Киницик Карбарн
Стивен Эриксон Нет Жизни Напрасной. Вторая история Свидетеля

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Она никогда не хотела становиться богиней. Она постаралась сорвать планы своих слишком требовательных поклонников и развеять по ветру пепел семиградского восстания.
       Она пробудилась в новом мире - только для того, чтобы обнаружить, что некоторые вещи не меняются никогда. В осажденной нарастающим хаосом штаб-квартире малазанского легиона в Г'Данисбане предвидят новое кровавое столкновение с возрожденным культом Апокалипсиса. Стремясь подавить восстание до того, как оно охватит весь континент, верховный кулак Аренпад вынужден опираться лишь на дюжину взводов морской пехоты. Но его солдаты рассеяны по пустыням, измотаны борьбой с назревающим восстанием, и последнее, что нужно Аренпаду, - это прибытие нового адъюнкта, верного слуги тонущего в интригах, никому не доверяющего Императора.
  
  Действующие лица:
  Малазане:
  Джалан Аренпад, верховный кулак, уроженец Семиградья
  Инкарал Соллит, адъюнкт Императора
  Хадалин Бхилад, его телохранитель
  Гилакас, агент - Коготь
  Аликсос,
  Лальт,
  Брус,
  Айбиниш,
  Формальт, Когти
  Сетала,
  Бриндала, Крючки
  
  XXXI легион, Четырнадцатая рота морской пехоты
  
  Воробышек, капитан 5 и 6 взводов
  Хестен Зену, ее капрал
  
  Висяк, капитан 12 взвода
  Ормо Пена, лейтенант 12 взвода
  Ягодица, сержант
  Царапка, капрал
  Федилап,
  Пулькруда, саперы
  Шанс, целитель
  Флаттер,
  Скаттер, тяжелая пехота
  
  Веруш, капитан 8 взвода
  Быкпрыг, сержант
  Щетинка, капрал
  Мутная Капля, сапер
  Пискля, целитель
  Быстропят, разведчик,
  Торбо,
  Держихер, тяжелая пехота
  
  Жители Семи Городов:
  Шамалле, верховная жрица Ва'Шаик, Г'данисбан
  Бен Рик, ревизор - блюститель храма Ва'Шаик, Г'данисбан
  Пеш, служанка Шамалле
  Оротол,
  Бек,
  Оторва, головорезы на службе Ва'Шаик
  Харапа Ле'ен, верховный жрец Ва'Шаик
  Вест Дайан, инквизитор и Защитник Веры Ва'Шаик
  Толас, ассасин
  Борну Блатт, главный библиотекарь, позднее инквизитор Ва'Шаик
  Салаби, его помощница
  Грация,
  Штальт, пилигримы
  Мелок, служитель культа
  Немой, сирота
  Футар, командир наемников
  Арат, волшебница в его отряде
  Обли Мальчик, официант в баре
  Зуг, главарь банды из Подземного квартала Г'данисбана
  Успех,
  Точка, его люди
  
  Прочие:
  Искарал Паст, Маг Дома Тени
  Мул, его мул
  Наб, бхокарал
  Арават, Первый свидетель Тоблакая, городок Куллат
  Ва'Шаик, богиня
  Королева Снов, Старшая Богиня
  Спингалле,
  Маэл,
  Скиллен Дро, Старшие Боги
  Канин Трелль, Теломен
  Скудость, Форкрул Ассейла
  
  
  
  
  
  ПРОЛОГ
  
  
   "О, бойтесь незримой тирании убеждений!"
  
  Вероятно, из жалоб Дестрианта Геборика в день его низложения
  
  Ни один из высящихся посреди равнины Имперского садка холмов не был создан природой. Собрать массы раздробленных костей в громадные курганы - подвиг, вдохновленный ... чем, кто знает? Уважением или одержимостью? Или всем сразу?
  Хестен Зену стоял и видел эти холмы, прерывавшие монотонность пустой, лишенной особых примет низины. Холмов было не менее дюжины, хотя в застлавшей простор дымке можно было угадать намек на череду нескончаемую.
   Разумеется, это было ошибкой суждения. Никакой вечной череды - сей выжженный континент никогда не был бесконечным. Однако ни один из путешествовавших по нему не натыкался на берег моря. А эти усеянные холмами, будто островами посреди мертвого моря, равнины... что ж, пойди дальше, в любом направлении, и встретишь еще одну череду. В этом мирке мало что соответствует здравому смыслу, кроме общего соображения: гибель цивилизации в момент ее расцвета оставляет после себя всяческий беспорядок.
  Стоя и ожидая, Хестен Зену размышлял: не оживить ли давно забытое королевство? Или не забытое, лишь заброшенное? Что же встревожило его ум? Что это было - далекое мерцание, краткий спазм скованного множеством законов Времени? Что-то отменено, что-то начато вновь...
  Еще миг нерешительности, и он сотворил жест длиннопалой рукой, и сцена пред ним преобразилась.
  Исчезло небо цвета свинца. На его месте колонны серого и черного дыма вздымались спиралями, клубы облаков стали багровыми, и пепел летел вниз, будто хлопья снега. На земле останки зданий лежали геометрическими фигурами, но даже фундаменты таяли на глазах, поглощаемые страшным жаром, ставшие столь хрупкими, что их рушил шепот ветра.
  Трое Старших Богов явились и пропали. Осталась одна фигура - тощая и потрепанная, и пепел заметал следы за ее спиной. Сутулясь под гнетом большого полотняного мешка, мужчина шел, не отрывая глаз от почвы под ногами.
  Когда наткнулся на кучку человеческих костей в конце тропы - поставил мешок наземь, развязал горловину и начал вынимать еще кости.
  Хестен Зену двинулся, потуже натянув плащ; прах взлетал при каждом его шаге.
  Шагов понадобилось двадцать три, чтобы оказаться рядом с мужчиной.
  Вблизи стали различимы подробности. Мужчина был весь в пепле и осколках горелых костей, серый, словно дух - от седых волос до истрепанных серых сапог.
  - Я удивляюсь, - начал Хестен.
  Мужчина оглянулся. Аскетичное, все в морщинах лицо исказилось недовольством. - Тебе здесь не место, призрак.
  - Вечно ты так говоришь.
  - Долго ли еще?
  - Больше столетий, чем я трудился считать... и скажу сразу, ты хорошо сохранишься. Или не "хорошо", но пристойно.
  - Значит, проклятие длится.
  - О ком мы сейчас говорим? О тебе или о них? Впрочем, не уверен, что это разные проклятия.
  Мужчина хмыкнул: - Ну, полагаю, разницы нет. Чего ты хочешь?
  Хестен пожал плечами. - Прошлый визит заставил меня задуматься вот о чем... Какой порыв заставил тебя...
  Его прервало сердитое фырканье. - Ты назвал это порывом?
  - Учитывая, что ты едва принялся за труды, - отозвался Хестен, - да, это могло быть порывом - поначалу. Но почему-то ты продолжал. Пока не завершил всё. - Он помолчал, что мужчина ничего не ответил. - Мне хотелось бы понять. Уважение? Ты хотел почтить и упокоить останки своих подданных? Или это чувство вины? Даже раскаяние? Скажи мне, Верховный Король Каллор, что побуждает тебя собирать мельчайшие осколки костей тех, кого ты истребил, и складывать поверх пепла сотни, даже тысячи могильников? Хочешь ли ты соединить воедино в смерти всех, даже самых жалких?
  Верховный Король вынул из мешка еще несколько костей и бросил в груду, подняв струйки пыли и золы. - Каждый курган как остров, - забормотал он. - Каждый остров - мир ушедших жизней, ушедшей любви. - Лицо обратилось к Хастену. - Я не ответственен пред тобой, пред мириадами твоих форм, твоих бесконечных повторений. Ты явно проклят, как и я. Ты вечно повторяешь безумие жизни.
  Хестен улыбнулся, едва заметно кивнул, признавая меткость наблюдения. - Мы более похожи, чем решаемся думать.
  Каллор перевернул мешок, вытрясая остатки костей. Сжал под рукой и двинулся дальше. - Там и тут, - сказал он, - они бежали, скрываясь у стен и тому подобного. Кажется, никто не хочет умирать в одиночку. - Он на миг застыл. - Тем легче собирать кости.
  - Искупление, Верховный Король? - бросил Хестен в спину Каллору.
  А тот остановился, обернувшись. - Думаешь, вина на мне? - и пошел дальше, не ожидая ответа.
  Хестен ощутил, как слабеет связь с садком. Сцена размылась, мелькая бесчисленными отрезками времени, отделяющего Верховного Короля от непрошенного гостя. Снова свинцовое небо, почти весь пепел слежался, курганы более походили на скромные бугры - темная почва и клочья желтой травы на вершинах.
  Перед ним был другой мужчина, на лице вопросительная гримаса. - Вернулся?
  Хестен наморщил лоб. - Я никуда не уходил. Ждал тебя, Котиллион.
  - Может, не "никуда", а "никогда", - прищурился покровитель ассасинов. - Не знаю, как ты сам это назовешь.
  Хестен улыбнулся. - Как насчет "!я убивал время"? Ну, скажи честно - Повелитель Теней действительно заинтересован моим рассказом?
  - Как ни странно, да.
  - Почему?
  - Карса Орлонг.
  - Что с ним?
  - В том и суть, верно? - сказал Котиллион. - Что с ним?
  - Почти весь мой рассказ будет о Семиградье.
  - То есть он не имеет отношения к...
  - Напротив, - бросил Хестен. - Он не может быть более... привязан к нему. - Он горестно покачал головой. - Ну, слушай, признаю... я чувствую себя растерянным. Истории навалены кучей, там и тут, словно острова, меж которыми может не быть связи. Острова жизни, острова былой любви. Но, как ни стараюсь, не могу я изложить рассказ иным образом. Это куски... да, я не могу быть везде. Многое мне пришлось складывать, и даже придумывать - а это мне удается без особого блеска, знаешь ли. Я слишком сосредоточен на немедленном, на том, что вблизи...
  - Боги подлые, - прервал его Котиллион, - сколько тебе нужно слов и определений? Мы хотим знать, что затянуло в эту бучу Старших Богов...
  - Это не связано с Карсой напрямую. Это же сам Темный Трон устроил, почему он вообще спрашивает меня?
  Котиллион отвел взгляд. - Эта часть дела весьма деликатна.
  - Чудесно. Итак, вот моя хаотическая история. И не думай, что среди моих мотивов присутствуют сожаления, укоры или же чувство вины. Я даже не хочу воздать павшим, хотя это всегда следует... Нет, мои резоны - в точности как у того, кто сложил эти курганы на проклятой почве.
  - И кто это был?
  - Иногда горе обитает в самых неожиданных местах.
  Котиллион чуть склонил голову, но промолчал. Хестен Зену начал рассказ: - Это о началах. Всегда всё дело в началах. О, Котиллион, я не оставлю нити висеть не связанными. Я не столь жесток, хотя слава обо мне идет дурная. Обещаю, будут и концы. Удовлетворительно? Ну, не для всех. Пусть. Чем дольше живем, тем тусклее кажутся цвета оптимизма.
  Ладно. Довольно блуждать вокруг и около...
  
  
  На берегах моря Рараку, подле Имискмона (Малазанская империя, континент Семиградье)
  
  Три сосуда - скорее из спекшегося песка, нежели из глины - стояли в пыли у тракта, узкие горла над пузатыми телами, на каждом длинная ручка, словно ухо. Горла были украшены полосами красной и желтой краски. На плече - то есть напротив ручки - каждого сосуда была печать, неровный круг с профилями двух женщин, лицами одна к другой. Лица казались одинаковыми. У оснований имелись и надписи, нечитаемые под слоями оранжевой пыли и нанесенного ветрами песка.
  Мул, весь в пене и облепленный пустынными мухами, стоял у сосудов с недовольным видом, дергая кожей, мотая головой и хвостом. Мухи сердито жужжали. Через миг его уши воспрянули, ибо некто пыхтящий показался на вершине холмика неподалеку. Уши, впрочем, более не шевелились, не желая слушать поток брани из уст коротышки.
  Было ли в сосудах вино? Горлышки были крепко запечатаны пропитанной каучуком муслиновой тканью, поверх которой щедро налили воск. Мул, скудоумный, как и положено всему семейству лошадиных, мечтал о вине - как некий пьяница, стоящий на жестокой жаре, в горле першит, в голове туман похмелья. Проклинал неуклюжесть широких копыт и уродство ноздрей, божье наказание безрукости и немоты... да всю эту вселенскую несправедливость.
  Человек на гребне холма испустил подобную же тираду ругательств по поводу вселенной, перейдя тут же к серии стенаний; и вонзил железный крюк в раздутую тушу лошади, которая, понимал даже мул, давно издохла. В воздухе раздался тонкий свист вылетающих газов, человека окружило облако нестерпимой вони.
  Давясь, тот упал набок, суча узловатыми коленями, тело сотрясали волны тошноты. - Безумие! - прохрипел он, утирая слезящиеся глаза. - Чей темный, злой разум задумал всё это? Ахх! Даже руки мои смердят! Мои волосы... остались ли у меня волосы? - вот, по пригоршне над ушами, ага, я схватил их! - они тоже воняют! Мой нос, который я тяну - тоже воняет! Заросший подбородок, мои щеки - воняют! Чудовищная лошадь, что ты наделала?
  Увы, гнилым останкам недоставало красноречия для подобающего ответа. Застенав, человек встал на колени и начал водить концом крюка под податливой шкурой, сквозь ребра; сплюнул, когда показалось острие, в жиже и личинках червей. - Ха! Я гений! - Он распрямился. - Мул! Где веревка?
  Мул тут же заревел от испуга и отпрянул, ведь конец веревки был привязан к его сбруе.
  - Тупая скотина! Если я убью тебя, на ком поеду? Ты хоть понимаешь, куда мы забрели? Сладость моей жизни - нет, не эта сладость, другая сладость - моя сладкая ждет, тоскуя и млея, млея и тоскуя, вся исходя тоской томления - а мне придется сперва помыться. Принять глубокую, горячую, роскошную, нежащую, расслабляющую ванну! Стой спокойно, треклятый, пока я отвязываю.
  Это он и сделал, к ворчливому облегчению мула; животное снова принялось созерцать три кувшина, пока его хозяин карабкался на холм, привязывал конец веревки к кольцу крюка. Затем он встал, держа веревку и озираясь.
  Ни рук, ни ловкого языка, чтобы захлестнуть конец веревки вокруг одной из костлявых голеней. Мул едва не плакал, смотря одним глазом на человека, а тот обвязывал веревкой большой валун, опасно повисший над уступом в нескольких шагах от трупа лошади. Упущенная возможность - это тяжко, даже для мула.
  - Ага! Видишь мой талант, неуклюжая ты тупая скотина! - Не ожидая ответа, человек перегнулся через край. Внизу, в шести-семи человеческих ростах, сверкали бирюзовые воды моря Рараку, нежный бриз неспешно колыхал поверхность, тихие волны ударялись в источенный, покрытый трещинами известняк. Глубина в отдалении намекала о себе более темными оттенками голубизны.
  Ну разве не помнит он этот самый утес, а? В дни до рождения моря? Трижды более высокий, а внизу вечно песчаная, соляная, усеянная голышами гладь? Разве не было это... совершенством?
  Ага, точно было.
  Он обернулся, сверкнув на мула глазами. - Рыбная ловля, о безнадежный идиот, это искусство. И кстати, твои протесты непристойны. Я видел, как ты таскал кое-что тяжелее дохлой лошади. Ты не жаловался, если я находил дохлую лошадь. Мир ими переполнен! Бедные и темные умом создания, бездумно служащие бессовестным хозяевам, что подло презирают их скромные нужды, истязая тяготами жалостных, беспомощных зверушек. - Он помедлил, глазки сузились, рассматривая мула.
  - Эти сосуды - приношение, о жалкая тварь. Эти вина не для тебя! Слышишь? - Он поднял лицо и прищурился на солнце. - О Владыка мулов, ослов и прочих бесполезностей из костей и мяса, о почему Ты послал мне именно этого? Мул-пьяница! Что я Тебе сделал, чтобы заслужить такое поношение? Такую мерзостную подлость?
  Он медлил, ожидая ответа.
  Поскольку оный не следовал, человек вернулся к остову лошади. - Ну, осталась одна задача, самая простая. - Он уперся в бок обеими руками и начал толкать. Ноги скребли по гравию, поднялись облака пыли, камешки летели из-под стоп, ноги двигались быстрее и быстрее. Не порождая даже малого продвижения.
  Наконец он упал наземь, задыхающийся и в пене. - Так близко, - застонали губы, - и так далеко!
  Что за внезапный, шаткий спазм рассудительности заставил мула взбежать по склону, развернуться и влепить в тушу мощный удар копытом, послав ее кувыркаться за край и плюхнуться в воду? Веревка бешено вилась следом.
  Вереща в испуге, мужчина отскочил от беснующегося мотка, а веревка развивалась и развивалась, пока тонущая лошадь находила новые глубины. Затем громадный валун крякнул, напрягаясь под тягой.
  Прыгая с ноги на ногу, человек сделал круг, руки кверху. - Мой гений победил! - пел он, еще и еще, пока мул смотрел с непостижимым выражением морды.
  Затем новый, гудящий звук веревки привлек его внимание; человек прекратил плясать, пошатнувшись от последствий кружения. Прищурился на веревку, уловив и другие звуки, снизу, из-за края утеса. Подошел еще ближе, перегнулся, глядя туда.
  Увидев море кипящим и бурлящим, в алой пене. Веревка дрожала, словно струна скрипки.
  - Охх! Кто там? Акулы? Щуки? Окуни? Прожорливые миноги? - Он тискал клочки упрямых волос. - Невозможно! Вся рыба, что я бросал в море, была добрая! Ведра и ведра доброй, счастливой, приветливой рыбки! Кто мне напортил? Кто же... о боги! Подлая жена! Наконец я осознаю смысл ее кривой ухмылки, она ставила предо мной тарелки, рыбу за рыбой, вечное рыбное меню! Разрывающая нервы ухмылка! Зловещая ухмылка, блескучие глаза! Негодное, жалкое коварство! Она заплатит, клянусь вам!
  Веревка провисла.
  - Боги! - заорал он в ужасе и неверии. - Мое прекрасное море! Моя сверкающая прозрачная жемчужина Леди Рараку, мой мир мечтаний, лазурно-изумрудный, мой сладостный нектар дарующей жизнь славы, танец с ветром, знойный бриз, тихий шепот и медовое мурлыканье! Греющие объятия для дряхлой плоти! Злая жена, что ты наделала!?
  Веревка натянулась, вновь дрожа, вгрызаясь в глубь мягкого камня.
  Повернувшись кругом, человек застыл, задохнувшись.
  Он видел, как веревку хватает огромная уродливая рука, затем вторая. Показалась усеянная каплями воды лысина, за ней широкие плечи, большой крюк висит на правом. Загорелое до оттенка бронзы тело истекало струями воды, блестело солнечным светом - бог Маэл явился и встал на краю, устремив на человека взор зеленых, как море, глаз.
  Затем бог воздел и простер руку. - Издеваешься надо мной, подлец?
   - Позор на жене моей! - взвыл человек. Тут же он присел и посмотрел в сторону, загадочная улыбка растянула и без того широкий рот. - Я его поймал! Он думает, что я поклонник или даже джисталь. Ха, идиот! Бог выгребных ям, луж и выбоин! Бесчувственных морей и разверстых океанов!
  Маэл скрестил руки на груди. - Чего теперь хочет Темный Трон?
  Человек закашлял. - Кто? Никогда не слышал, как там его - Темнила..? - Он повернулся, блаженно улыбаясь древнему божеству. - Собиратель тронов, разделитель теней, ни здесь ни там! Не знаю также никакого бога теней, как и бога Меанаса, друга Гончих... я сказал друга? Ха ха, как он от них бегает. А кто не побежал бы? Ужасные твари! - Он протянул руки ладонями вверх. - Я лишь скромный рыбак - рыбарь богов, ха! - с приношениями, о святой, покрытый ракушками владыка моллюсков и слизней, соленый булькатель грязевых ванн, неверный прилив, он же отлив или кто посредине, то есть, э... вот ты. - Он простирал руки, как и должно всякому пресмыкающемуся пред ликом вечного господина пресмыкающихся. - О славный Маэл, Старший бог Морей! Отец Неррузе - гм, ведь ты ее отец, верно? Или она тебе жена - боги, вот тошно! Неужели ты из таких? Знаешь, богов, что женятся на дочерях и сестрах и матерях, один на всех? Безумие! Где мой нож...
  - Хватит бредить! - проревел Маэл.
  Пошатнувшись назад, уронив руки, мужчина раскрыл рот. - Ну, - сказал он спокойнее, - и ладно. Будь по твоему, - хотя фырканье вовсе не подтверждало его искренности.
  Впрочем, Искарал Паст тут же пояснил, чего его богу нужно от Маэла. Пояснил весьма точно и подробно, хотя рассказал не совсем всё; а его мул слушал вполуха и не сводил глаза с винных сосудов, кои неведомый незнакомец оставил в приношение Ва'Шаик, здесь, на безлюдном берегу моря Рараку.
  Внезапный удар копытом, и под самой шейкой сосуда появилось аккуратное отверстие, но вино, брызнув струйкой, сразу же перестало литься. Новая дыра на теле сосуда была идеальной, точно подходящей под жадную морду мула. Счастливая случайность, нет сомнений.
  И это сулило Искаралу Пасту возвращение домой шаткое и извилистое.
  
  
  КНИГА ПЕРВАЯ
  
  НЕСПОКОЙНЫ СЕРДЦА ЗЕМЛИ И СУТИ
  
  
  Вера - не проблема. Вообрази ее отдельно, слепок эссенций веры, к коему не прилеплено ничего, кроме веры. Никаких имен, никаких лиц, речей и законов. Вообрази веру как чистое признание. То, что лежит между самим тобой и всем остальным. Такое признание не требует особого пути меж многих, узкой тропы, окруженной запретами, проклятиями, требованиями.
  Что лежит в сердце признания? Может быть, если выпарить всё прочее - скромность. Ты находишь себя живущим с чем-то более великим, более глубоким, чем-то загадочным в своем замысле. Из скромности рождается доверие.
  Вместе скромность и доверие рождают веру. Если хранишь ее святость - всякая нужда в законах и запретах перестает казаться важной. Есть лишь один путь, идти по нему означает упражняться в усердии.
  Мы создаем религии, чтобы поделиться нераздельным. Вот в чем проблема.
  
  "Раздумья",
  Нессен-Драй
  
  
  Глава первая
  
  Даже богу есть о чем жалеть.
  
  
  Приписывается Темному Трону (им отрицается)
  
  Ореховому дереву, растущему на холме Бастран в городе Г'Данисбан, исполнилось почти две тысячи лет с тех пор, как его росток впервые надтреснул скорлупку. Если холмик под ним когда-то и был курганом, то могучие корни дерева давным-давно разрушили выложенные камнем подземные помещения и проходы, поглотив все, что в них могло содержаться. Вокруг виднелась неровная вершина заброшенного кладбища, где каменные надгробия напоминали кособокий приземистый лес - запорошенные пылью пни, растущие вокруг живого дерева в центре, колонны в основном обломаны ниже постаментов, а от скульптур, которые когда-то украшали надгробия, остались лишь когтистые лапы.
  Ничто из этого не волновало грузного, с покатыми плечами бхокарала, скорчившегося высоко в кроне дерева. Похожие на шарики черного мрамора глаза осматривали раскинувшиеся крыши и погруженные во мрак переулки и улицы города, в то время как дневной свет медленно угасал.
  Прошли годы с тех пор, как последний выскочка осмелился бросить вызов превосходству Наба среди диких бхокаралов Г'данисбана. И все же бдительность была язвящим спутником власти. Среди бхокаралов отсутствие беспокойства указывало на высокую вероятность того, что сей бесстрашный и блаженный индивид на самом деле мертв. Хотя для подтверждения этой детали часто требовалось некоторая активность. Для таких, как Наб, общество представало сложной смесью негласных и шатких правил, а всякая иерархия была изменчивой.
  Итак, Наб наблюдал, как делал это почти каждый вечер, сидя на своем высоком насесте - толстой изогнутой ветке орехового дерева, и все его чувства были обострены паранойей. Язык бхокаралов - запутанная загадка, балансирующая на грани понимания; но, если бы вы спросили, Наб сказал бы, что его жизнь почти идеальна, несмотря на кровоточащие язвы. Если не словами, то, по крайней мере, зевком, обнажающим клыки.
  Был ли Наб королем бхокаралов? Не в человеческом смысле этого слова, поскольку род и племя не имели значения. Жестокое насилие, беспорядочные приступы неистовой ярости и щедрое сеяние страха - вот и всё, что требовалось для получения грамоты на правление.
  Что касается нашествия людей на его владения... что ж, каждое их них было похоже на предыдущее. Люди - источники постоянного раздражения, объекты подозрений и ходячие хранилища всевозможной бесплатной еды и блестящих безделушек, жертвы веселых выходок. Кроме того, из них получались, как неохотно признавал Наб, хорошие слуги.
  Теперь, когда бессердечное око солнца начало опускаться за красное покрывало горизонта, Наб со сдержанным удовлетворением наблюдал, как многочисленный клан его верноподданных выбирается из расщелин, трещин и нор неровной поверхности холма Бастран. Было время (Наб хорошо его помнил), когда люди стали опасны для бхокаралов. Время, когда люди и его сородичи вели затяжную войну, войну на истощение. Внезапное прекращение боевых действий было более или менее необъяснимым для Наба, хотя он подозревал, что, возможно, именно он несет за это ответственность. Но такие воспоминания остались в далеком прошлом, немного смутные под обычным потоком поверхностных мыслей. В любом случае, теперь, наконец, приручение человеков было завершено.
  Словно рой темных призраков, бхокаралы Г'Данисбана вылезали из нижнего уровня Бастрана, скользя в город, чтобы начать очередную ночь собирательства пищи, охоты и грабежа.
  В голове Наба родилось некое волнение, и он раздраженно фыркнул. Слишком часто в эти ночи им овладевало странное желание, непреодолимое беспокойство, заставлявшее его покидать высокий деревянный престол. Он боролся с ним, используя свое самое грозное умственное оружие: а именно, непоседливость и готовность к вспышкам неуправляемой ярости. Но ничто не могло унять этот особый зуд. Глухо рыча, он несколько мгновений колотил лапами по ветке, подпрыгивая вверх-вниз, пока она не начала скрипеть, а затем начал стремительный спуск, который лишь казался неуправляемым - до самого последнего момента, когда, ловко изогнувшись и нырнув, он уверенно приземлился на все четыре лапы у подножия дерева.
  Подножие представляло собой груду битого камня из разрушенного склепа внизу, а также бесчисленных осколков маленьких статуй, которые когда-то украшали каждую колонну. Увы, ни один из многочисленных талантов Наба не позволял ему заметить странное сходство между статуями и самими бхокаралами, намекавшее на самый невероятный вывод.
  В конце концов, сомнительное предположение о том, что кладбище с резными каменными колоннами и скульптурами на могилах было создано безмозглыми, приземистыми, кривоногими и остроухими обезьянами, способными почитать своих усопших, стало бы просто абсурдным.
  Да, подобные оценки были выше способностей Наба, что позволило избежать дополнительной причины для беспокойств. Оказавшись на земле, он выпрямился настолько, насколько позволяла физиология - колени разведены в стороны, бедра раздвинуты, а длинные руки вытянуты почти горизонтально - и быстро направился на север. Его тянуло, легко, но так настойчиво тянуло вниз, в город, на многочисленные улицы, запруженные пронзительно кричащими, щебечущими людьми.
  Если бы вы его спросили, Наб, без сомнения, привел бы в качестве единственного доказательства своих превосходящих интеллектуальных способностей умение просто... заткнуться. Весь этот человеческий лепет, похожий на щебет лесных птиц, несомненно, принадлежал погруженным в беспечные фантазии, едва способным действовать по назначению мозгам. Скажем также, что большинство брошенных Набом вызовов приводили к смертельному исходу, так что способностей у него было не отнять.
  Мало кто из людей встал бы на пути "бычка", бхокарала-самца, и поэтому перед ним чудесным образом появился проход посреди запруженной народом улицы, и он двинулся вниз по Старой Рыночной, затем резко свернул налево между высокими садовыми стенами двух храмов, а затем на более широкую площадь, окружающую храм Ва'Шаик. Обогнул куполообразное здание, пробежал, делая широкий круг, к покрытому копотью фасаду знававшего лучшие времена храма.
  Вместо того чтобы войти в храм через двойные, но всё же узкие парадные двери, Наб прыгнул на садовую стену слева от входа, перелез через нее и соскочил в буйную зелень, распугав стайку сидящих на насесте голубей. Продравшись сквозь заросли, окруженный летящими перьями, он вышел на небольшую площадку с водоемом в центре.
  Там виднелась тень, отбрасываемая непонятно чем.
  
  В угасающем послеполуденном свете Г'Данисбан представлял собой этюд в серовато-коричневых тонах, выполненный потускневшими, выцветшими красками. Постройки из песчаника на известковом растворе, кварталы хаотично разбросанные, как и подобает поселению, родившемуся до эры повозок, не говоря уже о экипажах. Почти каждая улица представляла собой скорее переулок, а каждый переулок был извилистым лабиринтом между зданиями. За исключением выступа кладбищенского кургана Бастран, птица, пролетающая над головами жителей, не увидела бы ничего, кроме бельевых веревок на плоских крышах: казалось, всё внизу увешано флагами, особая нация в каждой хибаре, особая армия у каждого домовладения, всё раскрашено в яркие цвета и развевается на горячем ветру.
  Открытое пространство, известное как Синева Небес, занимало номинальный центр города; с востока к площади примыкал Старый храм - окруженный стеной, соединенный с древним дворцом фалах'да комплекс. Его постройки относились к доимперским временам, когда весь континент управлялся запутанной сетью теократий. Дворец был окружен толстыми стенами, он служил одновременно и крепостью, и административным центром, бастионом тех властителей-жрецов, что достигали власти постепенно: поколение за поколением, прибавление за прибавлением. Так создалась иллюзия преемственности, которая, если птица взлетит еще выше, вовсе не покажется иллюзией. Но некоторые темы слишком печальны, чтобы о них думать всерьез.
  Старый храм теперь служил казармой для Четырнадцатой роты малазанской морской пехоты; сейчас она почти пустовала. Штаб-квартира роты располагалась в самом дворце.
  На плоской крыше Имперского здания, чуть более чем в двухстах шагах к юго-западу от штаб-квартиры, стоял верховный кулак Джалан Аренпад. Он вздыхал; мощные, покрытые шрамами руки опирались на низкую глинобитную стену, взгляд серых как сланец глаз скользил по лабиринту вывешенного для сушки белья, камня и городских теней.
  Что превратило этот подобный спутанному узлу город в сердце Семиградья? Здесь проживало едва ли тридцать тысяч душ, и любую из них осаждали ретивые служители десятка или более конкурирующих храмов, каждый с протянутыми руками и страшными предостережениями на устах. Вымогательство распространяется и на сферу душевную, не так ли? "Чем вы лучше зверей, о мужи и жены?"
  Почти всегда он называл свое второе имя с достаточно ироничным, сухим выражением лица, чтобы сохранять некое подобие невозмутимости в обществе своих сотрудников, городских и провинциальных чиновников, офицеров и клерков, а также всего остального повседневного окружения. Аренпад - Арен и Падение. Однако это прозвание не намекало на взятие Арена малазанами. Его происхождение относилось к более позднему событию, а именно, к тому дню, когда Арен не пал. Когда он устоял перед восстанием - остров жизни, окруженный смертью.
  В тот раз Падение произошло за пределами городских стен. Мелочь по меркам истории, однако принявшая такое значение, что великий город пережил роковой сдвиг в ценностях, а вся империя взглянула на него по-иному. Арен уже не просто город Арен, нет, теперь это город Арен, что находится рядом с Падением. Это, конечно, слишком.
  Итак, как же так получилось, что смерть одного человека смогла изменить мир? Или сын мятежника взял себе второе имя в качестве пустого обещания?
  Над городом, почти на одном уровне с тем местом, где стоял верховный кулак, в густом пыльном воздухе кружились ласточки. Их присутствие, их бесконечные вылеты из гнезд в отверстиях, вгрызшихся в высокие стены Имперского здания, навечно окрасили пометом все бока постройки; когда стихали ветры, в окна несло зловонным смрадом. И все же он завидовал птицам - есть ли что-нибудь более восхитительное, чем их воздушный танец и пронзительная песня? И теперь, когда неподалеку пресноводное море плещется на месте пустынной котловины, в этот район вернулась малярия. Летучие мыши и ласточки могли вдоволь наесться комаров - на благо всех.
  Он услышал приближающиеся шаги и подавил очередной вздох. Выпадающие для размышлений моменты становились все более редкими. Выпрямившись, он повернулся, чтобы рассмотреть двух мужчин, с которыми теперь делил крышу. Капитан Хадалин Бхилад стоял у люка, ведущего в нижние помещения, засунув большие пальцы за оружейный пояс и подняв капюшон белоснежной телабы, чтобы скрыть голову и лицо. По его позе Джалан понял, что с доверием между капитаном и другим человеком, который теперь присоединился к верховному кулаку у стены, не все в порядке.
  Джалан опустил голову. - Адъюнкт.
  - Я невольно вторгся в ваше святилище, - сказал адъюнкт Инкарас Соллит. - Простите меня.
  - Созерцание города сверху не дает особого ощущения защищенности, - ответил Джалан, - хотя этот вид достаточно удален, чтобы принести некоторое облегчение.
  - И, я сказал бы... здесь прекрасная перспектива? - Инкарас прислонился к стене, повторяя позу Джалана, в которой тот стоял всего несколько мгновений назад. Темно-синие, открытые до предплечий руки резко контрастировали с выкрашенной в пурпурный цвет телабой, которую он носил. В то время как многие иноземцы с трудом принимали телабу как повседневную одежду из-за ее необычных складок и асимметричного покроя, адъюнкт вполне мог бы в ней родиться, настолько комфортно ему было носить традиционное одеяние пустыни. Хотя он и не был уроженцем этой страны.
  - Вы хорошо устроились в покоях, адъюнкт? Поскольку о вашем предстоящем прибытии не было объявлено...
  - Вы и в самом деле отлично справились, верховный кулак. Комнаты в высшей степени хороши. - Он помолчал, и на его грубоватом утомленном лице промелькнула легкая улыбка. - С другой стороны, жара...
  - Я бы сказал, что Напанские острова...
  - Я родился на острове Малаз, - перебил Инкарас. - Точнее, в городе Джаката, который начинался как напанская колония. По крайней мере, так говорят, и, учитывая преобладание синекожих жителей на этой стороне острова, это кажется вероятным. В любом случае, - продолжил он, - мои родичи были рыбаками и жили на островке, выходящем на Внутренний пролив, где южные ветры казались ледяными круглый год.
  Джалан Аренпад задумался, а затем сказал: - Я думаю, что лед там больше не властвует над ветром.
  - Совершенно верно, - согласился Инкарас. - Мир моего детства - не тот мир, который окружает меня сейчас. Но разве мы все не можем так сказать? В конце концов, - продолжил он, все еще глядя на городские крыши внизу, - вы были ребенком-солдатом в повстанческой армии Корболо Дома, ваш отец был одним из его самых доверенных командиров. Мне любопытно, что ваш отец думает о вашей сегодняшней жизни? Высокопоставленный человек, служащий империи. Поэт и музыкант. И совершенный безбожник.
  Джалан на мгновение замолчал, удивляясь, почему адъюнкт не упомянул о самой известной черте его характера, а именно печально знаменитой склонности к насилию. Если это давление, то игра стала действительно опасной... особенно когда он находится в пределах досягаемости и, по-видимому, внимательно следит за происходящим внизу. Высокомерие? Самоуверенность? Если и то, и другое - вдвойне неуместно.
  Если он решит убить этого человека здесь и сейчас, никто не сможет его остановить. Ни капитан, идущий в десяти шагах позади них. Ни сам адъюнкт, поскольку прибегать к магии не нужно.
  - Аренпад, - продолжал Инкарас, по-прежнему ничего не замечая, - это своеобразное имя. Но, конечно, у вас есть еще одно прозвище, которое едва слышно произносят в тени, и которое я нахожу... очаровательным. Что же именно означает Мгновенный?
  Вопрос оборвался на последнем слове, поскольку адъюнкт обнаружил, что смотрит на острие ножа, зависшее перед его правым глазом.
  - Ах, - дрогнувшим голосом произнес Инкарас. - Значит, в мгновение ока. Я понимаю.
  - Меньше, чем вы думаете, - ответил Джалан, медленно отводя вороненый клинок и отступая на шаг назад. Он успел почувствовать, что широкий кончик меча капитана впивается ему между лопаток сквозь ткань телабы.
  - У нас общий недостаток, - пробормотал адъюнкт.
  - У нас его нет, - ответил Джалан. - Если бы я лишил вас жизни в тот момент, адъюнкт, через миг ваш капитан последовал бы моему примеру. Суть, Инкарас Соллит, уже была изложена.
  - И как, по-вашему, отнесся бы император к тому, что вы убили его адъюнкта?
  - Я уверен, он бы огорчился.
  - Вряд ли до слез, - сказал Инкарас, явно забавляясь. - Но ваша могила была бы безымянной.
  Джалан тяжело вздохнул. - Вам не кажется, адъюнкт, что у нас и так слишком много почитаемых могил? Слишком много почитаемых курганов? Зачем вы здесь, если не для того, чтобы зачерпнуть из этого бурлящего котла мертвых мучеников? Нет, я рад, что для моих костей найдется безымянная яма.
  - Только не сегодня, - ответил адъюнкт.
  Джалан пожал плечами и медленно повернулся, чтобы посмотреть на капитана, сверху вниз.
  - Возвращайся в наши покои, возлюбленный, - шепнул Инкарас Хадалину Бхиладу. - Чтобы продолжить обсуждение, должны остаться верховный кулак и я, и никто другой.
  Холодный взгляд капитана еще на миг вперился в Джалана, а затем он опустил и вложил в ножны длинный отатараловый меч, отступив назад; развернулся и направился к люку, бесшумно спустившись в него.
  - Да, он действительно быстр, - согласился верховный кулак.
  - Но недостаточно быстр.
  - На расстоянии десяти шагов никто не может мне помешать.
  - Я удивлен, что какой-нибудь Коготь не нанес вам визит давным-давно, учитывая навыки, которые вы только что продемонстрировали.
  Джалан Аренпад, нахмурившись, посмотрел на адъюнкта. - Ну, Когти вряд ли будут записывать свои неудачи, не так ли?
  - При вербовке?
  - Нет, адъюнкт, при попытке выжить в драке. Разве вы не знали? Раньше я зарабатывал на жизнь выслеживанием и убийством Когтей.
  Настала очередь адъюнкта подозрительно щурить глаза. - Император, кажется, был слишком немногословен. Как получилось, что вы теперь кулак? В этом нет никакого смысла.
  - С имперскими тайными убийцами постоянно возникают проблемы, от которых любого императора прошибет холодный пот. Соответственно, периодически требуется отбраковка.
  Теперь глаза адъюнкта широко раскрылись. - Император нанял вас для наведения порядка в доме?
  Джалан пожал плечами. - Был прецедент.
  - Был?
  - Калам Мекхар делал почти то же самое для императрицы Лейсин. В том самом деле, в городе Малаз. После этой кровавой ночи она какое-то время могла дышать спокойно.
  - Совсем недолго!
  - Ну, сложились другие обстоятельства.
  - Какие еще обстоятельства?
  - Полагаю, несвоевременное возвращение Багряной Гвардии. - Джалан пожал плечами. - Это то, что мы должны обсудить, адъюнкт?
  - Нет, но на то, чтобы перейти к делу, уходит больше времени, чем ожидалось.
  Это было достаточно честное признание. Джалан решил немного смягчиться. - Мой отец не одобряет всё, что я собой представляю, адъюнкт. Мы не общаемся уже много лет. Соответственно, он знает обо мне меньше, чем думает.
  - И вы в этом уверены?
  - Нет, но, по правде говоря, это не имеет значения. Предательство Леомена Молотильщика его сломило. Мой отец уже много лет ни дня не был трезв. Не такая уж редкая участь для человека с разбитым сердцем.
  - В вашем голосе я слышу какую-то... снисходительность.
  - Это куда лучше, адъюнкт, чем навязчивая, кровожадная ярость. - Он помолчал, а затем добавил: - Мир людей с разбитыми сердцами... это звучит умиротворяюще.
  Инкарас тяжело вздохнул. - Благословенная Лейсин, вы приводите меня в замешательство на каждом шагу!
  - Прошу прощения, адъюнкт. Из всех характеристик, которые вы мне выдали, "поэт" поражает больше всего.
  - Почему так?
  - Это единственное, что звучит как проклятие.
  Казалось, адъюнкту было нечего сказать по этому поводу, и вскоре он извинился и с рассеянным видом покинул крышу.
  
