Аннотация: Окончание первой книги романа "Михайловы".
-12-
Об отчаянии и надеждах
"После ожесточённых боёв наши войска оставили город Орёл". - Только восьмого октября по радио сказали о потере города.
- Весь следующий день, четвёртого, - говорила мама, - я ходила в военкомат, узнавать, что с отцом, что с Орлом. Он приехал к вечеру и сказал, что Орёл взяли немцы. Так мы встретились.
Отец недолго пробыл в городе. В семи километрах, в Ольшанце, разместили пункт развёртывания. Там собирали отступавшие части, формировали и отправляли на фронт. В Ольшанце была непролазная грязь. Мне рассказывали, отец ходил, заткнув полы своей длинной шинели спереди и сзади за ремень...
Резко похолодало.
Лето кончилось, и с ним исчезли все остатки легкомысленного оптимизма. Сарафан и туфли в эвакуации не пригодились...
Главное - больше не было своего дома. Мама поселилась у Лиды Суярко, подруги прежних лет, в семье директора одной из елецких школ. Илья Васильевич, тот давно, с сентября, был на военном положении и воспринимал неудобства привычно. Но в двадцатых числах фронт вплотную подошёл к Ливнам, это значило ещё один тревожный вопрос: что с Курском, что там с другим домом, родным? Что будет с сёстрами, с племянниками, с Лёлей?
...Прикрывали Курск остатки пробившихся из брянского котла дивизий Тринадцатой армии. Весь месяц они поддерживали у людей надежду на лучшее - немцам не хватало сил давить здесь так, как в направлении Тулы и Москвы. Но вот поползло, стало рушиться: оставили Фатеж и Льгов, в начале ноября на улицах Курска полегли, защищая его, семь сотен красноармейцев, ополченцев, бойцов истребительных батальонов.
Курск пал. Теперь - уже в опасной близости к Покровскому - фронт замер между Щиграми и городком Тим в самых верховьях речки. Неделя, ещё неделя, ещё несколько дней. Со стороны могло показаться: всё, встал наконец этот чёртов молох!
Двадцатого ноября немцы ворвались в Тим. На следующий день им отдали Щигры. Всё надвигалось по заснеженной степи как страшное половодье: становился чётче гул артиллерии, по ночам уже настоящие военные зарницы сверкали по горизонту, и над ближними сёлами днём в морозном воздухе виднелись высокие дымы.
Хлопки мин, трескотня внезапно накрывшей село винтовочной стрельбы заставили попрятаться в подполы хат. Бой шёл день - далеко, близко, не понятно. И вот оно, как сон, от которого не проснуться: по главной улице, по мосту через Тим покатили немецкие грузовики, мотоциклы, фуры. Дым от двух-трех подожжённых хат сносило к реке. Рёв чужих моторов, лающая чужая речь.
Акулина с бабушкой побросали в брезентовую сумку документы и портрет Ворошилова, висевший в доме с незапамятных времён. Обмотали тряпками, затолкали свёрток под входное крыльцо. И остались обе со страхом, со слабой надеждой, - на кого, на Господа Бога, на Красную Армию? Что не бросит же в конце концов она их, своих?..
Это будет через месяц. Дед Илья не сразу узнает, что его Покровское всё-таки у немцев.
"В октябре 1941 года город жил тревожной жизнью", - вспоминал о тех днях один из старейших нынешних жителей Ельца В. И. Кононыхин.
В 1941-м ему - тринадцать лет.
Маме - восемнадцать полных. Проводив отца в Ольшанец, к ужасу подруги Лиды, девочки, по-видимому, домашней, мама не стала сидеть без дела:
- А я пошла и записалась в истребительный батальон, - сказала она.
В истребительные батальоны, добровольные территориальные формирования, принимали тех, кого не брали на фронт. Важно было владеть оружием, уметь метать гранаты, распознавать вражеские самолёты.
Что только не делали за войну эти "истребки"! Охраняли порядок и важные объекты в городах, разбирали завалы и спасали раненых, тушили пожары, ловили "ракетчиков", сигналивших при налётах немцам, а бывало и так, что вступали в бой. Кому что выпадало... Например, в Орле истребительный батальон с июля размещался в той самой маминой 32-й железнодорожной школе. Их было двести тридцать человек, недавние школьники, учителя, коммунисты, комсомольцы и беспартийные. Винтовка и пара гранат у каждого, два ручных пулемёта с дисками, два грузовика.
