LX. Понятие 'Бог' в контексте философской метафизики
LXI. Космотеомифософия
LXII. Невыразимое подвластно ль выраженью?
LXIII. Перевоплощение душ: трансмиф и реальность
LXIV. Эмпириомистицизм
LXV. Философия - не рефлексия. Философия - это мы
Заключение
Список цитируемых работ
XXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXX
Предисловие
В 2019 году институт философии РАН отмечал своё двухсотлетие. В честь торжественной даты был объявлен конкурс философских работ на тему 'О пользе и вреде философии для жизни'. Тема интересна как её глубинными смыслами, так и своей предысторией:
В 1850 году министр просвещения П.А.Ширинский-Шахматов, принял решение закрыть философские кафедры в университетах Российской империи, аргументируя своё решение тем, что польза от философии никем пока не доказана, а вред от неё возможен. Не факт, мол, что философия научит вас мудрости, хотя и декларирует своё стремление к ней. Другое дело науки - там, действительно, всё как-то более определённо и ясно. Может ли философия быть наукой в строгом значении слова? Тоже вопрос.
Убеждение, послужившее отправным пунктом наших размышлений, состоит в том, что науки призваны дарить знания, которые могут и должны разделяться всеми представителями умственного мира, только в этом случае заслуживая своего философского признания и названия фундаментальных (классических, общечеловечески ценностных). В современную эпоху развития человеческой культуры миропонимания и мышления всё более заслуживающим доверия поставщиком в достаточной мере надёжных (и потому наиболее востребованных умственным миром) знаний являются конкретные науки. Одним из свидетельств данного обстоятельства становится непрестанно углубляющийся процесс системной дифференциации (специализации) научных знаний, сопровождающийся возникновением всё новых относительно самостоятельных дисциплин.
Ключевыми здесь оказываются слова 'системной' и 'относительно', которые говорят о том, что глубоко специализированный характер конкретно-научных знаний не препятствует концептуально целостному осмыслению происходящих во Вселенной событий. Но для того, чтобы подтвердить собой этот вывод, философия не должна оставаться чисто спекулятивной, т.е. настолько отвлечённой, чтобы не предполагать теперь уже реально существующей для неё возможности опираться на физическую космологию и другие конкретные науки. Каждая из конкретных наук, несомненно, способна внести свой позитивный вклад в развитие философски целостной, общенаучно ценностной, космогенетически детерминированной картины Мира, а, значит, и самой культуры человеческого со-знания.
Возможно, в силу предубеждений, трациционно побуждающих воспринимать философию в свете человеческих умонастроений глубоко личностного характера, современные исследователи фундаментальных основ научного миропонимания не решаются в достаточной мере уверенно отдать должное физической космологии, несомненно, способной служить мировоззренческим ориентиром подобного рода исследований. Представляется недоразумением, что космологическая картина Мира, дарящая возможность ретроспективного видения развивающейся Вселенной, начиная с первых мгновений её возникновения, по-прежнему не играет определяющей роли в процессе мировоззренческого становления философской культуры научного знания. Между тем, речь идёт о возможности, пренебрежение которой неизбежно затрудняет достижение научным сообществом взаимопонимания относительно целостной (т.е. сущностной, космогенетически обусловленной, глубинной) природы всего происходящего во Вселенной, и не в последнюю очередь, разумеется, феномена самой человеческой культуры миропонимания и со-знания.
В отношении последней определяющая задача её естественноисторического становления и развития вырисовывается вполне отчётливо, - необходимо доказать, что в конструктивной, то есть общенаучно (космологически, гносеологически, акмеологически, синергетически, гуманистически, этически, персоналистически и во всех других отн.) перспективной культуре миропонимания и познания нет места для философско-теоретических (идеологических, мировоззренческих) разногласий по поводу определяющих (основополагающих) установок, законов и целей её естественноисторического развития. Перед лицом философского фундаментализма в науке все её начала подразумевают собой, перво-наперво, космогенетическую обусловленность происходящих во Вселенной событий. В конечном счёте речь идёт о Принципе Всеединства, онтологически (гносеологически, методологически и во всех других отношениях) правомерно претендующем на значение непреходяще актуального (вездесущего) Закона человеческого миропонимания и познания.
В свете этого Закона мы склонны воспринимать, в том числе 'гуманитарную космологию', разработанную Эрнестом Георгиевичем Кочетовым - известным российским учёным с мировым именем: 'Гуманитарную космологию, - пишет он, - следует воспринимать не только как новое направление научного поиска высокого интеллекта, но и как этап мирового развития - космологизацию, как некий эскиз, набросок нового мира, который уже выглядывает из каждой щели нашей современности, мира, схватить который мы ещё (пока!) не в состоянии, в силу: 1) самоослепления, прежде всего гносеологического; 2) состояния нашего сознания, которое свёрнуто, заткано в гигантскую паутину заобъективированных мифов и идеологических галлюцинаций, логики, априорности, догадок и других умозаключений, ставших реальностью; 3) и, наконец, в силу несусветного гедонизма мысли и действия.
И в самом деле, стоит ли занимать себя всем этим в тот бесконечно малый миг, имя которого жизнь, миг, отпускаемый природой каждому человеку как стремительный прыжок из материнского лона в небытие? Ведь во время этого краткого прыжка ещё нужно успеть что-либо сделать: завести наследника, построить дом, посадить дерево, написать книгу или что-то ещё в этом роде (так, во всяком случае, трактуют жизнь расхожие философские установки).
Но в том-то и дело, что наш мир уже не способствует совершению этой умильной картинки: он отлавливает прыгунов ещё на взлёте прыжка и преждевременно сводит их в могилы. Вот здесь-то и возникает вопрос самого высокого (тысячелетнего) ранга: а могут ли существовать другие мироустройства, другие основания для прихода в этот мир и другие жизненные траектории, и кто опишет этот другой мир, его спроектирует, возведёт другое мироздание и его обустроит? На каких основаниях (опорах) оно будет возведено? И не рождаются ли уже люди, которые несут в себе эскизы этого мира - с новыми представлениями, задачами, целями, смыслами и мотивациями?
Для меня это уже почти не вопрос, и моя книга как раз рассчитана на открытие таких людей, их сплочение для построения нового мироздания - Мироздания нового Ренессанса' (226, 35 - 36).
Нам, напротив, представляется необходимой и вполне естественной философская ставка на 'силу несусветного гедонизма мысли и действия', поскольку люди уже от природы, a priori, космогенетически основательным образом наделены естественным стремлением к достижению удовлетворённости собственным образом мыслей и жизни. И никакая философия не в состоянии наделить человечество никакой более фундаментальной установкой миропонимания, познания и социального общежительства. Другой вопрос в том, что жизнедеятельность философа сосредоточена прежде всего в его мысли. Именно на неё философам свойственно полагаться в своих вдохновенных поисках личностной удовлетворенности жизнью, вопреки всем её социальным, геоэкономическим и геополитическим издержкам и несуразностям, беспощадно обличаемым Э.Г.Кочетовым.
В нашем её понимании космологизация человеческого миропонимания, как естественный, исторически закономерный процесс становления мировой (глобальной, общечеловечески, гуманистически) ценностной культуры со-знания, из века в век возвышает в глазах умственной элиты человечества значение её интеллектуально-духовных мотиваций, с которыми связаны наиболее сокровенные, 'несусветно гедонистические' устремления (творческие взлёты) человеческой мысли, оправдывающие её существование, что называется, 'по большому философскому счёту'. Разумеется, работа Э.Г.Кочетова при всех её достоинствах отнюдь не исчерпывает собой гедонистического потенциала человеческой конкретно-видовой культуры и мысли. Речь идёт о её воистину вековечном, неисчерпаемо благодатном и плодотворном начале, стремлении, эросе, определяющем глубинную суть человеческой умиротворённости, духовности и самой жизни. Гуманистически основательная наука (философия, космология, антропология, социология, экономика, политология, этика и т.д.) предполагает замах на всеобъемлющее раскрытие эротического потенциала мировой культуры, как интеллектуально-духовного наследия современного человечества, являющегося ему во всём величие его космогенетически обусловленной природы и сути. Однако при этом необходимо осознавать, что раскрытие этого грандиозного потенциала (его сути) никогда не бывает настолько полным и самодостаточным, чтобы утолить собой гедонистическую (эротическую, эвристическую, духовную) жажду человеческого интеллекта (сознания) сколько-нибудь полно и окончательно. Именно в этом смысле мы склонны расценивать то преуведомление, которое делает в своей книге Э.Кочетов:
'Если кто-то воспринял мой замах как на всеобъемлющее раскрытие в данной книге сути гуманитарной космологии, - предупреждает он, - то хочу разочаровать его в этом. Гуманитарная космология, осветившая зарождение и развитие космологизации, настолько грандиозная 'вещь', что я стою лишь у её подножья и в меру моих скромных сил делаю только первые серьёзные шаги в овладении этой сверкающей вершиной научного познания. Уверен, что найдутся другие, ещё более смелые энтузиасты нового, готовые к её штурму! Они пойдут дальше и выше' (226, 16).
По большому философскому счёту речь всегда идёт о гедонизме эроса, даруемого человеку возможностью прижизненного приобщения к вечным, общечеловечески ценностным началам его собственной конкретно-видовой культуры миропонимания и со-знания. Можно бесконечно долго перечислять имена тех атлантов человеческого духа и человеческой мысли, на плечах которых покоится мир гуманистической (гедонистической) космологии или, если угодно, эротологии (эротомании). И не столь важно, какие из великих имён припоминаются вам в первую очередь. С позиций гуманистической космологии более существенным представляется тот факт, что предмет философского культа являют люди, объединённые эросом не столько сугубо экономического, сколько главным образом эвристического интереса к олицетворяемой ими культуре общенаучно и общечеловечески ценностного миропонимания и сознания. И Э.Г.Кочетов является, несомненно, одним из таких людей.
'Россия, - полагает он, - выживет в стремительно обновляемом глобальном мире, если сумеет сконцентрировать интеллектуальные усилия на освоении мирового геоэкономического пространства, высоких геоэкономических и геофинансовых технологиях в целях прорыва к мировому доходу. Это центральное ядро глобалистики, её суть! Попытки видеть здесь 'экономоцентризм' - есть попытка 'заткать' глобалистику в абстрактных, досужих, догматических рассуждениях, 'растащить' её по 'родным' отсекам (дисциплинам), тем самым раздвинув пропасть между миром реальным, глобальным, геоэкономическим и миром умозрительным, миром идеальным, призрачным, 'миром в себе'' (226, 461).
Человеческие умозрения и духовные искания не менее закономерный продукт космогенеза, чем геоэкономические и геофинансовые технологии Э.Кочетова. Его 'космогеоэкономоцентризм' - это выход 'на такие уровни (горизонты) миросозерцания, на которых стирается грань между естественным и гуманитарным знанием' (226, 87). Целостное понимание Мира не распологает к проведению жёстких границ и различий между отдельными вещами (явлениями, событиями) предполагаемой им 'действительности'. Так, например, человеку разумному ('хомо сапиенсу') ничто не препятствует быть в то же время экономически озабоченным ('хомо экономикусом', по Кочетову). Но это не значит, что экономическое развитие является самодостаточной целью оправдывающей существования человеческой конкретно-видовой культуры миропонимания, сознания и самой жизни, что называется, по большому философскому счёту'. В свете философии всеединства оно предстаёт скорее необходимым условием (средством) 'космологизации' (т.е. мировоззренчески-идеологического, гуманистического и морально-этического оздоровления) человеческих взаимоотношений, в том числе международных, геополитических. И поскольку речь идёт о задаче 'тысячелетнего ранга', стремление её решить, действительно, заслуживает самого высокого, т.е. философского вдохновения (вожделения, эроса), предзаданного космогенетически основательным образом, и потому всецело оправданного не только с экономической точки зр., но и во всех других отношениях.
Одним словом, неудивительно, что геоэкономика Э.Г.Кочетова, тоже не лишена своей космогенетической предыстории, закономерно побуждающей гуманистов, гедонистов и интеллектуально утончённых эротоманов от философии и науки к целостному пониманию всего существующего. А иначе и быть не может, поскольку всё существующее есть не что иное, как закономерный продукт космогенеза. И даже человеческая (конкретно-видовая) культура 'умиротворённости' не являет собой исключения. Нам остаётся лишь отдать должное данному обстоятельству в интересах мировоззренчески целостного (онтологически, гносеологически, гуманистически, гедонистически и во всех других отношениях) выверенного понимания этой живой культуры.
Введение
Здесь мы пока только вскользь
коснёмся тех основополагающих установок,
на которых, по нашему представлению,
надлежит базироваться философски ценностной мысли
Мы исходим из представления, что основополагающие (философско-метафизические) начала (законы, аксиомы) той культуры миропонимания и сознания, которая по праву заслуживает название фундаментальной (классической, общенаучно продуктивной), незыблемо вечны и безальтернативны. С ними не поспоришь, поскольку, в конечном счёте, они всегда имеют в виду одно - космогенетическую обусловленность всего происходящего во Вселенной, в том числе общенаучно (онтологически, гносеологически, методологически и во всех других отношениях) ценностного опыта познавательной деятельности человеческих индивидов. В конечном счёте сама возможность проведения человеческим разумом логически непротиворечивых различий между вещами и отношениями действительности (истиной и заблуждением, добром и злом, прекрасным и безобразным, субъектом и объектом познавательной деятельности) оказывается обусловленной космогенетически основательным образом.