  Когда сумерки медленно сгустились, Аренпад вернулся к созерцанию города. Он привычно перевел взгляд на темнеющую громаду Бастрана, наблюдая, как десятки бхокаралов появляются из ям и расселин в разграбленных могилах на склоне холма. Но не вид диких обезьян заставил его нахмуриться, поскольку это происходило каждую ночь. Причина его беспокойства была давней. Под этой рябоватой поверхностью с ее странными надгробиями находился Подземный квартал, перенаселенный, с лабиринтами кривых улочек, утонувших в почве домов и хаотичных переходов.
  Подземный квартал был неуправляем, в нем царило полное беззаконие. До сих пор все прошлые попытки его очистить проваливались, и подобные неудачи восходили к доимперским временам. Большую часть времени его присутствие терпели. Казалось, это создавало своего рода стабильность, основанную на предположении, что этот скрытый мир, по сути, неизменен.
  И так бы все и оставалось, если бы не подъем уровня моря Рараку. Теперь квартал медленно затапливало. Подземное королевство стояло по колено в черной илистой воде, а в ямах и старых подвалах она была предательски глубже. В районе с неровной крышей вместо неба, часто едва ли в рост человека или даже меньше, повышение уровня грунтовых вод создавало проблему.
  В конце концов, бхокаралы были не единственной дикой популяцией, там обитавшей.
  Многие поселения Семиградья были построены на более древних руинах. Самый вес новых зданий обычно разрушал все, что находилось под ними, хотя и не всегда. Некоторые исключения стали легендарными.
  Это была земля привидений - современность немногим более чем тонкая оболочка на костях прошлого. Каждый город - как сжатый кулак. Здесь, в Г'Данисбане, вода, текущая среди погребенных костей Бастрана, была нежеланной заменой крови, и ее количество росло.
  Возможно, нужен был поэт, чтобы оценить эти идеи на пороге надвигающегося очередного восстания, когда Бастран стал единственным символом бурлящего котла недовольства на всем континенте. А может, и нет. Некоторые символы подобны удару кулаком в лицо.
  
  Когда адъюнкт вошел в комнату, капитан Хадалин Бхилад не поднялся с кровати, на которой лежал. Меч лежал у него на бедрах, а руки нежно касались кромки. Он не поднял взгляда, но сказал: - Он был прав. Я не смог бы добраться до него вовремя, чтобы спасти тебе жизнь.
  - Я знаю, - ответил Инкарас, подходя к боковому столику и наливая себе вина.
  Хадалин взглянул на него. - Красное - это сорт Танно, - сказал он.
  Адъюнкт изучал вино в кубке, который держал в руках. - К чему ты клонишь?
  - Галлюциногенный.
  Через мгновение Инкарас поставил чашку, так и не притронувшись к ней. - Верховный кулак играет с нами?
  - Не намеренно, - ответил Хадалин. - Это здесь для... ритуальных целей.
  - Для двух мужчин, пропитанных пылью отатарала?
  - Инкарас, в этом напитке нет ничего волшебного. Это смесь спорыньи, грибов и вина. Таким образом, это естественный путь в иной мир. Вспомним таноанцев, странников духа. Уже в детстве они совершали свои первые путешествия с этим вином. Создавая необходимый комфорт для того, чтобы посвятить свою жизнь скитаниям душ.
  Инкарас снял телабу и уронил ее на пол - жест, явно выказавший раздражение, ведь одеяние было почти бесценным и к тому же было ему подарено. Улыбнувшись про себя, Хадалин ничего не сказал. Он знал, в чем дело.
  - Я его недооценил, - сказал Инкарас, беря другой бокал и на этот раз наливая в него белого вина. Подняв его, он бросил взгляд на Хадалина.
  - Просто вино, - сказал он.
  Инкарас отхлебнул. - Музыкант. Поэт. Это мечтательное, выразительное лицо.
  Хадалин изучал своего возлюбленного. - Как мне сказали, он предпочитает женщин. Но ты же это знал.
  - Мужчина, который созерцает пейзаж, как бы озабочен он ни был. Глаза следят за взлетом и пикированием птиц. Он двигался необычайно быстро.
  - Он убийца. Ты больше не станешь его недооценивать. И я тоже.
  - Он сказал мне, что держит дела в своих руках.
  - Ты удовлетворен тем, что он сделал?
  - Что ж, это одна из причин, по которой мы здесь. Чтобы удостовериться в качестве его... руководства. В сложившейся ситуации.
  Хадалин изучал Инкараса, застывшего в созерцательной позе, но, тем не менее, сохранявшего остроту внимания. - А если окажется, что он справляется слишком хорошо?
  На лице адъюнкта появилось легкое раздражение. - "Коготь" введен в город.
  - Я удивлялся такой необходимости, - сказал Хадалин. - Ты ничего не сказал о своей встрече с императором.
  - Популярность - опасная вещь, - сказал Инкарас. - Когда она сочетается с компетентностью, это еще опаснее. Добавьте к этому амбиции...
  - Я не видел ничего столь явного, если он действительно амбициозен.
  - Все честолюбивы, - отрезал Инкарас. - И нет никого опаснее, чем тот, кто хорошо это скрывает.
  - Император боится Аренпада?
  - У Семи Городов есть привычка задирать носы.
  - Включая самого императора Маллика Реля, - заметил Хадалин. - Уходя, он позаботился о том, чтобы дверь оставалась закрытой.
  - И запертой на засов.
  - Итак, если Аренпаду не удастся подавить беспорядки, мы должны вмешаться. И если он добьется успеха, мы должны вмешаться. Это приказ самого императора? Или какой-то внутренней фракции?
  Инкарас пожал плечами. - У императора странный двор.
  Хмыкнув, Хадалин сказал: - Я и не подозревал, что у него вообще есть двор.
  - Именно так. Рассеянный. Разъединенный. Одна рука не ведает, что держит другая и даже как это узнать. Нас всегда измеряют, неведомо зачем, и мы даже не знаем, кто наши соперники. Враги они, друзья, союзники или еще что? Все быстро меняется.
  - Кажется ... разумным.
  Резко повернув голову, Инкарас уставился на Хадалина. - Ты искренне так думаешь, не правда ли?
  И вот теперь, наконец, можно было говорить откровенно. - Ты пришел ко мне, многое понимая. Во время прилива я люблю мужчин. Во время отлива - женщин. Кажется, сейчас время отлива.
  - Все еще?
  - Все еще.
  - И ты нашел женщину, с которой можно играть?
  - Еще не нашел. Возможно, в этом-то и проблема: чешется и не унять.
  Как оказалось, это было не особенно мудрое замечание, поскольку лицо Инкараса потемнело, а затем побледнело. Он поставил кубок на стол, пнул ногой телабу, лежавшую у него под ногами, и направился к двери. - Ну, тогда я уже достаточно наигрался. Хватит! - Он вышел, закрыв за собой дверь.
  - И все же, - прошептал Хадалин пустой комнате, - я остаюсь в привилегированном положении. Такая щедрость всегда воспринималась как проклятие теми, кто не разделял ее прежде.
  Вздохнув, он поднялся, вложил меч в ножны и, пожав плечами, затянул пояс. Г'Данисбан был грязным городом, но не более грязным, чем город, в котором он появился на свет. По случайному совпадению, он сейчас находился всего в тридцати лигах от родины. Знакомство будет легким, приятным - мир улиц, переулков, таверн и баров, в который можно проникнуть с легкостью местного жителя. Конечно, здесь кишат адепты опасных культов, но даже в этом нет ничего нового.
  Что же, сегодня вечером он побродит по улицам.
  Накинув телабу, капитан направился к выходу, задержавшись лишь ненадолго, чтобы уладить одну деталь.
  
  - Всем богам суждено умереть! По их костям мы пройдем, больше не закованные в цепи, никогда больше не порабощаемые, в мир истинной свободы!
  - Свободы, - усмехнулся мужчина, сидевший напротив. - Безответственности, ты хочешь сказать. - Он уставил палец. - Я знаю, чего ты хочешь, Бурт! Я видел, как ты хныкал и трусил, но ведь это не бог бил тебя по голове, не так ли? Нет, только твоя многострадальная жена!
  Остальные за столом рассмеялись. Вино полилось в чаши.
  Хадалин сидел за соседним столиком, прислонившись спиной к шершавой песчаной стене. Эта таверна представляла собой скорее яму, чем здание, криво выложенные кирпичи перемежались с прорехами в стенах. Дым от ржавого листа и дурханга густо висел в воздухе, клубясь под потолком и зловеще мерцая в свете фитилей. Каменный пол под ногами был залит пролитым вином цвета крови.
  - Ша'ик умерла первой. Затем Полиэль, а затем Фенер. Боги падают, как мертвые деревья на ветру! Их последние, предсмертные вздохи усиливают этот ветер, Хем! И еще многие падут - они все падут, вот увидишь!
  - Нет, я не увижу этого, и ты тоже, Бурт. Ты злишься только потому, что она перестала толкать тебя к алтарю, перестала добиваться от тебя того, чего хочет. Ты теперь бесполезен как муж, Бурт!
  - Моя жена - не богиня!
  - И ты сказал это вслух? Ей в лицо? Неудивительно, что она вышвырнула тебя на улицу!
  Бурт размахивал руками, словно пытаясь отогнать смех, но без особого успеха. - Я прихожу и ухожу, когда захочу, будь ты проклят! Я никому не раб, вот кто я такой!
  Хадалин отвлекся и увидел столик на другой стороне зала. Столик был занят женщинами и почти скрыт дымом, исходившим из кальянов, ртов и ноздрей. Казалось, стол объят пожаром. Женщины с круглыми лицами, сверкают белые зубы между блестящими губами, щеки напудрены, жестикулируют руки с накрашенными ногтями. В тот момент у него не было другого желания, кроме как просто наблюдать за ними, и не было другого удовольствия, кроме как следить за этим веселым праздником жизни.
  То, чего Инкарас просто не понимал - не мог понять. В другой вечер, за таким же столом, как тот, что был рядом с ним, сидели бы мужчины, и он чувствовал бы себя так же, наслаждаясь на расстоянии, как получатель неожиданных подарков. Кому нужны боги, когда вся прелесть жизни открыта прямо здесь, прямо сейчас?
  Имеет ли вообще значение, кто составил схему мира, кто определил всё, что существует и, возможно, когда-либо будет существовать? Очевидно, что такое всемогущее существо не интересовали благословения и жертвы, мольбы и запреты. Его радость была именно тем, что испытывал Хадалин в этот самый момент. И если в один момент ты испытываешь радость, то в следующий испытай печаль. Если стараешься на одном дыхании, то сдавайся на следующем. Бег, танец, прыжок в воздухе - на всё одно мгновение. Спотыкайся, ползи, умри в следующем. Все нужно воспринимать с ясным взглядом, не моргая, искренне в каждом конкретном случае. У того создателя не было фаворитов, он не дарил ни благодеяний, ни жалости, ни наказаний. Нет, всему этому суждено место здесь, внизу, где смертные наслаждаются запретными и дорогими удовольствиями, а поток постоянно накатывает и возвращается вспять.
  Если время само по себе обречено окончиться, так тому и быть. В тот последний миг падут не только боги.
  Бедняга Бурт мечтал о конце света и называл это свободой, как будто боги имели право решать, кто раб, а кто нет. В конце концов, только люди делают других людей рабами.
  Вдруг он поймал скользнувший по лицу взгляд, подведенные тушью глаза встретились с его глазами сквозь дымчатую завесу, взгляд задержался, на щеках появились морщинки, похожие на улыбку. Хадалин взял глиняную чашу, встал и направился к ней; другие женщины поднимали головы или поворачивались, наблюдая за его приближением. Странно, но именно в такие моменты Хадалин чувствовал себя наиболее бесстрашным.
  Бурт был глупцом, желавшим, чтобы это когда-нибудь закончилось.
  
  Инкарас мерил шагами комнату, зная, что его непостоянный возлюбленный не вернется этой ночью, не обратит внимания на укол одиночества, который заставляет Инкараса истекать кровью и страдать. О нет, Хадалин был жесток в своем безразличии. Лучше покончить с этим и отбросить его в сторону. Разве одиночество, в конце концов, не было уделом адъюнкта? Взгляните на тех, кто носил этот титул до него. Обречены умереть в одиночестве или просто исчезнуть в безвестности, и кто может сказать, что подобие смерти не настигло и их - эти бесцветные, никому не интересные судьбы?
  Исполнение воли императора, безусловно, требовало жестоких действий. Он перестал расхаживать по комнате, снова вспомнив острие ножа, зависшее перед его правым глазом, так близко, что стоило моргнуть, и ресницы касались стали. Воспоминание заставило его вздрогнуть... "Восхитительно. О, вот бы затащить такого мужчину в свою постель!"
  Но даже вселенная казалась жестокой в эту ночь, предлагая столь сочные плоды, но отказывая в том, чтобы сорвать их и попробовать на вкус. Возможно, была какая-то мудрость в открытом веселье Хадалина, в том, что он просто наблюдал, созерцал; в простой близости ко всему, чего он желал, несмотря на боль от невозможности исполнения желаний. Впрочем, для него всё было возможно!
  Верховный кулак, как и требовал император, должен был принять участие во всем предстоящем. Было ли этого достаточно, чтобы Инкарас остался доволен? Конечно, нет. В конце концов, тоска сродни пытке.
  Выйдя из покоев, он бродил по коридорам достаточно долго, чтобы Хадалин успел удалиться. Возвращение в свою комнату подтвердило его предположение, поскольку мужчина действительно ушел, хотя телаба Инкараса теперь лежала аккуратно сложенной на кровати.
  Неужели он проведет всю ночь, расхаживая взад-вперед? Нет, ему бы этого не хотелось.
  Тогда на крышу, и если верховный кулак всё ещё стоит там, любуясь звездами... что ж, пусть будет так.
   "И все же, разве я здесь не для того, чтобы убить его? Клинок для поражения, клинок для успеха. Маллик, это старая имперская игра. Но обращаете ли вы внимание на историю? Я думаю, что нет. Нет, вы воображаете себя исключением, кукловодом-одиночкой, которому суждено преуспеть там, где все остальные потерпели неудачу. Такова гордыня. Еще один урок истории, от которого так легко отказаться.
  Джалан Аренпад, догадываешься, почему я здесь?"
  
  Толас, любящий слуга Ва'Шаик, смотрел, как высокий мужчина уходит с женщиной, а затем медленно поднялся и последовал за ним. Сообщение из Имперского здания оказалось верным. Адъюнкт императора действительно прибыл в город, и в то время как сам адъюнкт оставался в безопасности в хорошо охраняемом крыле - без сомнения, крепко спал даже в этот момент - телохранитель гостя по глупости покинул здание.
  И теперь, сегодня ночью, он умрет. Еще один удар по империи, предупреждение адъюнкту, причина для страха и, возможно, даже бегства из Семи Городов. И останется достаточно улик, чтобы обвинить Аренпада в кровавой смерти этого капитана, чтобы еще больше замутить воду. Если слухи о том, что адъюнкт и капитан были любовниками, верны - хотя на данный момент это казалось маловероятным - тогда верховный кулак Джалан Аренпад вполне может умереть от руки адъюнкта. Что может быть идеальнее, чем малазане, убивающие малазан?
  Толас сделает все, что в его силах, чтобы это гарантировать. И для тех, кто его знает, Толас достаточно опытен, чтобы добиться успеха.
  Он последовал за капитаном и женщиной, которую звали Сетала и которая была известна всем как глупая и распутная баба, особенно когда сильно пьяна; и действительно, ее смерть, по мнению Толаса, даже запоздает. Этого откровенного безразличия к тому, любится она с малазанами или местными жителями, было достаточно, чтобы решить ее судьбу.
  В мире, обещанном воцарением Ва'Шаик на этой земле, не останется места для малазан. Как и для безбожников, если уж на то пошло. Только верующие заслуживают наград, которые вскоре будут вручены чистокровным, и чем скорее Семь Городов будут очищены от всех, кроме верных, тем скорее рай спустится с небес, чтобы принять их всех.
  Сетала вела капитана к себе домой, в комнату в многоквартирном доме в самом сердце Тихого квартала. Они шли по узкому извилистому переулку. Она была пьяна, но не настолько, чтобы идти, держась рукой за стену. Но, похоже, даже такое опьянение не радовало капитана. Он замедлил шаг, и она начала дергать его за руку. Вся эта нерешительность отвлекала мужчину, и ее вторая рука, обвившая его талии, теперь зажала перевязь с мечом. Как удачно!
  Толас ускорил шаг, вытаскивая оба ножа. Для столь невежественных безбожников то, что он собирался сделать, было милосердием.
  
  Переплетенный с женщиной Хадалин почувствовал, как его дернули с такой силой, что пришлось покачнуться в сторону. - Боги подлые, женщина... - Но она уже каким-то образом умудрилась обвить ногой его колено, заставив споткнуться. Обхватив одной рукой ее бедро, он почувствовал, как собственный вес тянет его вниз, а вот женщина каким-то образом высвободилась, сделав рукой странный жест.
  Затем он ощутил, как ее руки подхватили его под мышки и с удивительной легкостью подняли на ноги. - Держу тебя, любимый, - сказала она, слегка задыхаясь, и снова притянула его к себе.
  Хадалин выпрямился в нерешительности. - Ты слишком пьяна...
  - Я? Нет. Я думала, ты хотел, чтобы я казалась...
  - Ты так и сделала! Почему?
  - Ну, остальные за столом были недовольны, не так ли? И ты сказал, что я самая красивая.
  - Прошептал тебе на ухо. Я бы никогда не сказал ничего такого, что могло бы обидеть твоих подружек.
  - Вот именно. О, я достаточно промокла, но не настолько, чтобы не помнить, верно?
  - Ты уверена?
  Она рассмеялась и снова потянула его вперед. - Давай, мы здесь теряем время!
  Смилостивившись, Хадалин перестал сопротивляться. Заметил, как она оглянулась через плечо, удивился этому, и поэтому сделал то же самое. В переулке ничего не было видно, кроме кучи мусора, через которую они, должно быть, перешагнули, хотя он этого и не заметил.
  - Уже недалеко, - сказала она.
  
  Дальнейшее заняло некоторое время, но в конце концов она вышла на улицу, чтобы раскурить трубку. Верховный кулак Джалан Аренпад появился из тени и подошел к ней.
  - Крепко спит?
  Струйка дыма вырвалась из ее рта, затем она сказала: - Он - потеря для женщин... по крайней мере, в половине случаев.
  Джалан вытащил нож и протянул ей. - Отличный бросок. Прямо в глаз и глубоко в мозг. Толас, скорее всего, даже не видел его.
  - Рада служить, верховный кулак, - сказала Сетала, принимая клинок и пряча его обратно в ножны, спрятанные где-то под блузкой.
  - Есть еще какие-нибудь новости для меня?
  - Что-то происходит в кодле вашайкистов. Я еще не совсем разобралась с этим. Когда разберусь, дам вам знать.
  - Очень хорошо.
  - Еще кое-что.
  - Да?
  - Была краткая вспышка магии на холме Бастран. Серебристо-белая, с длинным плюмажем тускло-серого дыма.
  - Имперский садок, - сказал Аренпад. - Адъюнкт привел с собой Руку. - Он задумался на несколько мгновений, затем, взглянув на Сеталу, увидел, что она пристально изучает его. Ему не составило труда догадаться о ее мыслях. "Сколько шансов у тебя на выживание, командир? Насколько тонка веревка под ногами?"
  Сетала затянулась трубкой, но трубка погасла. Она нахмурилась, глядя на нее, а затем понизила голос. - Ее приказы были четкими, верховный кулак.
  - И какими именно?
  - В подобном случае с вами должен быть Крючок. Мы найдем эту Руку. Мы оставим их без следов жизни.
  - Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, - сказал Аренпад. - Да, найдите их, но не убивайте. Не делайте ничего, что могло бы подтолкнуть адъюнкта к чему-либо опасному.
  Она фыркнула, снова раскуривая трубку от огнива. - Капитан Хадалин вполне мог бы сделать это сам.
  - Лучше оставить это между ними, - сказал Аренпад. Он помолчал, а затем добавил: - Однако это неприлично, это непрофессионально. Оба мужчины уязвимы из-за своих отношений. Разница в рангах, я полагаю, тоже не помогает.
  - Вы воспользуетесь этим?
  Аренпад покачал головой. - Во всяком случае, такое проявление человечности очаровательно. Я не заинтересован в том, чтобы пользоваться дарами любви, которые они посылают друг другу. Подозреваю, что быть адъюнктом нелегко.
  - Как и его ненужным телохранителем, и любовником по случаю, - добавила Сетала. Она помолчала несколько мгновений, а затем спросила: - Значит, вы были близки?
  Аренпад пожал плечами. - Не настолько, чтобы подорвать твою уверенность, Сатала.
  - Значит, на один миг.
  Он не стал бы с этим спорить. - У Толаса была репутация.
  - Верховный кулак, - сказала она, глубоко затягиваясь трубкой, - я давно сняла с него мерку. - Повалил дым. - Он видел меня такой, какой я хотела себя показать, и это сделало его беспечным.
  - Хорошо. Пошли еще одного Крючка проследить за капитаном до дома. Когда он, наконец, проснется. Ты заслужила ночлег.
  Она фыркнула. - По крайней мере, до полудня.
  - Преимущества работы.
  - Да, мы такие.
  Джалан улыбнулся, похлопал ее по плечу и оставил докуривать трубку.
  
  Невыспавшийся и несчастный Инкарас провел ночь на крыше в одиночестве. Конечно же, верховный кулак не вернулся. Мужчина мирно спал, и ему, без сомнения, снились женщины. Адъюнкт находился в привычном обществе самого себя и никого иного. Когда небо посветлело и первые ласточки вылетели из своих гнезд и закружились в воздухе, Инкарас плотнее закутался в свою телабу.
  Хадалин был прекрасным фехтовальщиком, почти не уступал в мастерстве адъюнкту, что создавало идеальные условия для поединков, позволяя им обоим хорошо обучиться владению клинком. Что касается остального - сложного, запутанного "остального" - с этим было покончено. Оставим мужчину наедине с его любовью к женщинам, и если это означает, что в остальное время между вами будет закрытая дверь, что ж, почему бы и нет? В противном случае, он мог бы найти другого телохранителя. Возможно, даже женщину, чтобы все было строго профессионально.
  Да, это была хорошая идея. Он освободит Хадалина и отправит его обратно к Алым Клинкам при первой же возможности.
  Адъюнкт - десница императора. Забрызганная кровью, твердая, как железо, бесчувственная и равнодушная. Нет места слабости. Нет места любви или нежности, нет места сердцу, открытому для другого.
  И... он действительно оказался слабым.
  Больше никогда.
  - Адъюнкт, вы пробыли здесь всю ночь?
  Он повернулся. - Вы рано встаете, верховный кулак Аренпад.
  - Чтобы встретить рассвет.
  - Как... поэтично с вашей стороны.
  - Полагаю, это один из моих многочисленных недостатков.
  - О, - пробормотал Инкарас, - я думаю, у вас их очень мало.
  - Теперь вы вернетесь, чтобы доложить императору?
  Инкарас покачал головой, грустно улыбнувшись. - Боюсь, я еще ненадолго составлю вам компанию. Пока все не выяснится окончательно, верховный кулак.
  - Ах. Надеюсь, не настолько близко, чтобы подорвать мое доверие.
  - Простите? - спросил Инкарас, поскольку это показалось ему странным.
  - Не обращайте внимания. Я ценю ваше присутствие.
  На миг затаив дыхание, Инкарас сказал: - В самом деле?
  Джалан Аренпад кивнул, скользнув взглядом к сторону восходящего солнца. - Дела могут стать скверными, адъюнкт. Не дайте мечу прикипеть к ножнам, сэр.
  Вздохнув, Инкарас отвел взгляд от собеседника, а заодно и от солнца, и сосредоточил свое внимание на сумраке, все еще окутывающем запад. - Как скажете, верховный кулак. Как скажете.
  - И ваш телохранитель в десяти шагах позади. Тоже не годится.
  - Его беспечность начинает меня раздражать, - сказал Инкарас. - Возможно, мне придется найти другого.
  - Хадалин рассудил, что любая угроза для вас может исходить только от люка, ведущего на крышу, адъюнкт.
  - Пока вы не доказали ему обратное.
  - Он понимает эту страну, - сказал Аренпад. - Это важно. Кроме того, не могли бы вы попросить его встать достаточно близко, чтобы подслушать наш разговор наедине?
  Инкарас улыбнулся по совершенно неправильной причине. - Нет, пусть он сам догадывается.
  Аренпад склонил голову набок, а затем пожал плечами. - Я оставлю вас наедине с рассветом, адъюнкт. До скорого.
  Инкарас кивнул. - Я думаю, что хотел бы позавтракать именно здесь - не могли бы вы распорядиться, чтобы принесли стул и стол, а также еду и питье?
  - Конечно, адъюнкт.
  Инкарас наблюдал за уходом верховного кулака.
  В любом случае, в его комнатах сейчас было пусто.
  Крики птиц были скорее визгливыми, чем мелодичными - как будто они были в ужасе от того, что стали свидетелями еще одного дня.
  
  Среди бхокаралов было распространенной игрой имитировать человечью тарабарщину. Однако, как хорошо знали Наб и его сородичи, не все, что вылетало из розовых человечьих уст, было тарабарщиной. Они бормотали слишком много, но все же... Бхокаралы сохраняли бессмысленное выражение морд, когда с ними разговаривали люди; но понимали они куда больше, чем ничего.
  Был рассвет, и Наб сидел, прислонившись спиной к оливковому дереву в саду старого храма, его живот немного раздулся, потому что оливки сыпались со всех сторон, дождем, так что до них было легко дотянуться. Вокруг него валялись идеально чистые косточки. Если он и не стонал, стонал его желудок.
  Шепчущая тень исчезла, ее бесчисленные заповеди погрузились в мутную память Наба, чтобы воскреснуть, когда придет время. В будущем, а не в настоящем - а следовательно, не было причин для беспокойства или тревоги. Наступление рассвета прошло относительно спокойно.
  Но вот появился одинокий обитатель храма, без сомнения, направлявшийся к маленькому складу у задней стены сада, чтобы собрать и упаковать все, что ему может понадобиться в дороге. Потому что верховного жреца действительно ожидало путешествие. Это Наб знал наверняка. Тайные приказы всегда будоражат.
  Мужчина остановился, увидев короля бхокаралов. - Мне нужен кто-нибудь из твоего клана.
  Наб рыгнул, затем оскалил зубы. Без угрозы. Скорее, с легким презрением.
  - Послушай, ты, жирная жаба, оскорбления совершенно неуместны.
  - Лала-лала-лаулла-мула-ябиг. - И снова глупая гримаса.
  - Я нанимаю фургон и слуг. Ну, впрочем, одного слугу для путешествия. И я уже подозреваю, что за мной последует толпа твоих уродливых приспешников, так что давай просто оформим это официально, ладно? Я собираюсь открыть новый храм. Подальше отсюда, что, должен добавить, принесет некоторое облегчение.
  - Я-лала-лала-лалбаб-абаб.
  - Прекрасно, - резко сказал верховный жрец. - Просто позаботься об этом месте, ладно?
  Наб пернул, и пернул весьма впечатляюще. Но тут же отвратительный запах охватил его самого. Король бхокаралов подавился, судорожно скребя руками землю, разбрасывая косточки от оливок. В то время как священник промчался мимо в сторону склада.
  По правде говоря, все было не так уж плохо, и, к тому же, только на мгновение. Тем не менее, Наб еще немного поворочался, а затем повалился на спину рядом с деревом, изображая смерть от удушья. Неподвижный, с глазами, устремленными в голубое небо, где кружили птицы, он ждал возвращения человека.
  Когда мужчина появился снова, то лишь для того, чтобы поспешно пройти мимо, бросив при этом короткий комментарий: - Мелодраматичный ублюдок.
  Достойные слуги, эти люди. Но, очевидно, они совсем не понимают бхокаралов. В конце концов, весь смысл был в мелодраме.
  Он слишком долго оставался в позе смерти, и никто этого не видел.
  
  
  Глава вторая
  
  Задумывались ли вы когда-нибудь, дорогой читатель, какое деяние было худшим? Убийство Колтейна повстанцами или предательство малазан у стен Арена? Не был ли таковым последний его миг, когда он проявил мужество, сраженный трусами с обеих сторон? Вот судьба благородных и достойных.
  А теперь представьте себе великого вождя, для которого любая заявленная добродетель - не более чем игра в обман или, что еще хуже, самообман, поражающий своей дерзостью.
  Куда ведет трус, туда следуют за ним лишь трусы.
  
