Никифор лежал на пригорке и развлекался придуманной им самим игрой: берёшь любое слово и представляешь, как оно выглядит, какое оно на вкус, на запах. Например, слово река. Произносишь, и сразу же видишь что-то стремительное, переменчивое, прохладное. На вкус оно слегка кисловатое или солёное. Слово "трава" - это что-то в виде ступенек или частокола, вкус у него может быть разным - от совсем пресного до жгучего. Нельзя сказать, что игра не очень весёлая, но надо же подпаску целый день чем-то занимать себя.
Коров в селе пасли по очереди - неделю один двор, затем другой и так дальше. Эта неделя была его. Никифор посмотрел на луг, на доверенное ему стадо. Все коровы были на месте. Двенадцать бурёнок щипали травку кучно, рядышком, и только своенравную рыжую Ярку луговая трава не устраивала, она потихоньку отходила всё дальше в сторону села, где на огородах можно было поживиться чем-то более вкусным.
Неподалёку, укрываясь от жары под невысоким кустом, лежал пёс Буян. Он тяпкал зубами, пытаясь поймать муху, которая взлетала и снова садилась ему на ухо, разодранное вчера вечером в бою с соседской собакой. Свежая ранка представляла для мухи большой интерес. С другой стороны куста лежал отец Никифора Мирон. Он спал и храпел так, как всегда храпит пьяный: делал длинный свистящий вдох, чуть задерживал дыхание и шумно выдыхал. Тяжёлые, как кувалды, кулаки его были скрещены на груди, голова со спутанными волосами неловко склонилась к плечу, борода воинственно торчала вверх. На неё-то и перелетела муха, когда поняла, что с псом договориться не получится. С бороды она перебралась на усы. Мирону стало щекотно, он чихнул и что-то грозно замычал, расправляя затёкшую шею. Никифор вскочил, отогнал муху, прислушался к неровному дыханию отца. "Слава богу, не проснулся", - подумал и осторожно прикрыл голову спящего полотенцем, защищая от солнца и вездесущей мухи, а заодно и себя от вечного отцовского гнева и недовольства.
Внизу упрямая корова уже далеко отошла от стада, и ещё две бурёнки, решив тоже попытать счастья, двинулись за ней следом.
- Буян, - негромко позвал Никифор собаку, - гони! - и показал на коров. Повторять два раза не пришлось - уже через минуту пёс заворачивал строптивицу обратно. Корова бежала, неуклюже взбрыкивая ногами, ещё не отяжелевшее от молока вымя моталось из стороны в сторону.
Собака направилась к ручью. Тень от куста снова сместилась в сторону, Никифор передвинулся следом за ней и прилёг. Новые слова для игры не шли в голову. Вспоминалось другое: то, как они с отцом недавно ездили в Стародуб. Этой весной Никифору исполнилось восемь лет, и отец впервые взял его с собой. А ещё раньше про Стародуб ему рассказывала бабушка. Она говорила, что это большой город, где много тысяч дворов, где есть мужская гимназия, пивоваренные и кожевенные заводы, несколько златоглавых церквей, а ещё там четыре раза в год проводят ярмарки. Вот на летнюю ярмарку они и ездили. С покупками-продажами управились быстро и к обеду уже выдвинулись обратно. На окраине, у трактира, отец остановил лошадь и стал её распрягать. Мальчик осмотрелся: с одной стороны дороги довольно тесно друг к другу стояли дома, а с другой бежала узенькая речка. Возле неё на лугу прохаживались гуси. Отец стреножил коня, отвёл пастись.
- Будь тут, - сказал он Никифору и толкнул дверь в трактир. Из открытых дверей вкусно потянуло щами и свежевыпеченным хлебом. И хотя на базаре отец купил для него большую пресную лепёшку, а квас они захватили с собой из дома, в животе заурчало так, как будто он сегодня совсем ничего не ел. Кроме соломы, сторожить на телеге было нечего, поэтому Никифор решил обогнуть приземистое здание трактира и хорошенько рассмотреть расположенную на пригорке окружённую старыми липами церковь. Её золотые купола он заметил ещё издали, но вблизи они блестели так ярко, что приходилось щурить глаза. Людей у церкви не было, хотя створки высоких дверей были приоткрыты. "Гляну быстренько - и назад", - решил Никифор.
Он подошёл, осторожно заглянул: внутри церкви было прохладно и сумрачно. Света, падающего в узкие, высоко расположенные окна, хватало для полноценного освещения только центральной её части. Под иконами на напольных подсвечниках догорали свечи, пахло расплавленным воском и ладаном. Сверху с клироса доносилось тихое песнопение, оно было монотонным, некоторые места повторялись многократно, но голоса звучали так чисто и проникновенно, так правильно сходились и расходились по своим партиям, что Никифору захотелось плакать.
Он давно не плакал. Последний раз, когда хоронили бабушку. Мама умерла в родах, и мальчика воспитывали отец и бабушка. Вернее, только бабушка - отец им практически не интересовался. Никифор слышал, как бабушка ругала его. "Изверг! - говорила она отцу. - Дитё не может быть повинно в смерти матери, когда наконец ты это поймёшь?" Отец молчал, он всегда был замкнутым, всегда был не прочь выпить, а когда бабушки не стало, пил часто.
