное) нежелание согласиться, мол, она-то и есть Невеста, служили для девушки хоть каким-то развлечением. Время шло; она привыкла к хозяину ("притёрлась к нему", -- поправила себя мисс Арден); стала находить в нём привлекательные черты, и... жалеть. Это было странно - а всё-таки, мысль о скором освобождении прекрасной (и в то же время -- ужасной) Невесты больше не казалась Элизе таким чудовищным замыслом, как сначала.
Она перелопатила гору литературы в графской библиотеке ("дар языков" действовал здесь, почему - она не знала. Видимо, свойство самого этого старинного дворца: каждый, вошедший под его кровлю, понимал графа, говорившего - и читавшего, что немаловажно! - в основном на валашском, к тому же очень древнем)... ...так вот - пролистала кучу книг, пока нашла упоминание о некоей Габриэли, дочке простого крестьянина, умершей (именно умершей, а не погибшей) в 1499-м. ("Надо же, почти наше время!" В её представлении Невеста была, скорее, созданием средневековым: платья до полу, увесистые литые венцы из красного золота, и все такое). Но, короче: женщина эта, видимо, Гиацинта и есть. Служанка видела, насколько её другу больно касаться этой темы, и понимала: что-то в энциклопедии - неправда. То ли вот это сакраментальное "умерла" вместо "погибла", то ли... то ли, чёрт подери, вообще само упоминание смерти. Ну и к тому же имя немца-священника, отпевавшего графскую подругу, о многом говорит... Ночью ей снился Том Рив, бледный, худой и на себя не похожий. Лиз проявила недюжинную (по своим собственным меркам) рассудительность, не бросившись к бывшему другу со всех ног, а лишь холодно сказав: "Пойдём к Ионе, граф снимет чары". Том грустно помотал головой, бросился прочь - и исчез во мраке. Проснувшись, девушка поняла: вчера она слишком много читала; это вредно на ночь. Конечно, оставалась ещё гипотеза, что старый Хельсинг продолжает её испытывать - но сейчас Элизе не хотелось ни о чём таком думать. Её подопечным был -- прежде всего, сейчас -- Драгомир; значит, на нём и стоит сосредоточить все силы.
***
Следующим утром она проявила преступную неосмотрительность, задевши локтем античную вазу, которая немедля рассыпалась в хлам. Элиза от души надеялась, что граф не заметит - он же сразу, без слов, указал ей на обломки. Тогда она, уже не таясь (и - про себя - плюнув на все последствия), спросила, что ей за это будет. Драгомир съехидничал, сказав, что пожрёт её плоть - и тут же ахнул: "Ой, я проговорился!" Но Элиза, вопреки ожиданию, не ужаснулась. Она... прыснула. Людоедские шуточки хозяина лишь позабавили ее. -- Давайте всерьёз, -- негромко сказала горничная. -- Если вы вкусите моей плоти, ваша любимая вернётся? -- Не будем об этом, -- страдающе взмолился хозяин, но глаза его говорили совсем другое: да, да! Это часть обряда. Лиз смущённо отвернулась - ибо видела, как трудно её другу в таком возбуждённом состоянии поддерживать разговор. И внезапно взгляд её упал на картину, небрежно заткнутую в пыльный угол. По первому впечатлению -- совершенно обычная, каких сейчас в любом богатом особняке пруд пруди. Сюжет был банальный, его светлости недостойный: Адам и Ева в раю, змий-искуситель подле их ног; как подобает, на картине также имелась пара кроваво-красных яблок. И ангел, чьи босые ступни по неведомой причине пугали. ("Наверно, сказать "тревожили" - а то и "будоражили" -- было бы правильней", -- подумала мисс Арден, хотя ей, как благовоспитанной молодой женщине, чувства эти были не слишком-то ведомы). -- Его зовут Уриил, -- хозяин заметил, куда она смотрит, и улыбнулся. То, что девушка наконец-то отвлеклась, было для него как бальзам на душу. -- Ангела? -- Ну да!.. В настоящее время, как и сам я, обретается в какой-то европейской столице. Дон Уриэль Парадизо, вполне достойный господин. Элиза