  "Истории о высоких тронах",
  Галабрас I
  
  
  Инквизитор Вест Дайан счел это слишком скромным проявлением колдовства, но оно соответствовало моменту. Он постоял на обочине, наблюдая, как восемь тел содрогаются в корчах, постепенно затихая, затем повернулся к толстяку, ожидавшему рядом с каретой. - Дело сделано, о Святой.
  Верховный жрец Харапа Ле'ен достал шелковый платок, чтобы промокнуть капли пота с широкого лба. Он помолчал, словно готовясь к суровому испытанию, хотя глаза его блестели при виде неподвижных, лежавших поперек дороги тел. - Лжепаломникам нет прощения, инквизитор. Я сожалею о том, что должен сделать. Слишком много богов-самозванцев. Печально, что столь глупые души, как эти, так легко пали жертвой.
  Вест Дайан наблюдал, как верховный жрец Ва'Шаик повернулся к карете и начал с трудом забираться на высокое сиденье. Он кряхтел, его обутые в туфли ноги скользили, руки со странно короткими пальцами отчаянно цеплялись за каждую опору, подтягивая массивное тело вверх, а карета кренилась на рессорах.
  Две лошади внезапно шарахнулись в сторону, чуть не сбросив Хараппу, и замотали головами.
  Наконец, мужчина нашел свое место и собрал вещи. - Ах, инквизитор, посмотрите, как усердны мои подопечные! Они прекрасно понимают справедливость того, что должно произойти!
  Вест Дайан был инквизитором веры Ва'Шаик. До недавнего времени он жил в Ханар Аре, Первом Священном городе (скорее напоминавшем руины, нежели город), пока волнения и недовольства по всему континенту не предоставили верховному сенешалю возможность, которую он не мог игнорировать. Теперь, в компании главного агента сенешаля, верховного жреца Харапы Ле'ена, они были всего в дне пути от Г'данисбана.
  Если бы выпал случай сказать, что некий город стал прогнившим сердцем малазанской оккупации, то сказали бы это про Г'данисбан. Здесь угнездилась резиденция Верховного Кулака Империи, охраняемая морскими пехотинцами.
   "И неужели мы станем ножом, безошибочно нацеленным в это мерзкое сердце?" Ему было поручено охранять верховного жреца, но что еще ожидало их за пределами Г'данисбана? Очистка города, к которому они приближались, могла стать лишь началом.
  В любом случае, малазане были не единственными врагами освобождения и объединения Семи Городов. Земля кишела отступниками, еретиками, неверующими и последователями ложных богов. Некоторым удалось спастись. Большинству не удалось. В данном случае верховный жрец даже не предложил им выбора.
  Лошади топтались на месте и фыркали, их глаза были дикими и побелевшими. Харапа Ле'ен одной рукой крепко держал постромки, а другой потянулся к тормозу.
  - Они уже делали это раньше, - заметил Вест Дайан.
  - Я путешествовал по торговым путям, окружающим Эрлитан, - ответил верховный жрец. - Я поклялся выполнить свою миссию. Души должны быть освобождены. Таким образом, я приближаю Откровение апокалипсиса под благосклонным взором богини.
  Вест Дайан кивнул.
  Харапа Ле'ен отпустил тормоз и ослабил постромки. Лошади рванулись вперед, высокие колеса резво завертелись. Колдовство, сковывавшее толпу ложных пилигримов, не ослабевало, а их борьба становилась все яростнее и бесполезнее. Они даже не смогли закричать, когда лошадиные копыта врезались в тела, круша ребра, черепа, кости конечностей. Затем захрустели по плоти окованные бронзой колеса кареты.
  Смерть, подумал Вест Дайан, никогда не бывает приятной.
  Пока карета раскачивалась и кренилась над телами, глаза Харапы Ле'ена были закрыты, а губы шевелились в горячей молитве.
  Столько неприятных вещей во имя Откровения. Было ли все это отвлекающим маневром? Возможно. Отпущением грехов? Несомненно. Не пора ли напомнить верховному жрецу о его миссии? Ну, пока нет. В конце концов, никто не может предугадать, как все обернется в Г'Данисбане.
  Впереди, в городе, стоит храм Ва'Шаик. Верховная жрица и блюститель-ревизор. Вест Дайан мало что знал о них. Если человек набожен, все будет хорошо, и будущее его станет развиваться гладко. Если же он слаб или чего-то не хватает, священная палата потребует очищения. "Однако это не входит в задачи Хараппы Ле'ена. Это на мне".
  Лошади остановились сами по себе, копыта и конечности были забрызганы кровью. Теперь они плясали на месте из-за нашествия мух и ос. Бока стали скользкими от пота. Словно пьяный, верховный жрец поднялся с деревянной скамьи, моргая, губы его странно отвисли. Он попытался спуститься. - Я уступаю вам это место, инквизитор. Они прощены. Я устал.
  - Конечно, о Святой. Лучше всего поудобнее устроиться в экипаже. Сегодня будет очень жарко.
  Харапа, кряхтя, спустился вниз и направился к боковой двери. - Дорога каменистая, - сказал он. - Езжайте медленно, чтобы не повредить колеса.
  - Мы могли бы спуститься в Имперский...
  - Нет! - воскликнул верховный жрец и повернулся к нему. - Разве вы не видите соблазна в использовании таких удобств? Мы всегда будем придерживаться древних путей, инквизитор!
  - Очень хорошо. Наше путешествие действительно будет медленным и размеренным.
  - Именно так. Пусть каждое мгновение напоминает нам о жертвах, на которые мы обречены, мой друг. О таких жертвах!
  - О Святой, мне любопытно. Как вам удавалось вершить правосудие в отсутствие моего колдовства?
  Харапа Ле'ен нахмурился, а затем пожал плечами. - Дороги, окружающие Эрлитан, запружены паломниками всех мастей. Я просто ринулся в их гущу, чтобы собрать урожай, дарованный мне богиней.
  - А, понятно.
  Верховный жрец открыл дверь и забрался внутрь. Защелка щелкнула, и ставни захлопнулись.
  Потеря притока воздуха оказалась бы самой тяжелой жертвой, размышлял Вест Дайан, когда солнце в небе над головой превратилось в адское пекло.
  Он ослабил свою хватку на колдовстве, сгустившимся над изувеченными трупами, позволил ему впитаться в мертвую землю. В конце концов, воля людей оказалась ничтожной, когда невидимые нити сплелись в тугие, колючие канаты, сжимающие глотки и выдавливающие воздух из истерзанных легких. Возможно, верховный жрец верил, что его лошади и повозка - вершители святого суда. Возможно, раньше так оно и было.
  Но Вест Дайан был главным инквизитором веры. Убийство во имя богини принадлежало ему. В какой-то момент Харапе Ле'ену нужно было напомнить об этом.
  Он убил пилигримов еще до того, как на землю опустилось первое копыто.
  
  - Толас действительно мертв, - сказал ревизор Бен Рик.
  Шамалле, верховная жрица храма Ва'Шаик в Г'Данисбане, казалось, с трудом понимала смысл его слов. - Толас? Тот, с выпученными глазами?
  Бен Рик поморщился, но, зная, что она этого не заметит, не стал упрекать себя в беспечности. - Один из Признанных мной, верховная жрица. Честно говоря, он был довольно одаренным. Рассматривалась даже возможность его продвижения.
  Шамалле моргнула. - Рассматривалась? О, это любопытно. Интересно, чье это рассмотрение, или оно как-то плавает в тумане? Оно у всех у нас над головами? Кто может сказать? И продвижение, вы сказали? Зачем, куда и к чему? Из одного конца комнаты в другой - движение во времени, но, полагаю, и в пространстве тоже. Что ж, он больше не движется. - Она приподняла мундштук кальяна и, прищурившись, посмотрела сквозь отверстие. - Когда-нибудь, - пробормотала она, - я должна буду взять все в свои руки. Быть Верховной жрицей и все такое.
  Бен Рик подумывал о том, чтобы подлить еще немного крепкого зелья в чашу кальяна. Раствор и так был почти смертельным. Но смерть верховной жрицы означала лишь поиск другой, которую можно посадить на место Шамалле. Это не особенно обременительно, но, тем не менее, отнимает много времени, а все ритуалы, церемонии и заклинания... утомительны. Кроме того, Шамалле казалась истинно блаженной, не говоря уже о том, что время от времени становилась для него источником веселья среди всей здешней суеты. - О Святая, - сказал он негромко, - на лбу несчастного Толаса были вырезаны две собачьи головы в профиль.
  - О боже, тогда это самое недолговечное произведение искусства. Эти головы, они рычат друг на друга?
  - Нет, лишь смотрят. Это знак культа ассасинов Карси.
  - Так ли это? Толас - тот, что с выпученными глазами, да? - был убит культом ассасинов? Я не знала о культе ассасинов. Конечно, они должны действовать скрытно, не так ли? Что думает малазанский верховный кулак о столь злостном культе в наших переулках, на наших улицах? Вы ему сообщили?
  - О Святая, мы не общаемся с малазанским верховным кулаком.
  - Не общаемся? Но почему?
  - Он олицетворяет бедствие, от которого все мы страдаем.
  - Все мы? Кто все? Кто мы? Разве верховный кулак не такой же человек, как все, и мы тоже? Вы вечно сбиваете меня с толку, ревизор Бен Рик.
   "С моей стороны это не требует особых усилий". - О Святая, малазане - оккупанты, угнетатели нашей свободы.
  Она пренебрежительно махнула трубкой. - Угнетение, о боги. До них мы угнетали друг друга. До них угнетение было игрой, в которой мы сами устанавливали правила. Малазанские оккупанты ввели новые правила. Их правила, скажу я... лучше? Хуже? Имеет ли вообще значение этот вопрос? Вы обижены на малазан, потому что они лишили таких людей, как вы, возможности угнетать. То есть вашей свободы угнетать. - Запрокинув голову, она уставилась на мозаичный куполообразный потолок с обширной сценой необузданной оргии - или возможно, на клубы дыма, плывущие под сводом. - И когда же все это закончится? Где заканчивается одно тело и начинается другое? Я вижу только плоть в экстазе. Если миру суждено погибнуть, лучше улыбаться, чем плакать, да? Моя возлюбленная богиня, в конце концов, всегда знала, что конец близок. Что же делать, что же делать, о боги, когда игра ведется такими недалекими придурками, как вы, ревизор?
  Эти маленькие вспышки острой, жгучей ясности сознания всегда пугали Бена Рика. Какое-то время он ничего не говорил, наблюдая, как она снова сосредоточилась на трубке, и через несколько мгновений свет снова исчез из ее глаз. Он сказал: - Я постараюсь выследить приверженцев культа Карси. Мы должны показать нашу способность контролировать себя.
  - Показать? Вы покажете мне, я покажу вам, мы покажем всем. Простите, что именно мы показываем в этот раз?
  - Мы уроженцы нашей земли, о Святая. После Вознесения, когда наша вера будет править всем, нам не понадобятся малазане, чтобы поддерживать мир и порядок, заботиться о всеобщем процветании.
  - О, я действительно люблю процветание. Вы преуспеваете, ревизор? Мне следовало бы так думать. Так ли это? Несомненно. Поделимся ли мы нашей щедростью? Хватит ли ее на всех? Слишком многие говорят нам обратное. "Этого недостаточно, никогда не бывает достаточно, этого достаточно только для меня и таких же, как я", говорят они. Сплошной бардак, не так ли? У меня дурное предчувствие, что всего у нас поистине достаточно, только некоторые люди предпочли бы, чтобы достатка не было, ибо они извлекают большую выгоду из контроля и даже ограничения поставок.
  - Многое нужно исправить, - сказал Бен Рик, прищурившись.
  - Пригласите Пеш и откланяйтесь, ревизор. Я устала.
  Бен Рик поклонился. - Немедленно, о Святая.
  Выходя из зала, ревизор помахал миниатюрной женщине с узким лицом, сидевшей на каменной скамье напротив дверей. - Ты, Пеш. Прислушивайся ко всему, что она говорит. Передашь мне вечером.
  Быстрый, стремительный кивок, от которого бесцветные волосы заколыхались, как у распустившегося одуванчика. Ее странные, будто лисьи глаза избегали его взгляда, а затем она оказалась у дверей, приоткрыв одну створку ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.
  Бен Рик смотрел ей вслед, ожидая, пока засов не захлопнется, а затем отправился в путь. Смерть Толаса была тревожной новостью. Две собачьи головы, вырезанные на лбу мужчины, могли быть правдивыми, а могли и сбивать с толку. Насколько он знал, в городе мог находиться целый отряд "Когтя" под командованием адъюнкта. Верховный кулак... Нет, слишком мягкотелый, чтобы не быть тем, кем он был.
   "Возможно, он бы ей понравился. Они бы даже поладили. Стихи декламируются под звуки пятиструнного трейтела, а ее глаза в ответ сонно и томно моргают. Лишенные сюжета разговоры, которые, вероятно, закончатся неуклюжим соитием на кровати" . Шамалле действительно была совершенным воплощением Ва'Шаик.
  Конечно, распутники терпели неудачу в большинстве вещей, включая все мирские и в то же время жизненно важные задачи по управлению храмом, целой религией, восстанием. На самом деле, живые символы в значительной степени бесполезны, за исключением самой персонификации. И все же Шамалле снова и снова демонстрировала свое презрение к нему. Только на этом основании, возможно, пришло время подсадить ее на зелья и покончить с ней. Конец, из которого можно было бы извлечь всевозможные символические значения, если бы кто-то захотел.
  И последнее, что нужно было обдумать... Он достал из-за пояса небольшой свернутый в трубочку папирус и остановился в коридоре, чтобы еще раз прочитать написанные на нем чернильные знаки. "Есть сведения, что в городе находится убийца, известный под именем Мгновенный".
  Убийца Толаса? Мастер убийц из культа Карси? Коготь? Или кто-то новый, кому еще предстоит испытать клинок здесь, в Г'Данисбане? Его шпионы не знали, но со временем узнают.
  В любом случае, если повезет, адъюнкт двинется дальше, или найдет причину свергнуть Аренпада, или отправит его в другой город. Внимание малазан к Г'Данисбану постепенно ослабнет. В конце концов, самый опасный рой шершней был бы обнаружен над Горящим И'Гатаном. И если бы все внимание малазанцев сосредоточилось на Пламени Цепа, все было бы к лучшему.
  Восстание Ша'ик, начавшееся много лет назад, с самого начала имело недостатки. Было обречено на провал. Слишком хаотичное, слишком слепое в своей жестокости. Отсутствие чистоты и острого ума привело к его падению. На этот раз все будет по-другому. Малазане стали самодовольными.
   "Послать адъюнкта, даже горстку Когтей - толка не будет. Нет, они должны послать три, четыре, даже пять полных легионов. Но у них нет ни одного лишнего. И даже если бы они это сделали, даже если бы они это сделали... что ж, времена таких командиров, как Колтейн, давно прошли.
  Эта империя уязвима как никогда раньше. Время пришло".
  Он мысленно перенесся в личный кабинет. Теперь его первой задачей было собрать Руку убийц, его собственных ассасинов, и выпустить их в город. Необходим тщательный отбор. В последствиях будут обвинены малазане - и прежде всего адъюнкт. Также доносят, что телохранитель адъюнкта стал ему ночным сожителем. При необходимости его легко было убрать, но, возможно, были и другие варианты. Нужно было подумать над этим.
  
  Пеш, скрестив ноги, сидела у ног верховной жрицы. Немного слишком округлые ступни, с закругленными пальцами, накрашенные разноцветным лаком ногти, лодыжки пухлые, но гладкие и безволосые, и столь же гладкие голени под тяжелыми, мясистыми икрами. Эта полнота, как знала Пеш, заканчивалась чуть выше бедер, как будто Шамалле состояла из двух тел двух разных людей, небрежно подогнанных друг к другу.
  Два или три сезона назад рабочие разобрали каменные плиты внутреннего двора храма, но обнаружили лишь груду обломков и старинных вещиц, в том числе около дюжины мраморных статуй высотой по колено, необычной работы. Они были собраны из составных частей, руки соединялись с плечами, ноги с бедрами, верхняя часть тела с нижней частью. По-видимому, это позволяло им принимать различные позы.
  Несколько городских ученых проявили интерес к этому открытию, и в течение недели или двух территория храма была заполнена стариками и старухами, адептами усердных стараний; они вытирали пыль в коридорах, забредали не в те комнаты и спорили до поздней ночи. Верховная жрица была в восторге от их присутствия.
  Охота за знанием, казалось, приводила их в глубины таинственных культов, хотя даже тогда цель этих реалистичных фигур с торжественными лицами оставалась неуловимой. Споры продолжались бы вечно, если бы не краткое появление странствующего малазанского историка, который, впервые увидев статуи, объявил их манекенами для художественной школы.
  Вот и все о тайных богах и утраченных религиях.
  Верховная жрица устроила роскошный званый ужин в честь разрешения загадки, пригласив не только всех ученых, но и около дюжины скульпторов и художников, причем ошеломленный историк сидел сразу справа от нее и, следовательно, весь вечер находился в досягаемости ее бесцеремонной руки.
  Это было до прибытия верховного кулака в Г'Данисбан, иначе он, без сомнения, тоже был бы приглашен. Возможно, он сидел бы слева от Шамалле, в пределах досягаемости другой ее руки.
  Пеш родилась в лачуге, мать бросила ее, когда ей было четыре года. Ее подобрал один послушник и привел в храм, который всегда нуждался в слугах. Она не знала другой жизни. Голод ранних лет существования - до прихода в храм - сделал ее низкорослой, черты лица были неровными, и она ни у кого не вызывала интереса. Другие слуги травили ее и заставляли выполнять самую черную, унизительную работу из возможных, но всего несколько месяцев назад ее судьба изменилась. Она провела тот вечер, копаясь в мусорной куче храма, поскольку с выдающейся мозаики была утеряна особенно красивая плитка-тессера, которую, как предполагалось, вымели при уборке (оказалось, не так), и поэтому она стояла на коленях, окруженная шипящими масляными лампами, и копалась в зловонном мусоре. Верховная жрица внезапно появилась из двери, о существовании которой Пеш и не подозревала; она слегка споткнулась, а затем остановилась, устремив взгляд на Пеш.
  - Разве мы не кормим тебя, дорогая?
  Отведя глаза и опустив голову, Пеш сказал: - Потерянная тессера, о Святая.
  - Хипарианские мозаики из вестибюля? У них такой зловещий вид. Эта золотая краска, глазурь - я о том, что это вовсе не золото, а пирит. Ты знаешь, что такое пирит?
  Пеш покачала головой.
  - Подними голову, дорогая, посмотри мне в глаза. Я не люблю напиваться. Вышла облегчить желудок, но ты меня отвлекла. И все же пусть свежий воздух поможет мне собраться с мыслями, так что я благодарна. Рвота тоже помогает прочистить мозги, но гораздо менее приятным способом. Пирит - это фальшивое золото, обольститель легковерных, красота, не имеющая никакой ценности. И все же посмотрите, как он блестит! Притягивает взгляды всех, даже идиотов-воров.
  Пеш медленно откинулась назад, оглядывая окружающий ее мусор.
  - Кто поставил перед тобой эту унизительную задачу? Неважно, я могу догадаться. Кстати, по-настоящему ценными в этой уродливой мозаике являются рубины, замаскированные в эмалевых украшениях, безвкусных и не привлекающих внимания. Их никто никогда не украдет. Скажи мне свое имя, милый рубин.
  - Пеш, о Святая.
  - Пеш, теперь ты моя личная горничная. Нам, конечно, придется привести тебя в порядок, но не стоит пытаться скрыть другие твои достоинства. Со временем я покажу тебе их преимущества. Со временем ты обретешь иной, скрытый ото всех блеск. О, теперь меня все-таки вырвет.
  Что она и сделала, причем довольно эффектно.
  Так началась новая жизнь Пеш, новое обучение, новые задачи и обязанности, как общественные, так и частные, светские и секретные.
  Бен Рик увидел в ней идеальную шпионку. Эта деталь позабавила верховную жрицу, и повседневные обязанности Шамалле никоим образом не мешали ей исполнять второстепенные задания. Поэтому Пеш проявляла должное усердие, запоминая все, что происходило между ней и верховной жрицей, и все, что исходило из уст Шамалле. А вот что передать, что нет - решала сама Пеш.
  Таким образом, Пеш, горничная верховной жрицы, сообщала ревизору только то, что хотела сообщить - самом деле, лишь самые дешевые, почти бесполезные сведения, вываливала целые кучи ненужной, часто выдуманной информации, в которой ценные тессеры могли присутствовать, а могли и не присутствовать (чаще всего нет).
  Что же касается ее чувств к Шамалле, верховной жрице храма Ва'Шаик, которая всегда напоминала ей две неумело соединенные вместе половинки тела, то Пеш любила ее всем сердцем.
  Среди голосов, которые всю жизнь обращались к ней с приказами, только один звал ее милым рубином.
  И как кто-то мог подумать, что нужно что-то большее?
   "Станьте тем, кто разбрасывает рубины во все стороны, и пусть ваши глаза не обращают внимания на фальшивое золото этого мира, столь бесполезное".
  - Дорогая Пеш? Ты о чем-то задумалась?
  Она торопливо склонила голову: - Прости, о Святая.
  - Снова афоризмы? Поэтические цитаты? Интересно, они для тебя что-то вроде рассуждений? Они витают над головой, как милые пушистые облачка? Меня бы это не удивило. Я уверена, что ревизор хочет получить отчет сегодня вечером. Итак, какие важные вопросы мы должны обсудить? И что же будет с тобой после того, как ты, затаив дыхание, передашь всё ревизору? Будешь ли ты в самую темную, самую печальную ночь бродить по крышам, зорко наблюдая и еще более чутко прислушиваясь?
  - Я так и сделаю, о Святая.
  - Ох, - она, казалось, на мгновение растерялась. - Я вела себя мелодраматично и, возможно, слишком дидактично. Я вела себя, хм, не знаю, как именно, но не отдавала тебе приказов, о нет. И все же ты воспринимаешь это как приказы. Очень хорошо. Да будет так. Поступай так и так далее. Рыщи, милая Руби. По крышам и переулкам, ныряй под сушильные веревки, где со всех сторон доносится аромат выстиранного на солнце белья. Постельное белье и хлопковые ткани, шелк и конопля - ночь поглотила все краски. Ты живешь в сером мире, дорогая?
  - Я живу в сером мире, о Святая.
  От улыбки Шамалле всегда захватывало дух, как от орхидеи, раскрывающейся навстречу лунному свету. - Я вижу в тебе себя трезвую, так сказать. Ту мою сообразительную сторону, которую я оставила на диване - или это был туалетный столик? Наполненную каким-то веселым духом. Как думаешь, это плохо для тебя, Пеш? Что дороже, твое жалкое прошлое - или каждый новый день, каждое новое дыхание? Что бы ты предпочла? В конце концов, моя сообразительная сторона всегда может вернуться к столику или дивану.
  Пеш отозвалась: - Хочу быть твоей трезвостью, Святая. Лишь этого я желаю.
  - Хммм. - Звук был чем-то средним между ворчанием и вздохом. - Она и должна была так ответить.
  - Я беспокоюсь, о Святая.
  - О чем?
  - О зельях, которые ревизор готовит для твоего кальяна.
  - Зелья? А, ты имеешь в виду яды. Ему не приходило в голову, что он приучает меня к их действию? Измельченные листья веспы обжигают нервные окончания, пока кожа не начинает кричать - если кожа может кричать. Но измельченные в порошок семена бенега дарят внутреннюю тишину. Грибы патил раскрашивают мир в новые цвета и открывают двери в давно забытые уголки, где бродят печальные духи с сияющими глазами и блестящими губами. Вино, настоянное на ягодах меллика, погружает мою душу в глубокие воды. Ржавый лист бросает тяжелые якоря в твердую землю. Дурханг вызывает у меня веселье, не открывая стоящего за ним безумного цинизма. А опьянение, что ж, опьянение сбрасывает оковы принуждения. С этим нужно быть осторожным. А теперь, не могла бы ты сообщить о моих размышлениях ревизору? Когда ты это сделаешь, внимательно проследи за его реакцией. Я хотела бы услышала каждую подробность его нарастающего смятения, дорогая. Каждую подробность! - И она просияла улыбкой.
  В то время как ее трезвость опустила взор - спокойный пруд под высокими звездами.
  
  Ночь, полная волнений. Недовольство Наба не давало ему покоя. Снова и снова губы растягивались в ухмылке, когда король бхокаралов смотрел на город, на клубы его дыма и отсветы фонарей-светлячков, на развешанные на крышах и протянувшиеся над переулками саваны белья.
  Его дети бродили повсюду, наблюдая, воруя, убегая, когда это было необходимо. И сегодня вечером это было совершенно необходимо.
  Магия, яростный натиск чего-то невидимого, от которого, однако, встают дыбом волосы на предплечьях, ладонях и затылке - о, Наб так презирал магию! Разве мир не создан для того, чтобы быть постоянным, чтобы один день был похож на другой, а каждая ночь была одинаковой?
  Но теперь с ним заговорила тень, верховный жрец сбежал из храма, уровень воды в подземном квартале поднялся, начался настоящий каскад магических неприятностей! Это, все это, о да, и крыши кишат убийцами.
  Обнажить клыки в ночи, перед лицом этого чудовищного абсурда. Люди! Он потряс свое дерево.
  
  Неосторожность Толаса вполне могла стать причиной смерти Сеталы. В ту ночь все подняли головы, провожая взглядом внезапный уход убийцы вслед за малазанским телохранителем и женщиной, которая должна была уложить его в свою постель. Тело в переулке стало итогом преследования Толаса, а Сетала уже на следующую ночь вернулась в таверну, пила, курила и смеялась, словно не подозревая, насколько близка была смерть, и всего этого было достаточно, чтобы обратить на нее внимание, а также трезво оценить ситуацию. Умер ли кто-нибудь еще, посмевший пойти за этой женщиной? Никто не знает. Но о чем это может говорить? В конце концов, самый успешный убийца - тот, кто лучше всех умеет прятать тела своих жертв.
  Тела находили постоянно. Обездоленных, которых убивали кашель, болезни, рождающиеся в ослабленных легких. Пьяниц, сделавших лишний глоток спиртного. Любители различных зелий лежали, подергивая конечностями и шевеля мраморными глазами, за которыми давно пропали остатки мозгов. Болезни, инфекции и, возможно, самый опасный убийца из всех: пренебрежение. Пренебрежение со стороны общества, со стороны семей, эта огромная, всепоглощающая пустота: состояние, когда тебя не любят, о тебе не заботятся, тебя не признают. Слишком часто жертвами смерти становились дети, брошенные на произвол судьбы и, по сути, вычеркнутые из памяти культуры, из народной книги полезных вещей. Маленькие тела, скрюченные в переулках, вокруг которых плясали крысы.
  Всеми чувствами женщины, притворяющейся слабой в обществе мужчин, Сетала понимала, что теперь за ней охотятся всерьез. Загоняют. Поистине бдительно следят, собирая компоненты ловушки, каждый из которых аккуратно вставляется на свое место, подготавливая момент пленения.
  Значит, эта ночь вот-вот швырнет к самим сверкающим звездам внезапную вспышку насилия, жар крови выплеснется наружу, поборов холодную, безжизненную сдержанность.
  Четверо, возможно, пятеро охотников медленно приближались, когда она потянулась вверх, ухватившись пальцами за шершавый край крыши, и забралась на крышу, распластавшись, затаив дыхание, ожидая. Ее сердце тяжело билось глубоко в грудной клетке, подвешенное над все еще горячими плитами крыши - за костями, за жидкостями, за мясистой плотью груди и, наконец, мягкой кожей туники под хлопчатобумажной рубашкой. Она застыла, словно горячий кулак в небесном своде, и сердце колотилось, особенно ощущаемое в промежутках между вдохами.
  Отсюда она направила свои чувства вовне. Ночной воздух отличался от дневного. Вместе с рассеивающимся теплом пришла прохлада, она не поднималась, а скапливалась, углубляясь в тенях, становясь более знойной на открытых пространствах; но, где бы она ни находилась, она всегда сопротивлялась проникновению чего-либо и кого-либо. А также трепетала перед проявлением волшебства.
  Ее преследователи охотились с помощью магии в дополнение к своим обычным навыкам.
  Были ли они Когтями адъюнкта? Нет, пока нет. Рука не могла знать, что в городе находятся Крючки. Конечно, у верховного кулака должны были быть свои агенты и шпионы. Этого следовало ожидать. Адъюнкт, должно быть, приказал Когтям подготовиться, прежде чем предпринимать какие-либо решительные действия.
  Нет, это были доморощенные охотники.
  Сетала владела собственной магией, но использовать его было все равно что зажечь факел в пещере. А это сейчас было бы явно лишним.
  Она увидела неясный силуэт, промелькнувший на дальней стороне крыши - но там был всего лишь бхокарал, быстро исчезнувший из виду, и разве это не говорило о многом?
  Приглушенный шорох в переулке внизу, который она только что покинула, затем едва слышный вздох, когда мужчина остановился неподвижно, собирая магию в узел. Отвернувшись от края крыши, Сетала заметила мелькание чего-то большего, чем любой бхокарал, среди развешанной одежды на веревках напротив, через одно здание от нее. Сеть смыкалась.
  Одним плавным движением она перекатилась через крышу в ту сторону, откуда только что влезла, и упала, переворачиваясь, подтянув колени к груди, прежде чем приземлиться на скорчившуюся внизу фигуру. Колени с хрустом опустились на верхнюю часть его спины, сломав обе ключицы и вывихнув плечи. Под нежданным весом мужчина упал лицом вниз на булыжную мостовую, разбив нос и запрокинув голову назад, после чего она провела лезвием ножа по его горлу, под челюстью. Брызнула кровь и начала заливать булыжники, образуя маленькие лужицы, которые поблескивали в свете звезд.
  Магия мужчины поплыла, словно призрак, а затем медленно растворилась.
  Сетала поднялась и быстро пошла назад по переулку, высматривая, где по глупости зажгут следующий факел.
  
  Пеш не обладала никакими навыками, никакими талантами. По ее собственному мнению, она была неполноценна. Выжить можно было только в том случае, если она навсегда останется незамеченной, в противном случае от нее быстро избавятся. Ее тайной силой была незначительность. В минуты праздности, такие, как сейчас, когда она сидела на крыше в Старом Рыночном квартале, свесив босые ноги над увитым виноградной лозой проходом, по которому способны были пройти только мелкие животные и порхающие птицы, она могла представить себе множество таких же, как она, людей. Они бродят по миру, как призраки, их жизни - короткая, едва заметная искра, которая незаметно угасает пустой ночью. Такой же пустой ночью, как эта.
  Заросли растительности внизу были оливковыми деревьями, сплетшимися меж собой по причине тесно стоящих стен и скудного освещения. Какая бы вода ни питала их, она поступала из зловонных потоков, лившихся по наклонным мостовым, беспорядочно разбросанным остаткам разбитой брусчатки среди буйства корней. Триумфальная крона деревьев была прямо у нее под ногами. Опуская пальцы ног, она могла задевать самые высоко расположенные листья, легко скользя по их пыльной кожаной поверхности, заставляя их опускаться и наклоняться так, как ей нравилось.
  Внизу, во мраке среди обнажившихся корней бхокаралы издавали шуршащие звуки, охотились за оливками среди сухих листьев и кусочков коры, которые сами по себе отслаивались от ствола дерева, - звуки были тихими и пугающими. Как и она, бхокаралы жили в основном незаметно. Как и она, они были свидетелями многих событий.
  Ее внимание привлекла короткая вспышка пурпурного света на нижней крыше в трех зданиях от нее. Она прищурилась, увидев две фигуры, казалось, обнявшиеся в каком-то диком, безмолвном танце. Они кружились, подпрыгивали, затем разбежались в стороны, причем один из них упал, а другой внезапно присел, словно переводя дух. Воздух, казалось, задрожал, и по телу Пеш пробежала холодная рябь. Она тихонько подтянула ноги и тоже присела на корточки.
  Мир был един, мир был единым целым. Она знала это, всегда знала. Вещи, которые казались несвязанными, не имеющими отношения друг к другу, на самом деле были связаны друг с другом крепче, чем любая сплетенная сеть. Проскользнуть между ними, не задев ни одной нити, было почти невозможно. Благодаря дару зрения она теперь была связана с тем, что только что увидела. Неподвижная фигура, одиноко лежащая на крыше, была доказательством ее зоркости, и смерть мужчины вздрагивала и дергалась над телом, которое когда-то занимала - как певчая птица, рожденная в клетке и более не запертая. Все ощущения утраты улетучились - и вот уже прыжок к свободе, и дух пропал.
  Через ту крышу тянулась длинная нить пути убийцы. Эманации насилия теперь истончались, истончаясь, превращаясь в ничто. Убийца уже перебрался через дальний край крыши, и, судя по тому, что Пеш могла вспомнить о темной фигуре, это была женщина. Ее горячее тело пробивалось сквозь прохладный ночной воздух, а за ней все еще клубился некий шлейф.
  Пеш принюхалась к темноте и уловила еще больше запахов магии. Один из них был совсем рядом, на той самой крыше, где она все еще сидела на корточках.
  Затем прямо у нее за спиной раздался низкий мужской голос. - Она обрекает тебя на опасность. Нет, лучше не оборачивайся, девица. Я не причиню тебе вреда. Кажется, этой ночью мы наблюдаем одно и то же, но, между нами говоря, действовать вынужден только я. Хотя, - добавил он веселым тоном, - пока что она вообще не нуждалась в помощи. Но сегодня ночью была выпущена целая стая, так что я продолжу следить за ней, на всякий случай.
  Пеш оставалась неподвижной, ее разум постепенно успокаивался.
  - И вот, наконец, мы нашли тебя, - сказал он затем.
  Она услышала, как он слегка пошевелился, услышала, как его дыхание стало громче, ближе, взъерошило тонкие волосы над левым ухом. На правое плечо легла его рука - нет, в ней была монета, он надавил на нее, как будто осторожно, деликатно положил и затем убрал, и остался только легкий вес монеты.
  - Это для тебя, маленькая наблюдательница. Ты знаешь Коротыши? Зримое проявление денег, которыми оплачивается проход в королевства Икария?
  Она покачала головой.
  - О, возможно, твоя хозяйка знает. Итак, это Корень, выкованный из меди холодной ковкой, выдолбленный из сердца скалы и отшлифованный. На одной стороне выгравирован пень. На другой, в общем, может быть что угодно. Обрати внимание на этот пень, посмотри на следы от топора. Это дерево не само упало. И все же корень остается, крепко держится за глубокую землю, а то, что гниет наверху, обещает расцвести цветами.
  Теперь она узнала этот голос. Не раз музыка влекла ее в таверну и в те тени, которые она могла найти поблизости, чтобы послушать струнный инструмент и низкий мелодичный голос, в котором таились все печали мира. Песни плыли в ночи, сплетаясь сами по себе. Это был верховный кулак. Это был сам Аренпад.
  - Мне не нужна твоя монета, - прошептала она. Разве ревизор не называл этого человека злом? Разве он не был мерзостью?
  - Потратишь ты ее или нет, - ответил он, - но в любом случае, Коротыш - это не простая монета, независимо от того, из какого металла она сделана. Если у тебя возникнет необходимость заплатить за проход - не в нашем мире - держи ее под рукой, маленькая наблюдательница.
  - Зачем что-то давать мне? Я не буду шпионить для тебя!
  - Мне этого не нужно, во всяком случае, от тебя.
  Она все еще не протягивала руку, чтобы дотронуться до монеты. - Я не хочу ее!
  - Земля вечна. Ты - ее невидимые глаза, маленькая наблюдательница. Ее сердце бьется слишком тихо, слишком слабо, чтобы его можно было почувствовать. Вот ты здесь, слушаешь ночь: как рвется ткань, как выплескивается магия, как заканчиваются жизни. - Он помолчал, а затем сказал: - Я подумываю о том, чтобы сочинить для тебя песню. Возможно, однажды ночью ты будешь стоять у закрытого ставнями окна и услышишь, как я пою о маленькой наблюдательнице. Которая стоит у истоков всего, чем мы являемся.
  - Оставь меня в покое, - прошипела она.
  Ответа не последовало. Он ушел. Пеш, наконец, протянула руку и взяла предмет, который он называл Коротышом. Поднесла к глазам, чтобы рассмотреть поближе, что было трудно в полумраке. Если это действительно была медь, то почерневшая. Гравюра на одной из поверхностей была такой, как он описывал: рельефное изображение пня, по которому она могла провести кончиком пальца. Она перевернула рисунок, прищурившись. Прямо на нее смотрело уродливое лицо, один глаз располагался выше другого, кончик узкого носа был сдвинут вправо, щеки с обеих сторон впалые. Узкая челюсть и выступающий подбородок. Глаза почти спрятались в ямках орбит. Она поняла, что смотрит на свое собственное лицо.
  Паш всхлипнула.
  - Это несправедливо, - прошептала она.
  Он говорил так, словно ожидал, что она доложит верховной жрице, но как она могла это сделать сейчас? Аренпад явно проклял ее, вытащив на ужасный свет. Невидимка не должна служить никакому богу, не должна подчиняться никакой силе, кроме своей собственной - крошечная, как трепещущий лист, свисающий с ветки - всего в нескольких шагах от того, чтобы бесшумно упасть на землю и остаться лежать среди других крошечных, мертвых листьев. Большего она не заслуживала. "Никто из нас не заслуживает".
  Быть глазами и ушами земли - нет, это не то бремя, которое она могла бы вынести. Никто не смог бы... не так ли?
   "Он проклинает меня. Всю мою жизнь мое лицо не принадлежало никому, ни одной комнате, ни одной компании. Я всегда оставалась на заднем плане, незаметным пятном на фоне событий".
  Теперь она смотрела на свой лик, отчеканенный на монете. Будто какая-нибудь императрица, какая-то божественная защитница, богиня. Богиня отверженных. "Как может земля чего-то ожидать от меня? Как может кто-то еще? Это несправедливо!"
  Имело ли всё хоть какое-то значение? Она не знала, что делать, не понимала, о чем ее просят. На самом деле, это не имело никакого значения. Ничего не меняло. Она была Пеш, измазанным грязью рубином, безвкусной, не имеющей никакой ценности безделушкой.
  И все же, она трезвое "я" пьяной Верховной жрицы.
  И все же, она женщина с монеты.
  Внезапные удары и возня позади нее на крыше. Она резко обернулась и увидела две фигуры, одна из которых падала; угасающая вспышка магии заполнила ее зрение танцующими кругами света, наполовину ослепив. Два быстрых шага, фигура, переступающая через умирающую на плитах жертву, блеск вытаращенных глаз, устремленных к звездам.
  - Ты напугала меня, дитя!
  К тихому раздражению женщины, Пеш нахмурилась. - Я не дитя.
  Убийца медленно выпрямилась, все еще держа в руке нож, с которого капала черная кровь. Остановилась, чтобы оглядеться и понюхать воздух. - О боже, - пробормотала она, - это была ночь резни, и не только моей.
  - Аренпад помог, - сказала Пеш, и в этом тоне, удивившем ее саму, не было горечи. Отсутствовало возмущение.
  Женщина приблизилась и мгновение спустя уже сидела, свесив ноги в мокасинах с края крыши, лениво изучая влажное лезвие ножа в своей руке. - У меня на хвосте висели пятеро, - сказала она. - Со всеми разобралась благодаря вот этому канезскому кинжалу. Значит, были и другие. Ты из людей Аренпада? Я никогда тебя раньше не видела.
   "Меня никто никогда раньше не видел. Меня вообще никто никогда не видит". Пеш ловко убрала Коротыш с глаз долой, а затем села рядом с убийцей. - Он был здесь. Он поговорил со мной, а затем исчез. Я не его. Я не из ваших.
  Другая женщина вздохнула и осторожно провела лезвием ножа по краю черепичной крыши справа от себя, после чего убрала его в невидимые ножны. Мгновение спустя появились трубка и кисет, зашелестели листья. - Если ты не одна из нас, то ты одна из них? Это было бы... гениально, учитывая, какой беспомощной ты кажешься на первый и даже на второй взгляд. На самом деле, мастер убийц в таком обличье был бы... разрушительным.
  Магический огонь, и трубка была зажжена; чаша засветилась, когда женщина глубоко затянулась дымом.
  Правая рука Пеш вонзила нож в грудь женщины, между двумя ребрами чуть ниже левой груди, проникнув в сердце.
  Безмолвная в смерти, она упала навзничь, трубка выпала и покатилась по шершавым плиткам, рассыпая угли, которые вспыхнули, а затем погасли глубоким рубиновым светом. К счастью, треск затылочной кости был кратким. Теперь она уподобилась человеку, лежавшему на соседней плоской крыше и невидяще смотревшему в небо. То же самое. Из слегка приоткрытых губ и ноздрей ленивыми струйками поднимался дым. Ее душа на мгновение затрепетала, а затем растворилась в ночи.
  Пеш тщательно протерла лезвие своего ножа. Она прошептала: - Я ее трезвость, и я живу в сером мире. - Затем ей пришла в голову другая мысль, и она добавила: - Земля незыблема, но иногда... земля наносит удар. - Вытащив Коротыш обратно, она изучила его с новым интересом. - Видишь этот пень? Кто-то срубил дерево. Кто-то получит по заслугам.
  Там, на заднем плане, на гравюре, за пнем... смутное пятно было совсем не тем, чем казалось. Совсем не тем, чем казалось. Нет, это пятно было едва различимым проходом. Едва видимым для глаз. Лишь миг, и он появляется. Неся смерть.
  Нет, она не все рассказала Бену Рику. Она не все рассказала и верховной жрице.
  Она Пеш.
  Всего лишь Пеш, которая однажды брела за мужчиной, на шее веревка.
  Петля из конопли, обжигающая кожу с каждым рывком и толчком.
  Лучшая маскировка - это вовсе не маскировка.
  
