Аннотация: Школьная история о взаимоотношениях классного руководителя со своими учениками в 1983-1984 гг. н. э.
Маша из Кунцева
Федотыч
Я всё смогу, я клятвы не нарушу,
Своим дыханьем Землю обогрею,
Ты только прикажи — и я не струшу,
Товарищ Время, товарищ Время.
Большой детский хор Центрального телевидения и Всесоюзного радио СССР
Вначале было слово. Чтобы рассказать о вселенной, недостаточно таблицы Менделеева, нужны слова. Слово было у Бога, потому что мы нуждаемся в его всемогуществе, когда не можем объяснить, из чего взялась вселенная, почему она начала расширяться, в чём смысл существования звёзд и что происходит после смерти.
Первые звёзды состояли из водорода и гелия, они горели, образуя внутри прочие вещества. Догорая, взрывались, выплёскивая новые вещества по вселенной. Второе поколение звёзд, имевшее в своём составе тяжёлые вещества, начало вертеть вокруг себя планеты, а сами звёзды закручивались вокруг чёрных дыр, образуя галактики. Вселенная расширяется, галактики разбегаются. Планеты остывают.
На планете Земля, вращающейся вокруг Солнца, после остывания её поверхности, химические реакции привели к тому, что из неорганических веществ начали образовываться вещества органические. На тонкой базальтовой корочке поверх вездесущей лавы после разбегания материков, прежде чем они воссоединятся, лава остынет, атмосфера улетит, а солнце, сгорая, испепелит планету, возникла плоть. Плоть сразу разделилась на жертв и на хищников. На растения и на животных. Плоть раздробила величавые миллиарды лет на суетные столетия, сутки, часы, минуты и даже секунды. Когда из одного из многочисленных видов животных возник человек, возникла предпосылка к рождению сына Бога. Кто ещё спас бы нас перед лицом громадной вселенной на фоне неизвестности после смерти?
Один из видов человека, выйдя из Африки, пришёл в Евразию, вытеснил другой человеческий вид и чрезвычайно развился. У него была речь, состоявшая из слов, и были орудия и было оружие. Из Индии вышли племена и расселились по Европе, обособляясь друг от друга и забывая, что брудер, фрателло, фрэр и бразер — это брат, а швестер, сорелла, сёр и систер — это сестра.
Каждое человеческое общество делилось на угнетателей и угнетаемых. Вначале господа угнетали рабов, затем феодалы угнетали крепостных, затем капиталисты эксплуатировали пролетариат.
Через 1917 лет после рождества Иисуса Христа восточнославянское государство начало строить коммунизм. Эксплуатация была отменена, частная собственность была отменена, власть перешла к рабочим и крестьянам. Серп и молот стали государственным гербом СССР.
Коммунистическая партия послала русского человека Иванова из Калуги на Западную Украину. Будучи вторым секретарём горкома, Иванов женился на обрусевшей польке, работавшей на заводе. Когда ей настало время родить, началась Великая Отечественная война 1941-1945 годов, и Иванов отправился на фронт защищать коммунизм от фашистского нападения. Иванова поехала в тыл поездом и между немецкими авианалётами родила сына Евгения. После победы её муж не вернулся, потому что завёл себе другую семью. Он прислал только письмо, в котором просил прощения и просил начать всё заново, и просил позволить ему вернуться. Иванова прочла письмо детям и сказала: «Что будем делать?» «Нет, не хотим его», ответили дети. Так Евгений Иванов и не видел никогда своего отца и не хотел ничего узнавать о нём, и решил, что своей будущей жене ни за что не изменит.
В харьковском институте Евгений женился на Татьяне из Восточной Украины, чьи родители, хотя и были русские, записались украинцами по тогдашней местной моде. «Таничка», говорил ей её отец-токарь, выпив после смены, «у нас в роду никто не запятнан эксплуатацией.»
Александр Евгеньевич Иванов родился в Харькове, а через год студенты Ивановы, защитив диплом, поехали по распределению в русский Тамбов работать инженерами в проектный институт химической промышленности. Евгений Иванов до своей преклонной смерти оставался верен жене, а с сыном отношения не сложились.
В первый год Десятой пятилетки Саша Иванов пошёл в первый класс. Школа ему очень понравилась. На боку у неё была мозаика с красивыми строителями коммунизма, поверх которых летел стройный космонавт с красным флажком на плече. Саша познавал мир равноправия и свободы, принимал подарки от девочек на двадцать третье февраля и дарил им подарки на восьмое марта, участвовал в субботнике каждое двадцать второе апреля, ходил с родителями на демонстрацию каждое первое мая, с удовольствием ел пельмени на застолье каждое седьмое ноября.
Однажды на зимних каникулах Саша, скатившись с горки и взглянув на весёлую румяную толпу, вдруг подумал, что он не такой: «Я не хочу быть равным, я хочу быть рабом.» Вселенная от неожиданности даже притормозила на миг своё расширение.
Это открытие в самом себе наложило на Сашу отпечаток тайны. Невозможно было представить, чтобы он признался свободным и радостным согражданам в своём предательстве дела Ленина. Саша молчал, бродил по улицам один и мечтал о далёком мире, где ещё осталась эксплуатация труда капиталом. Саше хотелось, чтобы сильный и неприступный угнетатель отыскал его и поработил. Саша жил в мечтах, рисуя себе сцены собственного счастливого рабства, таясь от товарищей, родителей и учителей.
Попытка открыться, объяснить свои взгляды одноклассникам привела к травле. Свободные мальчики с воодушевлением колотили Сашу на переменах, приставали к нему, засовывали его портфель в мусорную урну, дразнили его «жертвой вселенной». Саша запустил учёбу, стал получать двойки. От гонений он плакал, осознавая с ужасом всю сладость своих страданий. «Хватит жаловаться, больше не подходи ко мне с жалобами на ребят, веди себя по-пацански, запишись на бокс», говорил отец. Мать перевела Сашу в другую школу, без мозаик и роскошного сталинского сада, и в новой школе Саша постарался вести себя неприметно и не выделяться в классе ничем. Он был постоянно настороже с мальчиками и хранил свою рабскую тайну, вокруг которой, как вокруг чёрной дыры, закручивались его желания. Тем не менее, его несомненные знания сделали его отличником.
Учителя заметили молчаливого мальчика с внимательными голубыми глазами, который всегда всё знал, но никогда не поднимал руку, чтобы вызваться и ответить урок. Было нечто неестественное в готовности Саши изучить и исполнить школьные правила во всей полноте, но не принять за это славу и не насладиться почётом от своей фотографии на доске почёта. Как будто он не удовлетворялся окружающим, не ограничивал себя атмосферой Земли, но по-циолковски глядел далее родного Млечного пути, растекаясь мыслью между галактик.
На летних каникулах Ивановы отправляли своих детей, старшего Сашу и младшую Любу, на Азовское море, где родилась Татьяна. Дедушка-токарь уже был на заслуженном отдыхе и разводил виноград в своём саду. Постоянная солнечная жаркая погода, море и яркое растительное буйство природы очень нравились Саше. По сути, весь учебный год проходил для него в терпеливом ожидании волшебной перемены декораций. Вся жизнь мальчика приобрела двусоставный характер, поскольку он эмпирически убедился в возможности существования альтернативы для любой бытовой ситуации, в которой оказывался, и он только тем и занят был, что уверенно искал новый мир среди миров.