ошарашенно молчала, не зная, принимать его слова как шутку, или... -- Вообще, -- продолжал граф, -- именно он всегда мне казался наиболее... как это назвать?.. вменяемым, уравновешенным, что ли. Прочие ангелы - как правило, безумные фанатики; он же... -- Вижу, вы с этим народцем хорошо знакомы, -- перебила его Элиза: не спрашивая, но констатируя факт. -- Да, милая. Мы по сей день добрые друзья, невзирая, что из-за того скандала с Евой меня в раю не слишком жалуют. "Скандала", -- она всё-таки удержалась от смеха, правда, с большим трудом. -- "Надо же! Впрочем... Теперь я готова поверить вам, ваша светлость". Но тут её взгляд снова коснулся картины, и девушка еле слышно ахнула: Драгомир, действительно, не лгал. В плече у Евы была ещё не зажившая рана, даже, наверное, "разрыв" - недоставало крупного куска мяса. -- Это сделал змий? - вопрос был риторическим. -- Что "это"? - недовольно насупился его светлость, но Элиза видела: он понял. -- Ну... -- она кивнула на полотно. Граф проследил её взгляд; усмехнулся; цинично поджал губы. -- Да, девочка. Змий... Кому ж ещё. "Я так и думала", -- удовлетворённо отметила про себя Лиз. Возможно, "вкусить Евиной плоти" на языке неведомого живописца означало совсем другое, но она предпочла не брать это в рассуждение. Как и то, что живописец ей, скорее всего, известен. -- Я пойду к себе, -- прервал размышления девушки Драгомир, -- позаботьтесь минут через тридцать подать мне в кабинет чаю и пирожных с кремом. "А Невеста?.. А её освобождение? Мы ведь не договорили". "Ни-ни, деточка", -- мрачно усмехался граф. -- "Ни-ни!" "Так когда же?" -- без слов спросила служанка. "Не сейчас... Только если будешь готова". Скрепя сердце, мисс Арден смирилась; больше уж ничего не оставалось делать.
Ночью ей, как всегда после тяжёлых тревог и волнений, снились они оба -- Том со старым фон Хельсингом. "Вернись, вернись", -- просил юноша. Немец же не проронил ни слова, молча держа её жениха за руку. "Ах, сударь", -- нежно, чуть ли не сюсюкая, пролепетала мисс Арден: немец этот был её крестным, всё детство таскал на руках и делал "гули-гули". А потом обещал крестить её же собственных, с Томом, детей - маленьких хозяев Ривз-Холла. И вот теперь - от всего этого отречься? Отправить в нети единственную свою, бережно выпестованную и вынесенную в недрах души мечту? Отказаться от ребёноч... "Стоп", -- сказала себе мисс Арден. -- "Не теряй самоконтроля". ...И всё равно - ради чего? Только ради высвобождения некоей женщины, что жила три века назад, а... "Это не ты, Лиз! Не ты!.. Это фон Хельсинг, он говорит в твоей голове, убеждает сдаться. Но ведь ты не сдашься, правда?" Девушка покачала головой: -- Я не сдамся, -- зло и грубо бросила она, глотая слезы. - Граф нуждается в моей помощи, и, пока не сможет сам - я от него не отступлюсь. Фон Хельсинг смотрел хмуро, юноша - вообще будто заживо погребённый ("Знал бы, что это на деле такое - вряд ли позволил бы унынию овладеть собой"). Но, поняв, что от Лиз толком ничего не добъешься (как уже бывало не раз), Том отпустил её - одним лишь лёгким кивком головы. Потом был путь назад, сквозь Круги - не ада, скорее просто мучительных перевоплощений. Вот она - простая босоногая крестьянка Инца ("или - Нори?!"); он хватает её за горло и порет по-живому, не обращая внимания, что вместе с кровью в его рот попадает немалая часть плоти жертвы... Вот - знатная дама, здесь, в столице империи; любит баловаться инъекциями, и, соответственно, Драгомировы укусы воспринимает тоже как что-то этого рода... Вот, наконец, она - Лиза Арден. Сонная. Перед зеркалом. Одна свеча горит, одна погасла. Пауза для мечтаний и грез кончилась. Здравствуй, новый день. Плохой, серый и грязный. Большинство новых дней зачастую такие.
И всё-таки это - жизнь...