  Восходящее солнце было безжалостным, словно горящий глаз, устроивший пожар на небе востока. Аренпад присел на корточки рядом с неподвижной, безжизненной фигурой Сеталы, тело которой лежало на плоской крыше, ноги свисали, мухи уже облепили глаза, а ее приоткрытые губы, казалось, источали безумное жужжание.
  Во рту у него было полно пепла, глаза щипало от песка, как реального, так и воображаемого. Было ли совпадением, что она заняла позицию здесь, почти совпадающую с позицией невзрачной шпионки Шамалле? На этой самой крыше, где теперь покоятся два тела? Повернувшись спиной к последнему охотнику, оставшемуся мертвым у нее за спиной, она соскребала кровь с клинка о край плитки, чувствуя себя столь непринужденно, что можно было раскурить трубку?
  Этот столь краткий промежуток времени, когда Аренпад был занят уничтожением очередной кучки потенциальных убийц, - случайное стечение обстоятельств? Было ли это простым невезением, рывком Господина, смертельным заговором случая?
  А что с той маленькой наблюдательницей? Была ли она свидетельницей этого или сбежала вскоре после визита самого Аренпада? Или она... Нет, это казалось маловероятным. Шамалле не интересовали убийства или контроль над улицами, и, судя по всему, крошка Пеш принадлежала верховной жрице, а не ревизору. И, развивая эту мысль, Бен Рик просто не был достаточно умен, чтобы превратить шпионку Шамалле в свою подставную фигуру в этой ужасной игре.
  Жест, слабый хлопок вытесняемого воздуха - и тело Сеталы было отброшено. Будь в его распоряжении верховный маг-некромант, он получил бы ответ, узнал последнее, что Сетала увидела перед смертью. Эхо звуков или даже голосов. Но в эти дни о таком оставалось лишь напрасно мечтать. Некроманты встречались чрезвычайно редко, многие сменили свои интересы. Серый Всадник не был заинтересован в торгах, его нельзя было подкупить, он никогда не терял внимания и не отворачивался с безразличием. Нет, это был уже не Худ, и, кроме того, в его распоряжении была чертова армия.
  И все же Аренпад оставит ее там, куда отправил. По крайней мере, телесно она будет вне досягаемости разложения. А ее дух, скорее всего, уже в объятиях Искара Джарека.
  Что бы это ни значило, и кто мог знать об этом сейчас, когда врата смерти так прочно закрылись?
  - Прости меня, Сетала. Я подвел тебя.
  Отдаленные вопли со всех сторон ознаменовали обнаружение ночной бойни. Аренпад открыл свой садок и проскользнул внутрь. Ему придется отчитываться перед адъюнктом, и в этом разговоре могут возникнуть разноречия.
   "Пусть и так. Адъюнкт, здесь, в Г'Данисбане, работает наемный убийца высшего ранга, и его - или ее - зовут не Мгновенным".
  Предстоящие ночи будут чертовски трудными.
  
  Одного отатаралового меча в эти дни было достаточно. Два, по мнению адъюнкта, были явным излишком силы. Возможно, именно это и было причиной его нежелания носить пояс с проклятой штукой. Предоставить всю эту военную чепуху Хадалину, его предполагаемому телохранителю, который теперь был им и только им. В конце концов, отказ от личного - самая суть службы адъюнкта. Решимость, недвусмысленность.
  При первой же возможности он готов был уволить капитана, отослать его прочь - нет, дать ему свободу. Величайший акт безразличия, ознаменовавший конец их отношений. Решительный, недвусмысленный.
  Инкарас реквизировал комнату, которую использовал в качестве кабинета. По правде говоря, возмутительно, насколько роль адъюнкта императора превратилась в административную должность. От мастера-убийцы магов до мастера-бюрократа. Надзор за агентами на местах: шпионами и ассасинами, Руками "Когтя", проникновение в культы и храмы. В отсутствие легионов, способных подавить мятеж, требовались более тайные средства.
  Проблемой здесь, в Семи Городах, было открытое распространение новых культов и верований, и все они боролись за господство, за неизменную власть в обществе. Это жалкое высокомерие, диктующее, каким должен быть каждый: вот что стало очевидной целью, венцом славы. Как будто разум можно обуздать, забить и превратить в автомат веры. Как будто детям суждено быть образцами учения, если только кто-то доберется до них достаточно рано и приложит все усилия, чтобы превратить их дух в дрожащее месиво, молящее о вечном руководстве.
  Рабство, заключавшее разум в цепи, было гораздо более могущественным и пагубным, чем его физическая версия, и местные "учителя" знали это. В их вере именно это было главным; цепи, уничтожение вопрошающего, бросающего вызов ума. Всяческие предписания душевного предназначения, всяческие правила и запреты, все богохульства, ереси и взаимная бдительность, все ужасные наказания за простой акт несогласия.
  Инкарас отложил перо. Перечитал то, что только что написал, и нахмурился. Его внезапно захлестнуло чувство вины и стыда. Философские размышления - не более чем причуда, слишком поверхностное занятие, чтобы представлять какую-либо ценность для кого бы то ни было. Ему следовало бы обратить внимание на грандиозный план, который разработали они с императором. И все ради одного слишком популярного и слишком способного верховного кулака.
  Еще одна пауза, еще одно отступление, увлекающее его на обманчивые тропинки. Аренпад. Итак, независимо от того, какой была его судьба, это интересный человек. Завораживающий, живой. В нем есть твердость, опасная соблазнительность. Инкарас напомнил себе, что нужно быть осторожным. Но ведь не все влечения приводят к сексу, не так ли, и любовь сама по себе многогранна. Действительно, если он ослабит контроль, его ждут потенциальные ловушки. Но он мог справиться с этим, он был уверен в этом. Было бы более чем достаточно просто наслаждаться обществом этого мужчины. Еще не пришло время покончить с этим.
  Тихий звон колокольчика над дверью заставил его быстро закрыть дневник мыслей, подняться и обернуться - как раз вовремя, чтобы увидеть, как открывается дверь и входит Хадалин. Быстро спрятав слабую ухмылку - приведшую Инкараса в ярость - капитан сказал: - Верховный кулак Аренпад просит вас прибыть, адъюнкт, как только вам будет удобно.
  - Давайте прямо сейчас, - сказал Инкарас. - Где он?
  - В покоях правителя, сэр.
  Едва адъюнкт собрался выходить - из-за чего ему пришлось подойти слишком близко к Хадалину, что усилило раздражение, - капитан прочистил горло и сказал: - С этого момента всё будет, как вы велели, сэр, - и внимание Хадалина переключилось на оружейный пояс, висевший на крючке возле стола. - Я, конечно же, буду идти в трех шагах позади вас, как всегда. Но даже в этом случае коридоры, по которым нам предстоит пройти, могут оказаться не столь безопасными, как хотелось бы. Верховный кулак не жалует резиденцию командующего, хотя ее, несомненно, было бы легче охранять.
  Нахмурившись, Инкарас взял и надел пояс; меч в ножнах ощущался непривычно неудобным, медное кольцо сильно упиралось в левое бедро. Последний учебный поединок был неплох, признал он нехотя. Хотя, возможно, теперь это не так важно, поскольку обычно он фехтовал с Хадалином. Инкарас помнил, что тот обладает незаурядным мастерством владения клинком. И всё же сейчас он чувствовал себя каким-то... грязным, как будто использование меча представляло собой фундаментальную ошибку. Пристегнутый к поясу груз на левом бедре, казалось, напоминал ему о прошлых неудачах - о тех случаях, когда у него не оставалось иного выбора, кроме как вытащить меч и пустить в ход. Как бы завершая спор.
  - Очень хорошо, - сказал он. - Оставь мне место, чтобы я мог пройти.
  На лице Хадалина снова появился намек на ухмылку, он наклонил голову и отодвинулся в сторону.
  
   "Он дразнит меня. Это становится невыносимым".
  Адъюнкт вышел в коридор, прокладывая путь сквозь снующих туда-сюда писарей и слуг, уборщиц и посыльных. Этим утром случилось что-то необычное: он быстро заметил лихорадочное напряжение - перешептывания, разговоры украдкой. То тут, то там на лицах читался страх.
  Инкарас, наконец, остановился и повернулся к Хадалину. - Что произошло, капитан?
  - Произошли убийства сегодня ночью, адъюнкт. Много жертв.
  - С чьей стороны?
  - Я пока не могу сказать, сэр. Я был на своем посту с тех пор, как вы вошли в свой кабинет.
  - И все же вы провели большую часть ночи в городе внизу.
  - Большую часть времени я был занят, сэр.
   "Подкалывает меня!"
  Инкарас повернулся и продолжил свой путь. Аренпад заверил Инкараса, что ночные странствия капитана были не такими уединенными, как, вероятно, думал Хадалин, и эта деталь должна была успокоить адъюнкта. Но это имело все меньшее и меньшее значение. Если Хадалина убьют по причине вольностей его члена ... что ж, кто рискует, то рано или поздно расплачивается.
  Такого печального исхода следует ожидать. Адъюнкт просто найдет другого телохранителя.
  У двойных дверей, ведущих в официальные палаты правителя, стояли два стражника, глаза скрыты в тенях под полями шлемов. Не обращая на них внимания, Инкарас остановился у входа. Через мгновение один из охранников дернул за звонок, а затем открыл ближайшую дверь. Адъюнкт вошел.
  Он обнаружил верховного кулака растянувшимся на диване сбоку от массивного письменного стола, прикрыв глаза рукой и поставив ногу в башмаке на пол. - Присаживайтесь, адъюнкт, - сказал тот потолку весьма утомленным тоном. - Простите мне мою усталость.
  Повернувшись, Инкарас велел Хадалину закрыть дверь, затем добавил: - Снаружи, капитан.
  Улыбаясь, Хадалин отступил назад, и дверь между ними тихо закрылась с приглушенным щелчком.
  Инкарас нашел стул и устроился на нем, отодвинув меч вбок, чтобы перевязь не перекосилась. - Значит, Мгновенный нашел себе работу?
  Миг молчания, а затем: - Он работал недостаточно усердно.
  Верховный кулак остался лежать на диване, как и прежде, с закрытыми глазами. Должен ли был Инкарас обидеться? Как ни странно, он этого не сделал. Сцена создавала определенную атмосферу доверительности, решительного отхода от формальностей. Не властный правитель, засевший в крепости своего огромного письменного стола, а измученный человек, не боящийся этого показать. - Вы просили о разговоре. И вот я здесь.
  - Хм, да. Я так просил, и вот вы здесь. - Он помолчал, а затем сказал: - Признаюсь, я ожидал, что пройдет час или два. Как я понимаю, у вас вошло в привычку полночи расхаживать по своей спальне. Ошибочно полагать, что вы спите допоздна, поскольку, похоже, бессонница мучает вас не меньше, чем меня.
   "У меня нет привычки полночи расхаживать по комнате". - Вы слишком хорошо осведомлены о моих ночных похождениях, верховный кулак.
  - Мой дворец - мой дом.
  - И все же он кишит вражескими шпионами.
  - Именно так, адъюнкт, и я могу диктовать, что именно узнают мои враги.
  - А убийцы в коридорах снаружи?
  - Потенциально, - сказал Аренпад, - любой может быть убийцей. Конечно, для этого нужна определенная воля, своего рода внутреннее напряжение, если хотите. Чтобы превратить жертву в объект. Чтобы акт убийства не требовал усилий. По крайней мере, - добавил он, - усилий в духовном смысле.
  - У вас опасный дом, верховный кулак.
  Аренпад хмыкнул. - Опаснее, чем Императорский дворец?
  - Хм, - произнес Инкарас, намеренно повторяя недавнюю интонацию Аренпада. - Возможно, там опасно по-другому.
  - Я никогда не встречал этого человека.
  - Императора?
  - Каков он?
  Инкарас несколько мгновений обдумывал вопрос. - Я не думаю, что кто-то на самом деле знает, каков он на самом деле. Как человек, то есть в личном качестве. Как император... что ж, нам нужно изучить всю империю, чтобы получить ответ на этот вопрос.
  - Очень тонкое правило.
  - Но иногда дающее революционные результаты.
  - Он предал Малазанскую империю в Арене, - произнес Аренпад. - Пожертвовал десятью тысячами хороших солдат. И готов был открыть ворота города "убийцам собак".
  - И все же теперь он правит той же самой империей.
  - Поразительный ублюдок.
  - Несомненно, верховный кулак.
  Снова пауза, и затем: - Три секты, действуя сообща, подослали ночных убийц. Некоторые охотились на моих агентов. Другие пытались заглушить голоса несогласных в своих организациях или своих соперников. Непокорные жители города гибнут за отказ, за неповиновение. Не странно ли, что столь многие культы прибегают к убийству инакомыслящих среди своего собственного народа?
  - Тех, что осмелились возразить, - полушепотом ответил Инкарас. - Мы мыслим одинаково, верховный кулак. Вы потеряли людей прошлой ночью?
  - Одного, самого дорогого человека.
  - Мне жаль, - сказал Инкарас, и с полной серьезностью. Откровенное изнеможение, свидетелем коего ему пришлось стать, было вызвано не столько физической усталостью или недосыпанием, сколько горем.
  - Она не была склонна к беспечности. Я не могу понять, как ее застали врасплох, если она только что убила всех пятерых своих преследователей.
  - Да, это странно и тревожно...
  - У нас в Г'Данисбане появился убийца - мастер.
  - А не могло ли это быть просто случайностью? - спросил Инкарас. - Мне кажется, вы делаете слишком поспешные выводы.
  - Вы не знали Сеталу. Она была моей лучшей помощницей. Лучшей изо всех.
  - Сетала, - тихо пробормотал Инкарас. - Это имя...
  - Возможно, ваш капитан упоминал ее. Он был ее любовником в первую ночь.
  - Вы защищали его даже тогда?
  - Конечно.
  - А женщины с тех пор?
  - Другие агенты.
  Инкарас молчал, его разум захлестывали волны смятения и тревоги, испуга и чего-то похожего на благоговейный трепет. - Вы, сэр, - наконец произнес он, - необыкновенный человек. В самую первую ночь? В тот же день, когда мы прибыли? Откуда вы могли знать, что капитан покинет территорию и выйдет на улицы?
  - Я не мог знать, но я доверяю своим агентам в городе. Информация распространилась перед выходом вашего капитана.
  - Так быстро! Как?
  - Моя магия, верховный кулак.
  - Какой садок?
  Не спеша отвечать, Аренпад отнял руку от глаз и склонил голову набок, изучая адъюнкта, сидящего в другом конце комнаты. - Отатарал снижает чувствительность к садкам, - сказал он. - В конце концов, вы подавляете каждый из них.
  - За исключением старших садков.
  - Почти никто их больше не открывает. Коротыши - гораздо более быстрое средство для творения магии.
  - Вас это беспокоит? Ваш тон...
  - Да, хотя не всегда. - Внимание кулака угасло, голова откинулась назад, предплечье снова прикрыло глаза. - Прошу прощения, - сказал он, - у меня болит голова, а утренний свет сегодня такой жгучий...
  - Вы были их целью, верховный кулак? Или вы заманиваете врага сюда, в Г'Данисбан? Нужно ли нам скорректировать план? "То есть тот, что мы обсуждаем наедине. Другой план остается неизменным".
  - Скорректировать? В основном, нет, - ответил Аренпад. - Но произошедшее открывает дополнительные возможности. И все же я не уверен, что именно здесь мы найдем сердце восстания, что бы ни успели совершить местные негодяи. Например, убить меня или вас. Наш план реализуется. Мы ему уже не нужны.
  - Что ж, я бы предпочел, чтобы ни одного из нас не постигла такая участь, верховный кулак. Вернемся к этому воображаемому убийце - мастеру.
  - Предоставьте его или ее мне.
  - То есть Мгновенному?
  - По счастливой случайности, - сказал Аренпад, - я уже вложил это имя в уста городских болтунов. Личность неизвестна, но его следует опасаться.
  - Вы сами в качестве приманки. "Снова".
  - Это лучший способ справиться с подобными вещами. Это лучше, чем если бы мастер уничтожил всех моих агентов. Нет, я хочу отвлечь ублюдка. А еще лучше, я хочу уязвить самолюбие своего соперника, бросить вызов его или ее мастерству.
  - Я все еще предвижу, что ваш план будет сопровождаться взаимной резней.
  - Я стану быстро обострять ситуацию, адъюнкт, чтобы у моего соперника было меньше времени нанести нам ущерб.
  Инкарас вздохнул, вытягивая ноги. - Война наемных убийц. Где я слышал об этом раньше?
  - Дорогой адъюнкт, - сказал Аренпад с сухим весельем в голосе, - более половины городов империи были охвачены войнами наемных убийц. Когти проникают внутрь, командиры и лидеры гибнут повсюду, целые династии потенциальных наследников уничтожены.
  - Все это совершенно верно, - согласился Инкарас, - но этот город уже принадлежит империи.
  - И это что-то меняет?
  - Убивать наших собственных граждан? Потому что они предпочитают возражать? В чем же тогда достоинство нашей позиции?
  - Я не знал, что у нас есть достойная позиция, или что она нам нужна, если уж на то пошло.
  - В вас есть циничная сторона, которую до сих пор никто не замечал, верховный кулак.
  - Религиозные потрясения несут в себе определенные уроки, адъюнкт. Пришло время преподать их.
  Инкарас фыркнул. - Как будто они чему-то способны научиться.
  - Ну и кто теперь циник?
  
  Бен Рик отмахнулся от клубов дыма. - Святая, прошлой ночью мы потеряли тринадцать агентов.
  - Они заблудились? Город не такой уж большой.
  - Убиты.
  - О. Что же вы сразу не сказали об этом, не заставляя гадать, почему местные жители столь необъяснимо беспокойны и взволнованы? Я имею в виду, это было бы совершенно бессмысленно, не так ли? Последователи веры настолько сбиты с толку, что не знают, в чем их позиция. За кем же тогда они следуют? Очевидно, не за теми людьми.
  Ревизор изо всех сил старался сохранять спокойствие. Лицо было бесстрастным, хотя можно было на нем прочитать и достаточную долю озабоченности, относящейся к ужасным потерям минувшей ночи. - Конечно, погибли и другие, но это не имеет значения.
  - Они не вызывают у вас беспокойства. Что ж, это большое облегчение. Интересно, кем они были, что так ускользнули от вашего внимания?
  - Врагами, о Святая.
  - Но теперь их души идут рука об руку с нашими мертвыми последователями. Какой вывод мы можем из этого сделать? Смерть не делает различий, вершины и впадины каждой жизни сравнялись с гладкой поверхностью незримой реки. Такие серые воды, такие прозрачные, всё отражающие зеркала. Это утро, ревизор, я провела в размышлениях о смерти. Как вовремя оказался ваш отчет.
  Стиснув зубы, Бен Рик сказал: - Мне приятно, что мои слова так развлекли вас, о Святая.
  - Это не особое развлечение - видеть подтверждение мыслям о тщете сущего. Интересно, достаточно ли я сделала? Чего именно достаточно? Чьи ожидания мы здесь подразумеваем, какие ожидания должны оправдаться или не оправдаться? Был ли у моей жизни план еще до того, как она началась? Была ли я рождена для пути, с которого невозможно свернуть?
  - Как пожелает Богиня, о Святая.
  - Она ничего не желает. В этом вся ее суть, ревизор. Она эфемерна, как эти ароматные облака, блуждающие по комнате блаженной волной забвения.
  Вздохнув, Бен Рик отвел взгляд. Пена в ванне, в которой нежилась верховная жрица, приобрела сероватый оттенок, впитав в себя тушь и другие краски. Пар от ванны действительно был насыщен ароматами цветочных лепестков и бутонов. Дым от кальяна действительно лениво клубился, иногда густея в достаточной мере, чтобы заслонить ее стекленеющий взор тайнами, которые вряд ли можно было счесть имеющими малейшее отношение к реальности.
  Пьяная, накурившаяся и мечтающая о смерти. Что ж, безусловно, она глубоко ушла в тень Ва'Шаик. Но так нельзя управлять храмом, городом или континентом.
  - Досуг, - сказал Бен Рик, - это признак привилегии. Завоеванной тяжелыми трудами, общими усилиями народной массы.
  - Но вряд ли кто-то из них может позволить себе этот с трудом завоеванный досуг.
  - В обществе есть порядок, о Святая. Те, что правят, позволяют себе всяческие привилегии, но ведают также и бремя огромной ответственности.
  - Да, это бремя просто сокрушает меня. Хм, на чем мы опять остановились?
  - За нами охотится мастер среди убийц, о Святая.
  - Если он действительно мастер, разве нас не должны были уже найти? Храм вряд ли является секретом, не так ли?
  Маленькая дверь сбоку от ванной с тихим шелестом отворилась, и вошла Пеш, сгибаясь под тяжестью ведра, наполненного горячей водой.
  - Пеш! Ты нашла нас! Дело, с которым до сих пор не справляется грозный мастер ассасинов. Если, конечно, ты не являешься этим мастером ассасинов - но подожди, разве это не должно звучать "госпожа ассасинов", по крайней мере, в твоем случае? Есть ли прецедент для такого титула? Вызывает ли он трепет у запуганных, дрожащих людей? А если нет, то почему? Кого я вообще спрашиваю? Конечно, не тебя, Пеш... и наливай медленно, чтобы не обжечь мою кожу медового оттенка. Значит, я спрашиваю ревизора, вот он сидит со стиснутыми челюстями и дикими глазами - уважаемый сэр, отведайте махоньких маковых зерен и шипящего на той жаровне черного масла дурханга, если не ради вашего здоровья, то ради вашего душевного спокойствия... если, конечно, такая дихотомия действительно существует, в чем я, конечно, сильно сомневаюсь. Но кто я такая, чтобы бросать вызов новейшим мудрецам с их блестящими умами, что ежедневно формулируют гениальные идеи? Стали бы мы делить неделимое, раскалывать сферу из воды? Мы должны, говорят они. Мы должны! О, Пеш, погрузи ведро поглубже вон там, а потом облей меня с головой!
  Застыв на месте и дрожа, Бен Рик наблюдал, как девушка выливает воду из ванны на голову Шамалле, в то время как верховная жрица крепко зажмурила глаза, и ее круглое личико сморщилось, как у ребенка, готового заплакать, что она затем и сделала.
  - Очисти мой разум, сладкая вода! Развей все трепетные сомнения, я умоляю тебя - существует ли бог или богиня воды? Почему же нет - они есть! Пролей еще один потоп, милая Руби! Сим водопадом я взываю к Неррузе? Или к Маэлу? Они вообще знают друг друга? Кто именно - пфах! - простите. Мать или отец, кто стоит на первом месте? Она его дочь или он ее сын? Или оба варианта верны? Как такое возможно? И что еще хуже, что, если они вдобавок ко всему этому женаты? Или, ха-ха, кто сверху, ха-ха-ха! Я бы... буль-буль - буль... - И все остальное было потеряно, когда она погрузилась в ванну, копна ее волос вздулась, а затем расплылась во все стороны цветком - или водорослями, выросшими на валуне?
  Бен Рик поднял взгляд и встретился взглядом с Пеш.
  Соприкосновение взглядов оказалось странно тревожным, поскольку он ничего не смог прочесть в ее глазах. - Проследи, чтобы она не утонула, - сказал он ей, поднимаясь с узкой скамеечки для ног, на которой сидел. Остановился и посмотрел на Шамалле сверху вниз. Ее лицо было расплывчатым пятном под молочно-серой водой, пузырьки поднимались непрерывным потоком, так как она все еще говорила. "Большие легкие".
  Эта праздная мысль сопровождала его на выходе из ванной комнаты.
  
  - Этот дилдо, дорогая, - идеальный любовник, - сказала Шамалле Пеш. - Мы, женщины, слишком сложные существа, а мужчины, о, мужчины! Невнятные тупицы, которые брызгают мочой на край горшка и тяжело дышат через огромные ноздри. Нет, моя Руби, в этой руке - подарок вселенной женщинам, и почему бы вселенной не сделать женщинам такой подарок? Мы выталкиваем детей, мы заслужили право кое-что затолкнуть. О, Пеш, от твоих усилий моя кожа сияет! Или это масло? О, и то, и другое, я понимаю. Очень хорошо. Я знаю, что ты никогда не была беременна, более того, возможно, ты все еще девственница. Может, нам что-нибудь с этим сделать? Я считаю, что беременность и роды - это демоническое искушение, со всеми вытекающими проклятиями. А шрамы - о, посмотрите на шрамы! Ну, то есть на растяжки. Знаки сомнительной чести... Посмотрим, если ты залетишь - сможешь ли скакать ночью по крышам? Э-э, не самый лучший образ. Мчаться под светом луны! Ну, так лучше?
  - Я счастлива такой, какая я есть, - ответила Пеш, все еще растирая полотенцем крепкое тело Шамалле.
  - Конечно, ты такая, какая ты есть. Какую более горькую правду может сказать любой из нас? Но я тревожусь, я желаю, чтобы ты реализовала всё, чего заслуживаешь.
  - У меня есть всё, чего я заслуживаю, о Святая.
  - Значит, ты довольна?
  - Я довольна.
  - Женщина, лишенная досуга? Служанка чужих привилегий? Ведра с горячей водой и толстые хлопковые полотенца, ежедневные тяготы службы? Это все, чего ты желаешь?
  - Я благословлена во всем, о Святая, - сказала Пеш.
  - Какая же ты странная маленькая женщина.
  Пеш кивнула, полностью соглашаясь с этой оценкой.
  - Прошедшая ночь была насыщенной, - пробормотала Шамалле. - Многое успела увидеть?
  Еще один кивок, и затем Пеш сказала: - Это было... беспорядочно.
  - Не обращай на это внимания, моя Руби. Будь уравновешенной во всей этой суматохе.
  Пеш признала, что это хороший совет.
   "Сладкая Руби, чрево луны раздулось, и грядут роды... что ж, ночь прольется хаосом. Пока, в самом конце, не будет найдено самое совершенное равновесие. О Коротышка, о Дитя Корня Земли, ты получишь ту щедрую порцию крови, которая предшествует каждому рождению, и благословенно будет избавление".
  Значит, ее трезвость переживет эту ночь.
  Как горло, зажатое двумя руками.
  
  Он знал, что Инкарас многого не понимает. Видит в едва заметных улыбках Хадалина насмешку, не замечает скрывающиеся за ними боль и страдание. Было слишком легко представить это несоответствие желаний просто как стену, воздвигнутую между ними. Любовь женская, с одной стороны, и любовь мужская - с другой. Исходя из этого ошибочного видения, неудивительно, что Инкарас считал его неспособным к самоотдаче, хотя на самом деле это было не так. Будь у Хадалина выбор, он сделал бы Инкараса спутником всей своей жизни и никогда больше не взглянул бы на женщину.
  Но Инкарас был адъюнктом. Даже эти натянутые узы между ними - помеха, уязвимость, которой никогда не должен подвергаться адъюнкт. Это и только это толкало Хадалина в объятия других. Однако он ничего не мог сказать об этом Инкарасу. Каждый раз сердце разрывалось, когда Хадалин уходил от Инкараса; был ложным восторг, с которым он бродил ночью по улицам, тавернам и барам Г'Данисбана, - все это было болью для него одного.
  В первую очередь, сам Хадалин проявил слабость, когда прилепился к Инкарасу. Он не выполнил свой долг телохранителя, защитника. Соответственно, никто другой не сможет искупить его вину. Жертву придется принести самому Хадалину.
  Инкарас никогда бы этого не понял. И теперь между ними все погрузилось в туман, кружащийся и коварный, а раны наполнились ядом и злобой. Все это было совершенно естественной реакцией на причиненную боль.
  Хадалин не мог сказать, кто из них причинял больше вреда, или кто из них сильнее оборонялся, находя справедливое обоснование каждому слову, каждому поступку, совершенному против другого. Какой забавной, какой хрупкой оказалась любовь. Из всех сражений, которые можно было пережить или вообразить - несомненно, то, которое принадлежит любви, стало самым жестоким.
  Стоя вот так, как сейчас, у окна второго этажа борделя, когда тонкое, мутное, рябое стекло превращало сцену на улице внизу в нечто более похожее на сон, чем на реальность, он не мог не видеть в каждой расплывчатой фигуре, проходящей в пределах видимости, человека, получившего ранения на том поле боя. Любовь, потерянная всеми, бремена на спинах, и шрамы скрываются за спокойными, безмятежными взглядами, застывшими выражениями лиц, обычными жестами.
  Защита такого дара, как любовь, казалось высшим призванием. И все же слишком часто лилась кровь. Слишком часто оружие делало свое смертоносное дело.
  Женщина в постели за его спиной зашевелилась, зашуршали простыни, матрас заскрипел, а каркас кровати застонал. Затем наступила тишина.
  Он медленно повернулся к ней лицом.
  Она сидела, не сводя с него темных глаз. - Было весело, - сказала она.
  Хадалин улыбнулся, и если эта улыбка была той же, какую он дарил Инкарасу... то что ж, тем проще. - Мне нужно вернуться в Имперское здание.
  - Да, - сказала она, - это так.
  Услышав это странное замечание и внезапную резкость в ее тоне, он нахмурился.
  Она поднялась с кровати, сбросив простыню, и начала одеваться. - Я скажу вам прямо, капитан. Вы слишком многим рискуете, совершая эти прогулки. У адъюнкта назначена встреча с верховным кулаком, и он отсылает вас, а вы отправляетесь восвояси. Хотя верховный кулак не имеет над вами прямого командования, он советует вам прекратить эту деятельность. Мы участвуем в войне наемных убийц, капитан, и слежка за вами каждый день и каждую ночь отвлекает ценные ресурсы. - Она помолчала, теперь одетая в простую рубашку, стянув сзади длинные волосы, и вовсе не походя на недавнюю похотливую женщину. Затем добавила: - Верховный кулак устал присматривать за вашими безрассудными порывами. Кроме того, вы делаете Инкараса менее эффективным.
  Он уставился на нее, на мгновение потеряв дар речи.
  Направляясь к двери, она снова остановилась и оглянулась на него. - Но это было весело. - Подмигнув, она исчезла.
  Подняв руку, Хадалин провел дрожащими руками по волосам. - Чтоб меня, - сказал он.
   "Любимый, ты всех нас выставляешь дураками".
  