Таким по крайней мере представляется положение дел в свете современной физической космологии Большого Взрыва, которая на сегодняшний день признаётся учёными одной из наиболее перспективных в эвристическом отношении; хотя отсюда не следует, что ей и далее, навеки суждено оставаться безальтернативно ортодоксальной. По существу, речь идёт о реальной возможности общенаучной и конкретно-научной апробации философского представления о Целостности Мира на основе его космологически конкретной картины (модели). Эвристически безальтернативной, однако, представляется не столько сама физико-математическая модель эволюционирующей Вселенной, сколько тот космогенетический (общенаучно ценностный) принцип всеединства, который она в достаточной степени наглядно собой иллюстрирует. В соответствие с этим принципом во Вселенной не происходит случайных событий, всё происходящее детерминистически жёстко обусловлено своей космогенетической предысторией, в том числе возможность философского (научного) позитивизма (здравомыслия), а также общенаучной аксиоматизации человеческих знаний и само понятие о них. Первая из аксиом, лежащая в основании современной космологически или, точнее, космогенетически зрелой метафизики, гласит, что всё существующее является закономерным продуктом универсального эволюционизма, обуславливающего развитие вселенского пространства-времени на всех его уровнях, как микроскопических, так и глобальных.
Традиционно опираясь на понятия 'философия' и 'метафизика', мы задаёмся целью прояснить (конкретизировать) значение подобного рода 'дисциплин' с позиций конкретной науки - современной космологии. Это значит, что в основе нашей философии (методологии, онтологии, гносеологии, логики) всеединства лежит конкретно-научная (космологическая) идеализация реальной действительности, из которой логически последовательно вытекают все дальнейшие рассуждения, представления и понятия о Мире. Понятие культурно-исторического прогресса тоже не являет собой принципиального исключения, перед лицом философски самодостаточной науки (онтологии, синергетики, гносеологии, логики, физики, социологии и т.д.) предполагая реальную возможность для современного человека опираться в процессе своего личностного развития (образования, просвещения) на объективную (космогенетически целостную, общечеловечески ценностную) картину Мира (Вселенной).
В рамках нашей философско-метафизической идеализации Вселенная воспринимается нами уже не как 'вещь в себе', а как эмпирически достоверная реальность, принципиально доступная человеческому познанию, в том числе конкретно-научному. Иначе говоря, наше философское мировоззрение опирается на космогенетически целостное видение Мира, в свете которого понятие 'метафизика' оказывается лишь символом принципиально допускаемой нами возможности конкретно-научного понимания происходящих во Вселенной явлений (событий). Для нас оно означает, что никакой иной самодостаточно фундаментальной философии или науки, кроме той, которая призвана служить формированию (прояснению, уточнению, дополнению и развитию) космогенетически целостной картины Мира нет и быть не может. Философия фундаментальна (метафизически, онтологически, гносеологически и во всех др. отн.) лишь настолько, насколько она справляется со своей космогенетически предзаданной функцией гуманистически (коммунистически, общечеловечески) ценностного миропонимания (со-знания), непрестанно пребывающего в процессе общенаучного, а, значит, и конкретно-научного (синергетического, акмеологического, социологического, биопсихофизиологического, этического, эстетического и т.д.) становления и развития.
В своих предельных глубинах общенаучно (онтологически, методологически, исторически, логически и во всех др. отн.) зрелая философия сводится к предельно простому, аксиоматически самоочевидному принципу, в соответствие с которым возможность для всего существующего существовать в своей конкретно-видовой форме оказывается закономерным следствием космогенеза, который согласно принятой нами идеализации предстаёт единственно самодостаточной причиной самого себя и всего происходящего во Вселенной. Иначе говоря, космогенетически (метафизически, онтологически, гносеологически и во всех др. отн.) самодостаточная философия (теория) 'всего' берёт начало в простой констатации самоочевидного факта, признание которого научным сообществом призвано, наконец, избавить коллективный разум его представителей от философски незрелых рефлексий, не обеспеченных в достаточной мере надёжно золотым запасом конкретного знания о Вселенной и естественных законах формирования этих знаний .
Всё есть продукт космогенеза, в том числе человеческие знания, органическая целостность которых определяется их космогенетически обусловленной способностью благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. Иначе говоря, философское, воистину фундаментальное, общенаучно ценностное (метафизически, онтологически, гносеологически и во всех других отношениях достоверное) определение понятия 'знание' означает существование естественных, космоэволюционно сложившихся условий, благоприятствующих развитию жизни во всём конкретном разнообразии органично присущих ей форм и потребностей.
Причём в случае с человеческой конкретно-видовой культурой жизни космогенетически обусловленное разнообразие естественных для неё потребностей находит своё закономерное выражение в глубоко дифференцированном (специализированном) характере современных научных знаний, которые при этом отнюдь не теряют своей не только 'органически' или 'функционально' (как у прочих видов животного мира), но и по определению присущей им способности благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. В отличие от других животных, человек способен отдавать себе достаточно последовательный (во всех отношениях) отчёт о космогенетически обусловленной (конкретно-видовой, функциональной, органической) целостности своих знаний.
Та философская школа всеединства (метафизики, онтологии, гносеологии, логики и науки в целом), позиции которой мы намерены отстаивать в настоящей работе, опирается на недуально-диалектическую методологию, предполагающую возможность в каждое из понятий языка науки вкладывать один и тот же предельно широкий, потенциально всеобъемлющий, общенаучно содержательный смысл конкретного знания о том, что всё существующее является закономерным продуктом космогенеза, его 'следом' и следствием. Поэтому именно процессом космогенеза, а не различиями, проводимыми человеком как субъектом познания между понятиями, вещами и отношениями воспринимаемой им действительности, определяется истинный, глубинный, непреходяще актуальный, общечеловечески ценностный и общенаучно (синергетически, акмеологически, аксиологически, культурно-исторически, этически и во всех др. отн.) выверенный смысл его философско-теоретической и социально-практической деятельности.
Воистину определяющее (первопричинное) в определениях не нуждается, всегда предполагая собой, суть, одно - космогенетически обусловленную сущность всего происходящего во Вселенной. В том числе самого человеческого познания, которое, поэтому, возможно признать эвристически (философски, общенаучно) продуктивным и ценностным (или, иначе, позитивным, рациональным, объективным, системным) единственно в смысле необходимости для него опираться на космогенетически целостное представление о Мире. Метафизикам, располагающим такого рода Метапредставлением или Панпонятием, гораздо проще, по сравнению с другими представителями науки находить 'общий язык', опираясь при этом на тот недуально-диалектический код философского взаимопонимания и здравомыслия, который возвышает мировоззренческое значение позитивного, т.е. конкретно-научного знания.
Здесь речь идёт о том философско-метафизическом здравомыслии, которого явно недоставало, основоположникам позитивизма, что нашло выражение в убеждённом отрицании ими как метафизики, так и первопричинной обусловленности всего происходящего во Вселенной. Надо сказать, что сам Конт в силу философско-метафизической незрелости своих представлений (о понимании, знании, науки, логики, здравомыслии, социальном прогрессе и т.д.), подобно многим современным мыслителям, никогда не придавал особого значения тому 'само собой разумеющемуся' факту, что его 'позитивистские' представления тоже предзаданы ему космогенетически (детерминистически) основательным образом. Следовательно, они тоже пропитаны духом эпохи и конкретного историзма. Поэтому далеко не случайно мы имеем теперь возможность, вслед за Б.Г.Соловьёвым, заметить, что в этих представлениях 'заключается то существенное, что позволяет нам оценивать Конта не только как родоначальника позитивизма, но и как 'характерного' выразителя современной культурной традиции' (237, IX).
Философского сомнения заслуживают прежде всего те критерии истины и здравого смысла, на которые, в соответствие с этой традицией, опирается, в том числе гносеология Конта. ''Здравый смысл' Конта, - замечает по данному поводу Б.Соловьёв, - это здоровый, немного наивный, взгляд на происходящее, взгляд, не 'замутнённый' сомнением в самом себе, в своей способности адекватно передавать увиденное, не уставший ещё от печали и опасности. Это взгляд - взгляд молодости, которая не слишком сомневаясь в том, что она всё разрешит и всё поймёт, упраздняет сомнения, традиции, усталость предыдущего поколения. То, что со временем и этот взгляд потускнеет и станет более 'мудрым', более 'понимающим', мы видим на примере 'позитивистов', второго и третьего поколения, у которых всё оказалось не так просто, не так однозначно. Но это - потом. Взгляд Конта - взгляд родоначальника, и потому не сомневающегося в своей правоте человека' (237, IX).
Истинно философское здравомыслие отнюдь не исключает собою сомнений в реальной возможности достижения тех гуманистически (коммунистически, общечеловечески) ценностных идеалов науки, со-знания и общественно-исторического развития, которые по праву заслуживают название вековечно актуальных (суператтракторных) движителей прогресса. Тем не менее, оно не позволяет оспаривать тот, по-существу, аксиоматически самоочевидный факт, что в соответствие со своими естественными, космогенетически (общенаучно: метафизически, онтологически, гносеологически, идеологически, социологически, концептуально-теоретически, эмпирически, практически и во всех других отн.) выверенными началами (идеалами, законами, установками, принципами) вся воистину позитивная деятельность представителей гуманистически зрелых сообществ (в том числе научных) изначально и вечно подчинена органично присущему им стремлению к достижению коллективной удовлетворённости собственным образом мыслей и самой жизни. Нет никакой другой, более высокой цели, определяющей естественноисторическое предназначение философии, науки и человеческой (конкретно-видовой) культуры со-знания в целом. Любое рассуждение, уверенно претендующее на значение философски здравого (космогенетически, гуманистически, мировоззренчески и во всех др. отн. состоятельного) не может не предполагать собой этой цели. Рассуждения о науке тоже, разумеется, не составляют исключения, и с позиций гуманистической философии могут быть признаны рациональными, полезными для жизни или истинными лишь настолько, насколько полно они удовлетворяют собой самих представителей научного сообщества, благоприятствуя достижению ими взаимопонимания (консенсума, единого мнения) в отношении этого исследуемого ими феномена.
'Под наукой, - замечает В.Канке, - обычно понимается совокупность дисциплин, получающих высокую оценку у современного научного сообщества. Такое определение науки является предварительным, в дальнейшем оно будет неоднократно уточняться. Наряду с наукой говорят о ненауке, псевдонауке, антинауке, лженауке' (204, 8).
В интересах развития той философско-метафизической концепции знания, которой мы намерены придерживаться в дальнейшем, необходимо уточнить о какой именно 'совокупности дисциплин' идёт речь? Это, во-первых, а во-вторых, в чём, собственно, находит выражение та 'высокая оценка', которая принимается научным сообществом в качестве критерия, отличающего науку от ненауки? 'В этой связи, - замечает Канке, - говорят о проблеме демаркации, проведения границ между двумя рассматриваемыми типами знания. На этот счёт существуют самые различные точки зрения. Наиболее обстоятельны в указанном отношении специалисты из области философии науки. Особенно показателен в этой связи спор неопозитивистов (М.Шлик, Р.Карнап) и критических рационалистов (К.Поппер, И.Лакатос)' (204, 9).
Почему именно за философией признаётся роль высшего арбитра в решении спора между неопозитивистами и критическими рационалистами? Не потому ли, что слово 'философия' логически недвусмысленно предполагает существование тех вечных истин, законов, установок и ценностей человеческого существования и познания, которые, несомненно, вправе рассчитывать на высокую оценку научного сообщества? В случае с гуманистически зрелой философией науки не приходится изобретать и придумывать ничего нового. Речь всегда идёт об одном и том же - о естественном для представителей 'науки' в истинном (космогенетически, метафизически, синергетически, аксиологически, социологически, гуманистически, этически и во всех др. отн. выверенном) значении слова стремлении к взаимопониманию, развиваемому на основе целостного представления о Мире. Именно Целостное Представление о Мире оказывается естественным, т.е. космогенетически необходимым условием и залогом достижения участниками философского дискурса синергетически (онтологически, гносеологически, акмеонически и во всех других отношениях) самодостаточной (коллективистической) удовлетворённости собственным образом мыслей и вероисповедания. В чём, собственно, и состоит действительная цель философского дискурса, в его зрелой (во всех отн.) форме общенаучно обстоятельного рассуждения, действенно благоприятствующего естественноисторическому и мировоззренческому становлению или, говоря иначе, гуманистическому (нравственному) оздоровлению человеческой культуры со-знания.
Философски (мировоззренчески, концептуально) ценностная наука (онтология, идеология, логика, психология, социология, этика и т.д.) являет собой не что иное, как человеческое сознание, воодушевлённое верой в свою конкретно-видовую (космогенетически предпосланную) культуру, которая вопреки, всем превратностям исторической жизни народов и индивидов, не перестаёт оставаться их духовным наследием и утешением, безусловно, достойным внимания, понимания, освоения и высокого звания высшей, общечеловечески значимой (коммунистической) ценности непреходящего характера. Философски самодостаточная наука - это путь к овладению мировой (общечеловечески ценностной, коммунистической) культурой миропонимания и со-знания. И каждый шаг на этом пути отмечен печатью человеческого (интеллектуально-духовного, коллективистического, акмеонического) приобщения к таинствам Мироздания и Вечности.
Нельзя не признать, что 'проникая друг в друга, философия и наука, философия и идеология, философия и искусство в целом содействуют позитивному развитию всей культуры' (112, 20). Однако любое развитие должно подразумевать возможность достижения им той или иной конкретной цели. Иначе сам разговор о развитии и лежащей в его основе акмеологии (в том числе социальной) окажется попросту бессмысленным и беспредметным. 'Известный русский мыслитель и литературовед М.М.Бахтин отмечал, что философию 'можно определить как метаязык всех наук (и всех видов познания и сознания)'' (112, 20).