***
На дальней окраине Ист-Энда, в унылом, грязном коттедже с покосившейся крышей, в комнате, которая была и салоном, и кухней, и спальной сразу, седовласый фон Хельсинг сидел перед зеркалом, доверчиво уставясь в медную гладь меж двумя свечами и до пор надеясь на какой-нибудь отклик от Лизы. Пришёл Том. Его тяжёлые тупоносые башмаки застучали по лестнице; немец слышал, как он вытирает ноги на рогожке перед дверью; судя по этим шагам, юноша был явно не один. -- Это корреспондент, -- сказал адвокат, входя в импровизированный салон и представляя своего нового друга: невысокий, рыжий, бледный и длинноносый -- в общем, типичный лондонский щелкопёр. -- Мистер Уолтер, -- сказал Том. -- Он планирует написать о нас репортаж. Про то, как мы смело боремся со слугами сатаны... -- Вы думаете, это поможет вернуть Элизу? -- фон Хельсинг мрачно посмотрел на него. -- Я вас разочарую, мальчик мой. Вчера довелось мне залезть в Общенациональную Валашскую и Далматскую энциклопедию начала так шестнадцатого века (почти что новое время, хе!) И вот то, что я откопал там, явно не для... Он умолк. "На автомате" махнул -- или встряхнул? -- рукой, почти даже не снимая со стола. Столь же мрачно опустил голову, давая понять: разговор -- тем паче в присутствии третьего -- вряд ли состоится. -- И всё-таки, что вы нашли? -- Том Рив был напорист; корреспондент тоже (со скрытым нетерпением) ждал. Не сразу, но фон Хельсинг заговорил. --...Вовсе не так уж трудно, право, -- произнёс он, словно в трансе, глядя перед собой, словно пытался что-то прочесть в пустом воздухе, и не обращался ни к кому конкретно. -- Вовсе не трудно сличить дату смерти некоей графини, определить, что муж её погиб на войне за несколько недель до этого предполагаемого дня, что фамилия его Драгомиров, а по имени -- Иона. Потом мы, значит, лезем в фольклорные повести, баллады, сказки и всё такое прочее... ("Его прихватило", -- шепнул Том журналисту. -- "Случается иногда. Меньше всего хотелось бы оказаться невежливым, но ваше присутствие тут и вправду...") Старый немец тем временем продолжал: -- И находим рассказ о мёртвом женихе - не просто, заметьте, павшем на войне, но вернувшемся, поскольку одну ночь подруге задолжал - это банальный сюжет, а у нас всё намного сложнее: он ещё до того бросил вызов смерти... Хельсинг замолчал. -- Давно, -- изрёк он в конце концов, ибо превозмог себя, пусть на мгновение, -- очень давно заключил сделку с силой мра...
Из его горла вырвался сдавленный хрип; по нижней губе потекла кровь. -- Выметайтесь!! -- с горьким вздохом, едва ли не укором, бросил Том журналисту. -- Как? Я ведь... -- Ему плохо. Сами не видите? Где-то час ещё придётся откачивать. Если вам невтерпёж... Том грубо и без особого сочувствия посмотрел на репортёра. -- Можете подождать за дверью. Тогда все и обсудим.