  Наб скорчился на своей ветке в отвратительнейшем настроении. Тайны вселенной приводили его в бешенство. Любое существо, у которого есть хоть капля мозгов, знает об осторожности. И все же среди его соплеменников можно было найти существ, лишенных естественного страха, ни разу не испытавших сковывающего чувства разочарования и, уж конечно, никогда не приближавшихся к утомительному осознанию того, что на самом деле некоторые вещи никогда нельзя объяснить; что на некоторые вопросы никогда не будет ответов; что вселенная, по сути, полна путаницы.
  Откуда такое блаженство среди этих немногих избранных? Ответ, увы, был прост. Тупость. Полные тупицы, с их глупой улыбкой и безоблачным взглядом, с их мучительным выражением непрекращающегося счастья. Для них все было просто, все было объяснимо, и они ни разу не испытали даже намека на волнение, пробежавшее по гладкой поверхности внутреннего мира.
  Если кому-то нужна послушная армия, то нет ничего лучше этих безмозглых легионов, тупых маршей, бессмысленной ярости бездумных.
  Застигнутый водоворотом этих мыслей, Наб протянул лапу и отвесил Борту подзатыльник.
  Голова резко опустилась, лишь чтобы снова подняться, безумные глаза заморгали, только чтобы возвратиться к своей первоначальной безграничной невозмутимости. - Уала-балла-алла!
  Наб занес кулак для нового удара, а Борт оскалил зубы в бессмысленной ухмылке, а затем сдался, и все внутренние терзания превратились в кашу отчаяния.
  Командовать такими легионами было тяжким трудом.
  - Баваллала-аллу-балабуа-булуа!
  Наб сердито посмотрел на своего приспешника. Если бы слова, слетавшие с волосатых губ Борта, имели смысл, действительно что-то значили! Ох, какой в том прок? За этими яркими счастливыми глазами была только тьма, пузырящаяся коричневая жижа погруженного в себя мозга. Вполне удовлетворенно.
  Гадкая ночь закончилась, небо снова стало голубым, маленькие птички снова взлетели в воздух и запели. По улицам и переулкам города туда-сюда носили трупы, в то время как другие занимались сексом в своих комнатах или разводили огонь, чтобы приготовить вторую за день трапезу. Развевающуюся на веревках одежду снимали и складывали в сундуки. Собаки зевали и потягивались, подергивая носами, устав читать несметные записи мочой и чем там еще. Все так нормально, все так... бессмысленно.
  Неужели никто, кроме Наба, этого не понимает? Вода поднимается! Поднимается, проклятые дураки!
  - Ммалалалуб-аббал-улххх-алиб!
  На этот раз, когда Наб замахнулся кулаком, Борт пригнулся.
  
  
  Глава третья
  
   "В дни и недели, предшествовавшие Закланию, Четырнадцатая рота морской пехоты Tридцать Первого легиона была измотана до предела. Что неудивительно, поскольку это была единственная рота морской пехоты, расквартированная на Семиградье. Тем не менее, большая часть ее деятельности оставалась незамеченной практически всеми, за исключением тех, чьи действия потребовали вмешательства морпехов. Они заметили, ибо у них не было выбора".
  
  Неофициальная история малазанской морской пехоты в период Поздней империи
  Таллобант Младший
  
  
  Это казалось всего лишь предположением, но капитан Воробышек была уверена, что когда-то, давным-давно, у нее было чувство юмора. Все эти годы жизнь била, колотила, расплющивала, перемалывала, а затем топтала его жестким каблуком. Ничего не осталось, даже пятнышка. Юмор мертв, как оптимизм, мертв, как всякая надежда, просто мертв.
  Поразмыслив об этом, она пришла к выводу, что сегодня один из лучших ее дней. И потянулась за кружкой.
  Сидевший напротив нее капитан Висяк выглядел так, словно только что попробовал что-то кислое; но, впрочем, он всегда так выглядел. У него просто было кислое лицо. - Где они сейчас? - спросил он.
  - Мои? Ремонт снаряжения, пополнение запасов, лечение.
  - Правда?
  - Нет, еще нет. Я отправила их на заставу на границу Одхана.
  - У нас есть застава на границе Одхана?
  - Нет. В том их задание. Создать заставу.
  Висяк кивнул, потянувшись за своей кружкой. - За этой границей нет ничего.
  - Знаю.
  После долгой паузы Висяк снова кивнул. - Тогда это хороший ход.
  - А ты? Где твои?
  - Заперты.
   - О, это тоже хороший ход. Жаль, что я об этом не подумала.
  - Ну, осталось несколько пустых камер... но, вероятно, это не лучшая идея.
  - Нет, - согласилась она. - Это было бы плохо.
  - По крайней мере, мы немного отдохнем.
  - Конечно, некоторые из нас.
  - Они немного отдохнут, вот что я имел в виду.
  - Это ненадолго.
  - Да, ненадолго.
  - Единственный выживший из Шестой, - сказала Воробышек. - Теперь в моем распоряжении. Вместе с капралом, который на самом деле не капрал. Кажется, он тоже был в Шестой.
  - Нет, это не он, но он был там. И все же, кто он такой?
  Воробышек покосилась на мужчину, затем пожала плечами. - И этот единственный выживший - сапер. Это мог быть кто угодно, но нет, у меня теперь есть новый сапер.
  - Как удалось подловить Шестую? Меня здесь не было, я не в курсе подробностей.
  - Почти нечего сказать. Очевидно, бандиты.
  Брови Висяка поползли вверх. - Бандиты?
  - Я знаю. Что-то не сходится, не так ли. - Она сделала паузу, чтобы взболтать остатки вина на дне кружки, а затем добавила: - Если бы мне пришлось гадать... мой новый сапер взорвал остальных. Конечно, он молчит. Как и капрал, который не капрал.
  - Значит, сапер чувствует себя виноватым. Ведь это единственное, что может заставить его заткнуть рот. Всех их.
  - Этот человек никогда не испытывал чувства вины. Совсем.
  - О. Один из таких. По моему опыту, из них получаются плохие солдаты.
  - Потому он единственный и выжил.
  - За исключением капрала, который на самом деле не капрал.
  - И теперь он мой. Технически, они оба капралы.
  - Еще по одной?
  - Боги, да!
  Таверна "Лепестки" была пуста, так как только что рассвело. Компанию двум капитанам составляли только они сами. По знаку Висяка Обли Мальчик подошел с глиняной амфорой и наполнил их кружки.
  - Это вино - дерьмо, - сказала Воробышек Мальчику.
  - Может, мне оставить амфору здесь, кэптен?
  - Хорошая идея, так и поступим.
  Он поставил сосуд и снова удалился в заднюю комнату за баром. Что же там было такого, что заставило его быть таким занятым? Кто знает? Нелегальное что-нибудь, предположила она.
  Дверь открылась, и вошел капитан Веруш. Он подтащил стул и сел рядом с ними, справа от Воробышек и слева от Висяка. - Это официально, - сказал он, как раз в тот момент, когда снова появился Обли с новой кружкой, снял амфору с металлической подставки на столе, налил, поставил амфору на место и снова ушел.
  - Рада, что хоть что-то случилось, - сказал Воробышек.
  Все трое выпили.
  - Бандиты, - пробормотал Висяк.
  - Или огонь по своим, - возразила Воробышек, внезапно почувствовав себя воинственно.
  - Шестая? - спросил Веруш. - Слышал, там случилась компания наемников, и довольно неприятная.
  Воробышек рыгнула, и воинственность исчезла. Вздохнув, она сказала: - Теперь у меня три сапера.
  - Не повезло, - сказал Висяк.
  - Не повезло, Воробышек, - вздохнул Веруш. - Сейчас мне вас жаль, и это честно.
  - Спасибо, - поблагодарила Воробышек.
  - Где они?
  - На границе с Одханом.
  - Там нет застав.
  - Пока нет. Суть в том, что там они не могут причинить вреда, верно? Держите их как можно дальше от всего.
  - До следующего задания, - сказал Висяк.
  - Даже тогда, - сказала Воробышек. - Я жду новых рекрутов.
  - А, кстати, об этом, - сказал Веруш. - Они здесь.
  - Так это они?
  Кивнув, Веруш допил вторую половину вина и налил еще в свою кружку. - Вот почему я здесь: чтобы напиться. Из сочувствия, Воробышек. Из чистого, неподдельного сочувствия.
  - Не стоит, Веруш. Из новобранцев можно что-то сделать.
  - Только не из этих.
  - Что вы имеете в виду?
  Веруш покосился на нее. - Честно говоря, не хотелось лично вам рассказывать...
  - Где они? - спросила Воробышек.
  - В казармах.
  - С обычными солдатами?
  - Уже нет.
  - Все так плохо?
  - Да, так плохо. Я имею в виду, - и теперь он улыбнулся ей, что было самой пугающей из возможных реакций, - я говорю, что вам просто нужно просмеяться, и это чистая правда.
  Но Воробышек знала, что она на это не способна, у нее пропало чувство юмора и все такое. - Налейте мне еще, а потом я пойду посмотрю.
  Что было "официально"? Веруш так и не сказал им.
  
  Судя по плиткам, фрескам и водосточным трубам в полу, когда-то здесь была парилка, что свидетельствовало о происхождении Имперского здания как резиденции аристократов. Теперь тут было просто сыро, и две масляные лампы, стоявшие на единственном столе в центре, слабо освещали помещение. На столе лежала карта Семиградья, в версии Ферута, из-за чего ее точность казалась сомнительной. Тем не менее, версия Вессела была еще хуже. Официальные карты зачастую могли быть чем угодно, но только не точными. На самом деле, настоящей официальной карты не существовало.
  Это любопытная мысль, размышлял Джалан Аренпад, хотя усталость, затуманившая его разум, грозила сделать размышления бесформенными, ленивыми и расплывчатыми. Тем не менее, карты стремились сделать эфемерное конкретным, привязанным ко времени, свидетельствуя о реальности, которую можно было бы проверить на месте. Однако ни одна карта не была по-настоящему точной. Конечно, на карте могли быть указаны впадины, участки и выемки определенной береговой линии или изгибы рек, но чем старше бывала карта, тем менее точной она становилась. Изменения - это сила природы, и природа никогда не дремлет.
  Сражения выигрывались или проигрывались на основе карт. Империи возникали и рушились тем же манером. Ошибки в определении расстояния или полная фальсификация данных могли стать решающими факторами успеха или неудачи, в любой момент и в любом месте.
  Считалось, что мир действительно можно нанести на карту.
  У Аренпада были свои сомнения. Не то чтобы это имело значение. Чаще всего ложь помогает делу.
  Комната находилась намного ниже уровня земли, на двадцать три винтовые каменные ступени вниз. Вентиляционные отверстия в стенах были расположены высоко, прямо под потолком, и каждое представляло собой круглое отверстие, закрытое пыльной бамбуковой решеткой. Повсюду пахло плесенью.
  Дверь открылась. Аренпад оторвался от изучения карты. - Капрал.
  - Сэр.
  - Присоединяйтесь ко мне. Давайте внимательно изучим карту.
  Мужчина подошел, его шаги по плиткам были беззвучны.
  Аренпад внимательно посмотрел на него, затем спросил: - Вас не смущает декор?
  Тонкие брови поднялись, когда мужчина остановился и осмотрел комнату, словно в первый раз. - Нет, все в порядке, сэр.
  - Фрески. Мы окружены танцующими обнаженными девушками.
  - Да, я видал и похуже.
  Аренпад нахмурился. - Ни на йоту не отвлеклись?
  - Только там, где конечности выглядят неправильно. Художник был не очень хорош. Что касается вкуса создателей в отношении плоти, то у меня действительно нет комментариев.
  - Вы странный человек, капрал.
  - Да, сэр.
  Вытянув руку, Аренпад указал на точку на карте. - Можно думать, что все начнется здесь.
  Капрал наклонился вперед и прищурился. - Горящий Город. Кажется, это неправильный прецедент, сэр.
  - Как так?
  - Ну, там все заканчивается, не начинается.
  - Хм. Это может объяснить все то внимание, которое мы привлекаем к себе в Г'Данисбане.
  - Подобные религиозные чистки не редкость, сэр. Кроме того, в городе теперь есть Когти.
  Аренпад поднял взгляд и уставился на капрала. - Откуда вы это узнали?
  - Ваши Крючки должны быть начеку -. Капрал поднял глаза и встретился взглядом с верховным кулаком. - Вы тоже, сэр. Хотя адъюнкт мог бы приберечь вас для себя.
  - Мне посоветовали использовать вас, капрал. Я начинаю понимать почему.
  - Сэр, все это может начаться, как вы поэтично выразились, здесь, в Г'Данисбане, по той простой причине, что вы находитесь здесь. Суть в том, что если отрезать имперскому командованию голову, начнется хаос. Очевидно, часть этого хаоса может быть вызвана личным адъюнктом императора.
  - Он отрубит мне голову? Выполняя за мятежников их работу?
  - Ирония в этом есть.
  - Если все это начнется здесь, в Г'Данисбане, то чем скорее мы с этим покончим, тем лучше.
  - Так точно, сэр.
  Аренпад снова постучал пальцем по карте, на том же месте, что и раньше.
  Капрал вздохнул. - Тогда я проверю.
  - Вы, кажется, не хотите.
  - Это то, чего не могут показать карты, сэр. Места, где насилие из века в век проникало все глубже. Они изменчивы, эти места. В любой момент люди там могут вообразить, что их мотивы не терпят промедления и связаны с текущими обстоятельствами. Они не осознают силу истории, которая лежит у них под ногами, где насилие зарождается и разворачивается, бесконечно повторяясь. Как я уже говорил, сэр, это место, где все заканчивается, но дойти до этого конца не так-то просто. И каждый конец не окончателен.
  - У меня недостаточно морской пехоты.
  - Да, сэр.
  - Я продолжаю их отсылать. Их число сокращается, капрал.
  - Думаю, уже хватит, - сказал капрал. - Дело накаляется.
  Аренпад нахмурился. - Я думал, вы сказали, что чистки - обычное дело.
  - Да, так оно и есть. Но я чувствую намеки на то, что боги помешивают в этом конкретном котле.
  - Ва'Шаик?
  Он покачал головой. - Пока нет.
  - Тогда кто?
  - Как я уже сказал, сэр, только намеки. Здесь сыро. Не очень хорошо для карт. - Его взгляд вернулся к карте. - Должен ли я сообщить своему капитану?
  - Пока нет. Только не задерживайте доклад надолго, капрал. И последнее. Этот рост бандитизма в округе.
  Кивнув, капрал сказал: - Организованный, да. Как и компании наемников-изгоев явились не случайно.
  - Вы были с Шестой ротой, когда они попали в засаду.
  - Да, сэр. Это определенно было неожиданностью для нас. Была применена какая-то мощная магия.
  - Что вы делали во время инцидента? - спросил Аренпад.
  - Мешал нашим саперам взорвать всех, и я действительно имею в виду всех.
  - Похоже, вам это не удалось.
  Капрал пожал плечами, а затем слегка улыбнулся. - Самая отвратительная магия пришла с другой стороны, сэр. Отвлекла меня на достаточное время. Долбашки довольно неразборчивы.
  Теперь Аренпад нахмурился. - Такая беспечность непростительна. Почему тот сапер все еще дышит?
  - Как вы и сказали, сэр, у нас не хватает людей, и мы выбиваемся из сил. Кроме того, остается вопрос о том, что произошло. Выживший сапер, возможно, был не тем сапером, который бросил гренаду.
  - Его не допрашивали?
  - Ну, это не помогло.
  - Адъюнкт знает о вас? - спросил Аренпад.
  Капрал моргнул. - Я не могу представить, откуда, сэр.
  - Он спросил меня, как мне удается посылать отряды морской пехоты через Имперский садок.
  - Морские пехотинцы - маги, сэр. Он не может не знать об этом.
  - Конечно. Но он хотел сказать, что, похоже, я каким-то образом умудряюсь отправлять отряды вовремя, гася пламя до того, как оно превратится в лесной пожар. Он гадает, не способен ли я предсказывать будущее.
  - Хорошо. Это выводит его из равновесия.
  - Но это не у меня такое пугающе точное чувство времени, капрал. У вас.
  Мужчина пожал плечами. - Отсюда и эти разведывательные миссии, да?
  - Дело в том, что, если вы будете моим козырем в этой игре, может, мне не стоит гонять вас по всем Семи Городам.
  - Чтобы играть, нужно бросить кости, сэр.
  Аренпад помолчал, а затем вздохнул и сказал: - Возможно, я не смогу остановить это восстание.
  Капрал кивнул. - Не волнуйтесь, сэр. Они могут начать его. Мы будем теми, кто его закончат. - Он снова взглянул на карту. - В конце концов, на нашей стороне история.
  
  Ревизор Бен Рик изучал струйки дыма, поднимающиеся из кадила на алтаре. Некоторые глупцы думают, что могут предсказывать будущее по таким вещам. Истины, скрытые в завитках дыма, в своенравном движении невидимых потоков воздуха, в игре теней при свете свечей. Игра костяшек пальцев или отполированных камней, сводящая с ума игра черепицы и гранита.
  О, конечно, закономерности Вселенной заложены во всем. Все взаимосвязано, переплетено тонкими, часто невидимыми путями. В то же время... столь многие люди, живущие изо дня в день, цепляются за иллюзию изоляции, за утверждение разобщенности, когда все, что имеет значение, остается в пределах досягаемости, а все, что существует за пределами этой досягаемости, значения не имеет. Досягаемость же ограничивается длиной руки или немощью блуждающего разума. Слишком легко бывает вернуться к текущему моменту, к этому непосредственному настоящему, где и прошлое, и будущее теряют свою актуальность.
  Так действует всплеск эмоций, мгновенный порыв момента... Его внимание отвлеклось от дыма, поднимавшегося из курильницы, и снова обратилось к круглому, слегка лоснящемуся лицу верховного жреца Харапы Ле'ена. - По крайней мере, позвольте мне послать слуг для чистки колес вашей кареты.
  Харапа Ле'ен улыбнулся. - Я бы предпочел, чтобы моя повозка и дальше носила на себе обрывки плоти еретиков, ревизор. Это соответствует избранному мной в этом мире пути. Точно так же я путешествую только по старым дорогам и тропинкам, избегая имперских мерзостей. Я не делаю ничего без ясного намерения.
  Бен Рик решил оставить свою затею, хотя с каждым дуновением ветра в окно доносилось отвратительное зловоние от кареты, стоявшей во дворе. - Ваше прибытие было неожиданным, но благодетельным. Мы втянуты в тихую войну в этом городе, верховный жрец.
  - По вашему замыслу.
  - Поначалу да. Однако я не ожидал, что наши враги проявят такую доблесть.
  - Недооценивать малазанских солдат просто глупо, ревизор. Более того, это резиденция верховного кулака, а теперь еще и адъюнкта. Было преждевременно пускать им кровь из носу. - Харапа помолчал, а затем добавил: - Я был вынужден запретить присутствие инквизитора в этой комнате, настолько велико было его негодование. Вы действовали слишком поспешно и теперь сталкиваетесь с последствиями. Скольких верующих вы потеряли?
  Бен Рик нахмурился. - Вы с инквизитором явно неправильно понимаете ситуацию, верховный жрец. Мои верующие не преследовали ни верховного кулака, ни морпехов. Соперничество культов оскорбляет Ва'Шаик. Эта земля принадлежит Откровению. Глупцы, стоящие на коленях перед вороньим пером или амулетом в виде собачьей головы, оскорбляют мои глаза и мою веру.
  - Значит, целью был не телохранитель адъюнкта? - спросил Харапа, приподняв брови.
  Бен Рик нахмурился еще сильнее. "В храме слишком много болтливых людей". - Нам выпала внезапная возможность, верховный жрец.
  - Очевидно, с изъяном. Если человек бродит по городу без присмотра, вам не приходило в голову, что он изображает из себя приманку? Не носит ли он с собой отатарал? Значит, магия не поможет в попытке убийства. Нет, предположим, что за ним ведется слежка, и что все попытки будут пресечены, что, очевидно, приведет к резне ваших сторонников. Разве вы не получили достаточно четких инструкций, ревизор? Пусть наши бандиты и наемники в сельской местности делают свою работу. Скажите, патрулируют ли отряды морской пехоты улицы Г'Данисбана? Нет, они этого не делают. Мы их постоянно чем-то занимаем. Мы рвем их на лоскуты.
  На это Бен Рик позволил себе криво усмехнуться. - Пока ваши бандиты ходят в лохмотьях, верховный жрец, а морпехи, в свою очередь, убивают их десятками.
  - Только наименее надежных, - сказал Харапа, махнув рукой. - Предлагая деньги бандитам, стоит помнить, что такие люди продажны, отвратительны и вероломны, и как только мы завоюем свободу во всех Семи Городах, их трупы будут украшать стены каждого города. Следовательно, их использование временно. Их убивают морские пехотинцы? Верно. Погибают ли при этом морские пехотинцы? Погибают. - Он пожал плечами. - Жизни бандитов и наемников не имеют большого значения. В отличие от ваших верных агентов в этом городе.
  - Здесь появился ассасин - мастер, - сказал Бен Рик. - Узнать об этом сейчас, а не позже - это стоило потерянных жизней.
  - И что вы планируете делать с этим ассасином - мастером?
  - Почему я? - с улыбкой сказал Бен Рик. - Почему бы не послать против него или против нее другого?
  Харапа Ле'ен фыркнул. - У вас на службе есть столь же умелый убийца?
  - Не напрямую, хотя один такой здесь есть. То, что эти двое будут искать встречи друг с другом, предрешено, поскольку они явно не на одной стороне.
  - Хм, ваш город ждут интересные времена, ревизор. А пока, мои указания для вас таковы: сдержите своих агентов. Во что бы то ни стало, уничтожьте отступников и еретиков. Изгоните ложные культы Вороны, Песьих Голов и все остальные. Но оставьте малазан в покое.
  - Надолго ли?
  - Вы, без сомнения, узнаете, когда придет время. А сейчас мне нужно пополнить запасы. Наше путешествие будет долгим и трудным.
  - А, тогда вас будет сопровождать инквизитор.
  - Конечно. Слишком опасно оставлять его здесь.
  - О? Не рискует ли он потерять всякую сдержанность так близко к малазанам?
  - Малазанам? Нет. Только глупец имеет мало веры и много страхов. Пожалуйста, отведите меня к верховной жрице, чтобы я мог познакомиться с ней.
  - Конечно. Инквизитор присоединится к вам на этой аудиенции?
  - Так и будет. Вас это беспокоит?
  Бен Рик улыбнулся. - Нисколько. Пожалуйста, следуйте за мной.
  
  - Что за ужасный запах?
  Пеш, пинцетом державшая над пламенем жестяную корзиночку с комком измельченного ржавого листа, помолчала, прежде чем медленно повернулась, чтобы положить его на чашу кальяна. - Готово, - сказала она.
  Шамалле начала затягиваться и выпускать клубы ароматного дыма. - Вот так-то лучше. Если глаза должны наполниться слезами, пусть слезы будут сладкими. Эти лошади, о которых ты упомянула, они неупокоены? Та карета - она когда-то служила фурой для перевозки зачумленных?
  - Они топтали лошадьми неверующих на дороге за городом.
  - О! Какая беспечность!
  - Вероятно, неверующие были околдованы, о Святая.
  - Где в Книге форм и ритуалов мы можем найти "топтание лошадьми"?
  - Нигде, о Святая.
  - Боюсь, у меня нет другого выбора, кроме как поручить этому священнику и его инквизитору при первой же возможности внести в Книгу поправку. Он может озаглавить ее "Насаждение веры с помощью копыт и колес, как предвестие похоронных обрядов". Что думаешь?
  Пеш, сидевшая у обутых в тапочки ног верховной жрицы, чуть помедлила с ответом. - Неверующие не совершают погребальных обрядов, о Святая.
  - Ах, конечно, ты права. Молчание и безразличие окутывают их несчастную смерть, что само по себе является трагическим событием. Если, конечно, избранные ими божества не прибудут, чтобы духовно присутствовать при освобождении душ из смертных вместилищ. Вот вам и своевременное чудесное заступничество. Но тогда... не приведет ли такая возможность к онтологическому кризису в вопросе о том, кто управляет верой в мире смертных? К счастью, я слишком глупа, чтобы задумываться о подобных вещах. Предоставим трезвомыслящим мужчинам, баловням счастливого детства и легкой жизни, без конца пережевывать множество нюансов и перекрестных ссылок. Да обретут они в сих рассуждениях всю возможную для человека ярость и негодование, чтобы до предела усилить свое маниакальное рвение. Но почему, дорогая Руби, это рвение так тесно связано с порочной жестокостью и бесчеловечными актами насилия? Не спросить ли нам у лошадиной нежити?
  Зазвенел колокольчик, мгновение спустя двойные двери ризницы распахнулись и в зал вошел ревизор Бен Рик в сопровождении гостей, которым принадлежала карета.
  - Святейшая, - нараспев произнес Бен Рик, - позвольте представить вам верховного жреца Харапу Ле'ена и инквизитора Веста Дайана.
  - Верховная жрица Шамалле, - сказал Харапа, - я рад видеть смертное воплощение Ва'Шаик. Позвольте мне сказать, что вы образцовая представительница...
  - Вы имеете в виду - я столь же ленивая и жирная? Благодарю вас, верховный жрец. Инквизитор, почему к вашему милому лицу прилипло столь кислое выражение? Сегодня еще никого не затоптали? Но ведь еще даже не полдень, не так ли? Имейте же веру! - Она выпрямилась на груде подушек. - О! Вы меня слышите? Имейте же веру. Мы же в храме, не иначе. Но даже здесь, в самом священном месте нашей любимой богини, вера становится предметом обсуждения, если не вызова. Как необычно! - Тут она откинулась на спинку стула и снова закурила.
  Инквизитор Вест Дайан оскалил зубы в гримасе, даже отдаленно не похожей на улыбку. - Моя вера абсолютна, верховная жрица.
  - В вашем голосе прозвучала угроза. Вы угрожаете мне, инквизитор?
  - Мне было поручено начать очищение с самой высокой ступени Затерянного Храма в Затерянном Городе, верховная жрица. За пределами самого Дома Ва'Шаик, в Ханар Аре, нет никого, кто был бы выше меня по положению. Никто не избавлен от моего расследования.
  - Что ж, спасибо, что уточнили. Какое основополагающее утверждение. На мгновение я подумала, что вы дворник, дошедший до крайности в выметании пыли. Я так понимаю, что "очищение" - это эвфемизм для обозначения пыток, убийств и права быть настолько жестоким, насколько это возможно. Всё во имя нашей богини. Кто бы мог подумать, что Ва'Шаик нравятся иглы под ногтями и гигантские тележные колеса, давящие тела несчастных на дороге!
  Бен Рик, руки сложены на груди, на лице до странности доброе выражение, ответил: - Святейшая Шамалле, бдение и старание - священные обязанности духовной организации, как вам хорошо известно.
  - Отсюда и "ревизор", который бдительно проверяет, а "инквизитор", стало быть, старательно расследует. Теперь я понимаю! Как поучительно! Меня всегда удивляли эти звания. Я имею в виду, не могли ли они возникнуть в результате ошибочной интерпретации невнятного бормотания нашей богини, учитывая ее вечно пьяное состояние? Но нет, оказывается, их появление было результатом духовной организации, или, лучше сказать, "реорганизации", или как там это называется, под руководством человека, который сосет камни. Что ж, господа, спасибо вам за визит. Боюсь, я опьянела от ржавого листа и красностебельного тральба... последний является самым малоизвестным ядом, который наблюдатели испытывают на мне. Увы, он даже близко не смертелен; пожалуйста, добавьте это к своим секретным заметкам, Бен Рик. В конечном счете, ваша коллекция ядов достигнет такого энциклопедического уровня, что копии ее списков можно будет найти в каждой штаб-квартире наемных убийц, по всему миру. Подумайте о своей будущей славе! Пеш, дорогая, закроешь за ними дверь, ладно?
  - Не вам нас отсылать! - огрызнулся Вест Дайан.
  - Разве не так? Ах, богиня. Что ж, тогда... что еще вы хотели бы обсудить, инквизитор? Если предположить, что беседа с пьяной женщиной - ваше самое заветное желание. Лично я нахожу общение с пьяницами очень неприятным. Да, знаю, что постоянно порочу себя. Даже прямо сейчас. Интересно, как богине это удается? Но вы ведь были в ее присутствии, не так ли? О, пожалуйста, расскажите мне все! Сплетни из уст самой богини! Не могу дождаться!
  Вест Дайан повернулся к Харапе Ле'ену, а затем к Бену Рику. Никто из них не заметил его движения, взгляды были прикованы к Шамалле. Инквизитор нахмурился, а затем бросил на верховную жрицу свой самый презрительный взгляд. - Я не вижу особого смысла в продолжении этого разговора.
  Шамалле хлопнула в ладоши - несколько неуклюже, так как все еще держала мундштук кальяна. - Вот именно! Поэтому я и отправляю вас восвояси. Видите, как легко все запутывается, когда злоупотребляешь гостеприимством? Я знаю, что злоупотребила своим. Кто втянул меня во всё это? Неважно. Пеш, дорогая, видишь же - я притворяюсь усталой. Будь умницей и прогони их, ладно?
  Пеш поднялась на ноги.
  С глухим рычанием Вест Дайан развернулся и вышел из зала. Харапа Ле'ен поклонился и последовал за ним.
  Шамалле сонно моргнула, глядя на Бена Рика. - Ревизор? Как я справилась?
  - Великолепно.
  - Очень мило с вашей стороны, что вы так говорите. Я слышала, что разновидность тральба с пурпурными листьями обладает самым сильным действием.
  - Я сейчас же куплю немного, о Святая. - И, поклонившись, он тоже удалился.
  Пеш вернулась к подножию возвышения и снова уселась.
  Шамалле осталась сидеть, куря и размышляя, медленно поднимая и опуская одну ногу. Как будто змея поводила головой на полу спальни.
  
  - Итак, как поживает Четырнадцатая рота?
  Капитан Хадалин Бхилад пересел на стул напротив адъюнкта. - Все так, как сказал верховный кулак. Недоукомплектованная, перегруженная работами, измученная. Что важнее, весь легион медленно продвигается на восток, к побережью. Четырнадцатая рота морской пехоты - это последнее подразделение, которые еще дееспособно.
  Инкарас Соллит нахмурился. - И это, безусловно, было замечено. Мятежники слишком нетерпеливы, так и рвутся начать. Через пять месяцев имперское военное присутствие на Семиградье достигнет самого низкого уровня - с точки зрения численности персонала - со времен завоевания. - Он замолчал, глядя в сторону. Было трудно смотреть на своего бывшего возлюбленного, видеть его на расстоянии, когда между ними пролегла пропасть, которую никогда больше не преодолеть.
  Жизнь сложна. Отношения никогда не стоят на месте, ни на мгновение. Те, которые не заканчиваются, все равно меняются, развиваются, меняют русло, отклоняясь от того, что было раньше. Иногда лучше всего бывает просто разорвать отношения. - Я подумываю о том, чтобы отправить вас в отставку, капитан. По крайней мере, с этого момента вашей резиденцией должны стать казармы имперской стражи. Не слишком далеко, чтобы вас нельзя было быстро вызвать.
  Хадалин опустил голову. "Но довольно далеко". - Конечно, адъюнкт.
  - Мы вели себя непрофессионально, - сказал Инкарас. - Мы оба виноваты. Но я должен исправить ситуацию. Разногласия представляют риск, который мы не можем себе позволить.
  - Понял, сэр.
  - Император надеялся создать корпус стражи для управления провинциями Семи Городов, сведя военное присутствие к минимуму. Вместо этого, еще до завершения этого перехода, мы столкнулись с очередным восстанием.
  - Донесения верховного кулака Аренпада императору были точны, - сказал Хадалин. - Из этого следует, что его просьба оставить легион здесь не была уловкой, способствующей укреплению личной власти, не была прелюдией к тому, чтобы бросить вызов императору.
  - Или основать свой собственный удел, - добавил Инкарас. - Вам не приходило в голову, что растущая популярность Аренпада не представляет особой угрозы сейчас, когда легион уходит? Возможно, терпение нам не помешает.
  Хадалин ответил не сразу, Инкарас взглянул на мужчину, заметив его прищуренный взгляд.
  - Перестаньте так смотреть, капитан. Я буду действовать, если понадобится. Если не я или вы, то "Коготь". Однако моя точка зрения остается неизменной. Без легиона верховный кулак беззуб, а значит, не представляет никакой угрозы.
  - Вот что вызвало подозрения у императора, адъюнкт, - наконец произнес Хадалин. - Узнав, что легион собирается уходить, Аренпад спешит предупредить нас о готовящемся восстании.
  Инкарас нахмурился. - Вы все еще сомневаетесь в нем?
  Хадалин пожал плечами. - Фанатики разжигают беспорядки? Верно, таких много, адъюнкт. Но эта земля всегда была котлом несогласия. Каждые две недели возникают новые религии, культы, мятежники и революционеры. Возможно, ирония в том, что в более общем смысле я согласен с Аренпадом. Не отсылайте легион.
  Инкарас пренебрежительно махнул рукой. - Это решение уже принято. Я хочу, чтобы вы продолжили расследование того, почему верховный кулак до сих пор полон решимости удерживать морскую пехоту. И как им удается тушить очаги пожаров еще до того, как тлеющие угли разгорятся. И эта кажущаяся одержимость бандитами и наемниками - ни те, ни другие не входят в число повстанцев и религиозных фанатиков. Бандиты будут всегда. Пусть с ними разбирается стража. Что касается компаний наемников, то, в конце концов, ничто не мешает нам переманить их. Простое решение.
  Хадалин улыбнулся. - Простое решение проблемы безработицы - это наем на работу. Достойно научного труда.
  - Вы издеваетесь надо мной, капитан?
  Мужчина приподнял брови. - Нет. Нисколько. Перекупить наемников для усиления стражи - действительно элегантное решение. За исключением одного.
  - И что же это такое?
  - Рано или поздно они начнут злоупотреблять своей властью, и их выходки запятнают репутацию империи. И, в конце концов, стража может не найти достаточных боевых возможностей, чтобы справиться с ними. Верховный кулак прав, уничтожая их, адъюнкт. Такие компании, если слишком задерживаются в пределах империи, всегда создают проблемы.
  - Не могу не согласиться, - согласился Инкарас, снова переводя взгляд на кабинет, который он превратил в свой собственный. Хотя это утверждение прозвучало бы сомнительно: в беспорядочном наборе мебели и предметов быта не было видно ничего, что говорило бы о его личности. Тем не менее, лучше осознавать пустотность собственного присутствия, чем наблюдать за Хадалином Бхиладом, человеком, все еще держащим нож, вонзенный ему в сердце. - Будьте бдительны, узнайте все, что сможете, о роте морских пехотинцев. Есть ли среди них кто-то, обладающий необычайной силой, достаточной, чтобы представлять угрозу? Я начинаю это подозревать.
  - У верховного кулака есть агенты, защищающие меня, адъюнкт. Без сомнения, ему уже докладывают о моей деятельности.
  - Агенты? Какого рода агенты?
  - Своего рода шпионы. Я подозреваю, что его люди проникли в половину храмов в этом городе, не говоря уже о контроле над улицами.
  - Кто мог наблюдать за ночными убийствами и ничего не предпринять, чтобы предотвратить их?
  - Я не могу сказать, адъюнкт, что они ничего не предприняли.
  - Но не морские пехотинцы.
  - Нет. В городе нет морских пехотинцев, сэр.
  - Это очень любопытно, - признал Инкарас. - Вы можете идти, капитан.
  Инкарас не поднимал глаз, пока за Хадалином не закрылась дверь, а когда поднял, то вздрогнул от внезапного отсутствия этого мужчины. Что делать, когда любовь - призрак?
  