Нам, напротив, представляется, что истинных сподвижников общественно-исторического развития связывает не столько язык, сколько чаще всего негласно объединяющая их цель. Хотя, конечно, в том же смысле можно говорить о единой вере деятелей культуры (науки, литературы, искусства и т.д.) в язык, дарующий искомую ими возможность наслаждаться плодами своего блаженного мученичества, именуемого обычно духовным творчеством. Философия как 'ядро, синтезирующее все сферы культуры' (112, 20), не может не предполагать собой этой глубинной веры, объединяющей умственный мир. Не отвлечённо-философские рассуждения или дискурсы делают человека человечным, блаженным и счастливым, а реально доступная ему возможность творческого (активного, мудрого, вдохновенного, разумного, целеоправданного) приобщения к жизни мировой культуры, составляющей эволюционное завоевание и вечное (классическое, конкретно-видовое) наследие человечества.
Но что есть 'мировая культура'? С позиций философской (недуально-диалектической) логики (всеединства) ответ представляется очевидным и ожидаемо однозначным: всё то, что благоприятствует достижению каждым из человеческих индивидов хотя бы относительно уверенной удовлетворённости собственным образом миропонимания и самой жизни. Если бы нас спросили в то же время 'что есть совесть?', или 'что есть знание?', или 'что такое философия всеединства?' ответ был бы тем же. В свете космогенетического (философско-метафизического, недуально-диалектического) фундаментализма в науке все её понятия, принципы и законы обнаруживают собой, прежде всего, естественное для представителей науки стремление к достижению этой удовлетворённости. Причём совершенно неважно, о какой именно из наук идёт речь - все они оказываются 'по большому философскому счёту' лишь средством удовлетворения соответствующей 'суператтракторной' метапотребности, объединяющей мультикультурный мир всех времён и народов.
Метафизики по призванию, т.е. метафизики в истинном, космогенетически выверенном значении такого понятия, в свете гуманистической идеологии предстают уже не столько позитивистами, материалистами, утопистами, реалистами, рационалистами, иррационалистами, агностицистами, интуитивистами или апологетами каких-то иных течений мировой философии, сколько людьми, объединяемыми стремлением к целостному пониманию всего происходящего во Вселенной. Это стремление, действительно, эвристически перспективно во всех отношениях. Именно им предзадано содержание философски (метафизически, идеологически, этически, мировоззренчески, общенаучно) обстоятельных, общечеловечески ценностных раздумий и рассуждений.
Истиннофилософствующим не приходится постоянно напоминать, что в космогенетически гуманистически (метафизически, онтологически, исторически, логически, синергетически, этически, эстетически и во всех др. отн.) продуктивной (эвристически перспективной) науке, а значит, и в самом сознании её непосредственных представителей полноправно царствует суператтрактор взаимопонимания относительно необходимости достижения каждым из людей вечнозаветной мечты всего человечества или, говоря иначе, 'коллективистическое' стремление к достижению удовлетворённости естественноисторическими результатами своей конкретно-видовой, совместно-практической, в том числе познавательно-теоретической деятельности. И в этом своём космогенетически (гуманистически и во вс. других отн.) оправданном выражении человеческое взаимопонимание, действительно, в достаточной мере ярко способно озарять собой путь к философски (онтологически, гносеологически и во всех др. отн.) самодостаточной культуре со-знания, пролегающей между мыслителями и их доктринами.
Философия - это способ самоутверждения вполне тривиальных, самоочевидных и вечных истин, которые тоже являются естественным и закономерным продуктом космогенеза. Речь идёт о естественном отборе тех естественных начал человеческого мышления, к числу которых в настоящий момент можно вполне уверенно отнести такие 'классические', т.е. уже сложившиеся и в достаточной мере надёжно апробированные человеческой практикой науки как онтология, гносеология, космология, физика, биология, психология, культурология, акмеология, синергетика, этика, эстетика и другие. Что касается отвлечённо-спекулятивных установок философско-метафизического сознания, не обеспеченных в достаточной мере надёжно 'золотым запасом' конкретно-научного знания, то их правильнее всего будет списать на счёт космогенетических (лингвистических, естественно-теоретических) издержек общенаучного становления человеческой конкретно-видовой культуры со-знания. К их числу мы относим философский идеализм, материализм, критицизм, сциентизм, позитивизм, модернизм, фальсификационизм и другие весьма многоликие течения человеческой мысли, непрестанно пребывающей в процессе своего личностного и космоэволюционного становления.
Но способно ли философское мировоззрение (сознание) быть настолько широким, демократичным, безальтернативно (необходимо) всеобщим (тотальным), чтобы удовлетворять представителей человечества во всех отношениях? Не только способно, но, в известном смысле, одержимо идеей тоталитаризма (фундаментализма), поскольку всем здравомыслящим индивидам присуще осознанное стремление к достижению удовлетворённости собственным образом мыслей и практических действий. По мере своего естественноисторического (как филогенетического, так и онтогенетического) развития сознание всё более совершенствует способы (методы) достижения этой удовлетворённости, которая способна приобретать весьма утончённые, можно сказать, аристократически возвышенные, во многом эзотеричные оттенки и формы ментально-духовных (мифотворческих, религиозных, этических, эстетических, эвристических, идеологических и других социокультурных) исканий и связанных с ними чувств (переживаний действительности), только грубо, приблизительно, начерно отражаемых содержанием таких понятий как блаженство, нирвана, эрос, трансценденция, умиротворённость и, фатально, неотвратимо как предначертанная навечно судьба, определяющих высший смысл воистину человеческой жизни, а, значит, и самого тоталитарно-гуманистического (коммунистического, культурно-исторического) сотворчества и со-знания.
Философски безосновательно было бы полагать, что человеколюбивая (гуманистическая) идеология, опирается лишь на порождаемые ею социологические утопии, на досужие сказки о призрачных 'городах счастья', в которых человечество когда-нибудь, рано или поздно, обретёт, наконец, свою долгожданную нирвану, перестанет грезить о будущем и начнёт безмятежно жить уже в настоящем, 'здесь' и 'сейчас'. Она опирается, скорее, на естественное для представителей умственного мира благоговение перед величием уже созданной человечеством и из века в век всё более обогащаемой им культуры взаимопонимания относительно высших мотиваций (целей и ценностей) человеческого сосуществования. Именно в этом смысле мы говорим о философском взаимопонимании и умиротворении, царствующем в мире гуманистически (космогенетически, онтологически, гносеологически, этически, общенаучно) зрелой идеологии и культуры. Высшая, вечнозаветная, никогда не утрачивающая своей актуальности задача мировой философии, идеологии, науки, культуры и человеческого сосуществования в целом сводится, в конечном счёте, к необходимости на практике доказать возможность прижизненного достижения каждым из людей умиротворённости собственным образом мыслей и действий.
И не факт, что индустриально-экономическое могущество государств или рост материального благосостояния народов и индивидов являются самодостаточными условиями решения этой 'суперзадачи' глобального (геополитического, гуманистического, экономического, социокультурного) обустройства человеческой цивилизации. Воистину главным, определяющим, глобальным фактором культурно-исторического развития народов и индивидов, предполагающим собой объединяющее их стремление к достижению умиротворенности во все времена не перестаёт оставаться та жажда истинно-человеческой жизни, которая никогда не утрачивает своей новизны (актуальности), и которая не может не побуждать человеческий разум к философски широкому, общечеловечески и общенаучно ценностному взгляду на Мир.
Этой жаждой пронизана буквально каждая страница фундаментальной работы Эрнеста Григорьевича Кочетова под названием 'Космологизация'. Уже с первых страниц заявляя об этой своей неутолимой жажде философа-фундаменталиста, Э.Кочетов делает, тем самым, первый шаг на пути к умиротворяющему (философски широкому) взаимопониманию с представителями современной науки, возможно, даже не менее, чем он знакомыми с этой смыслообразующей (а, вместе с тем, и человекообразующей) жаждой.
'Я, - говорит автор, - сделал попытку (удачную или нет - судить моим читателям и критикам) кардинальным образом откликнуться на неутолимую жажду нового знания о мире и надвигающихся мировых переменах. Эта жажда всё более явственно и ощутимо развита в атмосфере 'нашей современности'. Она проникла во все поры общественной жизни, во все потаённые уголки бытия. Жажда нового, жажда обновлений ставит вопросы различного калибра и ранга (вплоть до тысячелетнего) ко всему, к чему бы она только не прикоснулась. И под тяжестью таких вопросов на наших глазах рушится обветшавший мир, нас окружающий' (226, 34).
Мы, однако, предпочли бы выразиться в том смысле, что окружающий человека мир культуры и мировой философии по-прежнему (в духе его тысячелетних традиций) пребывает в стадии своего конкретно-видового (онтологического, гносеологического, антропогенетического, общенаучного) становления, высшей (суператтракторной) целью которого не перестаёт оставаться пробуждение неутолимой жажды деятельного (активного, созидательного) сподвижничества культурно-историческому (гуманистическому) прогрессу в каждом из человеческих индивидов. В том же смысле нами говорится о возбуждаемой космогенезом жажде (потребности) личностного развития индивидами дарованных им природой задатков, т.е. об искомой ими возможности деятельной (социально-практической) самоактуализации, являющейся естественным залогом конкретно-видового становления человеческой цивилизации и культуры, а, вместе с тем, и итогом, оправдывающем её существование, что называется, 'по большому счёту', предъявляемому к ней не столько отвлечённой от конкретного знания философией, сколько космогенезом.
Может сложиться впечатление, что конкретно-историческая реальность современного общежительства народов и индивидов, весьма далёкая от своих гуманистически возвышенных идеалов, неизбежно дискредитирует оптимистичные умонастроения и надежды, свойственные философам-фундаменталистам. Однако недостижимо высокие критерии гуманистического прогресса человеческой цивилизации и культуры не означают, что стремление к достижению её вечных идеалов уже по определению совершенно бессмысленно и бесплодно с геополитической, социологической, психологической, культурологической, акмеологической, аксиологической, этической, эстетической или какой-то иной точки зрения. Речь идёт о стремлении, переживание которого само по себе уже отмечено печатью интеллектуально-духовного исцеления как высшей из наград за успехи человека в космогенетическом (мировоззренческом, гуманистическом, социокультурном, психофизическом, этическом, эстетическом и т.д.) развитии им своей личности. Любая философски самодостаточная наука является не чем иным, как способом (формой) самовыражения реальных возможностей космогенеза в отношении человеческой конкретно-видовой культуры сознания (мысли, чувства, хотения, воления, удовлетворения) и самой жизни, вдохновляющей человека на вечные поиски тех 'Условий Абсолютного Добра', которые обнаруживают себя Непреходящим Стремлением представителей умственного мира к этому вдохновенному поиску своего 'великого Может Быть'.
Глава I
Эрос философии и философия эроса
'Почему вообще есть сущее,
а не наоборот ничто?'
М.Хайдеггер.
Почему 'наоборот'? Ничто и есть сущее во всём богатстве его потенциально возможного содержания и значения. Как замечает Михаил Наумович Эпштейн - один из основателей современной поссибилистической метафизики всеединства, - 'истинно иное по отношению к 'быть'- это вовсе не его отрицание ('не быть', 'ничто'), но 'мочь' как особый модус или состояние, не переводимое на язык бытия. Про 'могущее' или 'возможное' нельзя сказать, ни что оно есть, ни что оно не есть. Если философия существования (экзистенциализм) на протяжении XIX - XX вв. нашла себя в столь резкой и плодотворной оппозиции к философии сущности (эссенциализму), то можно ожидать, что XXI век, в поисках альтернативных путей для философии, найдёт для неё основание в категории 'мочь' и станет веком поссибилизма (132, 289)'.
Хотелось бы надеяться, что XXI век, действительно, станет веком окончательного торжества поссибилизма, а также эссенциализма, экзистенциализма, идеализма, материализма, рационализма, иррационализма, космизма, интуитивизма, персонализма, мультикультурализма и других многочисленных произведений космогенетически целостной мысли, шаг за шагом приближающей человека как субъекта философии и науки к вечнозаветной цели всего человечества - к достижению всё более глубокой и уверенной удовлетворённости результатами естественноисторического развития мировой цивилизации, истории и культуры. Несомненно, что потенциология наряду с онтологией, гносеологией и другими течениями мировой философии вправе претендовать на достойное место в космогенетически единой системе современных научных знаний. Глубоко дифференцированный характер современной науки и есть, очевидно, не что иное, как одно из свидетельств и необходимых условий 'преодоления' философией (метафизикой, диалектикой, логикой, онтологией, гносеологией, методологией и др. науками) своей поссибилистической неприкаянности по отношению к миру актуально (сущностно, 'здесь' и 'теперь', космогенетически основательным образом) переживаемых человеком потребностей, умонастроений и чувств.
Всё есть закономерный продукт космогенеза. Потому и преодоление метафизики в её отвлечённой форме предельно общей установки на целостное понимание Мира, есть движение 'от единства, которое вбирает в себя все различия, к единичности, которая остаётся после всех различий. Движение от вечной идеи и всемирного духа - к травинке, к камушку. Само существование единичности уже предполагает работу всех различий, которые ей предшествовали и сделали её возможной. Эта травинка - есть итог всех возможных логических различий, между живым и неживым, зелёным и красным, гибким и жёстким, растущим здесь и растущим там, растущим сейчас и растущим тогда...
Вот почему к любой единичности философия подходит как к своему сокровенному итогу. Признание единичного, указание на единичное, введение в его текст есть для философии способ обнаружить наибольшую игру различий в самом тексте. Единичная вещь, как составляющая текста, наиболее отлична от самого текста, внеположна ему, играет с ним, поддаётся ему и от него ускользает, приобретает в нём некое значение и освобождается от всех значений. Метафизика единичной вещи вписана в текст, чтобы стиреть метафизический статус самого текста' (132, 228).