...Они долго говорили о том, на что намекнул старый немец. О том, что граф Драгомиров, скорее всего, бессмертен -- и был, давно уже был таковым, когда явился жене после страшного фронтового ранения. И что корни этого бессмертия тянутся в очень, очень древние времена ("Когда люди были обезьянами?" -- спросил репортёр. -- "Когда состоялось изгнание Евы и Адама из рая", -- хмыкнул Том. -- "Большего -- подчёркиваю, БОЛЬШЕГО -- нам знать не надо!") То есть, оба, конечно, понимали, что это может оказаться, мягко говоря, сплошным гипотезированием, а без обиняков -- так вообще вымыслом и отсебятиной; только "разве ж оно для хорошей статьи помеха?" -- ухмыльнулся Уолтер. Наконец, Том вернулся в комнату. Фон Хельсинг - вот уж чудо! -- был в полном порядке. Капля крови исчезла, речь снова стала гладкой... "Уж не спектакль ли это был? Но зачем?!" Немец улыбнулся Тому, словно знал наперёд его мысли. Неуютное ощущение словно бы закралось молодому человеку за шиворот, как противная, когтистая и весьма царапучая кошка: ныне он лишний раз имел возможность удостовериться, что у старика -- свои тайны, и не всегда он лично, Томас Джордж Виллем Рив, бывает к этим тайнам допущен. "Главное -- выручить Лизу", -- не менее хмуро, чем всегда, решил Том про себя. -- "Немцу, наверное, важно что-то другое -- и я знаю, что именно: одолеть его старого врага. А я для него - так, подсобное средство". Но, пока им по дороге, Том всегда может рассчитывать на помощь немца; "дай Бог, чтоб ещё очень долго так было". В одиночку он не справится, это как пить дать, с учётом того, что ему ведомо о трансильванском князе. А вот газеты и другие средства информации на свою сторону привлечь -- это, действительно, мысль отличная! Он испытующе (пардон за трюизм!) смерил взглядом своего спутника, и выдавил из себя: -- Чаю, герр Хельсинг? На очаге как раз забулькал котелок. Отвар из малины, мелиссы, мяты и прочих успокаивающих трав (Том в очередной подумал, а нет ли там бузины либо вовсе хмеля); самое то после долгого, трудного дня. После пребывания в скорбях неизбывных, в безднах горя и в глубочайших расселинах души, где царило сплошное уныние, тёплый напиток неминуемо возвращал к жизни. Заставлял почувствовать себя, как говорится, "здесь и сейчас". Интриги Драгомирова отступали на задний план перед простым домашним уютом.
***
...Скалы нависли друг над другом, почти смыкаясь. Небо здесь явно было небом иного мира, не нашей старой планеты. ("Вот же бред", -- подумал граф, но моментально одёрнул себя: "Ты спишь!" Придираться к тому, что у сна - обычного сна -- нет логики, даже старый вампир себе позволить не мог).
-- Гноринэль!
Маленькая женщина в белом изящно прошла между скалами; преклонила колено перед жрицей. ("И не похожа совсем", -- думал граф. -- "У Невесты были светлые волосы, а эта рыженькая". И почему они выбрали (хотя кто - о н и?) для героини этого сна именно такое имя, Гноринэль? Тогда уж Габриэль, ведь так её звали по бумагам...
-- Элиза даст тебе тот самый меч.
-- Благодарю, госпожа.
-- Введите... ЕГО, -- и граф увидел себя. Цепь сковывала шею, руки были насквозь пробиты (судя по ранам), но чем - он не мог понять; уж не осиной ли?..
Элиза (он не мог её рассмотреть и решить, ТА ли это, которую каждый день видит у себя в замке) подала лже-Невесте меч. Лезвие тускло блеснуло ("Ну, раз это не наша Земля", -- решил Иона про себя, -- "стало быть, ни серебра, ни осины тут не водится"). За этими мыслями он не заметил, -- просто не успел, -- как рыженькая ранила его в шею. Крови, конечно, не было. Из громадной вмятины между плечами рванулась гигантская Тень; женщины отпрянули, визжа от страха. Тень же воздела крылья, полностью окутавшие лужайку между скал, и... и...
И больше ничего не было. Один только мрак, -- что называется, кромешный.
Граф больше не спал. Лежал, не спеша поднять веки, и думал: в чём смысл посланного ему видения? (Кроме того: посланного КЕМ? Уриилом? Старым врагом из Небесного воинства?.. "Да будь я проклят, -- впрочем, я ведь, кажется, уже..., -- если он хоть пальцем шевельнёт, чтоб меня предупредить!")
В голове лезло только "Есть и другие миры", а также "Ты - не единственный Драгомир, что может быть в природе. Невеста твоя - не единственная Невеста..." Как достойный муж, воспитанный в духе начала и середины XIX века, он счёл это романтизмом и невероятными ("что уж греха таить") банальностями. Тем не менее, образ маленькой женщины с тёмно-каштановыми кудрями, пусть и не существовавшей никогда, отчасти впечатлил его.
"Пошлость, понятно!.. Дурного толка. Но что дурно, то всё-таки может иметь смысл".
***
Журналист Уолтер навис над столом, который был весь устлан кипой грязно-жёлтых листов.