  Трое морских пехотинцев вышли из казарм, которые когда-то были храмом Дриджны. Они спустились по ступеням и зашагали вдоль колоннады, по обеим сторонам которой стояли двойные колонны из некрашеного известняка. Колоннада, некогда названная так в честь храма, сейчас была известна как колоннада Колтейна, по крайней мере официально. Жители Г'Данисбана, конечно, так ее не называли. Они вообще никак ее не называли.
  За ним находился колодец в середине Синевы Небес, условного центра города - широкого пространства, выложенного мозаичной брусчаткой, в окружении высокой стены с четырьмя воротами. Как только морпехи вышли из колоннады, справа от них оказался помост с виселицами, который практически не использовался со времен последнего покорения. Они вышли на открытое пространство - колодец оставался справа - и направились к Открытым воротам.
  Даже в столь ранний час здесь собрались люди, в основном послушники и младшие жрецы, которые набирали святую воду, чтобы отнести ее в свои храмы. Несколько человек взглянули на морпехов, затем быстро вернули свое внимание к колодцу.
  Один из храмовых служителей, обернувшись и впервые заметив малазан, выронил амфору, которую собирался поднять над головой. Она ударилась о мостовую и разбилась вдребезги, расплескав воду повсюду. Его товарищи ругались и поносили беднягу, но это продолжалось недолго, так как внимание толпы было быстро привлечено тремя морпехами: они в момент"взрыва" амфоры упали ничком на мостовую.
  Когда они снова поднялись на ноги, одна из солдат, женщина среднего роста и веса, с растрепанными каштановыми волосами, выбивающимися из-под круглого шлема, остановилась перед молчаливыми, внимательными адептами и подняла округлый шар размером между страусиным яйцом и обычным куриным. Все взгляды устремились на него.
  Женщина сказала: - Вы все чуть не погибли. - Она повернулась к служке, который уронил амфору. - Не повезло тебе с потерей. Итак, вон там, за колоннами, ты найдешь всевозможные амфоры, которыми больше не пользуются. Не стесняйся, возьми одну.
  Вместо этого мужчина бросился бежать, хлопая обутыми в сандалии ногами. Мгновение спустя все остальные сделали то же самое.
  Вздохнув, женщина аккуратно положила жулек в кожаный мешочек на лямке под плащом и вернулась к своим товарищам.
  - Вот почему ты никому не нравишься, Федилап, - сказал Ормо Пена, вытирая пот со лба.
  - О, я уверена, есть еще масса причин, сэр.
  - Да, - сказала Пулькруда, когда они продолжили свой путь, - если бы кто-нибудь из нас забыл сначала опустить руки, то весь этот круг уже превратился бы в дымящуюся воронку.
  - Первое, чему нужно научиться, - сказал Федилап. - Потому что, если ты этого не сделаешь, второго шанса не будет, не так ли? Хотя я еще не испытала это правило на себе, но...
  - Ненавижу саперов, - сказал Ормо. - Но разве не так со всеми нами? И вы две хуже всех. У меня из-за вас случился невроз мочевого пузыря. Теперь это хроническое заболевание. Я поминаю вас каждый раз, когда упускаю мочу.
  - Значит, вы... это дело? - спросила Пулькруда. - Я имею в виду, вы все время ругаетесь, сэр.
  - Запах немного выдает вас, - добавила Федилап, кивая. - Имейте в виду, моча лучше дерьма. Не так ли, Пулькруда?
  - У меня есть кое-что о вас двоих, - сказал лейтенант, глядя на саперов, - и я поясню, как только войдем к себе.
  "К себе" было таверной "Лепестки", заведением, в которое прекратили заходить все местные, едва морские пехотинцы решили сделать его местом своего отдыха. Внезапно разбогатев, владелец, вероятно, не очень огорчался пропаже друзей, холодности соседей и семьи. По крайней мере, подумала Федилап, этот человек не запер двери на засов, не закрыл ставнями окна и не исчез. С другой стороны, может быть, он и убежал - она не могла вспомнить, когда видела его в последний раз. В последнее время их обслуживал какой-то мальчик.
  Пулькруда фыркнула. - Поясните? Вы опять якшались с тяжелыми, сэр?
  - Признаюсь, я так и делал. Мне нравится учить новые слова, что, кстати, подтверждает мой тезис, как вы скоро увидите.
  - Тезис!
  Они прошли через открытые ворота. "Лепестки" были справа от них.
  - Этим утром всюду крик стоял, - заметила Пулькруда, когда они подошли к двери таверны на первом этаже гостиницы. - Было слышно даже из нашей каморки.
  - Не заметила, - сказала Федилап.
  Лейтенант повел их внутрь.
  Было еще рано. Все столики были пусты, от них со вчерашнего вечера еще пахло, а поверхности были немного липкими. Ормо Пена выбрал столик, который всегда выбирал, когда представлялась такая возможность. В самом центре, такой столик, который заставлял любого здравомыслящего солдата нервничать, а если не нервничать, то пугаться. Федилап заподозрил, что лейтенант делал это нарочно.
  Они сели. Видимо, тот самый Обли Мальчик принес поднос, на котором стояли три глиняных стакана с красным вином. - Я знал, что вы придете, добрые господа.
  - Знал? - спросил Ормо. - Откуда?
  - Ну, - поправился Обли, - я видел, как мимо пробежала куча водоносов.
  - А, - сказал Ормо, кивая. - Логично. И все же, ты догадался, что нас трое? Почему не шестеро? Десять? Четверо?
  Единственная, нависающая надо лбом бровь Обли потеряла свою прямизну. - Я догадался, - сказал он, пожимая плечами.
  - В самом деле? - спросила Федилап.
  Похожая на тыкву голова Обли качнулась. Мгновение спустя он поспешил прочь.
  - Странно, - пробормотал Ормо, потянувшись за кубком вина. - Тревожная деталь предсказуемости, как сказал бы Скаттер.
  - Нет, - заметила Пулькруда. - Это сказал бы Флаттер, а не Скаттер.
  - Тогда кто угодно. Как сказал бы тяжеловес.
  - Не любой...
  - Хорошо, - прервал Ормо Пулькруду, не желая, чтобы саперы вцепились друг другу в глотки. - Вот мой тезис. - Он указал на Пулькруду, а затем на Федилап. - Вы две.
  - Это ваш тезис? - спросила Пулькруда, энергично почесывая под кожаной шапочкой, затем выпрямилась, вдруг став внимательной, и улыбнулась лейтенанту, чей взгляд по-прежнему был устремлен на Федилап, суровый как свинец.
  - Да, - подтвердил Ормо. Он взглянул на Пулькруду, но ее внезапное внимание уже рассеялось, и теперь она вылавливала муху из вина.
  - Тогда выкладывайте, - проскрипела Федилап.
  - Спасибо. Всё просто. Вы обе поверхностные.
  Федилап моргнула. - Поверхностные? Что вы имеете в виду?
  - Только это, - сказал Ормо. - Вы просто зарисовки, как будто кто-то видит вас издалека. Кем-то с плохим зрением. В тебе есть что-то нечеткое. Но не принимай это слишком близко к сердцу. Это не твоя вина. Просто этого недостаточно, понимаешь?
  Через мгновение Федилап торжественно кивнула и сказала: - Я думаю, вы, возможно, правы, сэр. Это потому, что мы саперы?
  - Конечно, так и есть, - ответил Ормо Пена.
  Тем временем Пулькруда вытащила из бокала с вином не до конца утонувшую муху, и теперь муха сидела или, скорее, извивалась на пальце, который сапер держала перед своим носом.
  - Ты зарабатываешь на жизнь уничтожением всяких вещей, - продолжил Ормо. - Нужно быть недалеким человеком, чтобы получать от этого удовольствие.
  Когда Пулькруда смахнула муху, все трое наблюдали, как она беспомощно падает на пол.
  - В самом деле, сэр, - сказала Федилап, - вы думаете, нам действительно нравится все разрушать?
  - Да.
  Федилап подождала, пока ее коллега-сапер посмотрит на нее, и когда она это сделала, обе женщины пожали плечами. Затем она прочистила горло и сказала: - Но, сказав это, я бы предположила, что остальные в отряде еще хуже. Включая вас, сэр.
  Ормо нахмурился. - Теперь ты ставишь под сомнение мой тезис. Мне не следовало выводить вас двоих на прогулку. Надо было держать вас взаперти. Я мог бы сидеть здесь и пить в одиночестве, совершенно довольный собой. Вместо этого мне приходится делить свою лужу с вами двумя.
  - Ну, - спросила Пулькруда, наклоняясь вперед, - почему вы это сделали?
  В этот момент дверь трактира открылась, и вошел капитан. Он подошел, выдвинул последний стул из-за стола и сел лицом к двум саперам. - Ты уже объяснил, Ормо?
  Обли появился с четвертой кружкой, затем снова исчез в задней комнате.
  - Нет, сэр, - ответил Ормо. - Я бы так и сделал, только не понимаю, зачем мы вам понадобились.
  Кислое лицо капитана Висяка помрачнело еще больше. - Хм, я, наверное, забыл.
  - Думаю, да, сэр, - согласился Ормо.
  Капитан хлопнул ладонью по столу. - Неважно. Сейчас вы все здесь, и это самое главное.
  - Нам нравится так думать, - сказала Федилап.
  - Я подумываю о том, чтобы отправить вас в Подземный квартал.
  - Там, как я слышала, наводнение, - заметила Пулькруда.
  - Уровень грунтовых вод повышается, - добавила Федилап, - из-за моря Рараку.
  - Вы хотите, чтобы мы остановили наводнение? - спросила Пулькруда капитана. - Я имею в виду, что мы могли бы немного замедлить, но остановить его невозможно.
  - Верно, - согласился Федилап. - Конечно, мы всегда можем повернуть его.
  - О, я об этом не подумала. Думаю, я более поверхностная, чем ты, Фед.
  - Так и есть. Это инженерная проблема, поэтому с таким планом должен справиться самый поверхностный из нас. Это я. Не хочу никого обидеть, капитан.
  - А как насчет того, что я обижусь? - спросил Ормо.
  Федилап вздохнула: - Я надеялась, что вы не станете спрашивать. В любом случае, сэр, мы можем повернуть, но это будет неприятно. Я имею в виду, что там внизу живут люди.
  - И около миллиона бхокаралов, - добавила Пулькруда.
  - На самом деле, - заметила Федилап, - маленькие обезьянки внизу только добывают пищу. Они гнездятся в надземных могилах.
  Пулькруда нахмурилась. - Я слышала что-то другое.
  - Ну, могилы расположены глубоко, так что можно сказать, что они наполовину внутри, наполовину снаружи. Они возвышаются над руинами, но иногда врезаются в них. Лично я никогда не могла понять, почему в могилах и курганах так часто есть ступени, ведущие вниз. Что не так с уровнем земли? Или даже на вершинах холмов? Что такого особенного в ямах? О, конечно, вы могли бы сказать, что ямы и мертвецы неразрывно связаны. И все же...
  - Бастран - кладбище на вершине холма, Фед, - сказала Пулькруда.
  - Могилы там расположены глубоко внизу. С другой стороны, может быть, вам нужен холм, чтобы можно было копать под землей. Это лучше, чем коренная порода, верно?
  - Вы закончили? - спросил капитан Висяк. - Хорошо. Так вот, это всего лишь разведывательная миссия. Сколько там действующих культов? Сколько существует храмов и алтарных камер, разного типа святилищ, о которых мы еще не знаем? И еще один вопрос. Сколько людей живет там, внизу?
  - А что насчет наводнения? - спросила Пулькруда.
  - О, - сказала Федилап, - я понимаю. Это наводнение поднимет всех на поверхность. И это может стать проблемой, не так ли, капитан? Например, стаи грязных крыс, только в человеческом и обезьянском исполнении. И настоящие крысы тоже.
  - Или муха, утонувшая в вине, - сказал Ормо, покосившись на Пулькруду.
  Она снова почесала под шапочкой. - Значит, миссия милосердия.
  Федилап, Пулькруда и Ормо посмотрели туда, где приземлилась муха. Насекомое не двигалось. Оно было мертво.
  Дверь трактира снова открылась, и в комнату вошел капитан Веруш. Он резко остановился в шаге от середины, широко раскрыв глаза. - Ты что, с ума сошел, Висяк? Ты их выпустил!
  Осушив свою кружку, Висяк поднялся на ноги. - Временно. Есть какие-нибудь новости, Веруш?
  - Да, это официально. Хотя, не совсем решено. Нет, совсем не то.
  Обли появился с новой кружкой.
  
  
  Глава четвертая
  
  
  Было бы самонадеянно представлять сферы магии неизменными или статичными, как бы неподвижными, как бы находящимися вне постоянно меняющейся вселенной. Все силы находятся в вечном движении, эволюционируя по своим собственным правилам - если можно сказать, что у таких вещей есть правила. То, что может постичь разум смертного, - лишь малая толика реальности магии. Проявляйте высокомерие на свой страх и риск.
  Также самонадеянно представлять мир, окружающий вас, при всей его обыденности, с его простыми причинно-следственными связями - неизменным или статичным. Более того, смертный разум даже здесь может уловить лишь малую часть. Высокомерие в данном случае отнюдь не является чем-то утонченным.
  
  Вступительное заявление по делу об обрушении моста Астари, слушание в Высоком суде Анты (адвокат Берл, представляет доводы защиты)
  
  .
  В таверне "Суал" задняя комната оказалась без пола. Федилап стояла на краю, сразу за дверью, ее сапоги держались на последних кирпичных плитках, далее все погрузилось в туманную, сырую темноту. Она принюхалась. - Канализация.
  - Это утренние сточные воды, - сказала Пулькруда. Она повернулась и пошла обратно через кладовую, вернувшись через мгновение, волоча за собой Чорба, хозяина таверны. Она встряхнула его. - Ты тут обосрался, Чорб?
  Глаза тощего мужчины выпучились от паники. - А что, если я это сделал? Это чертова отхожая яма, женщина!
  - Эта дыра ведет в Нижний квартал! Там внизу живут люди!
  - Не совсем там, - возразил Чорб. - Это было бы глупо, учитывая все это дерьмо.
  Пулькруда отпустила мужчину, и тот поспешил вернуться обратно в кладовую, бормоча проклятия. - Нам нужно спуститься другим путем, - сказала она.
  - Не говори глупостей, - ответила Федилап. - Просто будь осторожна, куда ставишь ноги и куда суешь руки. Он же не сбрасывает отходы прямо через лестницу, правда?
  - Напрашивается вопрос, зачем нужна лестница, спускающаяся прямо в дерьмовую дыру. В любом случае, ты такая оптимистка.
  - Неужели? - нахмурилась Федилап. - Ты когда-нибудь замечала, что среди саперов так мало женщин?
  - Большинство из нас не настолько глупы.
  - Хм, я как-то не думала об этом с такой точки зрения. Логично.
  - Конечно, ты не думала.
  - Но ты думала.
  - Нет, я слышала эту мысль от кого-то другого.
  - А, в этом больше смысла. - Федилап вытащила из-за пояса пару кожаных перчаток и начала надевать их, медленно и методично натягивая на каждый палец. - Чтобы избежать подобной чепухи, нужна утонченность.
  - Что оставляет нас в стороне.
  - Иногда достаточно притворной утонченности. Практика приводит к совершенству, верно?
  - На самом деле, Фед, ты хочешь сказать, "если бы только мы не были такими глупыми".
  - Вот я какова, - сказала Федилап, кивая.
  Пулькруда подошла к ней вплотную и уставилась в темноту. - Это не самый очевидный способ проникнуть внутрь, а значит, никто не узнает, что мы там, внизу, вынюхиваем что-то. Но они поймут, что мы там были, если от нас будет вонять дерьмом.
  - Двигайся медленно и осторожно, не сходи с перекладин. И даже не думай вставать на лестницу, пока я не спущусь и не подам знак.
  - Такое случилось только один раз. Теперь я знаю, что так не годится.
  - Надеюсь, поскольку, как понимаю, ты уже была готова. Ты ведь такая, не так ли?
  Пулькруда нахмурилась. - Я не люблю ходить куда-либо безоружной.
  - Мы не безоружны. У нас есть мечи и ножи. У меня даже есть молоток.
  - Как я уже сказала, безоружна.
  - А что у тебя есть?
  - Два жулька, три горелки, три хлопушки, один шип.
  - Жульки? Девочка, послушай меня. Мы будем в туннелях с низкими потолками, в старых переулках и на улицах, с грудами щебня над нашими головами. Жулек разрушит все, убьет всех.
  - Верно. Это на крайний случай. Возьмем всех с собой, верно?
  - Хорошо. Но тогда почему у тебя их два?
  Пулькруда вздохнула. - Ну, на тот случай, если один окажется пустым.
  - У нас почти никогда не бывает пустых. Во всяким случае, жульков.
  - Достаточно одного "почти".
  Федилап снова посмотрела в яму. - Если ты пропадешь, твоему призраку лучше пуститься наутек, потому что мой последует за тобой.
  - Если твой призрак будет бегать так же, как ты, тебе меня никогда не догнать.
  Федилап развернулась и начала спускаться по лестнице, осторожно ставя ногу на каждую ступеньку. - Я рад сообщить, что он никогда этим не пользуется. Чорб.
  - Если только он не был осторожен. Помнишь того тяжеловеса, как его звали? Бахра? Он изучал каждую кучу, которую наваливал? Что все это значило? Так и не представился случай спросить.
  Федилап спустился еще на несколько ступенек. -Как же он все-таки умер?
  - Это был несчастный случай во время дежурства. Он и та сумасшедшая с тошнотворно красивыми волосами.
  - Водичка.
  - Точно, она. Влезли в курган, прямо возле Анты.
  - Где места захоронения знати? Они все еще используются.
  - Используются? Земля у входа еще была влажной. Семья была так возмущена, что наняла убийц и треклятого мага. Бахру зарезали за таверной, он был слишком пьян, чтобы сопротивляться.
  Федилап была уже на полпути вниз, если судить по эху и плеску бегущей воды. - Водичка отомстила за него?
  - Возможно. Оскорбленная семья исчезла. Все они. Бахра, тяжелый пехотинец, которому пришлось остановиться и понюхать все розы. И мы знаем о его самой большой ошибке.
  Федилап кивнула. - Не водись с Водичкой.
  Мгновение спустя обе женщины в унисон сказали: - Бедный Бахра.
  Федилап ступила на битые кирпичи. Кирпичи были скользкими, и от слизи исходил острый запах. - Я на дне и вляпалась в дерьмо, - сообщила она.
  - Освети комнату, - крикнула Пулькруда вниз. - Я уже иду.
  Федилап вытащила из набедренной сумки камешек и некоторое время пристально смотрела на него, пока он не начал излучать зеленоватый свет. Разрастающееся сияние осветило покосившуюся стену с одной стороны, разбитую мебель с другой и черную зловонную лужу, покрывавшую все остальное. Она отошла от лестницы. - Кто-то пытался заделать проход, - заметила она.
  Голос Пулькруды донесся снизу: - Чем?
  - Столовой.
  - Ну, это глупо. Никогда не ешьте и не срите в одной комнате. Это все знают.
  Федилап подошла к разбитой мебели. Лишенный ножек обеденный стол служил главным препятствием, перевернутый вертикально и придвинутый к тому, что, вероятно, было дырой в стене. Стулья и подпорки из бесчисленных деревянных ножек удерживали стол на месте.
  Пулькруда прибыла без происшествий и присоединилась к Федилап.
  - На этом столе слишком много ножек. Думаешь, сюда пыталось проникнуть что-то неприятное?
  - Похоже на то.
  Через мгновение Пулькруда сказала: - Я думаю, мы зашли достаточно далеко. Давай вернемся наверх и доложим капитану.
  - Что доложим?
  - Разве это не очевидно? Весь Нижний квартал в дерьме. Кошмар обреченности. Люди, одержимые демонами, реки крови, плавающие тела, все раздутые, с поросячьими глазками. Настоящий праздник для Жнеца, убийства новые и старые.
  Федилап взглянула на свою напарницу. - И все это ты узнала из-за забаррикадированной двери?
  Пулькруда кивнула.
  - А я-то думала, они не хотели, чтобы им мешали ужинать.
  - У тебя слабое воображение.
  - Вот что делает меня такой практичной, Пуль. - Шагнув вперед, она начала ломать пинками торчащие во все стороны ножки.
  - Что ты делаешь?
  - Капитан выпустил нас из камеры, девочка. Давай воспользуемся.
  - О, прекрасно. Я хочу прямо сейчас отметить... Я взяла припасы и, вероятно, не без толка. Скоро ты поблагодаришь меня за это.
  - Я уже говорила тебе раньше. Если здесь живут люди, а это так и есть, с нами всё будет хорошо.
  Когда она ударила по очередной ножке, стол внезапно накренился.
  Саперы отступили, правая рука Федилап легла на рукоять меча, правая рука Пулькруды спряталась под плащом.
  - Зловеще, - сказала Пулькруда.
  - Что наиболее зловеще, так это то, что ты прежде всего схватилась за чертов жулек!
  - Может быть, это уже последний шанс, верно?
  - Уже? И ты называешь меня пессимисткой.
  - Ты сама назвала меня практичной. Я никогда не называла тебя пессимисткой. Имей в виду, я тоже не уверена, что ты очень практична. Несмотря на твое слабое воображение.
  - Так что, по сути, ты хочешь сказать, что я глупая.
  - Я осторожно обошла это слово стороной, дорогая.
  - Ты такая милая, знаешь об этом?
  Пулькруда пожала плечами. - Люди так и говорили.
  - Мы должны быть подругами.
  - Что? Федилап, мы никогда не были подругами. И никогда ими не будем. У нас разные круги общения.
  - Какие еще круги? Мы в гребаном отряде морской пехоты. А когда мы не работаем, то сидим взаперти.
  - Если бы у нас были круги, они были бы разными.
  - Может, у тебя.
  Стол-дверь застонал, затем нижний угол сдвинулся, и внутрь хлынула струя ледяной воды.
  - О, теперь все понятно, - сказал Федилап. - Никаких монстров, Пулькруда. Убери руку с жулька.
  - Дверь, прижатая к дыре в стене, никак не может защитить от воды.
  - Очевидно, что это не так. Посмотри на лужу позади нас.
  - Она бы наполнилась и в конце концов сравнялась с тем, что находится за этим столом.
  - Может быть, так и будет. Особенно сейчас.
  Вода захлестывала их ноги, булькая и издавая другие водянистые звуки в камере позади них. Обратный поток принес фекалию, всплывшую рядом с левым ботинком Федилап. Она вздохнула. - Толкай его. В конце концов, мы знали, что промокнем насквозь. Здесь все промокают.
  Вместе они сдвинули стол настолько, чтобы пролезть мимо него, и оказались в низком проходе, который почти сразу же пересекался с узкой, идущей под углом улицей, где свод был немного выше, но не менее опасным из-за выступающих кирпичей, деревянных балок и обломков каменных блоков с острыми краями. Вода, заливавшая улицу, доходила им до голени, то же самое теперь произошло и с комнатой позади них.
  - Здесь холодно, - сказала Пулькруда, когда они вошли в воду. - А могло бы быть не так, учитывая всю эту пустыню и солнце над нами.
  - Эта вода никогда не видела дневного света, девочка. Она поднимается откуда-то снизу.
  - Пахнет не так отвратительно, как в луже Чорба.
  Светящийся камень все еще был в правой руке Федилап. Свет, который он излучал, распространялся не более чем на несколько шагов. Но справа, шагах в двадцати или около того, улица переходила в другой перекресток, где рассеянный свет фонарей отражался от покрытой рябью поверхности ручья.
  Звук журчащей воды был слышен повсюду, но его сопровождало более глубокое эхо, наполненное отдаленными отзвуками, которые могли быть голосами, или шорохом камней, или всплесками. Воздух был зловонным, но достаточно холодным, чтобы замедлить гниение.
  Федилап хмыкнула. - Ежедневный вклад Чорба иллюстрирует состояние человечества, - сказала она. - Кто-то из начальства всегда гадит на головы людей, стоящих ниже его.
  - Это пустые разговоры, женщина. Прекрати. Но ты права. Чорбу нужно дать по морде и хорошенько встряхнуть.
  - Революционерка, - обвинил Федилап. - Неудивительно, что тебе никто не доверяет.
  - Неправда. В следующий раз, когда нам, подонкам, это надоест, и все восстанут, чтобы свергнуть существующую власть... можешь не сомневаться, я буду первой в очереди.
  Федилап, шедшая первой, зашлепала по улице в направлении далекого света фонарей. - Люди будут жить где угодно, если им представится такая возможность.
  - Никаких налогов, никакой десятины, никаких стражников. Только полная, абсолютная свобода. И чеканка собственной монеты.
  Оба вздрогнули, когда впереди бхокарал пересек улицу - словно выплеснулся из дыры в одной наклонной стене пропал сквозь щель в другой.
  - Да, - сказал Федилап, - свобода взимать налоги, десятину, гнуть окружающих при помощи мерзких вымогателей и бандитов. - Она подошла к расщелине и заглянула в нее. - Как он туда пролез?
  - Крошечные головки, - сказала Пулькруда.
  - Ага. Где монета, там вымогатели сами собой родятся.
  Они продолжили свой хлюпающий путь.
  За несколько шагов до перекрестка Федилап остановилась и протянула руку, чтобы остановить Пулькруду. - Итак, - тихо сказала она, - я знаю, что мы не подруги или что-то в этом роде, и нам было приказано проверить ситуацию здесь, внизу, и все такое. Но мы не любим громил, верно? Я имею в виду, по крайней мере это у нас общее.
  - Что ты предлагаешь, дорогая?
  - Просто небольшое упражнение в социальных, гмм, реформах.
  - Зачем? Здесь все равно ничто долго не протянет.
  - Вот именно. Это делает ситуацию управляемой. Мы строим империю, которая просуществует, ну, не знаю, месяц. Только подумай. Обычный резкий подъем, можно сказать, взрывной, сметающий все на своем пути. Внезапный культурный расцвет, изобилие богатств. Затем, на второй неделе, консолидация, за которой следуют первые трещины в фундаменте. Но все еще хорошо, достаточно хорошо, чтобы не обращать внимания на предупреждающие знаки.
  - Третья неделя, - сказала Пулькруда, - начало раздробленности.
  - Региональные конфликты, лидеры местных фракций с раздувшимися головами, считающие, что они могли бы добиться большего, окажись они у власти. Появляется алчность. Коррупция, наращивание сил для защиты, затем принуждение, затем угрозы и, наконец, насилие. Все взрывается!
  Пулькруда кивнула. - Гражданская война. Анархия, хаос, кровь на улицах.
  - И четвертая неделя.
  - Четвертая неделя. Конец империи, все в руинах. Знания утрачены. Выжившие забыли, как разжигать костры для приготовления пищи.
  - Начинают есть все сырым. Болезнь. Чума.
  - Плавающее дерьмо.
  - Глаза-бусинки бхокаралов сверкают в трещинах и расселинах.
  Пулькруда улыбнулась. - Давай сделаем это. Я буду императрицей.
  - Подожди, это была моя идея!
  - Ты можешь быть мозгом, стоящим за троном. Ты можешь быть моим Танцором.
  - Я не изощренная убийца, Пуль.
  Пулькруда похлопала по едва заметной выпуклости пояса с жульками под плащом. - Более изощренная, чем я.
  - Принято. Кроме того, поскольку я стою за троном, я буду первой, кто предаст тебя.
  - Конечно. Так всегда бывает. Но, как и Келланвед, я просто исчезну. Предположительно, убита, но тело так и не было найдено.
  - И я тоже исчезну, - сказала Федилап, - оставив необходимый вакуум власти для внезапного, насильственного разрушения всего, что мы создали. Огонь и дым, крики и хаос.
  - Хорошо, но что потом?
  Федилап задумалась, затем ее плечи поникли, и она вздохнула. - Капитан Висяк бежит к Маллику за наказанием. Он снова запирает нас в наших камерах. Остальная часть отряда смотрит на нас с ненавистью.
  - То есть с завистью.
  - Точно. Между нами нет друзей.
  - Это уж точно.
  - Это будет наше последнее задание, для тебя и для меня. Он никогда больше не допустит, чтобы нас куда-то посылали.
  - Только не без присмотра.
  - Лейтенант.
  - Ормо Пена. Я ненавижу Ормо.
  - Я тоже. - Федилап провела пальцами по растрепанным волосам. - Как насчет того, чтобы просто выполнять приказы?
  - Разумное решение для тупого сапера.
  - Так и есть, не правда ли?
  - Не успокаивайся на достигнутом. Ты готова?
  Федилап кивнула. - Я готов. Давай продолжим, девочка.
  Они направились к перекрестку. С обеих сторон доносились звонкие голоса торговцев и другие звуки городской жизни, под аккомпанемент плеска и журчания воды, а иногда и насмешливых взвизгов бхокаралов.
  
  - Капитан Воробышек отбыла со своими новобранцами сегодня утром, - сказал капитан Висяк.
  Аренпад кивнул. Мужчины стояли на балконе, выходившем на внутренний двор Имперского здания, более походивший на заросли - огромные растения в кадках, расставленные тут и там вокруг круглого бассейна в центре. Мертвые листья, вьющиеся лозы и корни покрывали большую часть мощеной брусчатки. Все цветы в поле зрения пережили свой расцвет, начали увядать и гнить. Какие-то мухи окружали каждый цветок густыми кружащимися облаками. Бассейн был ярко-изумрудного цвета.
  - А капитан Веруш? - спросил Аренпад через несколько мгновений.
  - В архивах, сэр.
  - Опять?
  - При каждом удобном случае, - сказал Висяк.
  - И что же он ищет, капитан?
  Висяк пожал плечами. - Иногда я задаюсь вопросом, знает ли это он сам. Без сомнения, остальные из нас понятия не имеют.
  - Он что, спятил?
  - Несомненно, сэр, - ответил Висяк.
  - Рискует вызвать проблемы?
  - О, я бы не стал заходить так далеко, сэр. Его команда относится к нему с симпатией. Их эффективность не вызывает беспокойства.
  - Даже несмотря на то, что у капитана голова набита яичницей.
  - Мы морские пехотинцы, сэр. Мы все немного не в себе. Особенно офицеры.
  - Даже Воробышек? - спросил верховный кулак, оглядываясь.
  Висяк встретился взглядом с мужчиной. - У нее нет чувства юмора.
  - О. Это плохо.
  Некоторое время они стояли молча. Висяк не понимал, что именно так привлекло Аренпада во внутреннем дворе внизу. Он не мог разглядеть там ничего такого, на что стоило бы тратить время и внимание. - Мне показалось, что я видел капрала Хестена Зену на днях.
   Вы видели? Где?
  - В полуквартале отсюда, в толпе. Одного, его взводы вообще сейчас были на западе.
  - И что сказала об этом его капитан?
  - Она улыбнулась.
  - Улыбнулась?
  - Без тени юмора.
  - Ага. Что еще имеете сообщить, капитан?
  - Я отправил Федилап и Пулькруду в Подземный квартал. Было бы полезно получить представление о том, насколько быстро поднимается вода и что могут предпринять люди внизу.
  - Что ж, полагаю, это не станет сюрпризом.
  - Нет, сэр. Но какие бы беспорядки не ждали нас, как только будет преодолен порог, они начнутся под землей, а когда вспыхнут на городских улицах или даже в окрестностях Бастрана, станут полномасштабными.
  - И вы хотите, чтобы ваши саперы доложили свои наблюдения?
  - Так точно, сэр.
  - Капитан, на беспорядки будет реагировать городской гарнизон, а не морская пехота. Ваша задача остается прежней. Хотя ваша штаб-квартира находится здесь, в Г'Данисбане, вы не несете ответственности за этот город. - Аренпад помолчал, а затем добавил: - Но, тем не менее, я буду рад их докладу.
  Висяк поколебался, а затем сказал: - Также возможно, что Федилап и Пулькруд создадут там какие-то проблемы.
  - В каком смысле?
  - Они могут возражать против бесчисленных несправедливостей и преступной деятельности, свидетелями которых они, вероятно, станут.
  - Возражать?
  - Сэр, если они будут следовать приказам, то вернутся самое большее через несколько дней. С другой стороны, если они будут слишком сильно гневаться, то могут, так сказать, сойти с правого пути.
  - Понятно. И когда вы узнаете, куда они направились, капитан?
  - Как я уже сказал, сэр. Вернутся через несколько дней. Если нет...
  Аренпад вздохнул. - Почему морпехи такие неуправляемые?
  - Это был риторический вопрос, сэр?
  - Не намеренно. Но я полагаю, что этот вопрос повторялся десятилетиями.
  Висяк кивнул. - Виноват Дассем Альтор.
  - Мы все виноваты. Конечно, это как самосбывающееся пророчество. Рекрутеры отсылают в морскую пехоту самых странных людей.
  - Да, сэр. Мы знаем, что с ними делать.
  