Метафизика единичной вещи, вписанная в философский текст современной научной картины Мира, сводится к сугубо формальному указанию на космогенез как единственно полную причину и одновременно следствие всего происходящего во Вселенной. Наша Вселенная, подобно любой единичной вещи, тоже, в свою очередь, неизбежно оказывается закономерным продуктом космогенеза или, если угодно, вечности как реальной возможности для всего существующего существовать в своей конкретно-видовой форме. 'Вечное, - говорит Эпштейн, - вытекает из возможного как постоянная 'отсрочка' его реализации, как то, что может быть, но так и не начинает быть. Возможное как источник надежд, мечтаний, тревог, опасений, предчувствий, предположений не может вполне исчезнуть именно потому, что не может и вполне проявиться. Именно невоплотимость чистых возможностей, которые отодвигаются в область 'иного' по мере своего частичного воплощения, и составляет модальную характеристику того, что мы называем вечностью' (132, 281).
Философский поссибилизм, разумеется, предполагает прежде всего именно человеческую потребность быть, знать, мочь, любить, надеяться, мечтать, действовать и вообще жить как можно более самодостаточной и достойной во всех отношениях жизнью. Именно потребность воплощает собой тот принцип 'овозможения реальности', о котором говорит М.Эпштейн. Речь идёт о реальности органично присущих человеку как субъекту живой (биологически, социологически, поссибилистически, персонологически и во всех других отношениях) конкретной культуры потребностей, возможностей, чувств, надежд, мечтаний, тревог, опасений, предположений, сомнений, стремлений, представлений, знаний и размышлений.
Нельзя сказать, конечно, что другим представителям животного мира экзистенциальные переживания реальности совершенно несвойственны. Однако они, как известно, в отличие от людей, не стремятся удостовериться в космогенетически (метафизически, онтологически, гносеологически, поссибилистически, политэкономически, этически, эстетически и во всех др. отн.) основательно обусловленном характере своих переживаний реальности и рождаемых ею потребностей (чувств, надежд, тревог и т.д.). Они не затрудняют себя попытками доказать друг другу, что их умозрения, мировосприятия, чувства, действительно, основательны во всех отношениях и, следовательно, безусловно, заслуживают всеобщего внимания, понимания и доверия. Животным несвойственно стремление к эмпатии, взаимопониманию и доверию в его отвлечённо-сослагательной форме великого 'Может Быть'. Они, в отличие от людей, как правило, бессознательно, от природы и вечности (космогенетически основательным, безальтернативно однозначным, воистину фундаментальным образом, по совести, всем своим существом) предрасположены разделять конкретно-видовые нормы поведения и мышления, т.е. того 'быть', 'знать' и 'мочь', которое является условием их коллективного выживания в естественной для них среде обитания.
В случае с человеческой конкретно-видовой культурой бытия и со-знания необходимость придерживаться подобных норм, обуславливает среди прочего возникновение и развитие языков конкретной науки во всём многообразии её постоянно приумножаемых форм, предметов и дисциплин. 'Ни одна другая сила современного мира, - пишет Э.Кассирер, - не может сравняться с силой научной мысли. И она продолжает оставаться вершиной и итогом всей человеческой деятельности, последней главой в истории человечества и самым важным предметом философии человека' (43, 686), а, значит, и наиболее важной составляющей того 'космосоциокультурного (антропогенетического) наследия', без которого философски немыслимо само существование данного вида биологической особи.
Как отмечает Моисей Самойлович Каган - известный отечественный специалист в области философской культурологии, - 'одно из существеннейших различий человеческой деятельности от жизнедеятельности животных в том и состоит, что последняя обращена только на удовлетворение их витальных потребностей, тогда как первая призвана решить, наряду с данной задачей, и другую - заменить атрофированный у человека генетический механизм передачи от поколения к поколению и от вида к индивиду всех поведенческих программ - новым механизмом - механизмом 'социального наследования'. Для этого необходимо 'опредмечивание' (Гегель) накапливаемого человечеством опыта, позволявшее сохранить в объективированном и отторгнутом от самого человека - и потому не исчезающем с его смертью - виде добываемые им знания, ценности и умения. Так биологическое существование становится одновременно социальным, благодаря неизвестному природе виду активности - человеческой деятельности' (247, 40).
С позиций философской потенциологии всеединства точнее было бы выразиться в том смысле, что с возникновением человеческой видовой культуры социального бытия и языкового со-знания (познания, мышления) космогенетический механизм формирования природных явлений приобретает возможность самовыражения и развития в содержании человеческих представлений об этих явлениях. В свете философии всеединства человеческая культура предстаёт лишь одним из бесконечно многочисленных событий (узелков) космогенетически единой паутины вселенской истории, которая, в свою очередь, тоже не настолько уникальна (индивидуальна), чтобы протекать вне действия одних и тех же вечных (универсальных) законов природы, предполагающих возможность возникновения и развития миров, аналогичных 'нашему'. В соответствие с этими законами ни одно из явлений человеческой жизнедеятельности не может быть настолько иррациональным, чтобы не оказаться, в конечном счёте, не менее закономерным продуктом космогенеза и вечности, чем любое другое. Время не обратимо, поэтому всё, что написано его 'пером' невозможно вырубить 'топором' индетерминизма. Потому и говорится, что 'послушных судьба ведёт, а непослушных тащит'. Жизнедеятельность животных, сосуществующих в природе, вопреки всей сложности её мотиваций, развивается на основе вечных законов, предписанных им космогенезом.
Речь идёт о фундаментальных (классических) законах (детерминизма, индетерминизма, онтологии, гносеологии, физики, биологии, психологии, нейрофизиологии, логики и науки вообще), которые именно в силу своего космогенетически обусловленного характера не исключают возможности зарождения и эволюционного развития жизни во вселенных 'нашего' типа. Даже удивительные и столь необычные, казалось бы, законы квантовой механики не составляют принципиального исключения, логически недвусмысленно предполагая собой существование 'эмерджентного свойства' Мультивселенной, способной, как выясняется, порождать информацию к человеческим размышлениям о материи, энергии, жизни, знании, науке, истории и т.д. 'Физический мир, - замечает по данному поводу британский физик Дэвид Дойч, - это мультивселенная, а её структура определяется тем, как в ней течёт информация. Во многих областях мультивселенной информация течёт квазиавтономными потоками, называемых историями, один из них мы называем нашей 'вселенной'. Вселенные приблизительно подчиняются законам классической (доквантовой) физики. Но мы знаем об остальной части мультивселенной и можем проверить законы квантовой физики благодаря явлению квантовой интерференции. Таким образом, вселенная не точное, а эмерджентное свойство мультивселенной' (251, 382).
По существу, речь снова идёт о тех вечных (эмерджентных) законах Мироздания (мультивселенной), которые выражают необходимость для сосуществующих здесь явлений (предметов) отвечать, по крайней мере, приблизительно, в общих чертах, своим конкретно-видовым (классификационным) свойствам и характеристикам (признакам). Так, эмерджентное свойство животных, проявляется обычно в том, что они как бы заранее (априорно, интуитивно) знают что делать, и как делать для того, чтобы их поведение, по крайней мере 'по большому философскому счёту' не было безнадёжно 'сумасбродным' (иррациональным, волюнтаристским, недетерминированным, нецелесообразным, неупорядоченным, безответственным) по отношению к определяющей цели своего собственного (конкретно-видового) существования. Животное не выбирает линии своего поведения. 'За него выбор уже сделан, - замечает А.Лобок, - на уровне генетической программы. Эта генетическая (точнее, эротическая по-своему глубинному существу - А.М.) видовая программа является абсолютной точкой отсчёта для всей его жизнедеятельности. И любые ориентации, любые предпочтения конкретного живого существа в окружающем его мире однозначно определяются 'силовыми линиями' этой его генетической (эротической или, если угодно, биопсихофизической - А.М.) программы. Эта генетическая запрограммированность позволяет животному просеивать факторы окружающего его мира сквозь решето своих видовых потребностей и упорядочивать их в соответствии с этими видовыми потребностями' (56, 41).
Рассматривая совершенно объективно всю жизнедеятельность вида, всё, что его представители 'могут' или 'хотят', мы обнаруживаем только естественные (биологические и психологические) процессы, определяемые необходимыми законами. Философски представляется очевидным, что эти фундаментальные законы метафизики (жизни) отнюдь не лишены своей человеческой ипостаси. На что вполне закономерно обращает наше внимание В.С.Соловьёв - основатель отечественной философии всеединства.
'По вечным, великим, железным законам круг нашей жизни все мы свершаем. Но с другой стороны, - тут же замечает он, - вся деятельность (как практическая, так равно познавательная и творческая), помимо внешней закономерности, имеет для нас ещё особенное внутреннее значение согласно той оценки, которую мы ей делаем и которая определяется степенью соответствия целям, заранее поставляемыми нами для всей этой деятельности' (93, 398 - 399).
Философски (метафизически, онтологически, гносеологически, логически и во всех др. отн.) ключевым следует признать словосочетание 'заранее поставленными', но не 'нами', а самим процессом космогенеза (эволюции видов), в то время как человеку перед лицом этих целей выпадает не столько законодательная, сколько страдательная роль, которую часто именуют муками интеллектуально-духовного творчества или, что в сущности то же, эроса в его космогенетически (онтологически, гносеологически, социокультурно, этически, эстетически и во всех др. отн.) обстоятельно 'сублимированном' (по терминологии З.Фрейда), т.е. вочеловеченном виде.
Разъяснение на этот счёт предлагается М.Эпштейном, в процессе его размышления над возможностями конструктивизма как одного из необозримо широкого изобилия современных течений философско-методологической (общечеловечески и общенаучно ценностной) мысли, закономерно обрекающих умственный мир на те сладкие муки творчества, которые определяют конкретно-видовой космогенетически (потенциологически) предзаданный смысл человеческой культуры и самой жизни. Речь идёт о культуре всё более приумножающего себя изобилия, предполагающего переизбыток потенции творческого эроса над его актом.
Эпштейн в данной связи, подчёркивает разницу 'между критическим и креативным, собственно 'конструктивным' конструкционизмом', с которым связывает понятие 'потенциация' в его предельно широком, т.е. не столько даже шеллинговским, сколько метафизически (онтологически, культурологически, методологически и, в конечном счёте, общенаучно) весомом значении. 'Потенциализм, как он здесь понимается - говорит Эпштейн, - празднует событие текста и сам становится праздником 'избыточного' мышления, в том смысле 'избыточности', который выдвинут французским мыслителем Жоржем Батаем, а впоследствии был развит в методологии науки Полом Фейерабендом. Согласно Батаю, большинство видов человеческой деятельности охватываются критерием полезности, тогда как последняя цель всякой деятельности, которая уже не служит никакой другой цели, есть бесполезность, щедрая трата без пополнения, чистая прибыль. Если интеллект расчленяет все явления по признаку полезности, то эрос или сфера желания, есть самоцельная, бесполезная трата энергии. Батай ставит вопрос может ли эротизм войти в область интеллекта и дать импульс теоретической деятельности?
Сам Батай постулирует интеллект и эротизм как две раздельные сферы и в дальнейшем пользуется более или менее традиционными интеллектуальными процедурами для объяснения эротических феноменов. В этом смысле его метод мало чем отличается от психоанализа, который он критикует за то, что эротическое и бессознательное здесь изучается с позиций научного рассудка, тогда как задача состоит в том, чтобы преобразовать сам рассудок, внести в него эротический импульс' (132, 206). Каковым в случае с философским мышлением как раз и является импульс (или, если угодно, принцип) космогенеза (всеединства), побуждающий к целостному (системному, эвристически: метафизически и общенаучно перспективному) осмыслению всего происходящего во Вселенной.
На языке основателя гуманистической психологии А.Маслоу вполне позволительно, как нам представляется, было бы выразиться в том смысле, что речь идёт об импульсе человеческих 'трансценденций' ('метапотребностей'), переживание которых в своей глубинной потенции наделено прежде всего космогенетически (а не только эротически, эстетически, познавательно-эвристически или психотерапевтически) значимой функцией, являясь важнейшим условием мировоззренческого развития человеческой личности и её интеллекта. А это, в свою очередь, значит, что космогенетически (метафизически) состоятельное (общенаучно и общечеловечески ценностное) мировоззрение не даёт никаких оснований противопоставлять человеческий интеллект его эротической, этической, эстетической, или психофизической составляющей.
'Такое разделение, - резонно замечает Эпштейн, - представляется схематическим. Суть в том, что интеллект не нуждается в эротизации 'со стороны', он сам изначально есть мощное оружие желания. Интеллект гораздо более страстен и требователен, чем любой орган человеческого тела. Интеллект может охватывать гораздо большую целостность бытия, чем сексуальное желание, направленное на отдельное существо и даже склонное к фетишизации, дроблению своего объекта на влекущие фрагменты. Именно интеллект есть орган целостного желания. Ум 'похотливее' тела, ибо телу нужно только другое тело или несколько тел, тогда как уму нужна вселенная - бесконечность мыслимых и потенцируемых миров. Интеллект укрупняет масштаб желания и делает его неутолимым. Подобно тому как плоть возбуждается созерцанием нескромных красот, ум возбуждается такими предельными понятиями, как 'бытие', 'возможность', 'бесконечное', 'мир', 'универсум'. И своеобразного 'оргазма' ум достигает, когда конструирует 'теорию всего'. 'Теория всего', о которой много говорит современная физика в плане объединения всех природных сил и взаимодействий, не может быть только физической или даже только научной, она должна быть и поэтической и музыкальной и философской, - 'всякой', 'метафизической', т.е. представлять универсальность предмета в универсальности методов познания' (132, 206 - 207).
