Ярость в моей голове стучала кузнечным молотом. Убью всех! Нет, отравлю! Сейчас же иду за отравой. Я металась по коридору, вернее, крутилась на месте - коридор был небольшой. Зачем-то взяла миску, ещё раз внимательно осмотрела её, провела пальцем по дну. Да, это та самая белая эмалированная миска с голубыми цветочками по краю, в которой я пятнадцать минут назад принесла в коридор фарш.
Я уже давно собиралась приготовить блинчики с мясной начинкой, да всё некогда было. Наконец-то выбрала время, съездила на мясокомбинат (там, в магазине всегда всё свежее) и купила свиное сердце, лёгкое, печень и мясо. Субпродукты вымочила, отварила, перекрутила на мясорубке, добавила лук, перец, соль, обжарила до готовности. Попробовала - не фарш, а мечта гурмана! Вынесла "мечту" в коридор, чтобы остыла, и отправилась печь блинчики. И вот на тебе, блинчики готовы, а начинять их нечем: миска пуста! Я со злом пнула ногой дырявый, выпирающий горбом линолеум. Из-под него выпорхнула обёртка от конфеты. Наклонившись, пошарила рукой под тумбочкой и обнаружила в полу новую дыру, прежние я несколько дней назад кое-как заделала. Неподалёку валялись ещё конфетные обёртки. Бросилась к комоду - двести граммов моего любимого "Буревестника" исчезли. Я даже задумалась о том, когда покупала конфеты. Может, не на этой неделе, а на прошлой? Ага! Да сама и не заметила, как съела, а обёртки в дыру под комод затолкала! Дыру, выходит, я тоже сама прогрызла. Вот сволочи! Молот в моей голове разошёлся не на шутку. "Спокойнее, спокойнее, - сказала я сама себе, - иначе голова лопнет и "отмщать" будет некому". "Я мстю, и мстя моя страшна", - почему-то вспомнилась шутка моей старшей дочери. Однако самой мне было уже не до шуток, терпение закончилось: иду в СЭС за отравой.
Этот дом мы купили месяц назад. Нам давно хотелось переехать из села в Н-ск. Компактный, окружённый со всех сторон лесами маленький городок выгодно отличался от шумных и многолюдных больших городов не только стоимостью жилья, но и спокойным, плавным течением жизни. В то же время здесь и работу можно было найти, и образование детям хорошее дать. И люди здесь приветливые, и парк старинный ухоженный, и роща берёзовая, и река Ипуть неподалёку, да ещё в самом центре два красивейших озера имеются. Вот возле одного из них мы и купили дом. Соблазнились на открывающуюся из окон панораму и на цену приемлемую. Дом, конечно, старый, давно не видевший ремонта, но ещё крепкий, к тому же и фундамент целый, и чердак сухой. А ветхую пристройку, прилепившуюся в виде узкого коридора, мы решили весной разобрать.
И всё бы хорошо, но получалось так, что в течение ближайшего полугода, до весны то есть, мы были вынуждены сосуществовать вместе со старыми жильцами. Нет, хозяева дома уехали на Украину. А крысы остались. Я хотела потравить их сразу же, но мне сказали, что сейчас этого делать нельзя - слишком тепло. Отравленные, они, скорее всего, занорятся на чердаке, и отыскать их там будет невозможно, как и избавиться потом от невыносимого запаха в доме. Мол, лучше весной, когда начнётся ремонт. Но теперь я боюсь, что до весны в добром здравии не доживу, потому что это не животные из отряда грызунов, это хорошо подготовленные, сплочённые, хитрые и высокоинтеллектуальные исчадия ада.
Потолок в коридоре был утеплённым: вначале шёл оргалит, потом доски, слой тырсы, слой стекловаты и поверх снова доски. Стекловату, я так думаю, положили не только для тепла, но и для того, чтобы не водились мыши и крысы. Не знаю, как мыши, но крысы плевали на стекловату. Что они там устраивали по ночам! Топот стоял такой, как будто по выжженной пустыне к водопою несётся стадо бизонов. Дети вначале пугались. Я их успокоила, мол, это у крыс олимпийские игры - бег с препятствиями, прыжки в длину, высоту, ширину и прочие единоборства. Старшая дочь сказала, что прыжков в ширину не бывает, а олимпийские игры обычно длятся две недели, мы же тут живём уже месяц, а конца-края этому не видно.
- У крыс всё иначе, чем у людей, - объяснила я, - жизнь у них короткая, вот они и развлекаются по полной программе, олимпийские игры устраивают чаще, и длятся они у них дольше. Я пыталась шутить, потому что больше мне ничего не оставалось. Я не знала, как утихомирить распоясавшихся грызунов. Я грозила им, что заведу кота, стучала в потолок шваброй, уговаривала угомониться хотя бы ночью, но крысы на мои угрозы и уговоры не реагировали. Они проживали свою жизнь так, как им хотелось, и менять что-то в угоду нам не собирались.
В конце концов, мы привыкли к шуму и гаму над головой, научились не обращать внимания на резвое веселье сожителей, однако мириться с бесконечным воровством и поеданием всего, что плохо лежит, было трудно. Чего только стоит история с яйцами.