- А — что это мы всё время уезжаем с моря до сентября? - говорила Татьяна мужу, - Давай отпуск на неделю позже возьмём хотя бы, виноград застанем. Ничего страшного не случится, если наши школьники неделю занятий пропустят.
- Бархатный сезон, как у буржуев? - усмехнулся Евгений. Но посмотрел влюблённо на Татьяну и добавил, - Но ты — на пару дней позже можно попробовать нам, что ж.
Саша очень сильно загорел за лето. Когда он сентябрьским утром появился в своём классе «д», теперь уже восьмом, Свиридов присвистнул и сказал, заправляя выбившиеся концы красного галстука под лацканы:
- Ну ты и негр!
А Баландин процитировал из нового учебного материала, пропущенного Ивановым:
- Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах! - он молодцевато ударил пингвина на первом слоге, после чего обернулся к Саше и выпалил новость, - А у нас новый классный руководитель… Федотыч.
Зазвенел звонок, Саша вместе с остальными тридцатью одноклассниками вошёл в кабинет истории и сел рядом с отглаженным комсомольцем Воропаевым. Открылась дверь, на пороге появился историк Владимир Федотович Семчуков. Все встали.
Владимир Федотович размашистой походкой миновал все три ученических ряда, остановился у своего стола.
- Здравствуйте, садитесь! - сказал он, прямо глядя перед собой.
Он был как будто почти одного возраста с остальными учителями, ровесниками сашиных родителей, но его уверенность и деятельность делали его старше, отчего и школьное прозвище старило его, как если бы дети, упоминая между собою Федотыча, говорили о крепком старике. Саша удивился, что в этом году между историком и классом возникла какая-то связь. Одноклассники то и дело выражали понимающую улыбку, а Федотыч словно светился изнутри радостью, которую не то чтобы строго гасил, но как бы растворял её в своих жестах и речах.
- Иванов, - прервал, наконец, Федотыч свои вступления. - Расскажи нам, где ты был всё это время!
Саша встал. Понимающие улыбки потянулись к нему и к Федотычу, как если бы дети желали свести их.
- На побережьи, - перебрав в уме все возможные варианты, ответил Саша.
Он угадал. Класс засмеялся, Федотыч улыбнулся.
- Садись. Сегодняшний урок будет про причины Пугачёвского восстания. Какой общественный строй был в России в 18 веке, кто скажет?
- Царизм!
- Эксплуатация!
- Монархия!
Федотыч засветился и нежно, но решительно отбивался от детей:
- Это форма правления… Это определение характера общественных отношений… Это та же форма правления правящего класса. Но строй-то каков был?
Класс выдохся и молчал.
- Феодализм, - сказал тогда негромко и не без боязни Саша.
Федотыч хладнокровно повторил:
- Феодализм с элементами капитализма. Человечество в истории прошло через общину, рабовладение, феодализм, капитализм. У нас теперь развитой социализм как вторая ступень высшей формации — коммунизма. Напомните мне, на следующем уроке мы с вами быстро вспомним основные признаки рабства, и так последовательно поурочно пройдём все формации и различия между ними. Это в жизни пригодится. Так вот, что сделал Пугачёв?..
При звуке «у нас» у школьников сладко двинулось в сердцах, сердца соединились и вспыхнули ярким пионерским костром. А Саша затрепетал в ожидании признаков рабства.
На перемене почти вся школа высыпала во двор. Было тепло и солнечно. Синие мальчики и коричневые девочки, с красными шейками, устроили звонкий галдёж. Саша облокотился на перила на крыльце, разглядывая красивые одноэтажные домики по другую сторону улицы Социалистической. Перила приятно пахли свежей масляной краской.
«Какое совпадение», думал Саша, «у моего дедушки и у учителя истории одно и то же отчество. Только дед называет себя на южнорусский манер «Федотьевич». Это значит, что их отцов звали Федот. Редкое имя теперь. Из греческого… А как перевести?.. Ну-ка, Ульянов-гимназист, из греческого пять, - что значит «феодотос»?.. «Данный Богом». Дано: Федотыч. Найти: Бог. Решение?..»
Домики соединялись дощатым, разного в каждом дворе цвета, забором, который тянулся вдоль улицы. Над забором в раскидистых яблонях сверкали красные и жёлтые яблоки. На той стороне улицы, где находилась школа, дома были в пять этажей.
- Чё у нас щас, Иванов? - Баландин стоял под крыльцом и заглядывал Саше в лицо.
«Как ему не страшно задавать такие вопросы», подумал Саша, «Что у нас сейчас? Десятая пятилетка. Двадцатый век. Голоцен. Пятый миллиард от сотворения Солнца и Земли. Четырнадцатый миллиард от сотворения вселенной. Пять миллиардов лет до того, как погаснет Солнце. Десять триллионов лет до того, как погаснут все звёзды.»
- Руссиш.
- Погнали в буфет? - Баландин в два прыжка очутился рядом с Сашей.
Они метнулись в дверь, через пустой холл вбежали в столовую, отсчитывая секунды, отчаянно боясь услышать звонок, свернули к стойке буфета, постояли в очереди, купили две ромовые бабы, которые показались им неимоверно сладкими перед лицом опасности опоздать, и, отряхивая крошки с губ, успели вбежать в класс к началу урока русского языка.
Саша глубоко дышал, сидя у окна за предпоследней партой рядом с Фоминой. Белый недавно покрашенный подоконник навевал уютный запах чистоты и свежести. За окном с высоты третьего этажа открывался во всю длину зелёный стадион, а за ним ровно стояли старые пятиэтажки, окружённые высокими деревьями, а ещё дальше возвышались новые девятиэтажные дома. Белые облака по-кошачьи нежились на синем небе. Что находилось выше атмосферы, разглядеть не удавалось, за исключением солнца.
Саша вспомнил, что для запоминания трёх исключений на суффикс -ян учительница по русскому языку в прошлом учебном году предложила школьникам представить окно: стеклянный, оловянный, деревянный. Саша присмотрелся к никелированной оконной ручке и решил, что вряд ли она была из олова и вряд ли её можно было бы расплавить на костре, как он расплавил однажды в консервной банке оловянного солдатика. Но со стеклом и деревом всё оставалось по-честному.
Учительница, говорившая и ходившая вдоль доски, носила очки в золотой оправе. От этих золотых чёрточек было не укрыться, отвечая на вопрос. Вся речь — и Саши, и учительницы, - при произнесении мгновенно подчёркивалась этими чертами, выделяя подлежащее и сказуемое, определение и дополнение, а также обороты. Саша даже подумал, что другие учителя объясняют свои науки посредством слов, а учительница русского объясняет посредством слов сами слова. Её все любили в школе.
Татьяна Игоревна Васильева закрыла журнал 8-го «д» и пошла с ним в учительскую.
- Владимир Федотович, - зайдя и остановясь перед столом, где сидел историк, сказала она, - Вы просили журнал, и я Вам его принесла.
- Благодарствую, Татьяна Игоревна.