В свете метафизики (онтологии, потенциологии, логики) всеединства и вечности каждый из предметов человеческого познания неизбежно обнаруживает на себе 'след' космогенеза. И в этом смысле, действительно, нет никакого различия между понятиями, принципами, предметами и методами наук, - 'по большому философскому счёту' все они одинаково говорят об одном и том же - реальных перспективах (возможностях) целостного (гармоничного, умиротворяющего) развития как личностной, так и мировой (конкретно-видовой) культуры интеллектуального 'оргазма', рождаемого аристократически утончённым пониманием истинных (высших) ценностей человеческого сосуществования, составляющих социокультурное наследие данного вида биологической особи. Философски перспективная наука (онтология, потенциология, гносеология, антропология, эстетика, этика и вообще 'жизнь в культуре') космогенетически закономерно сопряжена с напряжёнными поисками мировоззренческо-идеологического (акмеонического) единства, взаимопонимания, доверия и эмпатии между эротически (метафизически, биологически, социологически, экономически и во многих др. 'житейских' отн.) озабоченными представителями 'умственного мира', чаще всего лишь незримо (подспудно, бессознательно) объединяемыми инстинктом самосохранения в его вочеловеченной форме.
По замечанию М.С.Кагана проблема человеческой культуры в её предельно широком масштабе 'выступает прежде всего в генетическом аспекте. Её значение, - утверждает он, - не только для культурологии, но и для философской антропологии становится особенно отчётливым, как только мы обнаруживаем, что традиционное рассмотрение человека как двустороннего биосоциального существа - не говоря уже о попытках подойти к нему с чисто биологической или чисто социологической точки зрения - не даёт желанного результата: биосоциальная двумерность оказывается неспособной объяснить многие важные закономерности антропогенеза и культурогенеза. Ибо сама потребность в культуре как 'механизме', неизвестном биологическому уровню бытия, ненужном ни растениям, ни животным объясняется тем, что реальная жизнь человека как общественного животного оказалась обусловленной его способностью органично связывать свою биологическую и социальную ипостаси' (247, 99).
Здесь снова точнее было бы выразиться в том смысле, что по большому философскому счёту человеческая потребность в семиотической (понятийно-теоретической, мифотворческой, художественной, поэтической, математической, музыкальной и т.д.) культуре миропонимания и сознания (мышления) прежде всего космогенетически (и только затем уже биопсихологически и социологически) органично связана с тем 'механизмом' интеллектуально-духовной 'эрекции', эволюционные прототипы которого во многом подобны сексуальным инстинктам, потенциально доступным всем представителям животного мира. В самом общем смысле речь идёт об инстинкте самосохранения вида как вида со всеми генетически (органично, конкретно) присущими ему признаками. Разумеется, что только в случае с человеком инстинкт самосохранения способен пробуждать его вочеловеченный, 'суперсексуальный' эрос и возбуждаемый им интерес к литературе, искусству, потенциологии, психологии музыкального, научного или художественного творчества, философской культурологии и прочей метафизической проблематике.
Однако философско-эротического преклонения и вообще интереса заслуживает, конечно, не столько понятие 'метафизика', сколько доступная человеческому интеллекту способность вкладывать в это понятие предельно значительный смысл или, как иногда принято говорить, 'собственную душу'. Заслуживающая своего понимания философия и есть не что иное, как человеческая душа, одержимая любовью к жизни, желанием мудрости, просвещения, грёзами о возможности абсолютного добра и всеобщего прижизненного блаженства народов и индивидов. 'Метафизика, - свидетельствует М.Эпштейн, - есть самая сладострастная из грёз человечества. Если объектом желания может стать совокупность миров, по словам, Батая, 'вселенная или целостность бытия', то именно метафизика есть наибольшее из всех желаний, самое страстное и жгучее желание, квинтэссенция эротизма, ибо она соблазняется всей полнотой сущего и возможного, ищет обладания миром в целом. Желание вырастает в метафизике до универсализации своего объекта, который в пределе совпадает с мирозданием и Богом. Вот почему философия и теология суть самые обильные резервуары желания: в них мы хотим Всего, стремимся к постижению первоначальной причины и достижению последней цели Всего. Интеллект есть машина возгонки желания, что означает не только одухотворение последнего, но и его усиление в качестве желания, эротическое превосхождение и снятие сексуального' (132, 207).
Понятно, что у пылающих любовью к знаниям и мудрости, эрос жизни, подразумевающий возможность достижения удовлетворённости ею, сосредоточен главным образом в теоретической (символотворческой) мысли, высвобождающей эротическое начало человеческой видовой культуры из-под тотальной власти гендерных различий, царствующих в мире животных. 'Но если признать теоретический потенциал желания, нужно, - полагает Эпштейн, - сделать и следующий шаг - признать эротику в качестве методологии' (132, 207).
Но символотворческие методологии как, очевидно, и сопряжённые с нею эросы мышления бесконечно многолики в своей космогенетической (метафизической, гносеологической, научно- технической, культуронической, этической, эстетической) потенции. Потенциал эроса (желания) как основополагающего принципа жизни и её эволюции неиссякаем. Но, как замечает Эпштейн, 'было бы, конечно, непозволительной роскошью, точнее бедностью вседозволенности утверждать, что в области методологии всё возможно, поскольку возможное - это и есть критерий методологии. Необходимо ввести ограничительный фактор, который позволил бы соотносить возможное с другой модальной категорией - необходимого. Именно напряжение между этими двумя модальностями и придаёт исследованию существенный интерес, держит в напряжении ум читателя' (132, 213).
Хороший вопрос: какой должна быть философия, оправдывающая проявляемый к ней интерес? Очевидно, философская методология (метафизика) как Эрос, питающий человеческое стремление к инкультурации, не вправе позволить себе быть настолько отвлечённой, чтобы необходимо не предполагать собой глубоко дифференцированный характер человеческих интересов (запросов, потребностей), а, значит, и самих отвечающих на эти запросы наук и её методологий. Философско-методологический (онтологический, гносеологический, эстетический, феноменологический, потенциологический, синергетический, акмеологический, социологический, игрологический и т.д.) эрос науки питает космогенетически (метафизически) обусловленная связь каждой из них со всеми другими. В этом смысле (перед лицом метафизики) каждая из наук побуждает истиннофилософствующих к мировоззренчески ценностному взгляду на её предмет, её методологические (эвристические) возможности, исторические перспективы развития и т.д. Не случайно, конечно, в современной уже достаточно развитой методологии научного познания всё более значительное место отводится именно междисциплинарным исследованиям.
'Сама по себе' или как 'вещь в себе' отвлечённая метафизика (философская диалектика, методология, логика) сводится, суть, к простому, на первый взгляд, утверждению, что всё есть продукт космогенеза. Но лишь человек, разумеется, потенциально заинтересован в философском, т.е. логически последовательном (во всех отн.) анализе данного факта, без чего акмеологически немыслимо его социокультурное (филогенетическое и онтогенетическое) самостановление как экзистенциально (биологически, психофизически, сексуально, этически, эстетически и во всех других отн.) гармонично развитой (вочеловеченной, самоактуализировавшейся) личности, т.е. такой личности, для которой неиссякаемым источником её интеллектуально-духовного креатива, наслаждения, эроса оказывается врождённое стремление и благоприобретённая способность к взаимопониманию и плодотворному сотрудничеству со всеми другими представителями умственного мира.
'Умственным миром' мы называем людей, объединённых потребностью к личностному развитию на основе единопонимания его общечеловечески и общенаучно значимых целей и ценностей. Даже 'сугубо сексуальная', казалось бы, озабоченность представителей умственного мира в свете философии всеединства предстаёт разновидностью космогенетически (общенаучно) основательным образом (методом) объединяющего их стремления, креатива, наслаждения, эроса и сотрудничества. Всё, что мы называем культурой в её исторически целостном, общечеловечески ценностном (метафизически, синергетически, социологически, психофизически, эстетически, эротически и во всех др. отн. выверенном) понимании и значении оказывается космогенетически закономерным продуктом естественного для эталонных представителей человечества стремления к взаимопониманию, эмпатии и доверию.
Философы-фундаменталисты сходятся, как правило, в понимании того, что главным (ключевым, начальным) условием самосохранения и космо-гео-био-антропо-социогенетически (исторически, психофизически, политэкономически, этически, эстетически и во всех др. отн.) благополучного становления (вочеловечевания) данного вида особи является взаимопонимание её представителей относительно необходимости 'жить дружно' - единым человечьим общежитием. Речь идёт о своего рода базисной суперцели, сверхидеи или супермотивации которая по мере её реализации значительно облегчает возможность достижения всех прочих целей космогенетически (акмеонически, идеологически, синергетически) гармоничного развития человеческих сообществ и индивидов. М.С.Каган указывает в общей связи на существование трёх оснополагающих и взаимодополняющих друг друга целей культурно-исторического развития, хотя по большому философскому счёту подразумевается всё-таки космо-био-антропогенетически и социологически обусловленная возможность всестороннего, общенаучно (онтологически, гносеологически, феноменологически, психофизически, эротически, игрологически, этически, эстетически и во всех др. отн.) основательного становления человеческой видовой культуры целеполагания как таковой, в целом.
'Деятельность человека, созидающего культуру, - пишет Каган, - имеет... три общие цели, достижение которых и породило её в процессе антропогенеза, обеспечивая переход от биологических форм существования животных к новым, социальным формам человеческого существования - таково было условие выживания нового рода живых существ - Homo sapiens. Эти цели:
- удовлетворение потребностей его реального бытия - и витальных, и внебиологических, социальных по их происхождению и смыслу - новыми, неизвестными предкам человека способами;
- передача накапливаемого опыта внебиологическими средствами - поскольку биогенетические механизмы неспособны сохранять и транслировать прижизненно добываемый опыт;
- сближение человека с человеком в расширяющихся пределах объединяющих их коллективов - от родоплеменных через нации, сословия, религиозные и политические общества к человечеству как единому целому, совершенствования бытия которого и даже само его выживание оказываются на рубеже XX и XXI вв. обусловленными его самосознанием как целостной общности и действиями, эту общность всесторонне укрепляющими.
В соответствие с этими объективными целями человеческой деятельности ей нужно было исторически обрести специфическую структуру: она должна была выражаться, во первых, в действиях утилитарного характера, т.е. таких, которые создают полезные предметы, призванные удовлетворять всевозможные материальные и духовные потребности людей; она должна была, во-вторых, делать эти предметы не только употребляемыми, но и смыслонесущими, т.е. способными передавать от поколения к поколению заключённую в них социальную информацию; она должна была, в третьих, выработать средства внеутилитарного и внеинформационного - игрового -общения людей, единственной целью которого было бы укрепление общности людей совместной самоцельной деятельностью, направленной преимущественно на получение положительных эмоций от самого этого общения.
Достижение данных целей, - полагает Каган, - привело к расслоению деятельности человека на:
- предметную деятельность, способную и опредмечиваться в своих продуктах, и распредмечивать их, извлекая заключённую в них информацию;
- деятельность общения, не создающую никаких предметов и способную выходить далеко за пределы обслуживания предметной деятельности, становясь игровой, самоцельной в широком смысле этого слова;
- синкретически-синтетическую художественную деятельность, в которой первые две формы человеческой активности оказываются слитыми воедино во имя осуществления иллюзорно-художественного общения' (247, 113).
Любая деятельность, заслуживающая эпитет культурной и разумной, не лишена своей эротической закваски, т.е. не вправе быть настолько бессмысленной, чтобы не предполагать возможность достижения удовлетворённости ею. Человеческая культура изначально генетически основательна (органически целостна, общечеловечески ценностна и в то же время бесконечно многолика в потенции) именно в смысле предельно общего предназначения человеческих знаний, предполагающего их способность действенно благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. Та возможность передачи накапливаемого опыта внебиологическими средствами, о которой говорит Каган, предполагает среди прочего существование органично (имманентно) присущей человеку 'эротомании', как непрестанно развиваемой им (в процессе как фило-, так и онто-генеза) способности и потребности наслаждаться плодами своего и 'чужого' социокультурного творчества.
'Это значит, - говорит Каган, - что наши потребности, способности и умения являются даром культуры, и даже те из них, которые обусловлены нашей психофизиологической природой, оказываются 'обработанными' культурой. Чем богаче сложившийся у индивида в процессе его приобщения к культуре состав потребностей, способностей и умений, и чем он более человечен, т.е. духовен, тем выше уровень его культуры. Поскольку же и потребности, и умения модифицируются в зависимости от вида деятельности, который они мотивируют и реализуют, постольку своеобразие культуры каждой личности определяется конкретным соотношением усвоенных ею знаний, выработанных ею ценностей, обретённых ею идеалов, мерой её общительности и качеством её художественного вкуса, т.е. потребности, способности и умения 'жить' в искусстве, а не только в жизненной реальности; собственно говоря, это и имеется в виду, когда говорят о 'всестороннем и гармоничном развитии личности'.
Но, стремясь к достижению этого идеала, мы должны понимать, что он может быть результатом, итогом длительно и неравномерно протекающего процесса развития личности, в котором удельный вес каждого потенциала и его роль в целостной жизнедеятельности человека существенно меняются.
К сожалению педагогика и педагогическая психология не выработали ещё серьёзно обоснованную периодизацию жизненного пути человека; интересные опыты, сделанные Л.Выгодским, Б.Ананьевым, Д.Эльконеным, не обладают желательной убедительностью, потому что не имели в своей основе разработанную теорию деятельности' (247, 255 - 256), - полагает М.Каган.