  Федилап опустила меч в воду и встряхнула. - Это удобно, - сказала она. - Видишь, как быстро смывается кровь? Тебе не нужно его вытирать или что-то в этом роде. - Она подняла лезвие и изучила его. - В любом случае, я действительно ненавижу вымогателей.
  Пулькруда трудилась в комнате с залитым водой полом и плавающими повсюду досками: стоя на мостках, протыкала острием меча качающиеся тела. - Здесь хитрецов не осталось, - заключила она, убирая оружие в ножны. - Но я была из холодного железа. Вы, леди, не были такой. Вы были горячей штучкой.
  - Я же говорила тебе. Подобные операции оскорбляют меня лично.
  - Почему?
  - История, - ответила она, и вместе со всеми воспоминаниями вернулся тот старый кислый привкус.
  - Хорошо. Я спрашиваю, потому что, ну, мы действительно уверены, что эта банда занималась здесь вымогательством?
  - Ты видела страх в глазах каждого в этом квартале. У всех, кроме этого сборища. Эти, они выглядели... самодовольными.
  - Может быть, это ты самодовольна до мозга костей, Федилап?
  - И это тоже. Но у такого сорта дерьма специфический запах. Кроме того, они явно возражали против того, чтобы мы ломились к ним в дверь. У меня был целый список вопросов, которые я так и не успела задать.
  - Вся мозговая работа была потрачена впустую.
  - Меня это тоже раздражает.
  Пулькруда поднялась на возвышение в конце комнаты и уселась на влажный диван, подлокотники которого были обтянуты тканью, обнажавшей похожее на кость дерево. Скрестила ноги и развалилась в кресле. - Конечно, истребление этой банды просто откроет возможности для соседних банд расширить свои собственные мелкие империи взяточничества, вымогательства и шантажа.
  Федилап кивнула. - Настоящий каскад преступлений.
  - Разжигаешь пламя своего гнева, дорогая? Горячо, горячо, горячо!
  - Просто оставайся холодной, и все уладится.
  - Я бы предложила выбросить эти тела на улицу и позволить течению унести их прочь.
  - Прочь?
  - Это ведь проблема для кого-то другого, верно? Не говоря уже о деликатном, хотя и не слишком деликатном намеке конкурирующей банде, что промышляет ниже по течению. Или не только ей. Получается, мы основали здесь наше собственное дело по защите прав потребителей. Только мы не вымогаем деньги. Мы придерживаемся принципа честного покровительства.
  Федилап долго изучала собеседницу. Затем она сказала: - Знаешь, есть легенда... то, что ты описываешь, - это именно то, что Келланвед и Танцор сделали в городе Малаз, из которого родилась вся империя.
  - В этом есть восхитительное уподобление, не так ли?
  - Ты хочешь быть Келланведом.
  - Наше сходство должно быть очевидным даже для тебя.
  Федилап приступила к трудной задаче - подтаскивала плавающие тела к дверному проему и сталкивала их в уличный поток. Что касается течения, оно было незначительным, а это означало, что некоторое время тела "толпились" перед зданием. Это привлекло множество зевак. Затем кому-то пришла в голову идея ударить ножом по одному особенно ненавистному лицу - несмотря на то, что в смерти оно стало почти красивым; и он бил и бил, до тех пор, пока в месиве нельзя было больше узнать лицо. Затем присоединились и другие избранные, и через некоторое время вся вода стала красной.
  Федилап наблюдал за происходящим из дверного проема.
  В конце концов, к ней подошла краснолицая пышнотелая женщина и встала, нахмурившись. - Значица, будешь брать больше? Но мы все уплатили на этой неделе, и нам дать нечего.
  - Я бы предположила, что у вас никогда ничего не бывает в запасе, - сказала Федилап.
  - Иногда оправдания справедливы, знаешь ли.
  - Верно. Что ж, нам ничего не нужно ни от кого из вас. И мы также решили никого больше не пускать в это дело. Если кто-то предъявит, отправляйте их к нам. В нашу новую контору, сюда.
  Женщина все еще хмурилась, но теперь она смотрела вниз по течению. - Думаю, кто-нибудь из ребят Зуга поднимется поглядеть, что стряслось. Как только до них дойдет кровь.
  - Звучит... долгой прогулкой. - Федилап оглянулась на комнату. Пулькруда все еще лежала на диване. - Милая, я думаю, нам следует поторопиться.
  - Хорошо. Куда же?
  - Туда, следом за этой кровищей. Поднимай свою большую круглую задницу. Давай не спеша прогуляемся вниз по течению.
  Тяжело вздохнув, Пулькруда встала, задержавшись, чтобы поправить пояс с мечом. - Прогуляемся? Рука об руку, дорогая?
  - Раскрывать свои сокровенные желания неприлично, Пулькруда. Мы не нравимся друг другу, помнишь? А теперь убирайся отсюда. Мы идем на встречу с человеком по имени Зуг.
  
  У Зуга все было схвачено. Одного из его приспешников даже звали Успехом. Могло ли быть еще лучше? Они выжимали деньги из жителей целых шести улиц и двух подземных уровней из трех (третий был захвачен бхоками). Все проститутки не смели и рта раскрыть, и ни у кого из соседних громил не было достаточного влияния, чтобы бросить ему вызов. Это значит, что все они были запуганы. Это значит, что планы Зуга по расширению владений продвигались полным ходом.
  На самом деле, и это всегда бурлило в глубине его сознания, он создавал здесь нечто особенное. Почти государство. И все шло гладко. У него были свои офицеры, и они были лояльны, поддерживая уровень коррупции на низком уровне, что, в свою очередь, делало возможным кое-какое правосудие. Ему казалось, что большинство подданных если не счастливы, то, по крайней мере, не несчастны.
  Люди хотели жить настолько свободно, насколько это возможно. Рамки, ограничивающие эту свободу, в свою очередь, должны быть явно полезными, способствовать общему благосостоянию и тому подобному. До тех пор, пока объяснялись причины каждого правила, люди были согласны с ними. Бедность становится преступлением только тогда, когда несправедливость выходит из-под контроля, особенно если она исходит сверху. Никому не нравится, когда другим все сходит с рук.
  Конечно, иногда приходилось прибегать к определенной жесткости. Всегда находился кто-то, кому не нравилось стоять в очереди. Решивший, что правила не для него.
  Вот тут-то и пригождались Успех, Грибок, Точка, Энк и Морко, а также полдюжины других парней, к которым Зуг мог обратиться в случае необходимости. Его скромная армия миротворцев... а что может быть добродетелью большей, чем поддержание мира?
  Цивилизация - это умение балансировать, и Зуг знал, что в этом деле он хорош. Именно то количество свободы, которое всем нужно, почти идеально сочеталось с гигантским шипастым кулаком принуждения. По сути, это было искусство. Зуг - художник. Зуг - великодушный диктатор, король, наделенный дарами божественного провидения. Зуг, самый...
  От скопления воды у нижних дверей его отделял пандус; когда двери внезапно распахнулись, брызги красноватой воды хлынули достаточно далеко, чтобы Зуг смог их увидеть, отчего ход его мыслей прервался. Мгновение спустя на пандусе появились две фигуры, поднимающиеся, все более отчетливо видимые.
  Морко и Энк охраняли вход. Эти двое были не Морко и Энк.
  Зуг восседал на самодельном троне в своем самозваном тронном зале, украшенном парчовыми гобеленами, расположенными достаточно высоко, чтобы не касаться влажных деревянных половиц; неподалеку виднелся рабочий стол, за которым он проводил совещания и тому подобное, а по бокам кресла торчали высокие подсвечники, и свечи устраивали мерцающую, зловещую игру света и теней на резком лице короля; и, конечно же, рядом с троном имелся арбалет, который он теперь поднял так, чтобы было видно всем, взвел тетиву, и увесистая стрела легла на нужное место. Все это более или менее точно заметили блуждающие взгляды двух женщин, которые стояли перед ним, но не совсем на уровне глаз, учитывая наклонный пол.
  - Которая из вас хочет умереть первой? - спросил Зуг.
  Рыжеволосая, мускулистая женщина слева посмотрела на свою менее крепкую спутницу, с каштановыми волосами. - Это был вопрос с подвохом? Я иногда мечтаю увидеть твое лицо безжизненным и не вызывающим раздражения, Федилап. Так что в этом контексте ясно, что ты должна умереть раньше меня.
  - После целой вечности, проведенной в твоей компании, - ответила женщина по имени Федилап, - это было бы милосердием. - Она повернулась к Зугу. - Мы решили, что это должна быть я. Я хочу умереть первой.
  - Согласен, - сказал Зуг, слегка смещая прицел арбалета. С улицы донесся чей-то крик. Похоже, это Грибок. Через несколько мгновений у этих двух будут большие неприятности. - Кровь в воде позади вас... Вы были грубы с моей стражей?
  - Стражей? - спросила рыжеволосая женщина. - Это объясняет мундиры.
  А Федилап сказала: - Мы закрываем все конторы вымогателей. И тот притон напротив, с маленькими мальчиками и девочками, у которых мертвые глаза и тела в синяках. Подобные заведения.
  Зуг вздохнул. - Если не я, то будет кто-то другой. - Он увидел, как вода волнуется у основания ската, и это подсказало ему, что Грибок на позиции. - В мою империю уже вторгались раньше. Вы не первые варвары, пытающиеся разрушить мою совершенно необходимую и в основном справедливую цивилизацию. Потому что, видите ли, это ваша проблема. Мои подданные довольны. Ну, более довольны, чем большинство людей здесь. Я не особенно жесток. Мне нравится считать себя справедливым человеком. Что касается дома для бездомных, то это сиротский приют, который сам оплачивает свое содержание, как и все остальные. Увы, мир - жестокое место.
  Федилап все это время кивала. - Да, я так и ожидала. Ты все продумал в своей голове. Чтобы не таким дурным казалось твое уродство, твоя алчность. Отсюда и самодовольное выражение лица.
  - У-гу, - пробормотала рыжеволосая.
  Федилап махнула рукой, а затем нахмурилась.
  Зуг улыбнулся. - Это что было, магия? Жаль, что пол у тебя под ногами, эти доски - во всех них гвозди из отатарала. - Он пожал плечами, затем выстрелил из арбалета.
  Каким-то образом, хотя между ним и женщиной было всего четыре шага, он промахнулся. Она опустила плечо и скользнула в сторону, невероятно быстро. Тем временем, когда стрела ударилась о стену позади Федилап, другая женщина пригнулась, развернулась и бросила что-то в коридор, ведущий к дверям. Раздался оглушительный треск, отдавшийся эхом в комнате. Последовавшее за этим оцепенение было внезапно прервано криком Грибка; он, пошатываясь, показался в поле зрения, упав на помост грудой растерзанной плоти.
  Рыжеволосая женщина подошла ближе и вонзила свой короткий меч в затылок Грибка. Крики прекратились.
  Федилап заговорил. - Лучше охраняй двери, Пулькруда, на случай, если кто-нибудь еще появится. - Затем она обратилась к Зугу: - Проблемы с арбалетами, верно? Промахнешься - и тебе крышка.
  - Это был боевой припас, - сказал Зуг, облизывая пересохшие, холодные губы. - Вы морпехи. Или бывшие морпехи, объявленные вне закона. Если верно последнее - могу я подкупить вас, чтобы вы ушли?
  - Что ж, - сказал Федилап, - если бы мы и в самом деле были варварами, это бы сработало просто замечательно. К сожалению, мы ничего из себя не представляем. Тем не менее, это была хорошая попытка.
  - Что бы сказал твой верховный кулак о том, что его морпехи занялись преступной деятельностью?
  - А! - улыбнулась Федилап. - Значит, ты признаешь преступность своей деятельности? Пулькруда, для меня это прозвучало как признание вины. А как насчет тебя?
  - Преступление здесь, - сказал Зуг, - совершено вами, а не мной. Я организатор, простой и понятный. Это не идеально - я первый признаю это, - но это лучше, чем другие альтернативы. В самом деле, если вы действительно хотите навести закон и порядок на всей территории Нижнего квартала, вам лучше присоединиться ко мне. В конце концов, я обладаю знаниями об этом погруженном во мрак королевстве, в то время как вы, несомненно, обладаете, скажем так, взрывной силой убеждения, которая может - нет, определенно будет - необходима. Что скажете?
  С порога Пулькруда сказала: - К нам идут еще несколько парней, Фед. Поторопись, ладно?
  Федилап выглядела задумчивой. -Это интересное предложение, Зуг, ты ведь Зуг, верно?
   Да.
  - Но некоторые, самые основные правила должны быть изменены, прежде чем мы сможем прийти к соглашению.
  - Например?
  - Например, твой притон.
  - Я им не управляю. Владелец просто арендует у меня здание.
  - Возможно, нам придется убить этого владельца.
  - Будьте как дома. Он отвратителен.
  - Пулькруда отступила от двери. - Эй, Фед?
  - Что?
  - Нам нужно немного пошептаться, тебе и мне. Прямо сейчас.
  Нахмурившись, Федилап подняла руку, призывая Зуга. - Переговоры продолжаются, верно?
  Зуг кивнул.
  Тогда Федилап присоединилась к Пулькруде. Они склонили головы друг к другу, но Суг заметил, что в основном они разговаривали при помощи жестов. Мгновение спустя женщины отошли в сторону, и на пандус поднялись Успех и Точка.
  Встретившись взглядом с Зугом, Успех спросил: - Мы улаживаем дела, босс?
  - Да, я думаю, да. Эй, Федилап, это так?
  - Да, - ответила она. - И да, мы заключили сделку. Давай расширять твою империю, Зуг, пока она не останется единственной.
  - Знаешь, - сказал Зуг, - Энк, Грибок и Морко на самом деле не должны были умирать, не так ли?
  Федилап пожал плечами. - Признаю, были допущены ошибки.
  Когда напряжение в комнате спало, Зуг мимоходом заметил свирепо-сердитое выражение на лице Точки и удивился этому. Не похоже, чтобы Точка дружила с кем-либо из своих погибших товарищей. На самом деле, она ненавидела их всех четверых. Зугу они тоже не очень нравились.
  Но это не имело значения. Дела шли на лад. Природный оптимизм Зуга давал о себе знать. Полезно вспоминать себя в подобных случаях, когда вокруг столько крови.
  Кроме того, морские пехотинцы в кармане - это не повод для насмешек.
  
  Инкарас Соллит сидел на мягкой скамье. Слева от него, за письменным столом сидел Аренпад. Справа была дверь в кабинет. У адъюнкта не было сомнений в том, что верховный кулак настороже, между ними возникло некоторое замешательство, из-за чего встреча началась не сразу.
  Город охвачен страхом, толпы фанатиков каждую ночь рыщут по улицам; и если присутствие Когтей оставалось тайной, по крайней мере для Аренпада, то подозрения у него, безусловно, должны были возникнуть.
  Разумеется, Инкарас всячески выражал готовность помочь; однако он подозревал, что Аренпад начинает чувствовать себя изолированной, одинокой фигурой на маленьком острове. Такое ощущение не могло быть приятным. Увы, на данный момент успокоить этого человека было не в интересах адъюнкта.
  - Хищнические действия культа Ва'Шаик против представителей других религий становятся проблемой, - произнес Инкарас. - Официальная позиция империи - свобода вероисповедания...
  - За некоторыми исключениями, - вмешался Аренпад.
  - В какой-то степени верно. Доминирование какого-либо одного культа в малазанских вооруженных силах запрещено по очевидным причинам. Даже бог войны представляет интересы, которые, скажем так, не всегда совпадают с интересами империи. В конце концов, кровожадная экспансия осталась в прошлом.
  - Иногда, - сказал Аренпад, - бездействие может привести к крайностям насилия, когда никто ничего не контролирует. Легион измотан и нуждается в рекрутах. Хуже того, его переход на восточное побережье стал секретом дурачка.
  Инкарас кивнул. - Очевидно, в городе есть несколько главных игроков, которые стремятся уничтожить все конкурирующие культы.
  - Ва'Шаик.
  - Для которых, - продолжил Инкарас, - как религиозная однородность континента, так и крах имперского контроля являются главными аспектами вероучения. Или, по крайней мере, желаемым исходом.
  Аренпад пожал плечами. - Их доктрина запутана, адъюнкт. Как только вы предаете святые слова мирской интерпретации, сама святость этих слов становится запятнанной. Притеснение конкурирующих верований отвечает мирским потребностям, а не божественным. То же самое касается политической независимости.
  - Конечно, - согласился Инкарас. - Но такова суровая реальность, и с этой суровой реальностью нам приходится иметь дело.
  - Отправив восвояси последний полноценный легион на континенте?
  - Есть резервный легион в Арене у Падения.
  - Как показал нам Колтейн, это далеко от того места, где начнутся неприятности, - возразил Аренпад. - Адъюнкт, как вы думаете, стал бы я переносить свою штаб-квартиру сюда, в Г'Данисбан, если бы знал, что легион скоро исчезнет? Кроме того, положение верховного кулака в Арене у Падения соответствует историческому прецеденту.
  Инкарас нахмурился. - Что вы имеете в виду?
  - Он некомпетентен, коррумпирован и, вероятно, труслив. Прямо как Пормкваль: если что-то пойдет не так, он, вероятно, будет сидеть сложа руки и держать свою армию за городскими стенами. Колтейн знал, что на Арен и его армию рассчитывать не стоит, и я тоже.
  - Что оставляет вас с морской пехотой.
  - На данный момент, и ненадолго. Соответственно, я буду использовать ее.
  - Их слишком мало.
  - Вероятно.
  - Я могу зачистить храм Ва'Шаик, верховный кулак.
  - Зачистить. - Аренпад отвернулся. - Конечно. Сделайте это. Подожгите всё Семиградье. Полагаю, это один из способов заставить легион развернуться. - Он помолчал, а затем покачал головой и встретился взглядом с адъюнктом. - Я не Колтейн. Одного легиона будет недостаточно.
  - А что, если я приму командование легионом в Арене у Падения?
  - Но вы этого не сделаете.
  - Почему вы так говорите?
  - Потому что вы здесь, адъюнкт, а не там.
  - Восстание еще не началось.
  Аренпад разочарованно вздохнул. - Адъюнкт, оно началось несколько месяцев назад. Полагаю, у императора нет опыта борьбы с торфяными пожарами, в ином случае он бы понял. Я не посылаю группы морских пехотинцев в места, где возникают небольшие разногласия, или в места, где чувствуется запах дыма. Я посылаю их, чтобы они уничтожили растущий выводок огненных бурь, детей Вихря.
  - Ваши бандиты и наемники?
  - Вы боитесь армии, объединенной верой, адъюнкт. Отличается ли это чем-то от армии, нанятой одним из культов? Здесь, на земле, я не вижу особой разницы.
  - Мы знаем местонахождение Ханар Ары, - пробормотал Инкарас, размышляя над словами Аренпада.
  - Отправиться за самой богиней?
  - Ну, кто может сказать, что она на самом деле богиня, верховный кулак? Подкидыш из лагеря Ша'ик в пустыне, теперь ставшая взрослой. Но эта женщина распутна, она настолько тучна, что прикована к постели, настолько одурманена дурманящими испарениями, что редко открывает глаза.
  Аренпад спокойно посмотрел ему в глаза. - У вас есть агенты в Ханар Аре.
  - Мы следим за развитием событий.
  - Вы значительно опередили меня, адъюнкт. В свою очередь, я прихожу к выводу, что вы - или император - намерены действовать независимо от моих собственных планов. Это ставит под угрозу оба плана...
  - Именно это я и пришел сюда выяснить, верховный кулак, - сказал Инкарас. - К счастью для нас обоих, я не вижу возможности столкновения и разрешаю вам действовать так, как вы намеревались.
  - Я хотел бы знать, каков ваш план, адъюнкт. Убить Фелисин Младшую?
  Инкарас встрепенулся. - Я понятия не имел, что вы знаете ее имя.
  - У нее было и другое.
  - Без сомнения, - сказал Инкарас. - Вы когда-нибудь задумывались, верховный кулак? Этой сироте из лагеря Ша'ик в пустыне дали имя пропавшей сестры адъюнкта Таворы. Сестры, которая, предположительно, погибла во время восстания в каторжных рудниках. Как вы думаете, это была горькая шутка какого-то патриота-ренегата? Возможно, Корболо Дома? Как только он узнал о прибытии Таворы в Арен и о том, что она командует армией возмездия? Той самой, которая в конце концов разгромила "Вихрь"? Или Камиста Рело, если уж на то пошло.
  Инкарас помолчал, изучая Верховного Кулака. - Там был ваш отец. Я подозреваю, что вы знаете гораздо больше, чем я, и уж точно больше, чем готовы мне рассказать.
  - Вы можете усилить восстание, адъюнкт. Если ее тело сейчас служит неподвижной, усыпляющей тюрьмой для самой богини, то убийство этого тела было бы ужасной ошибкой.
  - Такая возможность существует, - допустил Инкарас. - Поэтому я имею право сделать этот выбор. Тем не менее, можно уничтожить Ханар Ару, сохранив при этом женщину в храме. Это, безусловно, подорвет способность повстанцев что-либо организовать.
  - И таков план? - спросил Аренпад.
  - Это вариант.
  - Для штурма Ханар - Ары потребуются, как минимум, мои морские пехотинцы.
  Инкарас улыбнулся. - Так что не тратьте их всех, верховный кулак. Могу я попросить вас хотя бы об этом?
  - Отправьте остальную часть легиона к Ханар Аре, - резко сказал Аренпад.
  - Это был бы небольшой переменой, поскольку Ханар Ара находится далеко к востоку отсюда.
  Теперь глаза Аренпада подозрительно сузились.
  Инкарас пожал плечами. - Никто не станет утверждать, что император Маллик Рель не наделен хитростью и умением выбора времени, верховный кулак.
  - Я согласен с вами насчет выбора времени. Но в данном случае, возможно, это слишком тонко. Чтобы взять Ханар Ару, город в горах, понадобятся саперы. Понадобятся мои морпехи. Атака легиона без них приведет только к уничтожению этого легиона.
  - Как я уже сказал, верховный кулак, не теряйте морских пехотинцев.
  Внезапный стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть. Мгновение спустя дверь открылась, и в комнату вошла женщина, одетая в забрызганные грязью сапоги, брюки и блузку. Нож у нее на поясе был длиной с короткий меч. Она мельком взглянула на адъюнкта, затем перевела взгляд на верховного кулака.
  - Гребаные саперы!
  Брови Аренпада поползли вверх. - Тебе придется объясниться, Точка.
  - Нижний квартал должен был достаться нам! Мы Зуга прижали к ногтю! Все шло по плану, верховный кулак. А потом вы послали туда двух чертовых саперов, и они чуть все не уничтожили!
  Инкарас медленно поднялся. - Это, по-вашему, извинение, не так ли? Прервать наш разговор таким неподобающим образом - это, безусловно, является нарушением правил безопасности, на каком бы задании вы ни находились. В конце концов, разве адъюнкт должен знать об этом?
  Точка моргнула, краска отхлынула от ее лица. - Вы адъюнкт? - Она снова повернулась к Аренпаду. - Верховный кулак, я там уже несколько месяцев... конечно, до меня доходили слухи, но откуда мне было знать, как он - или она - вообще выглядит? И у вас повсюду агенты, которых я никогда даже не встречала! Чтоб меня! Если у вас такой беспорядок в делах, сэр, это ошибка, за которую я не несу ответственности!
  Видеть, как ее гнев возвращается - после короткой паузы - было впечатляющим зрелищем. Инкарас посмотрел на верховного кулака и пожал плечами. - Что ж, Аренпад, она вся ваша. Да?
  Аренпад поднял руки, словно предупреждая предстоящее физическое нападение. - Точка. Капитан Висяк отправил саперов вниз, чтобы осмотреть уровень поднимающейся воды и, как мне сказали, проверить состояние различных культов и храмов, которые сейчас могут действовать там.
  - О, это так мило! Конечно, они не собирались немедленно нападать на все преступные группировки в округе! Я имею в виду, зачем им это?
  - Ты сказала "чуть" Точка. Чуть всё не уничтожили.
  Плечи женщины медленно опустились. - Только благодаря удаче Госпожи мы с Успехом выжили, так что, вероятно, мы сможем спасти положение и завершить захват. Но трое других помощника Зуга мертвы.
  - Предположительно, их заменили, в рамках какого-то партнерства, два сапера. Я бы сказал, что это более чем уравновешивает ситуацию.
  - Они сумасшедшие! Они думают, что они реинкарнации Келланведа и Танцора! И что Подземный квартал - это современная версия Замка Насмешника в Малазе!
  Инкарас фыркнул. - Это было бы поводом для беспокойства, только если бы в Подземном квартале имелся Дом Азата.
  Точка уставилась на него.
  - О, - наконец произнес Инкарас.
  
  - Я задумал, - сказал Вест Дайан, - обрушиться на храм, провести чистку, начав с этой доводящей меня до безумия верховной жрицы. Я бы не пощадил и ревизора.
  Верховный жрец Харапа Ле'ен стоял у дверцы кареты. От колес, осей и рессор все еще исходил запах гниющей плоти и крови, но теперь он стал слабее - или это притупилось обоняние? Казалось, даже мухи потеряли к нему интерес. - Временное затишье, - напомнил себе Харапа, и эта мысль прервала его размышления о заявлении инквизитора. Мгновение спустя он махнул рукой. - Время для того, чтобы разобраться с своими людьми, припомнить им многочисленные недостатки, мой друг, еще впереди.
  - Как вы продолжаете настаивать, - проворчал Вест Дайан. - Они оскорбили меня до глубины души. И все же меня просят подчиниться?
  Харапа, прищурившись, посмотрел на инквизитора. - Вам далеко не чуждо милосердие. Проявите его еще раз, добрый господин.
  Вест Дайан нахмурился: - Что вы имеете в виду?
  Распахнув дверцу кареты, Харапа поставил ногу на ступеньку. - Ну, конечно, убивая своих жертв за мгновение до того, как копыта найдут их. - Он помолчал, оценивая реакцию, которую вызвало его замечание. Видеть шок, а затем и раздражение было очень приятно. Он улыбнулся. - Милосердие - это, конечно, слабость инквизитора. Но в присутствии верховного жреца ему всегда найдется место.
  Если это было предупреждение, то, возможно, чересчур тонкое. Но Харапа знал: Вест Дайан, несмотря на всю свою непокорную воинственность, не был дураком. Его хмурый взгляд, его угрюмая гримаса исчезли, как сброшенная маска. На их месте появилось что-то... менее кривое. - Наказание может подождать.
  Улыбка Харапы стала шире. - Действительно. Теперь пришло время покинуть этот город. Растущее влияние конкурентов требует... исправления. Чтобы сделать это, мы должны добраться до их сердца, - на полпути к карете он снова остановился и склонил голову набок, - можно сказать, до их тлеющего сердца.
  Затем он оказался в тесном купе, где стойкий запах плесени и духота казались почти успокаивающими. Закрыв за собой маленькую дверцу, опустился на обитую плюшем скамью, откинулся на спинку и закрыл глаза.
  Карета качнулась, когда Вест взобрался наверх, чтобы взяться за поручни. Глухой, отдающийся эхом стук возвестил о том, что тормоза отпущены, а затем карета покатила вперед под стук копыт и скрежет деревянных колес по булыжной мостовой.
  Возможно, размышлял Харапа, они в конце концов вернутся в Г'Данисбан. Чтобы вынести должное осуждение обитателям храма, включая эту отвратительную верховную жрицу. Приличия требуют уважения, и было действительно оскорбительным, что она так беспечно пренебрегла этикетом. Очевидно, в Шамалле существовал какой-то внутренний изъян, который невозможно было исправить.
  Конечно, ей пришлось бы умереть. Под колесами. Иногда святое милосердие ускоряло смерть. Гораздо приятнее, когда не выносится такой скорый приговор. Затянувшаяся агония сама по себе бывала уроком для всех, кто был ее свидетелем, и, конечно, для самой страдалицы. Это казалось уместным.
  Городские звуки за закрытыми ставнями раздражали, хотя, к счастью, были приглушенными. Весь этот диссонанс, несомненно, свидетельствовал о более глубоких пороках человечества. Будущее должно быть иным. Сдержанность во всех действиях, затянувшаяся пауза, во время которой хаос будет под контролем. На земле воцарится мир. Перед благословенным даром забвения, дарованным Откровением.
  Эти мысли, такие приятные, убаюкали его, и он задремал.
  
  Наб присел на сук, служивший ему троном. Его глаза перебегали от сцены к сцене в раскинувшемся внизу городе. Человеческие стада, хитрые бхокаралы-пастухи, безмозглые птицы над головой, роскошное белье, мечтающее о полете на горячем сухом ветру.
  Все это было так восхитительно, но в то же время вызывало острое недовольство. О, конечно, Наб правил легкой рукой. Это должно быть очевидно. Удары кулаком в висок были относительно редким явлением. Правильное управление цивилизацией, хотя и было порой обременительным, в основном сводилось к безделью. Тем не менее, безделье само по себе было талантом, и у Наба его было в избытке.
  Он развалился на троне из кожистой коры, лениво выковыривая вшей и клещей из промежности и засовывая их между резцами, где они лопались с весьма приятным хлюпаньем. Затем его блуждающий взгляд остановился на карете, выезжавшей из Багряных Ворот, и страшная гримаса исказила морщинистое, будто пожухлое лицо.
  Когда карета свернула с имперской дороги и, покачиваясь, покатила на север по почти заброшенному старому торговому тракту, ярость Наба испарилась, сменившись ленивым оскалом клыков, а затем зевком, который вовсе не был зевком.
  С полдюжины миньонов, цеплявшихся за ветки под ним, съежились, прижав уши и поджав хвосты. Страх заставил одного из них громко пустить ветры.
  При этом ревущем звуке ярость короля вернулась, и он приподнялся.
  Визжа от ужаса, миньоны бросились врассыпную.
  
  
  
  КНИГА ВТОРАЯ
  
  ПРОБУЖДЕНИЯ
  
  
  Стоит ли сегодня задуматься о том, когда капитуляция стала привычкой? Стоит ли сейчас оживить все ранящие воспоминания, переоценить все дары, что когда -то казались драгоценными? Компромисс - это одновременно и переговоры, и сделка, чаши весов невещественны и невидимы, и потому измерения ведутся в тайне. Размышляя о затратах и наградах, мы придаем ценность бесконечному разговору, из которого вычеркнуто само время: словно в одной руке прошлое, настоящее и будущее, как если бы они были одним целым. Но в такой изменчивой схеме чаша весов будет смещаться между мной и другими, множеством невысказанных способов. Это день, когда прошлое уступает место пересмотренному настоящему, а будущее, в свою очередь, не готово к сделкам.
  
  "Когда это заканчивается"
  Хайянт
  
  
  Глава пятая
  
  Мне не нужны воины. Моя армия не марширует строем. Моя армия не носит оружия и доспехов. Одерживая победу, моя армия не убивает ни одного врага, никого не порабощает и не насилует.
  