Их отправили из города ещё первого октября. Больше о них ничего не знают.
Мама говорила мне об орловском коммунистическом батальоне, погибшем в октябрьском окружении Брянского фронта. Быть может, это они и были.
"Елец готовился к обороне, - свидетельствовал В. И. Кононыхин. - На запад от него, в овраге между городом и железной дорогой сооружали противотанковые заграждения, называемые эскарпами. В склоне оврага, ближнему к городу, отрыли стенку высотой примерно 1,5 метра, которую танк не может преодолеть... Работали посланцы предприятий по разнарядке".
Не только по разнарядке. "Истребки" тоже были бессменно там.
- Мы рыли противотанковые рвы за городом, - говорила мама.
Она возвращалась оттуда в таком виде:
- На мне была телогрейка, чёрная шёлковая юбка и старые, уже прохудившиеся отцовские сапоги.
Чтоб как-то сохранить их способность служить по назначению, мне дали большие галоши. Я их надевала прямо на сапоги. И вот так шлёпала по центру города, мимо знаменитой булочной, где пекли перед войной изумительные пироги, и мы с мамой их покупали. Галоши были велики. Они хлопали при каждом шаге. И обдавали мне снизу грязью юбку...
А потом она заболела на рытье траншей.
Ангина, - дырявые сапоги, холодные ливни и наступивший потом почти зимний холод сделали своё дело.
В один из кратких наездов в город её увидал такой - хрипящей, кашляющей, с блестевшими от жара глазами, - Илья Васильевич.
"Нет. Всё, Кот, как хочешь! Уезжай. Поезжай, пожалуйста, в эвакуацию. Ещё неизвестно, что будет здесь, что будет с Ельцом. Поезжай, прошу тебя! На Урал отправляют наш триста пятьдесят первый завод. Парторг завода мой друг. Поедешь с его семьёй!" - На этот раз деду изменила его выдержка.
"Из города, - рассказывал В. И. Кононыхин, - эвакуируют предприятия и учреждения. Элементный завод (тогда завод No 351) отправлен на Урал в город Верхний Уфалей. Он уже освоил выпуск батарей для войсковых радиостанций. Очень важная для армии продукция. У нас еще преобладает проводная связь, у немцев же радиостанции".
Не одними кружевами славился Елец! Завод Главаккумуляторпрома Народного комиссариата электропромышленности СССР, выпускавший анодные батареи "галетного", плоского, типа, был подлинной жемчужиной оборонного производства. Их было два в стране - в Москве и здесь. Я удивился, узнав, что завод No 351 в 1937 году планировали построить в Ельце не случайно - с учётом преобладания именно женского населения, женских рук в этом городе.
Теперь, в октябре-ноябре, предстояло вывезти по железной дороге семьдесят единиц оборудования и всех работников с семьями в Челябинскую область, в Верхний Уфалей. И там, на площадке мраморного комбината НКМП РСФСР, в кратчайшие сроки восстановить производство...
...Будь мама покрепче, она бы сопротивлялась отъезду. Отец отвёз её, больную, с жаром, к эшелону и сдал на руки семье друзей, обещавших присмотреть за ней в пути. В те времена, ещё до антибиотиков, ангину лечили, смазывая людям гланды авиационным керосином, заставляли дышать над картофельным паром, полоскать горло водой с солью или йодом. Конечно, по-хорошему говоря, рядом с Ниной должен был быть кто-то свой.
"Кот, напиши, как доберётесь! Будь осторожна". - Илья Васильевич обнял её - в который раз прощались в этом году?
Он уехал, не дожидаясь отправки поезда: торопила служба.
А через два дня ему сообщили, что эшелон с оборудованием и заводчанами из Ельца был разбомблен немцами на железнодорожной станции Ясная Поляна.
-13-
Первый раз Урал. Пачелма. Моршанск
Я помню, как мама однажды засмеялась, покачала головой, увидав старый довоенный снимок:
- Та девочка в светлом платье - Гришка, разве это я? Какая жизнь длинная штука!
Та самая девочка, не в светлом платье, а закутанная в телогрейку и одеяла, спасалась от лихорадки на дальней полке стандартного крытого товарного вагона, влекомого паровозом за полторы тысячи километров от дома, в непредставимые дали, всё открывавшиеся и открывавшиеся на востоке России.
Её буквально выкинули из теплушки взрослые: "Бегом! Бего-ом, мать твою!" - когда в Ясной Поляне на состав заходили самолёты.