Перед современным человечеством всегда стояло и стоит всё более разрастающееся множество достаточно сложных проблем и вопросов, ждущих своей грамотной, конкретно-научной, теоретически и методологически корректной постановки и разработки. Философская метафизика (онтология, гноселогия, методология, феноменология, культурология, этика и т.д.) как креативная попытка 'конструктивного конструирования' общенаучно целостной 'теории всего' логически недвусмысленно (необходимо) предполагает всё более развивающийся и потому всё более глубоко дифференцированный характер человеческих знаний. Фундаментальная наука - это непрерывно развивающийся процесс преодоления отвлечённой метафизики, посредством всё более детальной разработки космогенетически целостной картины Вселенной.
'Итак, - заключает М.Эпштейн, - преодоление метафизики есть движение от форм единства к формам единичности, от обобщения к различению, вплоть до включения единичных вещей в само построение философского произведения. Есть два способа преодоления метафизики: через стирание следа или умножения следов. Это напоминает одну старинную сказку - 'Огниво' Андерсена. Старуха фрейлина выследила собаку, похищавшую королевскую дочь, и поставила на воротах того дома, куда унесена добыча, меловой знак. Можно было стереть этот след, но умная собака придумала иначе - к утру на всех домах города стояли точно такие же меловые знаки. 'Это было ловко придумано: теперь фрейлина не могла отыскать нужные ворота - повсюду белели кресты'. След исчезает либо через уничтожение следа, либо через умножение следов. Первый путь есть деконструкция, которая стирает привелигированный знак 'присутствия', 'первоначала' с той или другой метафизической системы. Второй путь есть потенциация, которая ставит метафизические знаки на всех домах города, создаёт альтернативное множество метафизик, между которыми исчезает само привелигированное место метафизики' (132, 229).
Невоплотимость 'чистых возможностей', о которой говорит Эпштейн, не препятствует выдвижению философской аксиомы, в соответствие с которой всё существующее было некогда лишь возможным. Из этой фундаментальной аксиомы философского поссибилизма космогенетически (онтологически и во всех др. отн.) закономерно вытекает, в том числе стремление и сама возможность, если не финального достижения, то, по крайней мере, существования цели, намеченной М.Эпштейном: 'Наша цель, - говорит он, - построить такую систему, которая исходила бы из наименьшего количества исходных дефиниций и позволяла бы конструировать из них наибольшее количество известных модальных категорий, а также характеризовать такие модальные свойства, которые в этом аспекте ранее не описывались. Максимум выводов из минимума посылок - таков идеал теории' (132, 283).
На самом деле для построения единой (философско-метафизической) 'теории всего' вполне достаточно и одной 'основополагающей' (космогенетически, поссибилистически, онтологически, гносеологически..., одним словом, общенаучно весомой) посылки или, лучше сказать, стратагемы, предполагающей (выражающей) естественное для здравомыслящих представителей человечества стремление опираться на конкретно-научные представления (знания), уже приобретённые и в достаточной мере надёжно апробированные человечеством. В свете философской потенциологии (онтологии, гносеологии и науки вообще) все модальности предполагают естественно-человеческую потребность не только 'быть', но, вместе с тем, 'знать' и 'мочь'. Когда мы называем конкретно-научные знания 'философскими', то предполагаем прежде всего органично (неотъемлемо, космогенетически основательным образом) присущую им способность действенно благоприятствовать удовлетворению этой потребности. Речь идёт о космогенетически обусловленной потребности, фундаментальный характер которой предполагает прежде всего реальную возможность её удовлетворения. Соответственно, и те ключевые (исходные, основополагающие) понятия науки, которые мы называем 'философскими', не могут не предполагать собой этой возможности. Понятие 'ничто' не являет собой исключения. Оно не менее других вдохновляет человеческий разум на вечные поиски эротической умиротворённости уже выработанной им культурой со-знания, которая в качестве его конкретно-видового наследия не может не принуждать его к личностному развитию, постепенно, с переменным успехом высвобождающему человека и современное человечество из под власти его бессознательных, тёмных, трудно контролируемых, 'не сублимированных', первобытно-животных инстинктов.
Речь идёт о культурном, воспитывающем принуждении к рационально организованной жизнедеятельности, высвобождающем человеческое со-знание из под репрессивной власти его первобытно-бессознательных эросов (мотиваций). Однако в реальной истории становления человеческой цивилизации принуждение человека к социальному образу жизнедеятельности далеко не всегда благоприятствовало тому 'сближению человека с человеком в расширяющихся пределах объединяющих их коллективов - от родоплеменных через нации, сословия, религиозные и политические общества к человечеству как единому целому', за которое единодушно ратуют философы-гуманисты. Потому и говорится, что 'концепция человека, выдвинутая теорией Фрейда, стала тягчайшим обвинительным актом Западной цивилизации и в то же время её наиболее надёжной защитой' (249, 1). Только теперь на рубеже XX и XXI вв., как уже отмечалось выше М.С.Каганом, совершенствования бытия и даже само выживание человеческого (мирового) сообщества 'оказываются обусловленными его самосознанием как целостной общности и действиями, эту общность всесторонне укрепляющими'. К этому самосознанию как раз и взывают всё более настойчиво и единодушно представители гуманистической идеологии, философии, психологии, деятели науки, искусства, прогрессивной общественности в целом. Можно констатировать, таким образом, что культура, по-прежнему, с незапамятно древних времён всеми своими 'эросами' буквально принуждает истиннофилософствующих и истинноверующих признать необходимость её гуманистических (антирепрессивных) преобразований.
С ветхозаветных времён история человека есть история его инкультурации. 'Культурному принуждению, - признаёт Г.Маркузе, - подвергается не только его общественное, но и биологическое существование, не только отдельные стороны бытия человека, но сама структура его инстинктов. Однако именно в таком принуждении и заключается предпосылка прогресса. Основные инстинкты человека, беспрепятственно преследующие свои цели, несовместимы с любыми продолжительными объединениями ради самосохранения: они разрушают даже там, где они соединяют. Неуправляемый Эрос также губителен, как и его неумолимый двойник - инстинкт смерти' (249,1), - заключает Маркузе, в своём философском исследовании учения Фрейда.
Поэтому необходимо помнить, что космогенетически (метафизически, поссибилистически, общенаучно) основательно разработанная программа управления Эросом, в соответствие с законом самосохранения, лежащем в бессознательных, интригующе таинственных, с трудом достигаемых разумом глубинах общечеловечески ценностной культуры со-знания, являет собой механизм социального наследования уже выработанных человечеством навыков совместно-практической деятельности во всех её всё более многочисленных сферах потенциально возможного приложения и развития. Естественноисторическое развитие человеческой цивилизации и культуры на современном его этапе тормозит не столько отсутствие необходимых для этого знаний, сколько непреоборимо 'репрессивный', по Маркузе, характер государственно- политических, правовых и экономических устоев, господствующих в человеческом обществе.
Как философ-гуманист Маркузе ратует за Великий Отказ от репрессивной цивилизации и её ценностей, полагая, очевидно, подобно своему рецензенту А.Юдину, 'что Великий Отказ выше политики, как всякая истинная философия. Ибо в своей сущности он обращён к свободной личности или, по крайней мере, способной осознать свои ложные потребности, привитые репрессивной цивилизацией, и тем самым сделать шаг к свободе' (250, XIX - XX).
Ложные потребности, действительно, не в состоянии гарантировать порабощённому ими человеку возможности достижения в достаточной мере прочной и воистину благостной удовлетворённости собственным образом мыслей и жизни. Интеллектуально-мировоззренческая предрасположенность Маркузе к 'нерепрессивным формам сублимации сексуальности' является если не доказательством, то, по крайней мере, интуитивным предвидением этой возможности, подкрепляемым его личностным опытом интеллектуально-духовного, космополитически зрелого приобщения к мировой культуре метафизически (психотерапевтически, экономически, эротически и во всех др. отн.) самодостаточного мышления.
Глава II
Дело мысли
'Дело метафизики есть дело мысли,
первичная и привычная работа
фундаментально-онтологического мышления'
В.Пушкин.
В настоящее время становится достаточно очевидным, что одной из основных причин затянувшегося кризиса мировой философии и науки является недопонимание её собственными представителями сущности метафизики, которая, говоря словами В.Пушкина, 'определяется в горизонте бытийно-исторического, спекулятивного мышления, приводящего к понятию духовности мира как целого' (83, 2). Последнее означает, прежде всего, что духовность мира, а вместе с тем и сама метафизика в роли философски обстоятельной культуры миропонимания не может не подразумевать необходимости целостного рассмотрения жизни и её основополагающих принципов и начал.
Сущностное ядро метафизики (как реальности, учения или умонастроения, присущего соискателям абсолютных истин и конечных целей человеческого бытия и познания) угадывается в том, что в космогенетическом отношении естественная среда обитания живых организмов едина и потому, действительно, даёт логически твёрдое основание говорить условно (метафорически) о 'духовности' Мира в целом. Космогенез неким метафизически хитроумным способом (методом) располагает истиннофилософствующих к целостному, а значит, и метафорически яркому, образному, мифотворческому осмыслению феноменов реально воспринимаемой человеком действительности. В общей связи можно сослаться, в частности на феноменологическое мифотворчество Э.Гуссерля, например, или на критико-герменевтический метод Ю.Хабермаса.
Неудовлетворённый положением дел в науке, Гуссерль находит необходимым прояснить процесс образования её основополагающих (синтетических, абстрактных) понятий. По Гуссерлю, процесс познания запускается исходными переживаниями воспринимаемых нами объектов. Однако, отдельных переживаний, разумеется, недостаточно для образования понятий, способных сколько-нибудь убедительно претендовать на роль философски (феноменологически, герменевтически, методологически, парадигматически и во вс. других отн.) основополагающих для науки вообще, в целом, как таковой. 'В этой связи, - согласно разъяснениям В. Канке, - Гуссерль возлагает все свои надежды на синтез переживаний. Именно этот синтез является первым этапом работы сознания, итогом которой станет выработка понятия. Но переживания осуществляются в сознании, а не где-то между ним и предметом познания. Предмет познания, как выражался Гуссель, берётся в скобку. Сознание перерабатывает переживания. В познавательном отношении объект познания сведён к переживаниям. Иначе говоря, имеет место феноменологическая редукция' (204, 219).
Без необходимого уточнения, к каким именно переживаниям реальной действительности сведён тот или иной, попадающий в поле зрения учёных объект познания, ничто не мешает предаться отвлечённым рассуждениям о феноменологической редукции (или, если угодно, трансдукции) идеалистического, материалистического, пробабилистического, художественно-поэтического, религиозно-теистического или любого другого толка. Проще сразу признать, что герменевтически (методологически, поссибилистически и во вс. др. отн.) продуктивные редукции (концептуальные трансдукции), осуществляемые человеческим сознанием, со временем закономерно выливаются в общенаучно целостную картину Мира, космогенетически закономерно и непрестанно требующую своего всестороннего (в том числе, разумеется, феноменологического) осмысления, уточнения, углубления, дополнения и развития. С позиций философии всеединства самоочевидным представляется вывод, что 'синтез переживаний должен быть максимально всесторонним, чем их больше и чем разнообразнее они, тем больше надежда на успех. Субъекту познания целесообразно учитывать весь свой жизненный опыт контакта с предметом познания' (204, 219). Особенно, когда речь заходит о таком 'предмете' как Мир в целом.
В случае с философией все переживания действительности идентичны, в том смысле, что все они, в конечном счёте, служат прояснению общенаучно целостного видения (понимания) происходящих во Вселенной событий. А значит, Гуссерль снова прав, утверждая, что 'синтез переживаний выступает как идентирование. Они различны, но в них представлен один и тот же объект, следовательно, происходит нанизывание одних порций идентичностей на другие' (204, 220). И здесь уж точно никак нельзя не вспомнить о диалектической методологии философско-теоретического миропонимания и познания. Диалектика как метафизически (феноменологически, поссибилистически, гносеологически и во вс. других отн.) зрелое учение о 'единстве всего' благоприятствует рождению предельно широких и потому, как правило, метафорически ярких обобщений, аллегорий, аналогий, образов, мифологем, эйдосов, понятий и прочих концептуально-теоретических (методологических, герменевтических и т.д.) идеализаций (абстракций), которые неизменно идентичны уже изначально, потому как служат прояснению одной и той же космогенетически целостной (общенаучно и общечеловечески ценностной) картины Мира. Метафизически зрелый эйдос и есть, суть, не что иное, как 'единое понятие обо всём' или, говоря проще, человеческое сознание, перманентно пребывающее в процессе своего социокультурного (конкретно-видового и личностного) роста, становления и развития. Мы говорим о Сознании, феноменологически (герменевтически, методологически) ключевым (определяющим, основополагающим) признаком которого является естественное для его непосредственных носителей стремление к целостному пониманию Мира. Только такое Сознание мы признаём научным, классическим и, безусловно, достойным философско-религиозного культа, способного выливаться в самые различные, в том числе художественно-поэтические, интуитивные, коллективистические, индивидуалистические, идеалистические, теистические, мистические и др. переживания действительности.
'На первых этапах синтеза переживаний (до тех пор, пока речь ещё не идёт о сознательно предпринимаемых попытках их предельно широкого, непосредственно философском синтеза - А.М.) идентичное может не замечаться. Но рано или поздно оно неизбежно усматривается. Этот акт Гуссерль характеризует как эйдетическую интуицию. Почему это интуиция? Латинский глагол intueri означает пристальное всматривание. Но как раз этим и занимается познающий субъект, он пристально всматривается в процесс синтеза переживаний. Кто внимательно смотрит, тот и увидет. Для Гуссерля интуиция - это не мистическое озарение, а вполне реальный, протяжённый во времени акт. Гуссель называет интуицию эйдетической также не случайно. Греческое эйдос (eidos) отличается от идеи. В отличие от идеи эйдос представляет сущность объекта не абстрактно, а конкретно, как сгусток переживаний, обладающих идентичностью' (204, 220).