Владимир Федотович быстро начал заполнять журнал, чтобы успеть передать его на следующий урок. «Это же физкультура сейчас будет у детей?», думал он, «Александра Николаевича нельзя будет подвести. Вот, дети появились, а с ними заботы. Не успеваю. Неопытный. Надо самоорганизоваться. Как нам реорганизовать Рабкрин...» Он споро переписывал фамилии и имена, и ему казалось, что он художник и по-пушкински пером он набрасывает детские профили, и детям было тесно в рамках, они так и норовили выпрыгнуть и разбежаться по спортзалу.
В учительской разговаривали. Другая учительница по русскому языку, блондинка Ольга Викторовна Домодедова, громко нахваливала новый многосерийный телефильм.
- Я как прочла в программе, что «Россия молодая», так подумала, ну это опять про колхозы, про трактора. Включила: всё достойно, реформы Петра Великого, кофе. Татьяна Игоревна, Вы пьёте кофе?
- Да. Давеча в нашем гастрономе кофейный напиток купила-таки, он ничего так, вкусный.
Учительница по биологии заметила, что кофейный напиток сделан из цикория, и потому там отсутствует кофеин.
- Ну, я уж вас угощу как-нибудь настоящим кофе, - сказала Ольга Викторовна. Она повела шеей в сторону историка и приступила к главному вопросу, - Когда же у наших детей будет нормальный гардероб?
- Что ж он, Ольга Викторовна, ненормальный, что ли? Нормальный, говорит, гардероб, - откликнулась вторая учительница по немецкому языку.
- Небезопасный, - волнуясь, проговорила Татьяна Игоревна.
Глаза у Ольги Викторовны довольно заискрились.
- Всем известно, что гардероб стал местом проведения школьных драк, - сказала она, разворачиваясь к столу, за которым Владимир Федотович быстро писал в журнале. - Педагогический коллектив вправе ставить вопрос перед партийной организацией школы о надлежащей организации учебного процесса.
В учительской стало тихо. Владимир Федотович поднял глаза и удивился, что все учителя глядят на него.
- Что у нас тут за немая сцена, дорогие товарищи! - на пороге появилась завуч. - Я услышала только последний тезис собрания и должна сказать, что Вы, Ольга Викторовна, вполне вправе ставить вопрос перед парткомом. Тем более что и в обкоме товарищ Заимский вопросы ставит, и это его право как завотдела. Секретарь ему так и разъяснил его права. И поправил товарища Заимского. Партия и права охраняет у советского народа, и обязанности. А наша обязанность, товарищи учителя, со времён Ильича не изменилась: учить подрастающее поколение коммунизму. Так что попрошу никого не опаздывать на урок.
При фамилии Заимского Ольга Викторовна сильно покраснела, как если бы завуч вдруг открыла её тайну. Поджав губы, Ольга Викторовна вышла в коридор. Разошлись и остальные.
- Благодарствую, Руфь Алексеевна, - сказал в опустевшей учительской Владимир Федотович серьёзно.
- Так, с интригами против партии разобрались. Знал бы ты, Владимир Федотович, чего мне стоило найти её покровителя. Сейчас только из роно, время драгоценное трачу на расследование. Однако вопрос требует решения. Раздевалку нам из подвала надо выводить.
- Времянку построить у столовой можно. Трудовик возглавит, лес я обеспечу.
- Как крайний вариант. Положение сложное у нас, средства не выделят ни в этом году, никогда. Там у них меньшевики всю власть взяли, я под прицелом всё время, сам знаешь. Саботируют нам социализм, а на расстрел большевиков выставляют, - завуч устало усмехнулась. - Проведём-ка партком сегодня у директора после уроков.
Владимир Федотович с журналом подмышкой стремительно сбежал по лестнице, поглядел в наручные часы и быстрыми шагами вошёл в спортзал.
На деревянном ярко выкрашенном полу солнечные квадраты нарушали разметку из хитроумных толстых линий, кругов и полуокружностей, толклись по ногам подростков, осыпая их тысячами искр. Переодетые в спортивную форму, мальчики стучали мячом и молодцевато бегали по залу. Других физрук нарядил вытащить и уложить маты. Девочки стояли возле шведской стенки.
Навстречу Владимиру Федотовичу шёл смуглый Иванов в голубых трусах, уцепившись за ручку огромного мата. Историк посторонился.
- Здравствуйте, Владимир Федотович! - радостно крикнули мальчики с матом.
Владимир Федотович помахал рукой и улыбнулся, потом постоял с низкорослым полноватым физруком, пока не зазвенел звонок.
- На урок становись! - возгласил Александр Николаевич.
8-ой «д» выстроился вдоль белой черты.
- Сейчас разминка у нас будет, потом эстафета и поиграем. Предупреждаю: канат для лазания не трогать! Он в ремонте сейчас. Не прикасаться к нему… кого увижу, кто нарушает, выгоню из зала. Все классы сегодня с утра предупреждаю. Напра-во! Побежали вокруг зала.
Школьники невольно повернули головы во время речи физрука: белоснежный канат свисал, как обычно, у окна, закреплённый на железное кольцо и подвешенный к потолку.
- Какой ещё ремонт, - негромко сказал Кириллов. - Пиздит Карлсон.
Воропаев укоризненно посмотрел на него.
Саша подумал, что во время бега уж рассмотрит поближе, в чём заключается таинственный ремонт.
Подростки бежали гуськом по гулкому залу. Саша радовался, что в этом году перешёл из касты спортивных костюмов в касту спортивных трусов. Летом в приморском городе он случайно увидел в магазине спорттоваров роскошные светло-синие трусы из переливающейся ткани, с белыми разрезными лампасами, и упросил родителей их купить. Мальчики с недавних пор были озабочены внезапным увеличением некоторых из своих физических членов, и потому скрывали его кто как мог. Хлопковый спортивный костюм был слишком тонким, поэтому большинство перешло на шерстяные. Трусы же для этой цели тоже требовались не хлопковые, которые чересчур обтягивали тело. Всю весну Саша бегал по магазинам сам и с мамой, но так и не подобрал ничего подходящего. Перепробовал всё. Шерстяной костюм после первой стирки почему-то ужасно сел, стал в обтяжку, как у девчонок, и стало ещё хуже, чем с хлопковым. Саша пытался его растянуть обратно, запихивая в штанины стопки толстых книг из книжного шкафа, но с шерстью это так не действовало. Теперь же проблема была решена окончательно и бесповоротно, тем более что в азовских спорттоварах не оказалось сашиного размера, и потому трусы на размер больше с лихвой покрывали все мальчишеские переживания периода созревания.
Кириллов, бежавший впереди Саши, увидел, что Александр Николаевич отвернулся. Пробегая мимо каната, Кириллов молниеносно схватил конец повыше узла и пару прыжков пронёс с собой, после чего подбросил конец вверх и отпустил, продолжая бежать как ни в чём не бывало. Канат красиво взметнулся, расписывая в воздухе петли и наконец стремительно полетел обратно. Саша инстинктивно прикрыл лицо локтем, и канат, скользнув по его руке, закачался.
- Иванов! - крикнул Александр Николаевич. - Я же сказал, не трогать канат!
Он подбежал к Саше и схватил его за шиворот, останавливая и вытягивая из строя.