Два вагона сгорели. Погибла девчонка её возраста. Её убили осколки бомбы, а взрывной волной швырнуло на раскалённую, выброшенную на землю печку-"буржуйку". Этот запах горелой человеческой плоти мама не могла забыть потом.
Дед не смог выяснить, жива ли Нина. Писать было некуда. Номерной военный завод растворился в бескрайних пространствах страны. Оставалось надеяться, что дочь сообщит свой адрес, но в конце ноября - одно к одному! - его перевели служить в военный комиссариат города Моршанска, всё так же командовать первой частью. Теперь не только мама и он не знали ничего друг о друге. Ольга Ефимовна, вырвись она из Покровского, не знала бы, где искать их. Семья разлетелась в разные стороны.
Злая зима в тот год была везде, в Саратове и в Воронеже, в Туле и на Истре, в Клину. Но и дед, и бабушка вообразить не могли, в какое дикое, занесённое снегами, продутое ледяным холодом царство попала их дочь. Чёрные под снежным небом леса, лысые, будто щёткой, вычищенные ветрами склоны гор - и утонувшие в снегу долины, где жили, передвигались, что-то делали люди. Уралу особенно досталось в ту зиму. Часто градусник в декабре показывал двадцать пять ниже нуля, в январе в конце месяца - все тридцать пять.
Цеха не были готовы. Их предстояло достраивать самим. В тайге, подходившей вплотную к посёлку, было всё - и строительный лес, и дрова.
Мама поправлялась. Надо было присоединяться к заводским и работать. Секретарь партийной организации завода, недолго думая, определил маму в комсомольские агитаторы. Всё-таки он отвечал за неё, уважал её отца. Вот и пристроил - туда, где, как разумел, не так всё было трудно и страшно.
- Я не смогла. Что бы я сказала этим женщинам и девчонкам, приходившим с мороза со своих смен? Что я знала такого, чего не понимали они? Сводки с фронта пересказывать им? - так они их и так знали. Очень чистенькое это было занятие. Я не смогла. Я попросилась в вооруженную охрану.
- Взяли?
- Взяли, Кот.
"Принята на работу вахтёром охраны завода". - Так появилась вторая запись в её трудовой книжке. Так она установила внутреннее согласие с собой, нужное ей в те дни.
- Карабин? Винтовка?
- Я не помню. Кажется, обычная винтовка. А ещё охраннику выдавали на время смены валенки, шапку, тулуп. Выглядела я по-боевому.
Своё девятнадцатилетие она встретила так.
А за день до дня её рождения, - будто подарком ей, - начала наступать сперва под Москвой, а потом шире и шире по фронту, Красная Армия.
Сообщили об этом, правда, значительно позже.
А первая новость вообще удивила!
- Уже на Урале, - вспомнила мама, - нам попалась газета, маленький листок, - "Орловская правда", отпечатанная в Ельце. Там и прочли, что город Елец освобождён войсками Красной Армии. Он за это время был оставлен и снова освобождён...
Да, газета "Орловская правда" опубликовала 17 декабря 1941 года текст прямой радиопередачи из Ельца:
"Слушай фронт! Слушай страна! Говорит Елец, город, освобожденный войсками доблестной Красной Армии от немецких оккупантов. Наш микрофон установлен на одной из центральных улиц Ельца. Отсюда, с высокого берега реки Сосны, отчетливо виден весь город. Улицы, запорошенные рыхлым декабрьским снегом, ещё несут следы разрушений, нанесенных гитлеровскими варварами. Чернеют остовы зданий. Выщерблены пулями фасады домов..."
Ельцу повезло как немногим из советских городов. Он пробыл в оккупации всего пять дней.
Сообщили разом - что освобождён, и что перед тем был отдан...
И это была её жизнь. Она охраняла площадку завода, питалась по карточкам, слушала сводки Информбюро и надеялась на перемены к лучшему. Сначала, конечно, в целом - разгромить гитлеровцев. Потом, может быть, и в своей личной жизни.
Она ещё и себя-то не нашла в этой жизни, - а её будущее уже определяли невидимые ткущиеся нити судьбы. Ангины, особенно тяжелые, не проходят бесследно. За ними потянутся болезни суставов, артриты, они усилятся ещё и голодными предстоящими маме 1943-45 годами. А ещё последствия ангин - это будущие болезни сосудов и болезни сердца, с ними ей придется плотно познакомиться потом, позже.