"Известно", -- писал он, -- "что этот "Иона" - не кто другой, как сам дьявол! Он может скрывать сей факт, сколько ему угодно, однако ж нынешняя реальность именно такова: владыка ада ходит рядом с нами, носит импозантное чёрное платье, щеголяет новенькой тростью и белыми перчатками, в общем -- изо всех сил старается сойти за джентльмена. Оно бы и неплохо, ежели трезво рассудить: то, что сатана хочет выглядеть хотя бы ненамного более культурным и утончённым (заметьте, дорогой читатель: мы не говорим "стать", мы говорим -- "выглядеть"!), есть знак, что в его чёрном сердце всё же наличествует тяга к идеалам Добра.
Но... скажем начистоту, не ходя вокруг да около: сей, презревший закон тленности и бренности сущего, ибо имеет, простите за выражение, билет в обе стороны - и "к нам", и "к ним" - может ли быть назван воспитанным или хоть сколько-то утончённым? Вот в чём вопрос, дорогие читатели, повторим мы вслед за принцем Гамлетом.
Преступление против рода человеческого, совершённое некогда в эдемском саду, ещё можно простить: Враг в ту пору - давайте уж честно - был молод и наивен. Мы вполне готовы представить его проказливым мальчишкой, и согласиться: двигал им азарт, ничего более!.. Но вот то, что проклятая тварь и поныне плевать хотела на естественное право всего живого -- увядание (выражаясь чуть более просто - право на смерть)... а также то, что Драгомир приобщает других к своей псевдожизни, находя удовольствие в скрытых экспериментах и издевательствах над людьми, несомненно даёт любому британцу право называть его недостойным войти в элиту нашей великой империи...
Поверьте на слово, читатель: нам всё равно, что м-р Драгомиров - дьявол. Пусть бы даже м-р Драгомиров был сладострастным фавном или приапом, сие не так бесило бы нас! То, что он, при всех его громадных амбициях и самомнении, джентльмен наизнанку - гораздо хуже".
-- Алло, Том? Статья закончена. Да, она будет иметь успех, не сомневайтесь! Публика любит, когда столичную знать поливают грязью. Ага, ага. Сделаем упор именно на это. Джентльмен наизнанку!.. Олл райт, до связи.
Он положил трубку и откинулся на стул, вытянув длинные ноги с чувством абсолютного удовлетворения. "Если это не поможет нашему Томми вернуть подругу - то я буду не я!"
***
Нгари присела на пень.
-- Вы уверены, -- обратилась она к старшей жрице, -- что этот... кхе-кхе... метод подействует?
Та бережно сжала её чёрную ладонь.
-- Нам нужно вернуть твоего графа, -- молвила жрица. - Твою Тень из безвременья. А остальное - в том числе, как его теперь примут в Столице Севера - дело десятое.
-- Выберет ли он Нгари? Или остановится на... той, рыжей?
-- Ну, ты сама же знаешь: лучше Гнориэль, чем Габриэль.
-- И лучше обе они, чем Инца.
-- Правильно мыслишь, -- жрица поцеловала девушку в чистое чело. - Не допустить победы графа и воплощения Невесты ТАМ, у НИХ - вот верный шаг к тому, чтобы этот брак всё же состоялся. У НАС. Силы Рая думают, что они - враги Его. Фон Хельсинг думает, это он - враг Его. А на самом деле...
-- Да-а?
-- Нам не страшны приливы и отливы людской игры. Мы - боги - вне игры.
***
"Дейли газетт" пришла к полудню.
-- Жалкие людишки, -- пробурчал Драгомир, бросая её Элизе через стол. - Решили, значит, попортить реноме. И кому?
-- Вы, я вижу, задеты, ваша светлость?..
-- Да ничуть, милая. Это всё - лишь булавочные уколы; я давно проклят и не боюсь ничего. Кроме... кроме...
-- Договаривайте.
-- Кроме того, что вам, мисс Арден, будет плохо. Сии грубые пейзане находят удовольствие в том, чтобы травить именно тех, кто всерьёз не может ответить.
-- С чего вы взяли, будто я...
-- Да потому что не первый день вас знаю! Вы останетесь со мной - и будете изо дня в день молча терпеть, когда полетят булыжники, разобьются стёкла, парадное будут мазать собачьими экскрементами. Ради меня вы и не такое согласны выдержать. Но в сердце вашем будет копиться тайное недовольство; потом оно перерастёт в гнев, потом - в раздражение и разочарование... ну, а потом вы начнёте говорить мне в лицо всякие гадости. Мы поссоримся, вы проклянёте меня и пойдёте за помощью к Хельсингу. Что, я неправ?..