- Вон из зала!
Саша собрался сказать, что это не он, но вдруг заметил с ужасом, что весь класс замедлил бег и все мальчики и все девочки, а также освобождённые на скамейке в углу рассматривают его в упор со всех сторон.
«Господи, у меня, наверное, слишком уж голые ноги! Почему они смотрят? Из-за трусов? Неужели трусы так и не прикрыли мне... это самое?.. Нет, зря я на трусы перешёл. Нафиг, нафиг. Лучше опять в штанах.» Всё вдруг обнажилось в мире. Саша покраснел и медленно, чтобы трусы не развевались, пошёл к двери. Физрук приблизился и сильно толкнул его, продолжая кричать. На лице у него были багровые прожилки, так что Саша своей краснотой не смог бы его затмить, пожалуй.
Толчок Александра Николаевича будто запустил в Саше какой-то космический процесс. Саша ощутил себя горькой звездой, вокруг которой вращался класс. «Почему они всё бегут? Ведь произошёл случай! Или это законы вселенной, которые нельзя нарушить? Нельзя остановить вращение небесных тел.» Саша поднял глаза: потолок словно стал прозрачным и над ним последовательно открылись Солнце с Луной, затем Марс с Юпитером и Нептуном, затем и весь Млечный путь, за которым разбегались другие галактики. «Меня голого выталкивают так же, как и другие голые галактики, и сила выталкивания неизменна во всей вселенной!» Саша внезапно ощутил силу вселенной у себя в паху, куда она добралась через раскрытый потолок, напрягая его, притягая и увлекая сладостной сопричастностью со всеми небесными телами, терпящими подчинение. Саша подпрыгнул и, боясь разоблачения своей жертвенной тайны, выбежал из зала.
Он быстро переоделся, повязал красный галстук и, всё ещё с горящими щеками, пошёл бродить по пустынной школе в ожидании звонка. «Карлсон подчинил меня себе», размышлял Саша, «Теперь я его раб. Буду вращаться теперь вокруг него, как Луна вокруг Земли. Даже в мыслях теперь нельзя назвать его Карлсоном, но Александр Николаевич. Будет он теперь меня это… эксплуатировать? После уроков станет заставлять меня таскать маты и скамейки. Да они же тяжёлые, в одиночку не унести. Значит, ему нужно ещё рабов себе набрать. И мы будем его называть не «товарищ», а «господин». А потом КГБ нас арестует и расстреляет за измену социалистическому отечеству. Ах, нельзя всё это! Надо постараться замять случай, а то, как в старой школе, будут все преследовать меня. Всё, я ничего не видел, ни о чём не мечтал. Буду вести себя по-пацански.»
Владимир Федотович сидел в кабинете истории, раскрыв перед собой материалы XII съезда РКП(б). Он листал страницы и привычно отмечал главные ленинские идеи, схватывая содержание, но окружавшая его действительность, хотя и не мешала чтению, но всё-таки проходила фоном, и Владимир Федотович потихоньку мыслил и о жене, и о партии, и о своём классе.
«Голубое с белым — это же «Динамо-Киев», вроде? Стремится парень футболистом стать, молодец. Отличник, маты таскает. Настоящий пацан. Коленки-то у него — так и сверкали, так и мелькали, так и выплёскивались из трусов, как из озера. Как мы тогда с Александром Николаевичем пескарей наловили блестящих. А, он же с моря, говорит. Какие там пескари! Там дельфины. Дельфиньи коленки...
Я предвижу одно возражение, исходящее либо прямо, либо косвенно из тех сфер, которые делают наш аппарат старым, т. е. от сторонников сохранения нашего аппарата в том же до невозможности, до неприличия дореволюционном виде, в каком он остается и посейчас (кстати сказать, мы теперь получили довольно редкий в истории случай устанавливать сроки, необходимые для производства коренных социальных изменений, и мы ясно видим теперь, что можно сделать в пять лет и для чего нужны гораздо большие сроки)...
А раздевалку нам в какой срок можно сделать?»
Саша забрёл на первый этаж, где располагались начальные классы, и, облокотившись о липкий чистый пахучий белый подоконник, рассеянно смотрел на школьный двор. Случай понемногу отдалялся от Саши, терял яркость и остроту, из настоящего времени переходил в прошлое, в историю.
«Как же его фамилия?», отстранённо вспоминал Саша. «В детском саду моя сестра ему нравилась. Надо будет у неё спросить.» Он глядел в чистое стекло, в котором смутно отражалось в солнечной дымке его лицо, затенённое и будто повзрослевшее. Как если бы воспоминания увлекали его в будущие времена, старили. Словно он смотрелся в зеркало времени, в «юности честное зерцало». И вдруг он вспомнил.
«Итак, Паршин некто. Любина любовь. Поскольку она младше меня на год, то и Паршин был младше и ходил в одну группу с моей сестрой. Он ей нравился, она рассказывала, что он называл её медвежонком за её меховую шапку такую круглую, на полголовы. В школе такие уже вроде не носят, а в детском саду такие шапки напоминали зверьков, несомненно.
У нас была яблоня в детсаду, и однажды воспитательницы разрешили нам рвать яблоки с неё. Если сможете залезть, сказали они. Я воспринял это как вызов, облюбовал себе яблоко и залез по ветке к нему, сорвал. Было страшно, хотя для взрослого высота была смешная.
Спрыгнув на землю, я задумчиво держал яблоко, не зная, что мне с ним делать. Есть его не хотелось. Я подозреваю, что я хотел преподнести его маме. Наверняка. Кроме того, я никогда не умел по жизни воспользоваться результатом своих побед. Мне всегда казалось, что одержанная мною победа ценна сама по себе, я доказал этой победой свою значимость, и больше ничего уже не нужно.
Паршин незаметно подобрался ко мне сзади, выхватил яблоко и отскочил от меня. Я думаю, он осмелился на такую дерзость благодаря дружбе с моей сестрой. То есть он знал, что у его подруги есть старший брат, Люба наверняка ему меня показывала. Возможно, его поступок был связан с его чувствами к моей сестре. Скорее всего. Он как бы хотел меня вовлечь в свои чувства. Породниться, что ли.
Но тогда все эти рассуждения мне были недоступны. Меня поразила непорядочность такого поступка. Надо признать, что в то время в обществе, меня окружавшем, торжество непорядочности праздновалось не так уж и редко. Или это я попадал в такие переплёты, не имея социальной защиты и поддержки коллектива. Меня задело, что моя победа поставлена под сомнение. Воспитатели ведь ясно определили условия: кто сможет сорвать яблоко, тот его и имеет право взять. Я эти условия выполнил. И налицо нарушение заповеди Паршиным.
Воспитатели повели себя странно. Они нимало не стремились восстановить справедливость. Ведь всё происходило на глазах у всего детского сада. Все были во дворе, все группы.
Тогда я решил сам сражаться за правду.
Я пошёл к Паршину, а он весело отпрыгнул от меня. Видимо, его воспиталки были в другом месте, и он не был связан. А я был связан. Мои воспиталки сразу же заметили мне, что от яблони отходить далеко нельзя.
- Но ведь он взял моё яблоко! - воскликнул я.