Но самое удивительное, по-своему заразное, но по-своему волшебное, - я не знаю, как назвать это. Так люди заболевали Севером, но Челябинская область - это совсем не Север... Болезнь огромной страною?.. Сколько бы мрачных холодных впечатлений не привезла она из Уфалея с собой в родную среднюю Россию в 1942 году, пройдёт немного времени, и её потянет обратно.
Её позовёт к себе Урал. Потом Сибирь. А потом и Дальний Восток.
Это мистика какая-то. Но так оно и будет. Собственно, я-то и появлюсь на свет там. И жить буду там.
Сорок второй, ледяной и продутый уральскими ветрами год, оказался милостив: пошли письма. Мама писала в Елец отцу и не получала ответа. Писала в Елец знакомым - чаще без отклика, но кто-то всё же черкнул пару строк: капитан Михайлов теперь в Моршанске Тамбовской области, пусть напишет туда! Мама написала - и отец ответил.
Она писала ему про холода, - он прислал красноармейский полушубок и тёплую шапку на голову. И рассказал, что Ольга Ефимовна пропала, так и не успев, видно, выехать из Покровского. Фронт быстро вышел за станцию Черемисиново. О его Лёле ничего не было слышно.
"Маму мы потеряли, - писал он. - Мне страшно представить потерять ещё и тебя". Он добавил, что, может быть, скоро уйдёт на фронт.
- Я показала письмо парторгу завода.
"Мне надо ехать к отцу", - сказала я.
"А если ты приедешь и не застанешь его? Что тогда?"
"Тогда тоже уйду на фронт".
К тому времени её просто вытурили из заводской охраны. В отделе кадров разобрались, что держат в охранниках девчонку с десятилетним образованием - таких грамотных тогда считали по пальцам, их не хватало везде. Кадровики её забрали к себе - "ответственным исполнителем по карточкам". Ну, за такую работу она не держалась. Парторг это знал.
"Поезжай", - сказал он. В феврале "в связи с выездом на постоянное место жительства к родителям" она попрощалась с заводом No 351.
Она купила на рынке в Уфалее муки. И, поделившись мукой с хозяйкой, у которой жила, попросила, чтобы та напекла ей хлеба в дорогу.
- Булки получились румяные, такие аппетитные. Без отрубей, без жмыха, без всего, что добавляли в хлеб по карточкам, - рассказала она.
Они с хозяйкой разрезали эти булки, насушили сухарей. Сухари мама разложила порциями себе на десять дней пути. И всё, в дорогу! Написав отцу, что пусть не шлёт больше писем на Урал, она - в какой уже раз! - отправилась в путь на верхней полке старого плацкартного вагона.
С мешком с сухарями и документами и со скатанным одеялом под головой, не снимая полушубка (шапку всё-таки украли в поезде), запивая кипятком день за днём свой сушёный хлеб, она почти беззаботно приближалась к неизвестному ей Моршанску.
На десятую ночь, съев последние сухари, она уснула и спала тревожно. Проснувшись, почувствовав, что поезд стоит, сонно спросила: "Где мы?"
"Пачелма", - сказали ей. - "Станция Пачелма. До Моршанска последний перегон, сто с чем-то километров. Пустяки. Спи. Утром дома будешь. Разбудим".
Она проспала до обеда. Подскочила с прыгнувшим сердцем: проспала город?!
"Спи, - успокоили её. - Пачелма".
В тот день она пила один кипяток. Старалась дремать, чтобы не думать о еде. Открывала глаза: едем, нет? "Пачелма, чтоб её. Стоим. Застряли". Опять час-другой сна. И опять: "Пачелма".
И ещё одна ночь в этой Пачелме. И утро. И день. И только тогда поезд покатил дальше под низким предснежным среднерусским небом. А скоро и мягкий снежок замельтешил за окнами.
В Моршанске на вокзале у милиционера она спросила дорогу к военкомату.
Кончался февраль. Была оттепель. Шёл и таял снег.
Повязав на голову единственное, что у неё было, летнюю газовую косынку, в овчинном тулупе, в ботинках, обходя грязь, лёд и лужи, она шла по улицам незнакомого города.
-14-
Жена и дочь капитана Михайлова
Шёл и таял снег. У кирпичной ограды городского военкомата, у ворот, стоял красноармеец с винтовкой. Он переругивался с тётками в надетых поверх ватников нарукавниках и фартуках. Тётки пришли торговать молоком. У стены - алюминиевые бидоны, тётки просились вовнутрь, во двор. Паренёк отворачивался, делал вид, что не замечает их: "Не положено".