В деревне, где жил Никифор, церкви не было, и на Пасхальную службу отец брал его с собой в соседнее село. Там в храме пахло горелым маслом, кислым человеческим потом, и народу собиралось так много, что внизу, где стоял Никифор, дышать было совсем нечем. Длиннобородый, красноносый батюшка так громко читал молитвы, что у мальчика гудело в голове, как в улье, и хотелось только одного: поскорее домой. "А здесь, как в раю", - подумал Никифор. В углу, у противоположной стены он заметил худенькую старушку. Она собирала недогоревшие свечи и складывала их в коробку. "Сейчас прогонит", - решил он, всё же медленно двигаясь вперёд. Никифор не сразу заметил, как перед ним появился батюшка. Немолодой, высокий, в нарядном праздничном облачении он смотрел прямо на него. Мальчик попятился к двери.
- Что ж ты испугался? Не бойся, иди сюда! Скажи, нравится тебе в
- Да, - собравшись с духом, ответил Никифор.
- Так не стой у двери. Проходи, помолись.
- Ему? - спросил Никифор и показал на икону, на которой был изображён Бог с худощавым лицом и строгими глазами.
- А зачем он так на меня смотрит? - Никифор потупился.
- Как так? - не понял батюшка.
- Ну, ну... строго, как будто наказать хочет, - осмелился высказать своё мнение Никифор.
- А как же он должен смотреть? - улыбнулся батюшка. - Он же не скоморох, чтобы всё время смеяться. Он - Создатель! Он создал всё это благо: и землю, и небо, и животных, и людей - меня, тебя - всех. Он оберегает нас, научает, следит за тем, чтобы мы исполняли его заповеди. Понял? Он как отец всем нам. Отец тебя учит? - спросил он.
- Учит... бьёт, - Никифор приподнял рукав рубахи и показал большой костный бугор на правой руке. Он сломал её в прошлом году, когда выпивший отец, не рассчитав силы, толкнул его.
- Как тебя зовут? - батюшка сам подошёл ближе и погладил по голове.
- Никифор.
- Отец любит тебя, и ты должен любить его...
- Я люблю, - мальчик говорил правду, потому что, кроме отца и старого преданного пса Буяна, любить ему было некого.
- Что ты умеешь? Грамоте обучен? - батюшка смотрел доброжелательно и ласково.
- Не обучен, умею только коров пасти, - Никифор опустил глаза, ему стало стыдно, что не оправдал надежд батюшки на его грамотность.
- Ничего, ничего, - рука священника снова легла на голову мальчика, - всё ещё изменится. Я в детстве тоже коров пас, а теперь вот служу Господу. Постой-ка, смотри, что у меня есть!
Он достал из складок одежды белую холщовую тряпицу, развернул её, и Никифор увидел посыпанные сахаром зелёные и розовые квадратики. Пухлые, с острыми уголками, они были похожи на крохотные подушечки.
- Возьми. Это конфеты, - батюшка протянул ему три квадратика.
- Батюшка, - осмелев, вдруг сказал Никифор, - значит, всё, что создал Бог, - благо? И коровы, и собаки, и... и я?
- Да, так оно и есть, благо, - улыбнулся батюшка.
Впервые в жизни в груди у Никифора шевельнулось приятное чувство собственной значимости и сопричастности с окружающим миром. Оказывается, это Бог создал его, оказывается, он - тоже благо. Никифор положил в рот сразу все три конфеты и побежал к трактиру.
Ну вот, в своих воспоминаниях он наконец-то нашёл слово, о котором ему хотелось бы подумать, представить, как оно выглядит. Это слово "благо". Значит так - оно огромное и круглое, как пасхальный пирог, и такое же тёплое. И ещё оно сладкое, как те конфеты. А пахнет от него, как в церкви - свечами, ладаном и ещё медовым пирогом, который пекла бабушка. Милая бабушка! Как живая встала она у него перед глазами. Вот он проснулся, умылся, сидит за столом, а она подает ему большой кусок пирога и говорит: "Поешь, сынок, да беги на улицу, посмотри, утро-то какое выдалось! Прямо благодать Господня!"
Во сне Никифор уронил голову на пустую котомку, пальцы его руки разжались, и оранжевое стёклышко, которое умело делать окружающий мир весёлым и радостным, упало в траву.
Мирон сдёрнул с лица мешающую ему дышать тряпку, сел и уже хотел отчитать сына за то, что тот накрыл его с головой, но увидел, что Никифор спит, спит и улыбается во сне. И таким маленький и жалким показался он ему, что у Мирона защипало глаза. Шумно вздохнув, он перевернулся на живот и уткнулся лицом в пересохшую колючую траву.
Пёс Буян вдоволь напился воды. Земля у ручья была влажной и прохладной. Густой ивовый куст низко склонился, образуя шалаш. Старый пёс прилёг в теньке и закрыл глаза.
Строптивая корова Ярка поняла, что наблюдение за ней ослабло, и, уже не таясь, решительным шагом направилась в сторону огородов.