Но этот довод мало подействовал на воспитательниц. Возможно, как я сейчас думаю, их жизнь была не так уж проста. Постоянное напряжение, ответственность, зарплата наверняка меньше, чем у моих родителей. Им было важно уследить за детьми из своей группы, а Паршин как ребёнок из другой группы их интересовал мало. Кроме того, я помню, что в детстве я очень удивлялся лицемерию взрослых применительно к детским сообществам. Скажем, сильный мальчик бьёт слабого мальчика; но взрослые с улыбкой трактуют это как «мальчики озорничают». Мне было непонятно, как можно называть дракой избиение. В школе учителя прекрасно знают, что в раздевалке регулярно происходят эти самые избиения, это линчевание. Но ничего не предпринимают в том смысле, чтобы сделать ремонт этого ужасного тёмного подвала, сделать раздевалку более публичной, прозрачной. С другой стороны, я внешне выглядел как мальчик, но внутри был то ли девочка, то ли ещё кто, во всяком случае, «по-пацански» я себя не вёл и даже не знал, что это такое, нарушая все их пацанские правила. Я имею в виду, что моё судейство здесь весьма сомнительно.
Почему я погнался за Паршиным? Потому что впал в ступор от противоречивости поведения воспитательниц. Если они обещали яблоки, то должны же были сдержать своё обещание? Поэтому я принял решение подчиняться воспитателям первой заповеди, а не воспитателям второй, которая противоречила первой. Первое слово дороже второго. И я хорошо помню, что это решение меня успокоило, привело моё мировоззрение в порядок, и потому истошные визги воспиталок мне вслед меня совсем не пугали. То есть не потому не пугали, что я прям вот увлёкся преследованием и перестал воспринимать всё окружающее, нет, - я прекрасно слышал их вопли, - но я хладнокровно исполнял их первую заповедь.
На бегу я удивлялся, почему воспитательницы зовут обратно именно меня, а не Паршина. Ведь я только догоняю, а инициатор-то побега — Паршин. Почему не ему они велят остановиться? Теперь я допускаю, что воспиталки не знали его фамилии. Не могли же они крикнуть:
- Мальчик из младшей группы, который с яблоком, за которым гонится Иванов, немедленно вернись!
Кроме того, предполагалось, что я старше и сильнее, и должен был бы оказаться умнее и снисходительнее малыша. То есть и здесь я судить не могу, потому что был вне понятий социума.
Паршин смеялся на бегу. Потом он поднёс яблоко ко рту и укусил его. Он грыз яблоко на бегу и смеялся совершенно счастливым смехом, очень невинно и весело. То ещё искушение для такого законника, как я.
Я его настиг, схватил, толкнул в спину, повалил на траву, стал колотить. Яблоко отлетело, укатилось. Паршин наконец испугался, перестал смеяться и заплакал. Мне потом говорили, что я схватил его за волосы и бил лицом о землю. Весь детский сад это видел.
После этого я подошёл к воспитательницам.
Конечно, они отомстили мне за мою свободу сполна. Они меня вначале запугивали, орали на меня, но меня это мало трогало, поскольку я имел уверенность в своей правоте. Я считал, что ввиду бездействия воспиталок имею право защищать свою собственность сам. И они взбесились, помню, капитально. Ведь на кону стояла их репутация. Всё это происходило, повторяю, на виду у всего детского сада. Они были просто обязаны выбить из меня покаяние. Все дети собрались в круг и смотрели на расправу. Но я долго не поддавался им. Тогда они применили силу.
- Сейчас мы тебя отправим в ясельную группу.
С этими словами они схватили меня и потащили ко входу к яслям. Я извернулся и схватился за железную дугу скребка для очистки обуви. Скребок был заасфальтирован перед входными дверями. То есть я им оказывал сопротивление не по-детски.
Я не боялся очутиться в яслях, но публичность меня всегда угнетала. Я никогда толком не знаю, что надо публике, что мне нужно исполнить, чтобы публика ко мне не приставала. Я не знал смысл публичного мнения о яслях. Возможно, это слишком позорно и испортит мою репутацию в детском саду навсегда. Мать, как я думаю, привила мне некую охрану девственности. Я охранял свою девственность, во всяком случае, психологическую, очень долго, до седин. Так что я именно что боялся лишиться девственности в яслях. И я заплакал к радости моих судей. Они были удовлетворены, отпустили свои руки. Я стоял у скребка, как у позорного столба, как Себастиан, а дети и воспиталки окружили меня и расстреливали в упор. На меня вешали мыслимые и немыслимые грехи, обвиняли во всех проступках, которые только могли вспомнить присутствовавшие на казни. Наконец вызвали мою сестру.
- Люба, он тебя, наверное, тоже дома бьёт? - участливо спросили её.
- Да! - воскликнула она.
От меня публично отреклись все друзья.
Странно, что я не вменяю всех этих предательств. Не потому что сейчас я несу крест за Иисусом, - мальчиком-то я не знал ещё евангелия.
А потому, что я действительно её бил и мальчиков провоцировал не хуже Паршина. Думаю, даже лучше.
Как я сейчас думаю, я на мгновение стал как бы зеркалом существовавших тогда нравов. Разве не принято было наказывать воров тогда? Конечно, такие поступки, какой совершил Паршин, получали должное возмездие. Но надо было уметь это делать. Надо было или жаловаться воспитательницам, или родителям, или старшему брату, а если наказывать, то за беседкой, за забором, в подвале в раздевалке после уроков, вдали от взрослых. Ничего этого я никогда не умел. То, что все делали в темноте гардероба, я сделал при свете дня.
Странно, что разговор с отцом тем же вечером я запомнил как проходивший наедине, хотя куда же делась сестра? Возможно, и мать пришла и вела её. Отец у меня женский угодник. Он всю жизнь служил женщинам и никогда не пользовался ими как мужчина, кроме жены. Он безотцовщина и не знает, что такое отец и как передавать сыну нечто отцовское. Поэтому рассчитывать, что отец отстоит мою честь в общении с воспитательницами, мне не приходилось. Это был день моего полного унижения.
Тем не менее, отец исполнял свой отцовский долг по отношению ко мне на сто двадцать процентов от того, что ему было доступно в этой области. Он спокойно и тихо попросил меня рассказать, как было дело. Он тоже совсем не впечатлился фактом воровства среди бела дня, но заметил, что я не должен был именно в такой форме наказывать. Возможно, воспиталки ему пригрозили, что напишут куда следует, и меня заберут в интернат для психов.
Странно, что реакцию матери на этот случай я не помню совершенно, хотя я как её любимец наверняка был ею утешен. Это и странно, что реакцию отца я помню, хотя у меня с ним постоянно были противоречия, - а реакцию матери, которая обеспечила мне золотое детство, не помню вовсе.
Сейчас я, разумеется, в курсе, что униженный брат должен хвалиться своей высотой. Ведь когда весь детский сад навалился на меня и унизил — это и была моя высота, и для её унижения потребовалось вон сколько народу! Вот чем хвалиться должно.
Кроме того, я не должен был мстить за себя, оставляя возмездие Богу. Так у нас принято, у христиан.
Ну, и надо было держаться до конца, раз уж я начал. Не надо было бояться яслей и общественного мнения. В этом я несовершен, что не до конца побеждаю. А спасётся лишь побеждающий до конца.»