Девушка сокрушённо молчала.
-- Я отпускаю вас, мисс Арден, -- граф обнял её. Спрятал лицо в пышных кудрях Элизы. - Я вас в плен взял, стало быть, сам же из этого плена и... Ну, вы поняли.
-- Значит, Невесту мы не освободим?
-- Лучше пусть она вообще не выйдет на волю, -- с досадой пробурчал Драгомир, -- чем выйдет, используя ваши злость и гнев. Тёмные чувства - тем более, со стороны такого прекрасного созданья, как вы - это вообще не средство спасти положение.
Девушка заплакала.
-- Я не... Я не была к такому готова!
-- Я тоже, милая, -- вздохнул Иона. - Ваш Том и его, кхе-кхе, странный друг знают, куда бить.
"Это первый раз", -- подумала Элиза, -- "как я от него такое слышу..." Раньше бы граф ни за что не признал своё поражение. Видно, любовь крепко - и резко -- его изменила.
Она склонила колени перед своим пленителем и (как ни поразительно) единственным, кого любила.
-- Прощайте, ваша милость.
-- Какие уж т е п е р ь между нами церемонии, родная! Можете звать просто - Вельзевулом, -- и он мягко, почти без страсти, поцеловал её в лоб.
...В ту ночь ему снилось, как он пробует на вкус кровь Элизы. И как она, медленно, но верно, перевоплощается - из живой и цветущей становится трупом, а из трупа... Впрочем, думается, вам лучше поберечь нервы, читатель.
Что до девушки, ей снился Франц фон Хельсинг - молодой, исполненный сил и задора, мчавшийся по горам Валахии и Далмации на лихом скакуне. Он размахивал кривой саблей и с азартом, во весь опор, преследовал своего извечного Врага. Тот улепётывал, кляня и себя, и немца, и вообще всю эту Трансильванию, которую так некстати выбрал в качестве теперешнего своего пристанища. А по пятам за Врагом бежала Невеста. ("Инца? Гноринэль?!")У неё не было лица, и при этом - несколько десятков лиц сразу, сменявших друг друга, как в волшебном фонаре или детской трубке с разноцветным песком; она ругалась, плевалась и кричала: "Некультурный! Невоспитанный!.. Не изящный! Скажи мне, почему я выбрала тебя? Почему не могу бросить?" Дьявол же хохотал в ответ. Фон Хельсинг тоже смеялся - так, что чуть с седла не упал.
Мисс Арден знала: это просто сон. Ничего этого не было... и не могло быть. Когда "Иона" впервые увидел Франца, тот был уже стариком. Невеста в то время являлась окончательно и бесповоротно мёртвой. Всё, что привиделось Элизе, лишь следствие расстроенных нервов.
"Но, чёрт меня побери, как же это видение сейчас некстати!"
<i> -- В той жизни, в той стране --
Мы снова там.
Мы сами -- боги лестничных площадок.
Как у богов, безмерен наш достаток:
Пух тополей и голубиный гам.
Мы боги. Мы друзья. Мы так щедры, Что, кажется, вовеки будем живы.
Нам не страшны приливы и отливы
Людской игры. Мы, боги, вне игры...*
(*стихи Евг. Сухарева) </i>
Она проснулась. Тесные серые стены; тусклый рассвет в каптёрке на чердаке, где сейчас ютился Том. Клопы - такие большие, что твой крыжовник; снуют по полу и простыне... Самого Тома здесь не было. Ушёл, наверно, к Хельсингу выпивать.
Элиза встала. Накинула поверх сорочки халат. Спустилась вниз, в кухню. Налила себе кофе (мутный, грязный, с гущей - но всё ж таки... Не в её теперешнем положении брезговать).
"И всё-таки, мы - не в той стране. А в очень даже реальной Англии. У меня нет выбора; Том, прости! С ним я не могу остаться - но и с тобой тоже. Потому что, как и граф, я имею чувство собственного достоинства. К тому ж, немаленькое".