В случае философией и логикой всеединства все сгустки человеческих переживаний действительности феноменологически (герменевтически, космогенетически, психофизически, нейрофизиологически, методологически, тавтологически и во вс. др. отн.) закономерно сливаются в общенаучно (концептуально) целостное или, если угодно, эйдетически (мифологически, герменевтически и во всех др. отн.) связное (ретроспективное) видение (эволюционирующего) Мира, которому в наше просвещённое время уже ничто не мешает опираться на космологически достоверную картину Вселенной. Эта картина, безусловно, вправе вполне уверенно претендовать на значение того ортодоксального эйдоса или, если угодно, эроса необходимо-всестороннее углубление и развитие которого всецело оправдывает (во вс. отн.) существование глубоко дифференцированной и в то же время концептуально (философско-мировоззренчески) единой и в этом смысле рациональной, классической или, согласно терминологии Канке, 'рафинированной' науки: метафизики, диалектики, логики, онтологии, гносеологии, феноменологии, герменевтики, физики, психологии, этики, эстетики и т.д. 'Постижение эйдосов, - заключает Канке, - позволяет вернуться к изучаемым объектам, разомкнуть те познавательные скобки, в которые они были помещены при переходе к феноменологической редукции' (204, 220).
Говоря строго, не феноменологический метод Гуссерля, а естественное для носителей метафизически (гуманистически) зрелого сознания стремление к взаимопониманию, развиваемому на основе общенаучно целостной картины Мира, обеспечивает человеческую конкретно-видовую (мировую) культуру некоторым запасом прочности перед лицом, как уже миновавших, так и будущих, ещё только предстоящих ей испытаний. Взаимопонимание как цель оправдывает не только феноменологические искания и прозрения Гуссерля, но и вообще любую философско-теоретическую рефлексию человеческого сознания, в той мере, в какой она приближает умственный мир человечества к достижению его вечнозаветной цели, освящаемой, в частности, герменевтической этикой Ю.Хабермаса.
'Важное место в построениях Хабермаса, - пишет В.Канке, - занимает концепт дискурса. Дискурс понимается как обмен хорошо обоснованными аргументами, т.е. непременно он должен иметь зрелый характер. К участнику дискурса предъявляются значительно более строгие требования, чем к участнику диалога. Дискурс - это зрелый диалог. Каждый аргумент рассматривается в качестве речевого акта, т.е. не предметного, но тем не менее практического акта. Концепт речевого акта был разработан англичанином Джоном Остином. Смысл его заключается в понимании языка не как констатирующего средства, а как прагматического действия, направленного на достижение определённой цели. В зрелом диалоге предлагаются различные варианты действий, они тщательно обсуждаются. В результате участники дискурса приходят к определённому согласию, которое, по мысли Хабермаса, как раз и поднимается над горизонтами инструментального разума. Это случается постольку, поскольку исследование поднимается на этические высоты. Хабермас, наряду с Апелем, считается создателем дискурсивной этики' (204, 224).
Не инструментальный разум, а стремление к взаимопониманию как цель объединяет представителей гуманистически (герменевтически, феноменологически) зрелой науки: онтологии, гносеологии, методологии, этики и т.д. Благодаря усилиям Э.Гуссерля, М.Хайдеггера, Г.Шпета, Дж.Остина, Ю.Хабермаса и других философов гуманистически зрелой ориентации, объединяемых единым стремлением к философски широкому взаимопониманию, 'наука не отдаляется от человека, а выступает его самым жизненным делом. Если же существо науки искажается, в частности, в результате ложно понятых процессов абстрагирования, идеализации и механизации, то развивается кризис человечества, проявлением которого стала чудовищная по своим последствиям Вторая мировая война, в которой противоборствующие стороны использовали достижения науки' (204, 220).
Не искажённое, глубинное, первозданное существо науки, духовности, ментальности предполагает бесконечное многообразие сосуществующих или сосуществовавших некогда в космогеобиогенетически едином пространстве форм жизни, каждая из которых претендует являться носителем, возможно, менее перспективной (с точки зрения возможностей своего эволюционного развития), но не менее самодостаточной культуры, чем та, представителями которой являемся мы, люди. Речь идёт о той самодостаточности, которая в свете её универсальных (метафизически весомых) критериев определяется способностью и стремлением конкретно-видовых культур жизни к самосохранению и этологически гармоничному сосуществованию. В свете философской метафизики (методологии, логики, биологии, этологии, психологии и т.д.) понятие 'мультикультурализм' означает, прежде всего, существование той естественной среды обитания организмов ('субстанциальных деятелей', по Н.О.Лосскому), которая заполняет собой не только и не столько человеческое, сколько метавидовое пространство жизни. Человеческая культура предстаёт лишь одним из звеньев космогенеза, предуготовляющего те 'общие принципы, которыми, - по убеждению В.Соловьёва, - определяются достоинство и значение наших мыслей, дел и произведений'. Причём речь идёт, конечно, не об 'отвлечённых' или 'абстрактных' принципах, но о верховных и вечных началах (законах) жизни вообще и человеческого сосуществования и познания в частности.
'От начала истории верховные принципы многократно и многообразно определялись; этих определений столько же, сколько было и есть религиозных и философских систем, и, без сомнения, каждое из них имеет своё оправдание. Было бы крайне печально, если бы всё, в чём до сих пор люди убеждались, было бы только ложью и вздором. Такой отрицательный результат прошлого хотя и не исключал бы безусловно возможность лучшего в будущем, но оставлял бы на него только плохую надежду: так как едва ли бы нашёлся где-нибудь, кроме дома умалишённых, такой человек, который взялся бы или сам найти, или у богов взять то, чего всё человечество во многие тысячелетия своего существования не было в состоянии ни само достигнуть, ни от богов получить' (93, 403).
На всём протяжении существования истиннофилософствующие не переставали оставаться в поисках реальной возможности понимать друг друга (разделять свои взгляды) всецело и безусловно. И конкретно воспринимаемая (познаваемая) людьми действительность в этом случае шла, как правило, им навстречу. Поэтому далеко не всё, в чём они убеждались, было очевидной ложью и вздором. С позиций диалектики как общенаучной методологии безусловно абсурдной выглядит лишь попытка определять верховные, т.е. уже 'по определению' определяющие начала и принципы человеческого миропонимания и мышления. Абсурдно отрицать, утверждать или определять самоочевидное. 'Метафизика' в общенаучно выверенном значении такого понятия являет то самоочевидное и самоутверждающееся, аксиоматически непреложное начало человеческого миропонимания и мышления, которое, так сказать, 'уже по определению' не может быть ложным, поскольку вообще не имеет в виду ничего определённого, кроме естественной необходимости для всего существующего (или несуществующего, но потенциально возможного) являться закономерным продуктом космогенеза (вечности).
Отрицая очевидное, всеми признанное, вы, как человек, учёный или философ, рискуете оказаться просто непонятым, а, значит, и невостребованным. Поэтому 'по большому философскому счёту', т.е. относительно тех единых (аксиоматически непреложных) начал, на которых базируется наука, Лейбниц, конечно, прав, утверждая, что 'все учения истинны в том, что они утверждают и ложны в том или тем, что отрицают или исключают'. В науке, достигшей своей метафизической (мировоззренческой, гносеологической, методологической, теологической и т.д.) зрелости, парадоксальные с точки зрения здравого смысла утверждения или открытия, провоцирующие революционные перевороты в сознании её представителей, уже невозможны. Потому и говориться, что воистину зрелая (классическая) наука (философия) - это царство разума, взаимопонимания, логики и эмпирии, а не абсурда и парадокса.
Абсурдно, вопреки духу диалектики, царящему в феноменологически (метафизически, дискурсивно, акмеонически, этически и во вс. др. отн.) зрелой науке, пытаться сколько-нибудь окончательно, раз и навсегда, установить перечень её основополагающих установок, принципов или начал (дисциплин). Едва ли такие попытки могут способствовать развитию и приумножению (росту) конкретного знания, укрепляя веру в науку и разум. Все конкретные науки философски самодостаточны и одинаково фундаментальны уже в силу своего общего предназначения. Итоги развития мировой философии убедительно подтверждают сугубо спекулятивный характер этой пранауки, доказывая необходимость для человеческого сознания высвободить себя из-под спуда её отвлечённо-теоретических (материалистических, идеалистических, идеологических и других многочисленных) понятий и установок, препятствующих ему внимать действительным (т.е. именно вечным, классическим, фундаментальным, космогенетически предопределённым) основаниям своего бытия, которые только в гуманистически зрелой культуре человеческого миропонимания и сознания достаточно очевидно обнаруживают себя естественным стремлением к взаимопониманию, органично присущем её представителям. Тем не менее и здесь, разумеется, речь идёт не столько о глубоком взаимопонимании, безусловно и уже вполне очевидно царствующем в человеческом сообществе, сколько о его дискурсивном, непрерывном, настойчивым, непреходяще актуальном и, надо полагать, не безосновательном с философско-феноменологической (этической, идеологической, идеалистической, материалистической, поссибилистической, теологической и т.д.) точки зр. поиске. В конечном счёте, речь идёт о поиске, не столько 'философии', как относительно самостоятельной дисциплины, сколько тех основ человеческого бытия, которые призваны оправдывать собой существование человеческой культуры со-знания в целом, а, значит, в частности, и тех феноменологических переживаний сознания, которыми озабочен, в том числе Э.Гуссерль.
'Для человека, - согласно основоположениям современной философской антропологии, - напоминает В.В.Шаронов, - основание бытия есть постоянный и непрерывный процесс поиска и обретения. Именно поэтому человек вынужден всей своей жизнедеятельностью создавать основу своего бытия в мире, 'пересоздавать' её и вновь утверждать.
Антропосоциогенез выбил человека из естественно-животного состояния в мире. Даже максимально используя все свои природные возможности, он не в состоянии обрести обоснованное бытие в мире вещей. Он создаёт и постоянно воссоздаёт это основание своего бытия искусственно, опираясь на могучую силу, дарованную ему антропосоциогенезом - рефлексивное сознание' (124, 61).
Рефлексивное сознание, как было замечено ещё В.Соловьёвым, - дело личного разума, но разума, непрестанно пребывающего в процессе своего конкретно-видового (философско-мировоззренческого, гуманистического, морально-этического) общечеловечески ценностного преобразования, становления и развития. Носители научно (философски, космогенетически, исторически, логически, этически и во всех др. отн.) зрелого со-знания не противопоставляют своё личностное 'Я' тому Миру, в котором оно существует. И когда мы говорим, что потенциально поле деятельности философски обстоятельной рефлексии (мысли) безгранично широко, то, конечно, имеем в виду главным образом реально доступную нашему 'Я' возможность ретроспективного видения и научного описания эволюционирующей Вселенной, в то время как используемый нами язык в соответствие с его космогенетически обусловленным предназначением оказывается, в конечном счёте, феноменологически (онтологически, логически, гносеологически, герменевтически, синергетически, этически, и во всех др. отн.) вполне естественной и неизбежной издержкой этого описания. Даже та 'игра значений', о которой говорит М.Эпштейн, в языке философски (герменевтически, феноменологически, этически и во всех др. отн.) самодостаточной мысли тоже не лишена вполне конкретной и самоочевидной в своей необходимости цели.
'Именно мысль, - замечает М.Эпштейн, - как область чистой потенциальности, постоянно 'размывает', переиначивает и умножает значения слов, вплоть до их противоположности себе, хотя эта противоположность - лишь одна из крайних точек в непрерывной игре значений' (132, 113). По-видимому, и здесь речь идёт или, по крайней мере, должна идти о непрерывной игре значений, рождаемой постепенным, но логически (и во всех др. отн.) неизбежным осознанием того факта, что в языке метафизически (феноменологически) зрелой науки все слова оказываются, в конечном счёте, закономерным продуктом космогенеза.
Недуально-диалектические (пробабилистические, метафизические, метафорические, мифологические, аллегорические, модернистические, деконструктивные и все прочие) начала общенаучно (философски) основательной мысли (методологии, логики, герменевтики и т.д.) отнюдь не сводятся к софистическим играм со смыслами, вкладываемыми в те или иные понятия языка, но в процессе этих (тоже не лишённых своих космоэкогенетически выверенных правил) 'игр', неизбежно рождают вопрос о предельно общем предназначении языка науки. Предполагая возможность не только критического переосмысления, но и концептуально-контекстуального становления (прояснения) значений и слов языка науки, философская метафизика (диалектика, логика) некоторым образом потенцирует мысль, которая сама, безо всякого принуждения, сообразуясь с конкретно переживаемой её конкретным носителем (субъектом) потребностью, должна решать, на что и куда направить свою созидательную мощь и творческую энергию.
Ни философские умозрения, ни конкретные изыскания в какой бы то ни было области научных или ненаучных исследований не в состоянии заменить собой ту естественно-нейрофизиологическую (архетипичную) основу человеческого бытия и мышления, которая непрестанно переживается нами как потребность. Не только для человека, но и любого животного основание бытия есть постоянный и непрерывный процесс поиска и обретения удовлетворённости жизнью, фатально подчинённой, надо сказать, весьма призрачной цели. Тем не менее в интересах философски целостного понимания жизни (духовности) не следует столь категорично утверждать, что антропосоциогенез выбил человека из колеи космогеобиогенеза. Космобиопсихофизически (поссибилистически) основополагающий принцип науки, знания и со-знания никогда не теряет значения вездесущего начала жизни в любой её форме. Экзистенциальная тревога рефлексивного (философского) сознания объясняется, скорее, лишь его собственными попытками воссоздать основание своего бытия 'искусственно', т.е. веками устоявшейся привычкой жить не столько 'по правде' или 'по совести', сколько 'по понятиям'.