«Юности честное зерцало» поблекло: на солнце нашло облачко, и стекло перестало отражать не только будущее с прошлым, но и настоящее. Саша вдруг увидел, что по переходу от спортзала до учебного корпуса идёт Ольга Викторовна и вглядывается в то окно, у которого он стоял и смотрел. Саша тряхнул головой, отвлекаясь от взрослых мыслей, и очень медленно сдвинулся от оконного проёма в простенок, чтобы Ольга решила, что голова в окне ей померещилась, как некое затмение небесного тела. Саша сидел на корточках в тишине коридора. За дверью класса напротив раздался взрыв детского смеха. За поворотом к переходу хлопнула дверь. Саша выпрямился и прильнул к стеклу: переход был пуст. Оглушительно по коридору зацокали каблуки, несомненно ольгины.
Саша, ступая в кедах на цыпочках, метнулся к туалету, заскочил внутрь просторной комнаты, разделённой перегородками, и осторожно затворил за собой дверь. Он стоял перед закрытой дверью, вслушивался в каблуки в коридоре, понимая, что для пылающей праведным гневом учительницы преграду не составит даже туалет для мальчиков. Когда Саша сам учился в первом классе, его удивляло, что стоило только какому-нибудь первокласснику пожаловаться учительнице на старших мальчиков, не пускающих в туалет, как учительница хладнокровно открывала дверь мужского туалета и выгоняла оттуда курильщиков.
«Вдруг войдёт эдакая и ручкой тебя», подумал в страхе Саша. «А вот окно открыто; что, если бы в окно? Нет, нельзя; как же, и неприлично, да и высоко.» Саша оттянул никелированную ручку и выглянул в школьный двор. «Ну, еще не так высоко: только один фундамент, да и тот низенький.» Саша спустил на асфальт свою сумку, развернулся на подоконнике и, ухватясь за честные рамы, стал сползать вниз, нащупывая кедами уступы. Отцепился наконец, встав ногами на землю. Пробежал вдоль стены, свернул за угол. Его так и подмывало сбежать вовсе с уроков, прийти в себя в уютной квартире после всех приключений сегодняшнего дня. Так он частенько поступал в прежней школе. Саша остановился, подумал и решил всё-таки отсидеть ещё один урок, чтобы показать всем свою нормальность.
Закрыв книгу, Владимир Федотович смотрел в окно на школьный двор. Вдруг он увидел, как распахнулось окно в туалете на первом этаже, оттуда осторожно выбрался восьмиклассник Иванов и быстро убежал за угол. Через мгновение из этого же окна высунулось лицо Ольги Викторовны. Она вертела головой, и её шпильки в высокой причёске поблёскивали на солнце. Владимир Федотович не выдержал и громко расхохотался.
Звонок прозвенел, и гимнасия двери открылись.
Секция лёгкой атлетики при школе проводила свои занятия во второй половине дня. Молодой тренер Людмила Николаевна стояла на краю стадиона у высоких кустов жёлтой акации, увешанной узкими светлозелёными стручками, и разговаривала с подростками в спортивной форме. На шее у неё на одном шнурке висел свисток, а на другом — секундомер.
- Саня, привет! Сегодня в зале, - сказал Баландин, радостно улыбаясь и обнимая подошедшего Иванова.
- Здравствуйте, Людмила Николаевна, - проговорил Саша, увлекаемый в спортзал.
- Здравствуй, Саша. - молния её спортивного костюма была распущена у воротника из-за погоды, открывая край кипенно-белой майки. - Загорел-то как! Что Люба Иванова, что Саша Иванов. На море были?
- На побережьи! - крикнул Баландин, и спортсмены из 8-го «д» рассмеялись.
- Азовское море, - отбивался от Баландина Саша.
- Ну ладно, переодеваемся, - сказала Людмила Николаевна, - а то Олег от тебя не отстанет.
Строго говоря, переодеваться предстояло одному Иванову, потому что в брюках на тренировки по лёгкой атлетике приходил только он.
Когда оба мальчика свернули за угол школьного корпуса, Баландин подмигнул и процитировал Саше, ловко подражая уморительному киноакценту:
- Это студентка! Комсомолка! Спортсменка! Наконец, она просто красавица!
Саша рассмеялся. Людмила Николаевна и правда была хороша. Когда она возилась с юными спортсменами на эстафете или на игре с мячом, наверняка было приятно прикоснуться к ней, приобщиться к тайне взросления и женского естества. Вообще мальчики степенно говорили об этом то и дело, но Саша чувствовал в себе некую стену целомудрия, возведённую матерью, и никак не мог пробиться наружу со своими неясными чувствами, отмалчиваясь в таких разговорах.
- Чё к те сёдня Карлсон привязался? - сказал Баландин.
- Да я и не знаю, - ответил Саша. - Перепутал.
- С кем перепутал? - сказал Баландин серьёзно. - Хошь, я Матвею скажу; он тому, кто тя толканул, ебальник начистит.
- Ой нет, Олег! - воскликнул Саша. - Да чё тут такого! - и добавил с фальшивым воодушевлением, - С кем не бывает!
Они вошли в раздевалку.
- Скажи «Аврора», - обратился Баландин к Саше.
- Ну, Аврора, - рассеянно проговорил Саша, вешая на крючок свои брюки.
- Снимай трусы без разговора! - выпалил Олег Баландин с горящими глазами и, нагнувшись, быстрым движением стянул с Саши динамовские трусы и, хохоча, выскочил за дверь.
Саша покраснел, вновь поспешно натянул трусы поверх плавок, но не стал преследовать Баландина, а подошёл к Людмиле Николаевне и отпросился у неё на время игры в баскетбол бегать по стадиону.
Когда Саша только начал заниматься лёгкой атлетикой, вслед за сестрой, он в игровые дни послушно участвовал в баскетболе, но скоро понял, что не способен к командной деятельности. Даже выучив с грехом пополам правила игры, он не мог раскрыться, соединиться с игроками своей команды и бороться против команды соперников. Получая пас, он терялся от всеобщего внимания, направленного на мяч, и как можно быстрее старался избавиться от этого мяча. «Играй сам! Сам играй!», кричали ему и свои, и чужие мальчики, но Саша мог вести свою игру только на своём поле. В сообществе же он не играл, а большей частью маскировался. В последующие годы Саша стал просить тренера заменить игру какими угодно суровыми тренировками, лишь бы не мучиться от своей неловкости.
- Давай, Саша, - сказала Людмила Николаевна. - Через сорок минут приходи в зал, будет эстафета.
Саша спустился к стадиону и медленно побежал по кругу. Здания не загораживали здесь небо, и Саша сразу отметил, что солнце сияет на небосводе гораздо ниже, чем в полдень.
«Вообще-то это не солнце склонилось на небе, это Земля повернулась вокруг своей оси», думал Саша. «Это как если бы посреди футбольного поля стояла ослепительная Людмила Николаевна со своими двумя короткими русыми косичками, а я был бы планетой и вечно бегал бы вокруг.» Саша почувствовал на своей спине мурашки. Ему захотелось испытать то же, что испытывают планеты, и он на ходу стал вращаться юлой, приговаривая «ночь-день», «ночь-день». Пятиэтажные кварталы завертелись у него в глазах, он опустил взгляд себе под ноги. Потом вспомнил про наклон Земли и изогнулся. Так бежать было уж решительно невозможно. Голова у Саши закружилась; спотыкаясь, он был вынужден отказаться от астрономии в пользу спорта.