- Я подошла и объяснила ему, что я дочь Михайлова.
Глаза парня ожили: "Правда?"
"Он здесь?" - спросила я.
"Да вот, только что прошёл во флигель! - показал он. - Идите туда. Минуту, как прошёл! Вон дежурный. Проводит вас".
Он сказал это - а у меня приросли к земле ноги. Казалось, я двинуть ими не смогу. На этих гирях-ногах я пошла к дежурному и всё рассказала ему опять.
"Пойдёмте!" - сказал тот.
Мама старалась не отставать. Ступени, коридор, дежурный открыл дверь в освещённую комнату, там был кто-то.
"Товарищ капитан!" - сказал он.
(Пусть не удивит это обращение незнающих читателей. В военной повседневности к командиру с капитанской "шпалой" и с "колёсиком-шестерёнкой" в петлицах, значком военной администрации, редко обращались "товарищ интендант третьего ранга". "Шпала" есть "шпала": первым делом военный, носящий её, - капитан. И уже второе, какой он капитан: медицинский, технический, инженерный. Собственно, на войне к тому и вернулись. С февраля 1943 года дед носил звание "капитан административной службы".)
"Товарищ капитан, к вам..."
Мама приложила палец к губам: подождите.
- Отец стоял боком ко мне. В шинели, в ушанке, он красным карандашом отмечал что-то в бумагах, перевёртывая листки: "Что у вас, давайте..."
"Давайте", - повторил, не глядя.
"Папа", - сказала я. Он поднял недоумённые глаза.
"Кот?!" - воскликнул он...
Он обнял её. Всё вернулось. Знакомо, по-родному, он пах табаком, шинельным сукном, кожей ремней.
"А мама..." - спросила она без всякой надежды.
Отец сказал: "Она два дня уже здесь".
Был серый день, порхал снег. Мама шла за отцом по двору к другому дому. Она забыла про нелепую косынку, про то, какая была чумазая после двух недель путешествия в поезде - забыла обо всём.
Илья Васильевич шагал впереди. Мама видела его затылок.
"Дочь приехала", - говорил он встречным.
"Дочь приехала". - Повёртывал голову, здоровался с кем-то в открытых дверях комнат. - "Дочь приехала".
Бабушка лежала в постели. Возле неё сидел военный, капитан, их бывший сосед по улице Салтыкова-Щедрина в Орле. Он тоже растерял всю свою семью.
- Я вошла. Мама сказала:
"Извините. Я не одета".
"Лёля! Да ты посмотри, кто это", - сказал отец.
Поняв, что это я, она разрыдалась.
А я увидела, что у неё седые виски. И тоже зарыдала.
Отец выскочил из комнаты.
А капитан из Орла встал, прошёл несколько шагов к вешалке, стоявшей в углу, обхватил её и заплакал, как маленький ребёнок...
Победы под Тихвином и Ростовом, широкое наступление, отбросившее гитлеровцев от Москвы, десанты в Феодосию и Керчь, - в тени этих больших событий зимы осталась Курско-Обоянская наступательная операция Юго-Западного фронта. Наступавшие в ноябре на Воронеж немцы, заняв Щигры и Тим, остановились в двадцати километрах к востоку, на речке Кшень. Разгром Гудериана под Тулой, возвращение Калуги, Ельца, Ливен - идущий с севера вал освобождений докатился и сюда.
Мир Великой Отечественной войны огромен - но вместе с тем и удивительно тесен. Вдоль железной дороги от станции Касторное на Черемисиново наступала 87-я стрелковая дивизия полковника Александра Ильича Родимцева. Именно здесь, в эти дни, ей присвоят наименование 13-й гвардейской и вручат гвардейское знамя, - а в следующем году она и её командир прославятся на всю страну в битве за Сталинград. По соседству, на Тим, наступала 45-я стрелковая дивизия. Погибшая в котле под Киевом, она была заново сформирована в Воронеже, участвовала там в ноябрьском параде. Далеко впереди и её ждал Сталинград, легендарные бои в цехах "Красного Октября" и слава, - а в декабре 1941-го село Покровское освобождала именно она.
Я не знаю полностью бабушкину одиссею зимы сорок первого года.