Понятиям, конечно, принадлежит далеко не последняя роль в истории становления человеческой, конкретно-видовой культуры миропонимания и мышления. Именно концептуально-теоретическое оформление, углубление и развитие конкретно-научных понятий и знаний определило перспективы и ознаменовало саму возможность научного просвещения и прогресса. Впечатляющие достижения в области математики, физики, географии, психологии, технических и гуманитарных наук, давно уже ставших общечеловечески ценностным достоянием, во многом тем не менее остаются заслугой именно личного разума. Человечество из поколения в поколение благодарно и бережно сохраняет в своей памяти имена первопроходцев, основателей и сподвижников науки. Нельзя вместе с тем не отдать должное и тем выдающимся учителям человечества, которые шаг за шагом приближали философию к метафизически целостному (а, значит, и гуманистически ценностному) пониманию жизни и движущих ею начал. Приставка 'мета-', 'космо-', 'транс-', 'акмео-' или 'супер-' по отношению к этим началам в контексте гуманистически (исторически и этически) зрелой философии как раз и служит тем тавтологически настойчивым напоминанием о предельно общем предназначении языка, которое даёт основание (в соответствие с устоявшейся веками традицией) называть их 'духовными'.
Однако философскую озабоченность традицией вызывает, конечно, не само название, а именно выражаемое им понятие, т.е. значение, приписывающее, обычно, духовность исключительно человеческой культуре сознания. На самом деле 'духовность' в метафизически выверенном значении такого понятия отнюдь не является исключительной прерогативой человека как личности, эксклюзивно наделённой рефлексивной культурой сознания (мышления). В свете космогенетически зрелой философии 'духовность', в роли ключевого понятия науки, означает, прежде всего, доступную любому из живых организмов возможность удовлетворять свои естественные потребности. Не только человеческая духовность и рефлективность оказывается в некотором, предугаданном Протагором, смысле 'мерой всех вещей и явлений'. Речь идёт о 'мере вещей' воистину универсально-всеобщей, не только общенаучно, но и метафизически (космогенетически) значимой. Потому и говорится о духовности как естественном для живых существ стремлении к достижению удовлетворённости собственным образом миропонимания, поведения и мышления, которое оказывается, в конечном счёте, не столько личностным, сколько конкретно-видовым, космогенетически обусловленным.
Блаженное состояние глубокой удовлетворённости 'всем и вся', суть, лишь недостижимая и только в этом смысле вечная цель, способная побуждать представителей человечества жить и познавать мир. Очевидно, в непрестанном стремлении к достижению этой призрачной цели как раз и заключена та правда, которая вовлекает собой философствующих в круговороты мыслей и рассуждений. Поэтому трудно не согласиться с В.Соловьёвым, когда он признаёт, что 'определения верховных начал во всех настоящих и бывших религиозных и философских воззрениях имеют свою правду' (93, 403 - 404), но, видимо, лишь в той мере, в какой они, действительно, способны доставлять соискателям истины хоть какую-то, пусть даже зыбкую и временную, удовлетворённость собственным мышлением и его результатами. Нельзя не признать в то же время, что не только философы, поэты, музыканты или художники, но, по-видимому, все люди обречены своей общей судьбой быть вечными соискателями своей конкретно-человеческой правды и истины. Но это не значит, что именно люди как биологически конкретный вид или род являются учредителями 'института' жизни, правды и истины. С позиций метафизики подобное предубеждение представляется настолько нелепым, что едва ли даже заслуживает называться 'антропоцентристским'.
Истина способна быть всезначимой и вездесущей (абсолютной, верховной, безусловной, философской, тривиальной, фундаментальной, непреходяще актуальной) единственно в том смысле, в каком она не допускает собой ограниченности, которая в качестве таковой присуща любой конкретной потребности человека или животных. Истина в её философски возвышенном понимании - это всегда нечто большее по сравнению с тем, что является обычным предметом мимолётного чувства, увлечения, интереса и вожделения. Любые переживаемые философами потребности (в том числе эвристические и религиозные) неизбежно обрекают их оставаться существами, постоянно заблуждающимся, и по большому счёту неудовлетворёнными. По большому философскому счёту истина доступна нам лишь в том смысле, в каком она делает очевидными наши же заблуждения, которые, в соответствии со своим метафизическим статусом, обнаруживают принципиальную невозможность достижения живым организмом вечной, всецелой и совершенно безмятежной гармонии с Миром. Причём чем более 'продвинуты' в своём эволюционном развитии организмы, чем более сложными, многогранными, аристократически утончёнными становятся их отношения с Миром, тем более призрачной оказывается эта гармония, и тем больше она приобретает подобие миража и коварного заблуждения.
Однако в целом речь идёт отнюдь не о пустом и случайном, а строго необходимом (фундаментальном) заблуждении, без которого философски немыслимо существование не только жизни, веры или науки, но и самого восприятия живым организмом реальной действительности. Одним словом, если пытаться подобно И.Касавину (см. гл.XV) вкладывать в соответствующее понятие философски значительный смысл, нельзя не признать, что 'заблуждения' являются неизбежной издержкой эволюционного становления не только и, возможно, не столько человеческого сознания, сколько животного мира в целом.
Не отвлечённо-философские изыскания в области метафизики, диалектики, логики, методологии и науки вообще, но естественные для человека интуиции и потребности, как один из определяющих признаков данного вида биологической особи, подразумевают возможность его космогенетически (экзистенционально, биологически, психофизически, антропологически, социологически и т.д.) обусловленного существования в мире животных. В свете философии всеединства естественные для человека потребности неизбежно предстают продуктом пестуемой им культуры конкретно-видового, генотипически (семиотически, лингвистически, идеологически, этически, эстетически, теистически, научно-технически, гуманистически и т.д.) озабоченного сознания; 'ибо быть человеком значит: быть сказывающим, - справедливо замечает М.Хайдеггер. - Человек только потому говорит 'да' или 'нет', что он в своей сущности есть сказитель (ein Sager), единственный в своём роде (der Sager). В этом состоит его отличительная черта (Auszeichnung) и в то же время его необходимость. Она отличает его от камня, растения, животного, но и от богов. Будь у нас даже тысяча глаз и тысяча ушей, тысяча рук и множество других чувств и органов и не будь при этом наша сущность во власти языка, - сущее оставалось бы для нас закрытым: то сущее, которое мы сами есмы, и в не меньшей мере то сущее, каковым мы не являемся' (126, 161 - 162).
По существу, Хайдеггер лишь повторяет уже сказанное ранее Гегелем: 'во всё, что для человека становится чем-то внутренним, вообще представлением, во всё, что он делает своим, проник язык, а всё то, что он превращает в язык и выражает в языке, содержит в скрытом ли, спутанном или более разработанном виде, некоторую категорию; в такой мере естественно для него логическое, или, правильнее сказать, последнее есть сама присущая ему природа' (22, 82). Не следует думать, что и у Гегеля речь идёт о категории 'сущность' или 'сущее'. Ибо язык, так или иначе, проникает во всё человеческое: в разум, потребности, восприятия, интуиции, истины, заблуждения, цели, знания и т.д.; во всё, что естественно для человека, что определяет его сущность, природу, чувственность, духовность, культуру, социальность, нравственность, интуицию и т.д. Вопрос о том, на какую из перечисленных категорий (определений) человеческое мышление должно опираться в первую очередь, с точки зрения философской логики вообще не имеет реального смысла.
'Сущность' в том смысле, какой придаёт этому понятию Хайдеггер и философия вообще, не может иметь в виду ничего сколько-нибудь однозначно определённого и конкретного, символизируя лишь естественную способность человеческого мышления к отвлечённо-языковой, в том числе, понятийно-теоретической деятельности. С одной стороны, эта способность, безусловно, питает наше горделивое самомнение о себе любимых, но с другой, едва ли способна служить бесспорным свидетельством несомненного преимущества человеческой конкретно-видовой культуры со-знания над всеми другими. Единственное эволюционное преимущество человека угадывается в его способности осознать принуждающую силу естественных законов космогенеза или, если угодно, 'познания' и 'науки' в предельно расширенном значении этих понятий.
Нельзя не признать по крайней мере, что законы природы вынуждают человека считаться с ними. И в этом смысле человек, действительно, не вполне свободен и фаталистически неизбежно обречён исследовать (познавать) окружающий мир и его законы в интересах выживания и развития своей конкретно-видовой культуры. Возможно, не столько в современной философии и науке, сколько во Вселенной царствует естественный фатализм закономерно и всё более жёстко и требовательно обрекающий 'человека разумного' на личную ответственность за сохранение и выживание экосистемы, судьбу которой он, так или иначе, вынужден разделять со всеми другими видами живых существ, населяющими планету. Философски (общенаучно: космогенетически, онтологически, гносеологически, экологически, биологически, психофизически, синергетически, акмеолингвистически и во всех др. отн.) основательный фатализм выражает естественную необходимость для представителей человечества придерживаться во всех своих начинаниях уже выработанных и апробированных человечеством ориентиров и навыков познавательно-практической деятельности, т.е. вполне определённо и логически недвусмысленно подразумевает существование современной, глубоко дифференцированной науки. Не более, и не менее.
Тоже самое, впрочем, нельзя не заметить и по поводу эгоизма, а также буддизма, даосизма, эвдемонизма, гедонизма, стоицизма, минимализма, максимализма, рационализма, интуитивизма, волюнтаризма, космополитизма, мультикультурализма и других бесконечно многочисленных течений человеческой мысли, безусловно, требующих разумного, трезвого, герменевтически зрелого толкования с позиций универсального эволюционизма. Речь идёт о том категорическом императиве космогенеза (науки, закона, истины, абсолюта), который (в силу естественных и потому вполне понятных причин) в современной философии находит более основательную (во всех отн.) форму самовыражения, чем в древней.
Для того чтобы наши суждения о человеческой свободе, судьбе и культуре (языка, сознания и мышления) не теряли концептуальной, общенаучно-металогической (философско-методологической) основательности, актуальности и убедительности, не следует упускать из виду того обстоятельства, что все виды живых восприятий действительности и соответствующих им 'картин Мира' являются в конечном счёте закономерным продуктом космогенеза. Каждый из видов руководствуется в своей жизни собственной, т.е. относительно самостоятельной, относительно детерминированной и относительно развитой 'картиной Мира', которая может быть психофизически, эмпирически, логически или в каком-то ином отношении достоверной, самодостаточной, истинной или научной исключительно в смысле её способности благоприятствовать адаптации живых организмов к естественной среде своего обитания. Иначе говоря, нам снова остаётся лишь констатировать, что любое обращение к философски (общенаучно) зрелой (самодостаточной) картине мира (бытия, сознания, мышления, языка, культуры и т.д.) неизбежно оборачивается вопросом о предельно общих (фундаментальных) законах и мотивациях жизни, определяющих саму возможность её зарождения и самосохранения в условиях нашей космологически конкретной Вселенной.
В силу естественной, эволюционно (космогенетически) предзаданной логики вещей в случае с философским мышлением этой мотивацией становится органично присущая субъектам познавательной деятельности потребность единого (теоретически, логически и во всех других отношениях целостного, единодушно разделяемого умственным миром) понимания науки, знания, действительности, справедливости, истины, праведности, одним словом, всего существующего. Именно это обстоятельство мы имеем в виду, когда говорим о потребности взаимопонимания, как естественно-космогенетической, биологически-психологической, научной, рационалистической, гуманистической или этической основе человеческого мышления. Перед лицом философски взыскательной логики (метафизики, онтологии, гносеологии, феноменологии и науки вообще) все понятия языка свидетельствуют, прежде всего, о потребности взаимопонимания, объединяющей наиболее преданных своим гуманистическим утопиям (идеалам) со-творцов той грядущей (хочется надеяться) цивилизации (мировой культуры), которая (блажен, кто верует) во всём оправдает, наконец, наши романтические упования на неё. Потому и говориться, что смысловое различие между основополагающими установками и понятиями науки в свете объединяющей истинноверующих философии (идеологии или, говоря проще, совести и ментальности) неизбежно оказывается размытым, диалектическим, апофатичным, эклектичным (методологически, эвристически, герменевтически и во всех других отн.) несущественным.
В полном соответствии с основополагающими принципами и законами развития вообще и конкретно-научного миропонимания и познания в частности все философски значительные вопросы, методологии и течения человеческой мысли говорят, прежде всего, о космогенетической (пространственно-временной, квантово-гравитационной) обусловленности (целостности) всего происходящего во Вселенной. Ничто во Вселенной не может препятствовать человеческой мысли оставаться философски значительной, связной, фундаментальной, концептуально целостной. О чём и свидетельствуют перед лицом метафизики фундаментальные принципы и законы общественного развития, конкретного историзма, экономии мышления, всеединства, а также принципы и законы диалектики, логики, биологии, физики, математики и познания в целом. Все законы Вселенной одинаково фундаментальны уже по определению, в том смысле, что сама возможность их открытия и освоения человеком неизбежно имеет своим предельно общим условием космогенез (Целостность Мира).
С точки зрения философской логики нет никакой необходимости настаивать на преимуществах материалистического, идеалистического, диалектического, синергетического, космополитического, прагматического, гуманистического, экологического или какого бы то ни было иного образа мыслей, поскольку все человеческие учения и науки предполагают 'по большому счёту' одно - существование информации к размышлению, необходимо предваряющему процесс 'естественного отбора' среди органически (нейрофизиологически) целостных знаний наиболее ценностных и актуальных для решения конкретно (ситуативно) определяемых временем проблем человеческой жизни и практической деятельности. Философия всеединства логически недвусмысленно подразумевает фундаментально-всеобщую связь времён и явлений, но это не значит, что она и есть действительная причина возникновения этой космогенетически (хроногеометрически) обусловленной связи всего со всем.