Саша бежал и пытался осознать, как так случилось, что он уже в восьмом классе. Ведь в первом классе время текло так долго, что не было никакой надежды дождаться конца урока, а старшеклассники, курившие в туалете на их этаже, казались обычными взрослыми людьми. Было непонятно, как они смогли дорасти до своих классов — ведь и они когда-то были первоклассниками. А на выпускных линейках в мае каждого года десятиклассник сажал на плечо первоклассницу в белом переднике и нёс её вокруг школьного двора, и она отчаянно громко звонила в сверкающий колокольчик. С каждым годом эта весёлая звонильщица, поначалу ровесница, становилась всё младше и младше, а носитель её, наоборот, приобретал всё более знакомые черты, казался другом из общей компании.
За футбольными воротами начинался отрезок, в окна дома напротив которого отвесно били красные солнечные лучи. Стёкла багрово вспыхивали, полыхали нестерпимым пламенем, и Саша отводил взгляд, пока не сворачивал на следующий круг.
Саша не считал круги; он предполагал, что бегает уже полчаса. Он вспомнил, как в детстве гулял во дворе и отец велел ему непременно быть дома в пять часов вечера. Причина тому уже забылась.
- Но папа! Как же я узнаю, что уже пять часов? - заявил Саша, не желая подпадать под ограничения.
- Очень просто: спрашивай у взрослых.
- Да может, не будет никого! И потом, мы ведь играем с ребятами, я не могу отвлекаться.
Тогда отец сделал для него солнечные часы. Он велел найти кирпич — и к ним стали собираться дети, любопытствуя — и поставил его прямо на песок. Кирпич сразу же отбросил тень. Инженер Евгений Иванов посмотрел вверх, потом вдаль, поразмыслил и сучком начертил на песке очертания:
- Вот когда такая тень будет, приходи. - и он мелкими камешками обложил эту замысловатую фигуру, параллелограмм, которую теперь начали проходить в 8-ом «д» на геометрии.
Детвора с уважением проводила Иванова-старшего. Саша стал считаться, затем ему выпало водить, затем прятаться. Но то и дело кто-нибудь из детей подбегал к солнечным часам и ревностно проверял, правильно ли ползёт тень от кирпича. Отцовские часы работали идеально, и когда вся начерченная на песке фигура оказалась ровно и точно заполнена тенью, дети не выдержали, бросили игры и побежали по домам узнавать время. А Саша, не понимая толком своего противления, остался и передвинул кирпич, будто отведя стрелки назад. Он заложил руки за спину и бродил у гаражей за кустами бузины. Отец нашёл его там; Саша не сознался, упрямился; отец оглядел кирпич, удивился, что тень всё ещё не на месте.
- Надо же! Как же я так рассчитал!
В это время вернулись дети с криками:
- Всё верно! Пять часов ноль минут!
Саша тряхнул головой, отгоняя детские воспоминания, стараясь ровно дышать носом в такт бегу. Он заметил, что со стороны школьного корпуса к стадиону спускается человек в светлом костюме с букетом роз в руке. Он торопился. Скорее всего, он собирался пересечь футбольное поле по еле заметной тропинке. Саша припустил; он не хотел рушить своё настроение и сходить с орбиты. Обогнув ворота, он замедлился, успокаивая дыхание, и вежливо спросил незнакомца:
- Извините, не скажете, сколько времени?
Тот на ходу быстро поднёс к глазам кисть руки с часами и ответил не оборачиваясь:
- Пять минут пятого.
Саша поблагодарил; он был удивлён, что его пробежка ещё только в самом начале. Осеннее солнце, желая позолотить листву, но сталкиваясь с неготовностью деревьев, позолотило Сашу - и его белую футболку, и динамовские трусы, и дельфиньи коленки.
Звонок прозвенел, и гимнасия двери открылись.
Сентябрь шёл своим чередом, урок шёл за уроком. Клёны на улице Социалистической и с тротуаров, и со школьного двора выглядели вполне зелёными, но из окна учительской было видно, что их макушки уже стали перемежаться алыми листочками.
В учительскую зашёл физрук с решительным выражением на покрасневшем лице и, набычившись, остановившись напротив стола, за которым сидел Владимир Федотович, твёрдо произнёс:
- Владимир Федотович, здравствуй. Я хочу принципиально с тобой говорить. Чужд интригам. Педколлектив меня либо по праздникам видит, всё рабочее время спортзалу отдаю. Я не как некоторые. Я напрямоту и принципиально. Всё честно должно быть в жизни и в работе.
Учительница биологии участливо заметила:
- Александр Николаевич, дорогой, да Вы садитесь!
Но он повторил с нажимом, словно побеждая в себе нечто:
- Принципиально буду ставить вопрос об Иванове.
- Иванов с доски? - оживилась и Домодедова.
- Что стряслось? - сказал Владимир Федотович серьёзно, гася дружеские искорки в уголках глаз, и приподнялся навстречу физруку.
- Нарушил дисциплину на уроке. У меня, Владимир Федотович, материальная ответственность за спортивный инвентарь. Не успели за каникулы с ремонтом каната. Сейчас только крепления затягиваем. Объявляю всем классам, прошу по-человечески — канат не трогать. Нет, Иванову закон не писан. Схватил канат, раскачал его по всему залу. А он же не закреплён! А если бы слетел с крюка да по головам арматурой железной!.. Как хочешь, Владимир Федотович, а я его выгнал с урока. Ну невозможно же так!
Ольга Викторовна напряжённо о чём-то думала, потом сжала губы и отвернулась к окну. Владимир Федотович протянул руку и взял физрука за руку:
- Я тоже отвечаю за свой класс. Александр Николаевич, ты, главное, не волнуйся: я разберусь; с Ивановым, конечно же, поговорю. Если всё подтвердится, вызовем родителей. Чай будешь? Канат-то прикрутил?
Но Александр Николаевич от чая отказался и вышел.
Звонок прозвенел, и гимнасия двери открылись.
Изо всех школьных предметов Саше Иванову легче всего давался немецкий язык. Словно Саша, привыкнув молчать, скрываться и таить свою тайну, привыкнув к своей вынужденной немоте, привыкнув быть немым немцем, встрепенулся на первом же уроке немецкого и поразил всех своими способностями. Хотя это были никакие не способности, а это он встретил своё, родное. Нам всем гораздо легче изъяснить свои затаённые чувства на ином языке, нежели на родном.
В детском саду мальчики не взяли Сашу играть в штаб Красной Армии. Часовой в будёновке не пропустил его внутрь сооружения, составленного из больших разноцветных кубов. Саша горящим взором следил за красными командирами, деловито входившими в блиндаж и выходившими из него. Они хмурили брови, скакали по окрестностям и командовали отрядами. Но больше всего поразили Сашу трофейные документы, которые изучали командиры. Это были настоящие листы с настоящими строчками, и буквы были не русские! Откуда в советском детском саду у детей могли появиться листы с немецким текстом? Кто принёс их?