Я думаю, бабушка рассказала маме всё о том месяце "под немцами". Такое держать в себе человек не может - а с кем ещё могла бы поделиться Ольга Ефимовна! Мама берегла меня от подробностей, но я вырос и прочитал немало документов. В сводках управления НКВД по Курской области в ноябре-декабре рассказывалось об угоне людей из тимских сёл, о том, как выбрасывали на улицу грудных детей и беременных женщин, когда жгли дома, как бил ремнём немецкий офицер двухлетнего ребёнка, за то, что тот плакал. В Покровское привели двух пленных - раненых бойцов истребительного батальона, местных. Одного - председателя Покровского колхоза Алёхина - заставили копать себе могилу. Согнав жителей, на глазах у жены и детей, прошили очередью из автомата и полуживого засыпали землёй. Другого, Горлова, повесили вместе с женой.
Двадцать второго декабря красноармейцы выбили гитлеровцев из Покровского, но не смогли продвинуться дальше. Бой шёл на западной окраине. Бабушка просто собралась и пошла пешком на восток. У сестёр деда выбор был сложней: здесь был их дом. Они остались. И с Акулиной вместе - шестнадцатилетний паренёк Иван. Им предстоял ещё целый год оккупации: Покровское немцы вскоре отбили назад. Теперь уже до февраля сорок третьего года.
Правдами-неправдами пройдя, проехав две с лишним сотни километров, бабушка добралась в Елец. Кто-то сказал ей, где дед. Ещё триста километров пути: ей хватило сил добраться сюда.
В Моршанске первые дни Ольга Ефимовна не вставала с постели. Она исхудала, не могла есть, мучили сильные боли внутри. Врач сказал: это язва желудка, это стресс. Первое, что нужно, - покой. И, сказал он, найдите, купите на рынке сливочного масла! Утром натощак надо пить четверть стакана разведённого спирта. И - глотать кусок масла. Через отвращение, через "не могу", как угодно! И верить, что всё получится. Бабушка поверила. Язва зарубцевалась.
- Узкая чистая комната, - рассказывала мама о Моршанске. - Две железных кровати. Позже, в Тамбове, каждый сказал мне: они оба решили больше не обрастать барахлом...
Но это потом. Пока же не было желания ни думать, ни говорить об этом.
И флигель, и дом, в котором находился в 1942-м военный комиссариат города - всё дожило до наших дней. На стене дома мемориальная доска: отсюда 19 апреля 1942 года были отправлены в Красную Армию девушки - двести сорок одна комсомолка. Их призвали в местный дивизион ПВО, в батальон воздушного наблюдения, оповещения и связи, - учиться быть наблюдателями, прожектористками, связистками. Эту командуу формировали уже с участием деда.
Шла жестокая война, и не видно ей было конца. В апреле немцы бомбили Моршанск, напоминая о самых разных возможных вариантах судьбы впереди.
Командование района ПВО писало в Тамбовский обком партии:
"Налёт (...) на гг. Котовск, Кирсанов и Моршанск показал, что с наступлением весны боевая деятельность авиации противника будет возрастать. Возможен налёт на г. Тамбов и его окрестности с применением бомб как фугасных, так и зажигательных.
В ходе войны установлено, что там, где население обучено мерам борьбы с зажигательными авиабомбами, эффект от налётов был ничтожным..." Жителей, стариков, женщин, подростков, записывали в ячейки местной противовоздушной обороны, учили сбрасывать с крыш и тушить немецкие "зажигалки".
Комсомолка Михайлова к тому времени не была без дела. "По возвращении из эвакуации работала зам. начальника базы КЭО Брянского фронта в г. Моршанске", - написала мама строчку в своей биографии.
Не без гордости она вспоминала эти восемь-девять месяцев. КЭО - квартирно-эксплуатационные отделы фронтов - занимались всем, что касалось тылового размещения войск, складов, ремонтных мастерских, санитарных служб. Тамбовская область становилась одной из главных госпитальных баз страны. Моршанск, тыловая база фронта, принял и разместил три десятка госпиталей Наркомата Обороны и Наркомздрава. Им нужно было всё - от помещений, медицинского инвентаря, керосина и дров до посуды, постельного белья, пижам, халатов.
Снова созданный зимой Брянский фронт заново комплектовал свои штаты. Как попала мама туда? Видно, помогло то, что семья жила при военкомате, мама просто оказалась под рукой, когда создавали городскую базу КЭО. Дочь военного, комсомолка, грамотная, - и тем более, на должность эту можно было взять человека гражданского.
Вот: она опять занималась на войне делом.