Одевшись по-дорожному и сложив свои нехитрые пожитки в саквояж, она вышла из дома. Ещё не было светло. Девушка ёжилась от сырости; надо было идти, но она почему-то застыла на месте.
...и не услышала, как подъехала коляска.
-- Куда, мисс? - кучер приподнял котелок; на макушке его, как и следовало ожидать, торчали два кривых костяных нароста.
-- Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
-- На поляну, с алтарём и мечом? К Нарги-африканке, "в ту жизнь, ту страну..."
-- Не-ет. Это не для меня.
-- Почему же, разрешите спросить?
-- Мне жалко графа. Не хочу участвовать в заговоре против него. Да и девицы эти... Без нижних юбок, без корсетов - тьфу!
-- Тогда в Валахию? Будете просто Инцей.
-- Не буду, -- вздознула Элиза. - Не так я воспитана. Давай-ка, голубчик, подумаем о Рейнских землях. В частности - Вормсе. Там Лорелея, там тёмные эльфы вроде Хагена... там изящные гномы из сказки о Белоснежке... Словом, нечисть в тех местах куда более цивилизованна!
-- Понял, -- гоблин неуклюже спустился с козел, помог девушке войти в экипаж. - Отправляемся на поиски забытой ныне нечисти! -- когда всё было уже готово, он подхлестнул лошадей; те помчались вихрем...
***
-- Гноринэль!
Большая тень с крыльями, витавшая над поляной, постепенно сложилась в человекоподобную фигуру. Юная девушка - рыженькая, с каштановыми, но такими тёмными кудрями, что со стороны могла показаться чернявой, бросила меч и стояла, выжидая. Тень устремилась к ней; Глоринэль разомкнула объятья...
"Не... невоспитанный. Некультурный. Гадкий! Воистину, если и был ты когда-нибудь джентльменом, то - наизна..."
Но графу уже было всё равно.
Поляна была тёмной, листья, которыми она устлана - сырые и прелые. Но лучшего брачного ложа для них придумать вряд ли можно было...
Меч валялся в стороне, откинутый за ненадобностью. Двое забыли о нём - как и об алтаре, который сейчас оскверняли своим присутствием. "Кому-то, может, сатана не джентльмен, а кому, хе-хе, в самый раз!"
***
"Ушла. Пропала".
Старый Франц брёл по заснеженной улице. Уж месяц, как Том беспробудно пьёт; уж полтора, как они ничего не слышали про Элизу.
-- Где-то я ошибся... но где? Ведь как хорошо было задумано с этой газетной публикацией!
Признаться себе, что он недооценил гордость и амбиции девушки, фон Хельсинг просто не мог. Женщины, все до одной, глупы - это немец знал с детских лет. Глупа и Невеста. Пусть их затея изрядно отдавала дурным тоном, она не могла на неё не поддаться!.. Ну просто НЕ МОГЛА. В противном случае... В противном случае, это будет уже не наш мир, и здесь будут править уже совершенно другие законы. И сие, понятно, не соответствует действтительности.
-- Так что же я сделал неправильно?..
***
А в старом поместье, окутанном туманной мглой, сидел за столом ничуть не менее страшный и мерзкий старик (во всяком случае, сейчас он выглядел пусть не на три сотни лет, что прошли с момента его изгнания из Карпат, но всё же больше не казался изящным аристократом среднего возраста). Старик тупо глядел в бокал с тёмно-красной жидкостью, не двигался, сколько его ни тормошила миссис Джонстон, и вообще, кажется, добровольно не собирался из своего ступора выходить.
Но, спустя пару дней, в его глазу вновь блеснул знакомый "дьявольский" огонёк. Он поманил к себе экономку, и нарочито громким шёпотом спросил:
-- Не начать ли нам - a propos - поиски новой Избранной?..
....С потолка, так же, как все долгие дни до сих пор, ухмылялась фреска неизвестного художника, сделанная им, очевидно, в бреду: рыженькая, с мечом. (Или чернявая? Тёмно-каштановые кудри создавали чёткую иллюзию, что... В общем, неважно - ведь вы не забыли, читатель, что Невеста была блондинкой?)
Она ждала.
Адам и Ева на картине тоже смотрели выжидающе. "Ну, им-то легче", -- с юмором подумал Драгомиров. -- "Они-то знают, что Бог их, рано или поздно, простит".