Сашино любопытство было настолько жгучим, что он пренебрегал опасностью быть взятым в плен, ходя вокруг штаба и заглядывая в окна с надеждой получше рассмотреть листочки.
Саша отдавал себе отчёт, что о ту пору не сумел бы прочесть ни строки не то что по-немецки, но и по-русски. Тем не менее, эта загадка засела в нём, будто дожидаясь своего часа.
Евгений Иванов был болельщик. Он следил за всеми играми футбольных чемпионатов, в которых участвовала «Динамо»-Киев. Татьяна Иванова, покупая в канцтоварах тетради для Любы и Саши, брала также несколько тетрадей для мужа, в которых он чертил и заполнял таблицы игр.
Саша, перелистывая отцовские записи, возвращался к началу и рассматривал обложку, обычного зелёного цвета, но с надписью Achtung! техническим рукописным шрифтом инженера там, где школьники пишут номер школы и класс.
- Папа, - говорил Саша, - Что это означает?
Но отец только непроницаемо улыбался:
- Вырастешь — узнаешь.
Теперь, после нескольких лет изучения немецкого, Саша знал, что это переводится как «Внимание!» Видимо, он и вправду вырос.
Анастасия Ивановна, учительница немецкого, учила детей всерьёз, хотя её предмет не очень согласовывался с той жизнью, которой живут люди во всяком среднем городе вдали от столиц. «К чему учить иной язык?», скажет любой обыватель в любой провинции в любой стране мира. Можно, конечно, снисходительно отнестись к этой причуде в школьной программе, но ограничиться заучиванием наизусть вопроса «Ви хайст ду?» и ответа на него «Ихь хайсе Маша», ведь провинциальная жизнь требует от человека ходить на работу, получать зарплату, покупать в магазине продукты и готовить ужин для семьи. Иной язык для повседневной жизни вовсе не требуется.
Анастасия Ивановна включила магнитофон и велела детям повторять за дикторшей.
- Бе-бе-бе! Берта, Лена унд Рене! - послушно декламировал вместе с классом Саша.
Ему не очень нравился настоящий немецкий язык, потому что он угадывал за живыми немецкими диалогами ту же самую жизнь, которая окружала его и здесь, в русском городе. И точно так же эта заграничная жизнь была непонятна, причудливо выстроена и, как догадывался Саша, раскрыться в ГДР ему было бы не легче, чем в СССР.
Однако в уроках немецкого обнаружились те же правила, которые Саша так любил в остальных уроках: выслушать, выучить и ответить. Не умея воспользоваться социалистической свободой, Саша делал себя рабом для каждого учителя, истово затверживая и преданно храня знания. Заучивая немецкие слова, Саша служил не чистому искусству, но строгой Анастасии Ивановне. Отвечая на её сложные вопросы, Саша был уверен, что понимает его в это мгновение только она — ни одноклассники в классе, ни школьники в школе, ни граждане в городе не поняли бы в сашиной немецкой речи ничего и не узнали бы его сердечных тайн, которые пылали и рвались наружу.
Звонок прозвенел, и гимнасия двери открылись.
Владимир Федотович размышлял, как ему поговорить с Ивановым. «Я спрошу его, точно ли он это сделал. А он скажет, нет. Тогда следующий вопрос будет: а кто сделал? Ну какой мальчик ответит на такой вопрос! Нет, так не годится. Я спрошу его, почему он это сделал. Ясно же, что Иванов не хулиган никакой; зачем отличнику хулиганить на уроке? А если он не сумеет объяснить причину своего поступка? Мало ли я глупостей совершал в его возрасте! Познаёшь мир, проверяешь его на прочность. Перед девочками там красуешься. Вот потому. А то Вы сами не знаете, Владимир Федотович!»
Звонок прозвенел, и гимнасия двери открылись.
8-ой «д» выходил из кабинета истории, как из своего дома. Все жрецы мира, все цари и все капиталисты не имели никакой власти перед лицом владельца этого кабинета. Какие бы грабительские реформы они ни затевали, как нещадно ни эксплуатировали трудящихся во всех капиталистических странах, какие бы империалистические войны ни развязывали, учитель неизменно раскрывал их планы и объяснял замыслы. Школьники пьянели от причастности к социализму, их щёки горели. Баландин со Свиридовым прошли обнявшись, Матвеев на ходу поднял скатившийся на пол карандаш Дмитриевой и хладнокровно вручил его ей, уходя.
- Иванов! - подошёл Владимир Федотович к Саше, - Останься.
Уловив взгляд Дмитриевой, Владимир Федотович при ней громко позвал Воропаева. Тот остановился, и историк, оглядевшись, сказал:
- Слушай, не в службу а в дружбу, помоги карту снять с доски!
Воропаев придвинул к доске стул, тут же собрались ещё двое мальчиков, принимая от Воропаева спускаемую разноцветную хоругвь.
- Спасибо, ребята. Давайте теперь на математику, а то не успеете. Дмитриева, Лена, будь добра, закрой потом дверь, хорошо?
Кабинет опустел, и Саша поднял глаза на учителя. «Может, в комсомол меня будут принимать», пронеслось у него в голове.
- Скажи, что там произошло на физкультуре?
Саша зажмурился от неожиданности, попятился, упершись спиной в кинопроектор. Порабощение Карлсоном, столь тщательно скрываемое Сашей, вдруг вспыхнуло, осветилось и заиграло всеми цветами радуги. Казалось, ещё миг, и вся эта картина возникнет прямо здесь, отразится на экране подобно другим историческим фильмам, уже просмотренным в этом кабинете. «Нет-нет! Нельзя признаваться в рабской тайне, иначе Федотыч разоблачит меня, освободит, устроит революцию. Буду вести себя по-пацански.» И как мама-птица отвлекает путника, случайно отыскавшего тропинку к гнезду с её птенцами, и прыгает перед ним, и машет крыльями, и уводит, уводит его в сторону за собой, подальше от гнезда, так и Саша приготовился отчаянно защищаться.
Саша открыл глаза и зачастил:
- Да это просто канат там. Мы бежали в спортзале, и Кириллов такой раз канат, а я такой бегу, и вдруг мне канат такой прямо в морду летит. Ну, я его убрал рукой, а Александр Николаевич стал ругаться.
- В морду?
Саша увидел, что Федотыч улыбается, и понял, что угадал с тоном.
- Или в лицо?
- В лицо, да. - Саша тоже засмеялся.
- Ну и ладно, - сказал Федотыч. Помедлил и добавил негромко, - В туалете вылезал в окно?
Саша вспыхнул. Уж Ольгу точно выдавать было нельзя, чтобы не прослыть рабом. Нельзя было рассказывать про юности честное зерцало и про то, что он увидел в нём.
- Да. - он уже взял себя в руки. - У бабушки на Азовском море. Чёт заклинило там, пришлось в окно вылезать.
Владимир Федотович поглядел Саше в глаза. Глаза у обоих смеялись.
«Вот видим же мы свет давно погасших звёзд. Разве это правда? Их нет, а мы их видим. Так и в жизни — видим одно, не видим другое. Диалектика!»