А война подходила к своему пику. Битва за Воронеж, прорыв немцев к междуречью Волги и Дона, страшные потери территорий на юге, летний приказ "Ни шагу назад", чувство, что всё повисло на волоске. Лето сорок второго, жуткое и неповторимое, - писал потом маме старший лейтенант Борис Одинцов. "Удержались ли наши там, на Среднем Дону? / Этот месяц был страшен, было всё на кону", - оставил память о том времени Твардовский в своём "Я убит подо Ржевом".
Я узнал, впитал это настроение через книги: жизнь или смерть, всё или ничего, - здесь, сейчас, в эти страшные для всех и страны дни. Фраза из романа Юрия Бондарева: "Я всё же вступал в неё (в партию) не в самый счастливый момент. А в сорок втором", - стала для меня знаком, жестом особой силы и особого достоинства в людях той поры, метафорой того, почему выстояли и победили. И как же всё-таки я был удивлён и приподнят одной лишь строчкой в дедовской анкете, прочтённой гораздо, гораздо позднее: "Член ВКП(б) с 1942 г., п.б. No 4520163".
А потом был Сталинград, а потом был сорок третий.
С февраля 1943-го дед больше не интендант. Он капитан административной службы, а с пятого апреля - майор. А ещё в конце ноября его перевели из Моршанска в Тамбов, опять начальником 1-й части городского военкомата.
Елец, Орёл, Моршанск, теперь был снова областной центр... В этой должности, с которой справился бы не каждый, Илья Васильевич был, что называется, на месте: привыкший к тому, что "завёртывают" его рапорты с просьбой пустить на фронт, спокойный, собранный, умевший руководить и подчиняться, уверенный в том, что всё получится, не боявшийся большого и тяжёлого труда. Первая часть, самый большой из пяти отделов в советских комиссариатах, занималась в войну ещё и учётом потерь, учётом выписывавшихся из госпиталей, контролем пересыльных пунктов, борьбой с дезертирами и уклонявшимися от призыва.
Вот такого офицера получил под команду себе городской военный комиссар Тамбова майор административной службы Александр Емельянович Громаков, человек, который тоже не пропал в дымке времени - благодаря хотя бы одному документу, сохранившемуся в областном архиве.
В феврале 1942 года он писал в обком ВКП(б):
"Телеграммой Финансового управления (...) запрещена выплата авансов семьям военнослужащих начсостава, которые не имеют аттестатов и не имеют связи с мужьями, находящимися в действующей Красной Армии.
Их положение очень тяжелое, т.к. у большинства из них есть дети, нет обуви, одежды и др. для дальнейшего существования (...) Им не на что содержать квартиру и покупать хотя бы хлеб (...) Всё, что было можно принять с моей стороны для оказания им помощи, мною (...) принято.
Я прошу Вас поставить перед Военным советом округа этот вопрос в такой плоскости, что отказ выплаты аванса может повлечь за собой серьёзные последствия, и нам не простят наши товарищи, находящиеся на фронте, за такое отношение к их семьям..."
Речь шла, ни много ни мало, почти о трёх тысячах семей командиров. Их судьба была тоже в ведении военкоматов: авансы они получали здесь.
Майор Громаков, к своей чести, принимал близко к сердцу людские беды. До войны, до призыва в армию в 1939-м, он руководил педагогическим техникумом и был даже завотделом народного образования в области. Как сработались они с дедом? Сблизились по-человечески, смогли понять друг друга? Хочется верить, что да. Но это из тех вопросов, задать которые я не успел...
Дед приехал в Тамбов с семьёй. Работа в службе тыла Брянского фронта закончилась для Нины автоматически: встала, - и марш вслед за отцом! Сорок первый год разметал семью так, что дед и думать не мог теперь отпустить их с бабушкой далеко от себя. Тамбов? Что запомнила мама? На той улице, где их поселили, временами на крыльцо дома выходил комиссованный после госпиталя контуженный лейтенант и, размахивая кулаком, во весь голос орал команды для стрельбы своей батарее. Мама слышала его по утрам по дороге в райком партии, где стучала на машинке в качестве технического секретаря. Тамбов скользнул в её жизни, оставив ей этого лейтенанта, ночи без бомбёжек и боязни, да ещё одно странное внезапно нахлынувшее чувство.