Старая плетёная корзина стояла в кладовке, в специально отвёденном месте. Туда складывали свежие куриные яйца и сверху прикрывали полотенцем. Куры, видимо, в благодарность за то, что мы их тоже захватили с собой в город, неслись исправно, и яиц накапливалось довольно много. Корзинка входила в нишу плотно, сразу и не вытащишь, то есть она не падала, яйца не бились, в общем, удобно. И тут я стала замечать, что яиц как-то маловато. Думаю, может, дети едят без меры. Они умеют их и жарить, и варить самостоятельно. Спросила - нет, говорят, давно не брали. Вытащили мы из корзины все оставшиеся, а в днище дыра аккурат по размеру яйца. Полочка, на которой стояла корзина, тоже прогрызена, но на старой посуде, что хранилась на полке, ни скорлупы, ни присохшего яичного содержимого - ничего. Получается, что яйца аккуратненько вытаскивали и куда-то уносили или укатывали.
И ещё. Заготовок на зиму я почти не делала. Объяснялось это дефицитом денег, суетой с покупкой дома и переездом. Засолила только несколько банок огурцов да сварила три трёшки вишнёвого варенья. Все банки закрыла стеклянными крышками с металлическим коньком и поставила под пол. Порадовалась ещё, что там места много: и картошку, и морковку, и свёклу есть куда складывать. Через какое-то время решила проверить, как там моя консервация, и увидела, что с огурцами всё нормально, а вот с вареньем что-то не так: банки лежали на боку и внутри виднелись только вишни, а сироп отсутствовал. Оказалось, у каждой банки каким-то образом вытащена и надкушена уплотнительная резинка, и через образовавшуюся дырочку жидкое содержимое выпито, высосано или бог знает, как добыто, причём вокруг всё сухо, чисто, никакой тебе сладости-липкости. О том, чтобы хранить картошку в подполе, я больше и не мечтала. Её ели везде, где находили: в кладовке, в коридоре, в шкафу. Что не съедали, просто чикали зубами, мельчили, как будто на тёрку тёрли. Может, просто зубы чесали? Чесали, не чесали, не знаю, но владели они ими мастерски.
Это уже потом я стала переливать растительное масло из пластиковых бутылок в стеклянные. А вначале возьму бутылку - дно жирное, клеёнка под ней липкая. Детей ругаю: аккуратнее, мол, не разливайте. А как закончилось масло, то на дне бутылки обнаружилась аккуратная такая дырочка, через которую оно и не течёт вроде, но, если чуть прикоснуться, капает по капле. Вот она, истинная воровская сноровка и филигранная техника владения зубами! Чтоб они у них повываливались! Хотя теперь уже надеюсь, можно и успокоиться. Вчера в санэпидстанции мне выдали пакет с белым порошком, и возмездие свершилось. Тишина. Целый день тишина. Слава богу! Оказывается, как мало мне надо для счастья: яйца в корзинке, фарш на тарелке, конфеты в комоде, картошка в подполе и олимпийские игры один раз в четыре года по телевизору. Тишина... покой... крыс не видно и не слышно. Надо открыть подпол, посмотреть, как там дела. Дети тоже заинтересовались, подошли поближе.
- Никого, - констатировала я.
- Ой, мам, смотри! - всплеснула руками младшая.
В углу, задрав мордочку кверху, стоял маленький, с мизинчик, крысёнок. В сумраке подполья было видно, что передние лапки у него прижаты к груди, а крохотные, как бисер, глазки перламутрово поблёскивают. Он смотрел на нас и покачивался из стороны в сторону. Отравился. Я взяла совок, веник и выбросила его в огород под куст смородины. Потом занялась домашними делами: вымыла полы, приготовила ужин. Позвала детей к столу. Младшей в доме не было, пришлось идти за ней на улицу. Я нашла её не сразу. Она сидела у куста смородины и рыдала. Перед ней на листе лопуха лежал почивший крысёнок.
- Эх ты! - с укором сказала она мне. - Он не грыз картошку! Он был ещё совсем маленький! Он был ещё детёныш! - и зарыдала пуще прежнего. Я почувствовала себя убийцей детёнышей.
- Доча, но ведь это крысиный детёныш! Он бы вырос, ел бы наши припасы, бегал бы ночью по потолку, - оправдывалась я. Дочь плакала, для неё это не было весомым аргументом. "В чём-то она права", - подумала я. Крысиный, не крысиный, а детёныш.
- Дочь, ты понимаешь, что мы не можем жить вместе с крысами? Они заразу разносят, гадят везде. Мне надо было сделать так, чтобы их не было рядом. Вот все ушли, а этот почему-то остался и... и умер от голода, - как можно мягче пыталась я объяснить ей правду жизни. Рыдания стали тише.
- Мам, а если бы мы его раньше нашли, мы бы его покормили? - всё ещё всхлипывала она.
- Конечно, - я обняла её.
- А он мог бы жить с нами? Один? Только он один? - она не слышала моей правды.
- Мог бы, если бы захотел стать ручным.
- А он захотел бы? - она перестала всхлипывать.
- Не знаю. Давай мы его похороним, - предложила я.
- По-настоящему? - ещё мокрые от слёз глазки смотрели на меня серьёзно и заинтересованно.
- Конечно, по-настоящему, - пообещала я.
И мы похоронили: выкопали в укромном месте могилку, опустили в неё завёрнутого в лист подорожника мышонка, засыпали землёй и положили сверху заметный камешек.
Дети давно спали, а я почему-то всё не могла уснуть. То ли непривычная тишина так действовала, то ли я боялась, что мне приснится крысиный детёныш. Стоило только опустить веки, и мне чудилось, как, прижав к груди тонкие лапки, стоит он в тёмном подполье и с укором смотрит на меня бисерными глазками.