Кажется, зимой она печатала распоряжения, связанные с открытием в транспортном техникуме учебных курсов по подготовке к поступлению в какой-то московский вуз. Вздохнула: "Везёт же людям, учатся!" "А что мешает пойти, к примеру, тебе?" - заметил кто-то из тёток-машинисток. Мама только рукой махнула, уходя домой. Полгода курсы. Железнодорожный институт. Смеётесь!..
- Но, Гришка, как я вдруг позавидовала! Кто-то пойдёт и сядет завтра за парты в чистых комнатах и будет учиться. Я забыла среди этого горя, грязи, крови, что есть другая жизнь, - и как же меня потянуло туда! Я ходила сама не своя, а дома и на работе мне говорили: чего ты думаешь! Иди, запишись, - что потеряешь-то? Как же я боялась! Физика, химия, геометрия, алгебра - я всё насовсем забыла...
Пятого августа 1943 года майор административной службы Илья Васильевич Михайлов услыхал вместе со всеми по радио эту оперативную сводку Главного командования:
"Пятого августа наши войска после ожесточённых уличных боёв овладели городом и железнодорожным узлом Орёл...
Того же пятого августа наши наступающие войска после упорных боёв овладели городом Белгород".
А незадолго до полуночи Левитан прочитал приказ Верховного Главнокомандующего:
"Сегодня, пятого августа, в 24 часа столица нашей Родины Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орёл и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из 120 орудий. Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу нашей Родины! Смерть немецким оккупантам!".
Его с особым волнением слушали в военной, ещё соблюдавшей режим светомаскировки тёмной вечерней Москве - потому что ровно через тридцать секунд, как смолк голос, осветилось небо: над городом разнёсся, усиленный динамиками всех репродукторов, первый залп салюта. И ещё. И ещё. Плакали женщины, плакали многие. Плакал дежуривший на своём противовоздушном посту на крыше жилого дома пожилой поэт, написавший буквально следом:
Чем я вознесён сегодня
До седьмых небес,
Точно вновь из преисподней
Я на крышу влез?
Я спущусь в подвал к жилицам,
Объявлю отбой,
Проведу рукой по лицам,
Пьяный и слепой.
Я скажу: долой суровость!
Белую на стол!
Сногсшибательная новость:
Возвращён Орёл.
Я великолепно помню
День, когда он сдан.
Было жарко, словно в домне,
И с утра туман.
И с утра пошло катиться,
Побежало вширь:
Отдан город, город-птица,
Город-богатырь.
Но тревога миновала.
Он освобождён.
Поднимайтесь из подвала,
Выходите вон.
Слава павшим. Слава строем
Проходящим вслед.
Слава вечная героям
И творцам побед...
Это потом москвичи станут собираться ближе к ночи на центральных улицах, площадях и мостах и смотреть салюты оттуда. А в тот первый раз Нина Михайлова видела вспыхивавшее грохотавшее небо из окна студенческого общежития в Марьиной Роще. Сдав вступительные экзамены, она была зачислена на первый курс Московского института инженеров железнодорожного транспорта, МИИТа, на факультет "Эксплуатация железных дорог".
Ну а в город первого салюта, в Орёл, из семьи никто не вернулся. "Даже как-то и мысли не было", - сказала мама. И лишь вспоминала, как положила ключ от их дома на крыльце под половичок в ту ночь, полную лунно-мелового света и множества неожиданностей впереди. Странно, но о доме вспомнил и написал мне ("Уважаемый Григорий Геннадьевич, здравствуй. Получил от тебя огорчительное письмо...") в 1991 году Иван Фёдорович Ляпоров, тот самый Ваня, мамин двоюродный брат, живший с ними в Орле перед войной.
Он кратко сказал о себе, что женился после войны в Москве, где работал, демобилизовавшись из армии. А потом в МГБ "предложили переехать в Саратов, так как проживал на оккупированной немцами территории". С тех пор в Саратове. Здоровье сейчас неважнецкое, - признался он, - после инфаркта десять лет как на пенсии. Давление давит на уровне 200 на 100, в зимнее время чувствует себя плохо. Сорок лет прожили они с женой. Две дочки у них, у старшей двое малышей-пацанов. А младшая, Елена, врач, работает и живёт в Орле.
И добавил Иван Фёдорович:
"Я прошлой осенью был у неё в гостях. Посмотрел Орёл и узнал только два места. Здание техникума, где учился, и рынок.
Но, по-моему, остался наш дом, в котором мы жили до войны.
Но он стоит на задворках, и я что-то не решился пройти и посмотреть его внутри..."