  Книга спасения
  Ва'Шаик
  
  
  Иногда рана, казалось, уходит вдаль. В другие моменты рана таилась в ее тени, демонически хохоча - то ли дитя, то ли труп. Принося тепло и боль оскорбления, безжизненный холод и память о потерянном навеки. Ощущения колебались между двумя крайностями, от прилива крови к пустоте, а затем обратно - по видимости, бесконечный цикл, который, как она теперь знала, и звался памятью.
  Фелисин Младшая, Ва'Шаик, Возрожденная Богиня, в последнее время часто думала об том старике. Бидитал, наносящий раны; его лицо светилось безумием зелота, убежденностью фанатика. Она задавалась вопросом, светились ли убеждением его глаза в тот миг, когда отрезанные член и яйца были засунуты ему в глотку.
  То, что облекает кожа, было чем-то большим, чем просто мышцы, кости и органы. Кожа создавала замкнутый мир со всем, что в ней содержалось. Этот мир брал то, что ему было нужно, извне. Если ему не оказывали сопротивления, он также брал то, что хотел. У него была привычка путать одно с другим, и из этой привычки родились войны, убийства, воровство, нищета, страдания, жестокость, зависть и ненависть.
  Когда много лет назад на нее впервые обрушились дары праздности, здесь, в ее священном храме в Ханар Аре, Первом из Святых Городов, она намеревалась растянуть свою кожу так, чтобы она лопнула. Вырвавшийся на волю аппетит расширил ее внутренний мир, превратившись в ненасытное чувство. Уже тогда она поняла, что таким образом сделала себя олицетворением настоящего откровения, Апокалипсиса. Потребления, ведущего к разрушению.
  Это было несложно, не так ли? На самом деле это было не только просто, но и совершенно очевидно.
  Желая превратить себя в самый недвусмысленный символ, она воображала, что будет потреблять, пока излишества не убьют ее, и это действительно было ее намерением. Она поглощала всё, до чего могла дотянуться, - а всё всегда было в пределах досягаемости, ведь она была окружена подхалимами. Выпивала чашу за чашей пьянящего, настоянного на травах вина, а сосуды подношений не пустели. Выкуривала всё, что можно было выкурить. Трахала всё, что можно было трахать, пока трахаться больше не стало возможным. Ее мир был обездвижен пластами жира, огромное изнеженное тело было смазано маслом, ее выделения мгновенно очищались, а все следы и запахи исчезали; полдюжины слуг регулярно перемещали тело, чтобы дать коже дышать и сменить постельное белье, расчесывали ее длинные волосы, подкрашивали губы и веки. Вскоре все остальные потребности исчезли. С устранением этих потребностей она вскоре утратила обычные способности, которые когда-то принадлежали ей; она больше не могла стоять, ходить или, наконец, даже сидеть.
  Внутри этого раздутого, пресыщенного мира ее разум плавал в густых, вязких водах, едва способный удерживать свою (фигурально выражаясь) голову на плаву, и в этом месте, где растворение было состоянием бытия, а не процессом, она наблюдала, как тонут ее амбиции. Только для того, чтобы дать последнее благословение всем и каждому в этом мире, в миг их позорной кончины.
  Затем ей постепенно овладело состояние настолько неуловимое, что поначалу оно было незаметным. Пустота духа медленно отрывала ее от плоти, от тела со всеми его желаниями, потребностями и неутолимыми аппетитами. В какой-то момент она поняла, что внутри нее происходит что-то странное, и никакое количество вина или дурханга не могло притупить растущее в ней острое осознание. Вера в то, что она может свободно перемещаться в пределах самой себя, оказалась ложью, иллюзией. И когда, наконец, ее разум обрел свободу, она сначала подумала, что это и есть смерть. Разрыв уз плоти.
  Но ей не так повезло. Вместо этого она обнаружила, что может парить вне своего тела, может незаметно покидать комнату, ставшую ее тюрьмой, может дрейфовать, как призрак, по коридорам, комнатам и кельям храма, по всем его окрестностям, по апсиде и алтарному залу, по галереям, где обитали все, кто ей служили. Влетать в комнату письмен, где лежала Книга Спасения - всего лишь дюжина или около того страниц, исписанных древним священным ханарийским шрифтом - раскрытая на высоком постаменте и покрытая слоем пыли.
  Обращения к богине, казалось, стали редкими, и Фелисин оставалось только гадать, когда именно она перестала говорить. Теперь она подозревала, что это было много лет назад. В конце концов, всепожирающей пасти не нужны слова.
  И, наконец, она вышла наружу, в почти невидимый Город Падших, город, который заползал так далеко в древние горы, что многие туннели, подземные аллеи и помещения были теперь забыты, лишены света и безжизненны, а воздух в них стал смрадом.
  Ее интеллект, ныне освобожденный, стал более острым. Но эта живость вскоре оказалась скорее проклятием, чем благословением. Ясность видения, как она теперь понимала, не далась даром. Она была свидетельницей корыстных устремлений своих жрецов и жриц, за которыми наблюдал этот полупьяный безумец, Кулат, который теперь говорил от ее имени и, по сути, захватил власть в Первом Священном городе и всех отдаленных регионах, снабжавших его зерном и домашним скотом. Владения храма росли столь же необузданно, как тело Фелисин, пока накопленные сокровища не стали соперничать с богатствами самых больших городов Малазанской империи.
  Еще больше ее поразило то, что Кулат считался Ва'фалах'дом Ханар Ары, или Верховным Кулаком, и что должность была официально оформлена, что, в свою очередь, означало, что Первый Священный город был признан имперской провинцией, и, следовательно, должен был выплачивать имперскому правительству десятину и налоги. Туда, в Арен, к Падению. Она также понимала, что Кулат отдает лишь малую толику того, что причитается по закону.
  Признаки коррупции не были чем-то необычным. Семь Городов относились к числу тех сомнительных завоеваний, что в лучшем случае притворялись лояльными, а в некоторых вопросах и вовсе норовили сбросить плащ приличия. Имперские правила соблюдались, когда и если они были полезны для удержания власти на местах; в противном случае их просто игнорировали.
  Фелисин почти ничего не смыслила в этих делах и была, по сути, к ним равнодушна. Но что-то в поведении Кулата ее беспокоило. С одной стороны, он был всего лишь ее подобием: жадным стяжателем, алчным до всего, что было в пределах досягаемости. Для нее главным были еда, вино, ржавый лист и плотские утехи. Для Кулата главным было обогащение.
  Было о чем поразмыслить, пока она плыла по созданному ею миру, всевидящая, как любая богиня, хотя не совсем всезнающая, и ни в коей мере не проявляющая заботы.
  Но это признание, этот титул, то, что называется "богиней", во многих отношениях оставалось для нее загадкой. Обладала ли она силой? Силой, выходящей за рамки ее символического присутствия в мире - все еще дышащей, все еще живой, хотя и едва заметно? Обладала ли она магической мощью? Какие садки вихрились в стенах ее храма? Были ли они связаны с ней, и если да, то могла ли она ими воспользоваться? И если могла, то что она могла бы сделать?
  Чтобы начать действовать, ей нужно было пожелать чего-то нового. Чего угодно. Но хотелось или ей?
  Плавая, она следила за своими так называемыми последователями, так называемыми толкователями, так называемыми выразителями ее святой воли. А однажды заметила, что в Открытом Крыле храма живет одинокий человек, вместе с множеством беспородных собак. Тот, что пережил чуму. В детстве она дала ему имя Крокус. Теперь он стал мужчиной, стал действительно очень необычным человеком.
  Странствия духа, наконец, вернули ее к страдающим от болезней последователям. Ее почитателям. Она видела их такими, какие они есть.
  Разочарование.
  А ее личные слуги? Что ж, они вызывали в ней отвращение, и на то были веские причины. Они страстно желали увидеть, как ее массивное тело испустит последний вздох, и чем скорее, тем лучше. Она едва ли могла винить их за это. Конечно, славно быть олицетворением мирских аппетитов... но проклятие уборки было слишком реальным, слишком личным и, соответственно, крайне неприятным.
  Фелисин задумалась, не убить ли свое тело, в качестве акта божественного милосердия ко всем, кого это касалось. Только для того, чтобы обнаружить: ее связь с телом оборвалась не совсем, как ей казалось вначале. Что-то от ее собственной свободы начало навязывать свою волю этому сонному, одурманенному телу, лежащему среди шелковых подушек на продавленном толстом, мягком матрасе. Жир постепенно таял, и прошла неделя, прежде чем слуги, которые вращали ее тело, заметили это - и, конечно, они были первыми, кто это заметил, поскольку у нее уже много лет не было посетителей - даже Кулат не заходил, и почти столько же времени она была слишком жирной для чего-либо, напоминающего секс.
  В конце концов, об этой детали кому-то сообщили, ее приняли к сведению, а в остальном проигнорировали. Фелисин Младшая уже не была ребенком. Теперь она была женщиной, стареющей и почти умирающей. Возможно, в ней родился какой-то страшный рак, растущий среди жировых складок или в поврежденных органах. Печень, легкие, что угодно.
  Слуги были в восторге. Последнее доказательство того, что плоть наконец-то не выдержала.
  Тем не менее, в отличие от жертв опухолей, организм Фелисин Младшей все еще нуждался в пище, хотя аппетит у нее стал куда скромнее. Ее кормили как обычно, пока однажды утром она не начала питаться сама (об этом явленном чуде разлетелись спешные сообщения), а глаза с полуприкрытыми веками, спрятанные глубоко в складках кожи на ее лице, стали казаться почти разумными.
  Тем не менее, никто не приступил к тщательным исследованиям, что порадовало Фелисин Младшую.
  Пришло время, когда она оглядела свое уменьшающееся тело и с неудовольствием увидела, как обвисла на нем кожа - дряблая, со старческими растяжками и фиолетовыми узорами вен и артерий. В ее разуме пробудилась толика тщеславия, и это возымело эффект, поскольку день ото дня кожа подтягивалась, обретая прежнюю упругость.
  Таким образом, богиня, похоже, была не совсем беспомощна. Ее правление, ее власть... да, она зорко следила за малым храмом, который именовался ее телом, ее смертным воплощением. Это было не только приятно, но и в какой-то мере облегчало ситуацию и, возможно, служило уроком. В конце концов, умение владеть собой стало казаться чем-то священным. Идея, обернутая в противоречивые импульсы дисциплины и чувства вины, воли и слабости, любви к себе и ненависти к себе - что может быть более религиозным по своей сути, чем это?
  К этому времени, разумеется, она не только сидела и ела самостоятельно; не только смотрела живым и текучим взором - она даже обращала внимание на озадаченные взгляды своих ближайших слуг, начала двигать ногами, готовясь встать и, возможно, даже пойти.
  Последнее донесение, преподнесенное слугой (как заметил ее бесформенный интеллект) с несколько сбивчивым дыханием, в конце концов вызвало у Ва'фалах'да Кулата легкую тревогу. Он немедленно начал готовиться к официальному посещению ее священного покоя - то есть, по сути, священной комнаты ее упокоения. За этими приготовлениями она наблюдала с некоторым интересом.
  Наконец, спустя еще несколько дней - дней, в течение которых он приказал слугам, ухаживавшим за Фелисин, прощупать ее растущие способности, попытаться пробудить ее настолько, чтобы она могла говорить (чего она пока не хотела делать) - Кулат, наконец, был готов.
  Его первым приказом было очищение покоев от всех слуг и прислужниц. Он хотел встретиться с ней наедине. Как мог смертный глас богини поступить иначе?
  Ожидая его, Фелисин сидела, выпрямившись, в своей постели, ниспадающие зеленые и оранжевые шелка облегали ее фигуру, каштановые волосы - абсурдно длинные, но с этим она скоро разберется, - были расчесаны, затем смазаны маслом и заплетены в косу, и теперь более или менее не мешали, открывая лицо, почти гладкое и подтянутое. Этой женщине можно было дать около тридцати лет, была она все еще полной и округлой, как и подобало. Глаза подведены тушью и малахитовой пудрой, губы накрашены киноварью с золотыми крапинками.
  И вот, наконец, он приблизился, держа в руках избранные приношения, и остановился прямо перед дверью. Его старая привычка перекатывать и посасывать округлые камешки во рту осталась, и ее чуткий разум слышал мягкое, влажное пощелкивание. Из-за долгой привычки зубы Кулата были сильно повреждены. Целители сделали все, что могли, но по какой-то причине Кулату еще не удалось найти высококлассного целителя Денала, который восстановил бы изуродованный рот. Любопытная деталь.
  В любом случае, она видела, что он собирается с духом. Затем он потянулся к ручке двери.
  В этот момент ее освобожденный разум, наконец, полностью вернулся в тело. Моргнув, она почувствовала, что возвращается в свою плоть, вновь обретая форму, вес, ритм дыхания. Боль заискрилась в ее конечностях и суставах, и перед глазами все поплыло, на мгновение заполнившись огненными мошками.
  Дверь открылась, и вошел Кулат, Ва'фалах'д Ханар Ары, Глас Богини. В одной руке у него был откупоренный флакон, в другой - горсть красных шелковых нитей, которые он намеревался засунуть ей в горло, чтобы она не выплюнула яд обратно.
  Жестом она протолкнула камни, которые были у него во рту, глубоко в горло, и там они остались. Давясь, запрокинув голову, он упал на колени. Пузырек выпал и покатился, расплескивая смертоносное содержимое. Шелковые нити развернулись и лежали на полу, словно приветствующий солнце цветок.
  Он уставился на нее, выпучив глаза на побагровевшем лице.
  От долгого бездействия голос был тонким, почти шепотом. - Все начиналось так многообещающе, не так ли? Между нами было доверие. Даже вера. Конечно, ты мог видеть, каким сломленным ребенком я была. Таким же сломленным, как Т'лан Имасс, который меня доставил.
  В легкие проходило немного воздуха, но этого было недостаточно. Его лицо приобрело пепельный оттенок. Он схватился за горло, засунул палец в рот, но никакое усилие не помогло ему избавиться от камней.
  - Ты крал то, что по праву принадлежит империи. Ты считал себя таким умным. Я видела, как роскошно обставлены твои покои, Кулат. Я видела, как ты возвысил верховных жрецов и инквизиторов, которые мечтают только о том, чтобы обрести такое же богатство, и как ты посылаешь их высасывать кровь бедняков в каждом городе, в каждой деревне. Посул спасения? Действительно, но кому? Уж точно не беднякам.
  Она снова сделала жест, чтобы прервать последний поток воздуха, со свистом входящий в легкие и выходящий из них.
  - Богиня вернулась, - сказала она, наблюдая, как он умирает. - И, похоже, ей есть над чем поработать.
  В конце концов он упал лицом вперед, соскользнув на бок, и взор мертвых глаз, казалось, был прикован к поникшим на полу красным шелкам.
  Жизнь, подумалось ей, так коротка.
  
  Главный библиотекарь Борну Блатт находился в своих покоях, окруженный свитками, фолиантами и табличками из обожженной глины. На его столе стояло не менее дюжины маленьких деревянных рамочек, покрытых воском, каждая из которых была тщательно исписана мелким почерком, работой его собственной руки.
  Досадной деталью было то, что из-за пыли прошлых веков огромный его нос постоянно сочился влагой. Он без конца чихал, а из глаз текли слезы. Папирус, пергамент и другие, неясного происхождения, кожи были его возлюбленными проклятиями, со всеми вытекающими отсюда противоречивыми чувствами.
  И он был не из тех, кто легко ладит с окружающими. Его лицо казалось воинственным, черты неровные и слишком крупные, копна непослушных черных волос выглядит... шокирующе. Его тело выглядело не лучше. Похожее на тыкву, с большими плоскими ступнями, узловатыми коленями и выпирающим животом. Уродство было спутником, с которым он прожил всю свою жизнь. Действительно, поговаривали, что он родился невзрачным и уродливым, а потому был обречен либо на то, чтобы темной ночью оказаться в деревенской выгребной яме, либо быть проданным в любой местный храм, который пожелает его заполучить.
  Было ли это компенсацией за его ум, такой обширный и поразительный? Или некое неведомое существо решило устроить самую жестокую шутку из вообразимых? После долгих лет жизни он так и не определился.
  Дар к языкам, дар наблюдательности, дедукция, знание всех тонких истин, скрывающихся за грубой ложью окруживших его чужих жизней. Составитель карт, исследователь памятников, собиратель древних тайн. Прекрасный художник, перед торговцами - вдумчивый советник по вопросам экономики; человек, склонный изрекать многомудрые и, следовательно, нежелательные замечания в любой компании. Удивительно, что у него еще оставалась голова на плечах.
  Итак, после рождения ему суждено было попасть не в выгребную яму, а в храм. И вот, после многих лет, по большей части безразличный к происходящему вокруг - он весь посвятил себя самообразованию, - Блатт оказался в Ханар Аре, Первом Священном городе, где стал писцом в храме Ва'Шаик. Его первоначальной обязанностью было записать священные слова богини. Но это продолжалось недолго, так как вскоре после его прибытия она перестала говорить.
  Освободившись таким образом от обременительной задачи записывать бормотание женщины, едва вышедшей из детского возраста, Борну Блатт, несмотря на чарующее избавление от необходимости искать смысл в бессмыслице, отправился в погоню за своими истинными интересами, ни один из которых не имел ничего общего с божественным. Хотя, конечно, человек может воспринимать само знание как божественное - что он и делал в лучшие дни. В не лучшие дни его переполняло разочарование из-за того, что он ничего не знал и никогда не сможет узнать, и знание определенно становилось демоническим проклятием.
  В любом случае, он был более или менее предоставлен своим занятиям, в полном одиночестве, если не считать помощи полудюжины слуг, которых обучил искусству поиска, копирования, зарисовки и собирания предметов, представляющих для него возможный интерес, со всех концов Семиградья.
  Борну Блатт сидел за столом, держа над пламенем восковую табличку, намереваясь расплавить нагромождение слов, которые он записывал накануне: всё, что он ей доверил, теперь казалось ему чепухой, бредом сумасшедшего. Вдруг появилась помощница. Маленькие глазки Борну Блатта метнулись к женщине. - Да, Салаби, в чем дело?
  - Зловещие новости, хозяин.
  - Неужели? - Он отложил табличку, чтобы остыла. - Кулат купил еще дюжину рабов, чтобы они ублажали его в спальне? Нужно еще больше фальшивых отчетов, вдохновленных Великим Богом Растрат? Его абсурдные мечты о религиозной революции на шаг приблизились к катастрофическому результату? Выкладывай, прекраснейшая.
  А она действительно была прекрасна. Борну Блатт давным-давно вырвал ее из лап Кулата. Прошли годы. Даже по прошествии стольких лет ее красота сохранилась. Пожалуй, сейчас она стала даже очаровательнее, чем тогда, когда была девятнадцатилетней третьей дочерью, отданной в храм в уплату семейного долга. В любом случае, Борну тогда только что назначили писцом Богини, и это кое-что значило, и он заметил живость в ярких глазах Салаби и понял, какой она окажется: очень, очень умной. Таким образом, ему пришлось вырвать ее из лап Кулата - это была первая из примерно дюжины скромных побед над тиранией Кулата и его ненасытными, распущенными аппетитами.
  Только благодаря этому личные слуги Борну Блатта остались ему верны; в этом он был уверен. Иначе зачем оставаться в его отвратительной компании?
  - Ва'Шаик вернулась к нам, господин.
  - Я не знал, что она уезжала. Я имею в виду, как она могла, раз превратилась в выброшенную на берег дхенраби?
  Изящные брови поднялись. - Господин, разве я не докладывала о ее нарастающем преображении?
  - Ее что? О, я смутно припоминаю, что ты упоминала о потере веса. Я думал, что это смертельная болезнь. С другой стороны, как богиня может заболеть? О нет, я имею в виду не духовную болезнь, которая, как я теперь полагаю, не только возможна, но неизбежна, а физическую.
  - Никакой болезни, господин. Настоящее, чудесное преображение, полное выздоровление.
  Борну Блатт внимательно изучал Салаби, заметив, наконец, странное замешательство на ее прекрасном лице. - Если так, то почему она все еще жива?
  - Господин?
  - Кулат.
  - А-а. Он прошел в ее покои, господин. Отослав всех слуг. Он говорит с ней наедине.
  - Прямо сейчас? - Борну Блатт поднялся и энергично потер руки, чтобы избавиться от восковых пятен на пальцах и ладонях. - Как долго он с ней наедине?
  - С сегодняшнего утра, господин.
  - Значит, она мертва, а он занят тем, что готовит грандиозное заявление о своем восшествии на престол и готовит доказательства, подтверждающие его претензии. - Он вздохнул. - Что ж, я не вижу особых изменений в ближайшем будущем, поскольку он, по сути, уже много лет играет эту роль.
  - Но из ее священных покоев донесся призывный звон.
  Борну Блатт кивнул. - Значит, он готов. - Он взял несколько восковых табличек и костяной стилус. - Давайте запишем это грандиозное событие, хорошо?
  Она последовала за ним из комнаты. На полпути Борну поднял руку, останавливая ее на шаг позади себя, чтобы он мог высморкаться. Носовой платок, которым он пользовался, так много раз кипятили, что все краски давно стерлись, и он стал серым, с несколькими желтыми пятнами, которые не смогло бы отбелить никакое количество солнечного света. Он знал, что уродливый человек обречен страдать уродливыми недугами, и хорошо представлял себе тщательно скрываемое отвращение Салаби, смотревшей ему в спину - и отнюдь не желал смутить и себя, и ее, обернувшись.
  Продолжая свой путь, Борну Блатт спрятал платок. Пыль, мрачно заметил он, пыль повсюду.
  Личные слуги Ва'Шаик столпились у двойных дверей, ведущих в ее покои. Сигнал вызова прозвучал всего один раз, тогда как второй заставил бы их поспешить внутрь, чтобы оказать ей помощь. Он подошел и остановился, чтобы посмотреть на них. - Возможно, ваши обязанности подошли к концу.
  Смешанный набор отразившихся на лицах эмоций на несколько мгновений смутил Борну. Он не ожидал увидеть ничего, кроме облегчения. Что ж, возможно, это внезапный конец всего, что было для них привычным - даже если и неприятным - из-за чего их роли теперь непонятны, а будущее неизвестно. - Будьте спокойны, - добавил он. - Я могу поручить вам реорганизацию моей библиотеки - это потребует немалых усилий, уверяю вас, - и со временем у меня не возникнет проблем с тем, чтобы включить вас в свой штат.
  В конце концов, или так, или в лапы Кулата. Теперь он увидел на их лицах неподдельное облегчение и остался доволен. Повернувшись к Салаби, он сказал: - Пожалуйста, пройди со мной.
  Он поднял щеколду на одной из дверей, и они вошли в комнату.
  Борну едва услышал, как Салаби закрыла за собой дверь - он застыл, сделав один шаг, словно пригвожденный к месту открывшейся перед ним сценой.
  Ва'Шаик стояла у высокого узкого окна справа от массивной кровати. Она отдернула занавески, из-за чего с застывшей ткани каскадом посыпались клубы пыли, и теперь эта пыль лениво кружилась по всей комнате, освещенной льющимся внутрь солнечным светом.
  Между богиней и Борну распростерся на полу Кулат, его тело скрючилось, но лежало совершенно неподвижно, и с того места, где он стоял, Борну мог видеть запыленный блеск глаза, неподвижно открытого и невидяще смотревшего на него. Он также увидел пузырек, покрытый пятнами того, что в нем было налито, а затем и шелковый цветок на полу.
  - Ты верховный писец Веры?
  Моргнув, а затем поклонившись, он ответил: - Да, богиня. Борну Блатт из провинции Карон Тепаси, твой преданный писец, ради всего святого.
  Она спокойно посмотрела на него, все еще наполовину повернувшись к окну. - Всего святого? Моих речей?
  Он снова поклонился. - В последнее время ты мало говорила.
  - Являются ли те слова, которые ты записал, писец, безоговорочно священными?
  Он пожал плечами. - Сомневаюсь в этом. Но, в таком случае, подобные сомнения должны решать преданные своему делу мудрецы.
  - Не я?
  - Задаваться уточнениями не вполне приличествует богине, уверен. Это предполагало бы изначальную неточность твоих слов.
  К его удивлению, она фыркнула. - И ты не относишься к числу посвященных мудрецов? Разве это не необычно, учитывая твое положение здесь?
  Он снова пожал плечами. - В этом я подвел тебя, Богиня.
  - Как же так?
  - Боюсь, я не религиозен по натуре.
  На этот раз ее смех был похож на визг. Теперь она полностью развернулась к нему лицом. - Борну Блатт, не мог бы ты теперь точно записать слова богини Ва'Шаик?
  - Конечно.
  - Хорошо.
  Он увидел, как она остановилась, когда он занес стилус над первой из восковых табличек.
  Затем она заговорила. - За долгую преданность мне я избавила Кулата от страданий в жизни. Теперь он пребывает в обещанном раю, как и подобает чистому служителю...
  Борну Блатт кашлянул. - Прости, богиня. Пыль.
  - Конечно, пыль. Продолжим. Теперь я объявляю о созыве Синода и призываю всех верховных жрецов и жриц моей веры прибыть ко мне сюда, в Ханар Ару, через два месяца, в день равноденствия, во время стояния Сновидца Смерти у Водоема - момент... Я правильно говорю, Борну Блатт?
  - Ты права, Богиня. Созвездия действительно будут расположены на ночном небе именно так, и это вполне благоприятное время для собрания столь судьбоносного.
  Она приподняла брови. - Судьбоносного? Благоприятный день? Я не ослышалась? Разве Сновидец Смерти - это не тот, кого называют Леомен Молотильщик? И разве Водоем в этом году не символизирует Королеву Снов?
  - Именно так, Богиня.
  - Леомен, который предал веру.
  Он склонил голову набок. - Леомен, который принес величайшую жертву во имя Ша'ик, какую когда-либо видел мир.
  Она нахмурилась. - А, понятно. Когда эта, э-э, интерпретация получила распространение и по чьему приказу?
  - Возможно, два или три года назад, - ответил Борну, - и ни один известный мне источник не знает истока. Общественное мнение - это мутное море, богиня, волнуемое непредсказуемыми течениями. Горящий Город уступает только Ханар Аре в качестве места паломничества верующих.
  - Это сейчас. - Через мгновение она жестом показала, чтобы он продолжил писать, и сказала: - Как я и говорила, в дни влияния Сновидца Смерти. Продолжим: до этого времени всем храмам предписано распределять получаемую ими милостыню среди наиболее нуждающихся, а излишки средств направлять на ремонт и строительство в беднейших кварталах своего округа, деревни или города. Эти усилия должны быть тщательно зафиксированы, изложены в отчетах, которые сопроводят причты храмов в пути на синод.
  Сии слова, произнесенные Ва'Шаик, были в точности записаны верховным писцом Последнего Храма.
  Он закончил писать и, подняв глаза, увидел, что она изучает его.
  - Твои мысли, Борну Блатт?
  - Мои, Богиня? Зачем тебе?
  - Возможно, мне любопытно.
  - Это кажется опасным, Богиня.
  - Почему?
  Он поднял табличку. - Священное воззвание, в котором нет ни малейшей двусмысленности или неточности. Я думаю, что даже преданные мудрецы с трудом отыщут место для маневра в этом наборе слов.
  Ее улыбка была быстрой, мимолетной, а затем снова исчезла. - Я прошу тебя обратить внимание не на формулировку заявления. Скорее, на его содержание.
  Он долго молчал, обдумывая, что сказать, а чего не говорить, пока не заметил ее растущее раздражение и нетерпение. - Богиня, твоя вера обладает двумя святынями, двумя местами паломничества. Дата твоего синода явно направлена на то, чтобы объединить дела, возможно, определить окончательную иерархию в отношении Последнего Храма здесь и Горящего Города.
  - Продолжай.
  - Ты - Живая Богиня, формальная наследница Ша'ик. Леомен Молотильщик, считающийся мертвым или даже полностью возвысившимся, не является ни живым, ни наследником Ша'ик как таковой, и уж точно не в каком-либо формальном смысле.
  - Верно.
  - Я предвижу раскол, - сказал Борну Блатт, услышав вздох Салаби, стоявшей позади него, - в котором ты, вероятно, проиграешь. Не только твое место хранителя всей полноты Веры, и последователей, но, вполне возможно, и саму жизнь.
  - С чего бы мне проваливать это состязание?
  Он пожал плечами. - У живого спасителя нет шансов против мертвого. Или пропавшего без вести.
  - Собирай вещи, Борну Блатт.
  - Готовиться к изгнанию?
  - Почему ты так думаешь? Нет. Смерть Кулата создала вакансию, которую ты теперь заполнишь.
  - Богиня, как может человек, лишенный веры, быть голосом богини?
  - Совсем без веры, Борну Блатт?
  - Нет. Я все же не отрицаю существования бессмертных, богов, духов, привидений и тому подобного. С моей стороны было бы самонадеянно утверждать, что Вселенная определяется пределами моего восприятия - и, что еще хуже, моей интерпретацией этого восприятия. Слепой не видит пламени, но оно все равно обжигает его. А разве мы, смертные, не слепы по большей части?
  - И все же ты называешь меня богиней.
  - Как тебя назвали, так я и называю тебя.
  - А тебе не приходило в голову, что, став такой, какая я есть, я больше не нуждаюсь в Гласе?
  Он склонил голову набок. - Тогда, признаюсь, я в замешательстве. Роль Кулата теперь отменена?
  - Как человека, который говорит от моего имени - да. Но у него были и другие обязанности, не так ли?
  - У него были. Казначей, вершитель судеб при возведении претендентов в сан священника. Составитель различных указов и деклараций. Руководитель духовной иерархии.
  - А инквизитор?
  Несколько мгновений он молчал. - Кулат, несмотря на все его... причуды, Богиня, не видел необходимости брать на себя ответственность, связанную с этой ролью.
  - Ну, я готова поверить, что нет. Однако же при слишком малой его привязанности к Вере сокровищница продолжала наполняться. - Теперь она подошла к стулу с высокой спинкой, который когда-то предназначался для писца. Оставаясь женщиной весьма грузной, она двигалась с гибкой грацией. Богиня села, скрестив ноги. - И все же в моей вере есть инквизиторы.
  Он кивнул. - Просто большинство из них работают не здесь.
  Она изучала его несколько мгновений, а затем заговорила. - Ты не отрицаешь существования бессмертных. Следовательно, ты также должен признавать могущество таких существ.
  - Я верю, - ответил он. - Но истинная вера - это другое дело.
  - Уточни, пожалуйста.
  - Когда стоишь - или пал на колени - пред тем, кто обладает большей властью, разве вера не является эвфемизмом надежды? Надежды на то, что человеку не причинят вреда, не подвергнут страданию или просто равнодушно раздавят - как можно раздавить клеща или вошь? Или надежды на то, что ему будут дарованы дары - исцеление, спасение или возвышение в обществе, со всеми богатствами, которые могут за сим последовать?
  - Ты описываешь веру без взаимного признания в любви.
  - Человек любит домашнюю собаку, а собака, в свою очередь, любит своего хозяина. Этот владелец во многих отношениях обладает божественной властью над своей собакой. Являются ли эти отношения отношениями равных? Нет. Я думаю, они больше похожи на отношения раба и хозяина. Все средства к существованию собаки исходят от ее владельца, и, по сути, тот же владелец принимает решения о ее жизни и смерти.
  - Но кто сказал что-нибудь о равных? - спросила Ва'Шаик.
  Борну Блатт улыбнулся. - Ты говорила о любви.
  Это заставило ее нахмуриться. - Есть много видов любви, - наконец сказала она.
  - Да, Богиня.
  На ее лице медленно проступил румянец. - Бидитал говорил о любви, даже когда пытался причинить мне вред.
  - Об этом ничего не известно, - сказал Борну. - Богиня, о твоем прошлом, кроме пребывания в лагере Ша'ик в Рараку, никому ничего не известно. То есть, никаких подробностей. Кулат утаивал информацию. - Он остановился. - Бидитал был одним из командиров Ша'ик, да?
  - Мне нужен настоящий инквизитор, Борну Блатт, чтобы очистить святость моего имени, моего призвания. Моя сила такова, что я могу чувствовать всех, кто прикрывает свои деяния моим именем. Ежедневно, каждую ночь я испытываю боль от их преступлений. Когда я была раздутой, пьяной и накачанной зельями, я могла оставаться бесчувственной к этим язвам. Как ты можешь видеть, это уже не так. Борну Блатт, мне больно.
  - Синод - это только начало, богиня, но я упомянул о расколе и твоей вероятной судьбе.
  - И ты думаешь, что моя смерть положит конец страданиям? Неудивительно, что ты не религиозен, ведь ты ничего не понимаешь. - Ее глаза сверкнули жестко и холодно. Затем она отвела взгляд. - Леомен жив и здоров.
  - О, Богиня, это все меняет. Ты можешь призвать его?
  - На синод?
  - Возвысился ли он? - спросил Борну. - Он сейчас наслаждается молитвами? Он и в самом деле твой соперник?
  - Что касается этого, - сказала она, - я понятия не имею. - Она пренебрежительно махнула рукой. - Самым ярким моим воспоминанием о Леомене была яма в лагере, которую он называл своим домом. О месте, окутанном дымом дурханга, от которого у человека безостановочно горели глаза. О, я знаю, что он сделал в конце. До меня дошли слухи об И'Гатане, ловушке, которую он устроил малазанской армии, но погубил в ней своих же людей. Эта новость повергла меня в ужас.
  - Имеет ли это отношение к делу, Богиня?
  Она снова встретилась с ним взглядом, и снова на мгновение на ее лице промелькнула улыбка. - Позволь мне рассказать тебе о моем святом происхождении, Борну Блатт. И тебе тоже, Салаби, потому что ты нужна мне в других делах. Присаживайтесь вон на ту скамью, вы двое.
  - Мне записать твои слова, Богиня? - спросил Борну.
  - Нет. Найдите свои собственные слова для того, что я здесь скажу. Для начала я поведаю вам то, что подсказали мне обострившиеся чувства, как только я начала пробуждаться внутри, как только приняла решение отвернуться от пропасти, к которой, как оказалось, ползла, решилась отвергнуть распад, который я так охотно приняла. Сила Ша'ик, богини Вихря, была рождена от презренной женщины, в нее были вложены колдовские чары Т'лан И'массов и разрушенного садка. Затем она питалась муками и агонией Увечного Бога. И, наконец, ярость ее питали неугомонные духи священной пустыни Рараку - то, что все считали песком и щебнем, эти духи помнили как морское дно. Там, где все страдали от беспощадной жары и засухи, духи помнили сладкую ласку прохладных вод. Какие проклятия так поразили древнее Рараку? Всего лишь ненасытная жажда смертных империй.
  Но Ша'ик не была заинтересована в том, чтобы ее пустынный дом превратился в море. Она просто использовала духов, чтобы создать и подпитать Вихрь. Она предала их. Разве не ирония судьбы, что чужеземная армия в конечном итоге освободила этих духов и превратила пустыню в огромное пресноводное озеро размером с море, стремящееся стать чревом новой жизни? - Она замолчала, ее глаза, казалось, погрузились в воспоминания или, возможно, в видения... а затем пожала плечами. - Увечный Бог ушел и никогда не вернется. Презренная Имасса, наконец, обрела покой. Возможно, это забвение, возможно, и прощение. Таким образом, всего того, что давало Ша'ик силу, больше нет. Где же здесь восстание Ва'Шаик? Это извращенное воскрешение апокалиптической Дриджны?
  Когда до Борну дошло, что ее вопросы не были риторическими, он выпрямился, подумал и сказал: - Возможно, пред нами предстают две священные проблемы, и одна мирская. Во-первых, твое возвышение - но, похоже, наш официальный отчет об этом в основном... апокрифичен?
  Она пожала плечами, а затем кивнула.
  Он продолжил. - Вторая также считается священной - И'Гатан. Да, ужасный поступок Леомана.
  - А мирская?
  - Ах, Богиня, мы - народ неуправляемый, страна племен, огромный котел верований, вер, философских школ, враждующих академий. Слишком много стариков спорят о вселенной за кальянами и крепким чаем с медом, слишком много старух пьют бродящее вино безлунными ночами. Я полагаю, что в нашей природе заложено говорить об апокалипсисе, мечтая о спасении.
  - Когда ты так это описываешь, - сказала Ва'Шаик, глядя на нее из-под полуопущенных век, - мирское кажется мне более священным, чем сомнительное Возвышение и горящие города.
  Он не смог сдержать улыбки. - В этом, Богиня, мы, наконец, пришли к согласию.
  - Теперь ты понял, Борну Блатт, природу раскола?
  Это застало его врасплох. - Богиня?
  - С одной стороны, Горящий Город Апокалипсиса, а с другой - Книга Спасения. Где еще, как не на этой выжженной земле с ее неожиданными морями, беспокойными духами и неприкаянными душами, могла зародиться такая вера?
  - Тогда, - сказал он, - это вовсе не раскол, а две силы, находящиеся как в оппозиции, так и в равновесии, взаимозависимые. Ты стремишься объединить культы. И для этого тебе действительно понадобится Леомен-с-Цепами.
  - Разве ты сейчас не удивляешься, Борну Блатт, источнику моей силы? Потому что я удивляюсь. Достаточно ли этого твоего несчастного котла? Каким еще наследием я теперь питаюсь? А как же мой собственный гнев, презираемое "я" раненого ребенка, которым я когда-то была? А как же Бидитал, который пытался лишить меня всякой надежды на наслаждение между ног?
  Борну услышал, как Салаби, сидевший рядом с ним на скамье, резко втянула воздух, но не мог отвести глаз от богини: вокруг ее фигуры заклубилась сила, растущая, раскаленная ярость.
  - А что же сам Леомен, который бросил меня на произвол судьбы, хотя и планировал сбежать от всех и планировал - давайте не будем стесняться слов - собрать последних и самых фанатичных верующих в одном месте, а затем сжечь их? Было ли это решением Королевы Снов? Вопрос, который я намереваюсь задать.
  И, наконец, что с Тоблакаем? Где мой слишком запоздавший мститель, убийца Бидитала? Должна ли я благодарить его за восстановление справедливости? Или мне проклясть его за то, что он не вовремя покинул лагерь, за то, что бросил стольких детей на произвол извращенных желаний и прихотей Бидитала?
  Сила, охватившая сидящую богиню, была ослепляющей, яростной, как огненный шторм, и в то же время белой, как сердце солнца. Каким-то образом Борну все же смог разглядеть женщину среди этого сверкающего пламени, когда она медленно наклонилась вперед и сказала: - Когда придет время, я поговорю с Карсой Орлонгом, Богом-с-Разбитым Лицом. - Она встала и подняла обе руки. - Интересно, какой из моих даров он выберет - спасение или откровение?
  Самый пугающий вопрос.
  -А теперь оставьте меня, инквизитор Борну Блатт, главный писец Салаби.
  Борну поймал себя на том, что приподнимает Салаби со скамьи, и удивился ее внезапной слабости. Они дошли до дверей и через мгновение оказались в коридоре. Слуг, которые должны были стоять в ожидании, нигде не было видно.
  Салаби прислонилась к нему, опустив голову, все ее тело дрожало.
  - Что тебя беспокоит? - спросил он.
  Она покачала головой, и он почувствовал, как к ней постепенно возвращаются силы, как она выпрямляется, как проходит дрожь, как становится глубже и ровнее дыхание. - Не для вас, - прошептала она.
  - Что? Что не для меня, Салаби?
  Она бросила на него острый взгляд и отошла в сторону. - Неважно. Мне не следовало говорить.
  - Скажи мне, Салаби.
  - Вы бы не поняли. Простите меня. Я не хотела вас обидеть.
  - Очень хорошо, и я не хочу тебя обидеть. Но я все еще хочу понять.
  - Вы видели ее силу?
  - Конечно.
  - Вы почувствовали ее?
  Он нахмурился. - Я признаю, что скорее увидел, чем почувствовал. Это потому, что у меня нет веры?
  - Нет, - ответила она.
  Теперь они шли пешком, возвращаясь в библиотечное крыло храма. - Тогда почему ты, а не я?
  Она фыркнула, не оборачиваясь, и они пошли дальше по коридору. - Вы можете стать свидетелем женской ярости, Борну Блатт, но никогда не узнаете ее по-настоящему. Лучше оставьте все как есть, господин.
  - Я тебе больше не хозяин, главный писец, - ответил он. - Тем не менее, я слышу тебя. Возможно, я не понимаю ее сил, Салаби, но буду уважать.
  Она кивнула в знак благодарности и больше ничего не сказала.
  - У меня нет желания быть инквизитором, - сказал он через некоторое время.
  - Я думаю, лучше неохотно, чем с нетерпением, - ответила она. - Сейчас она отправит вас в другой мир. Я буду скучать по вам.
  Теперь настала его очередь улыбнуться, но промолчать, и, вероятно, по той же причине. В конце концов, она наконец-то была свободна. Сама стала писцом и больше не подчинена ему. Конечно, она должна была сказать что-то приятное, чтобы смягчить обиду. Он не стал бы обижаться на ее лукавство, даже если бы сам не лукавил в данной ей клятве.
  Тем не менее, мысль о расставании с любимыми свитками, томами и табличками угнетала его больше всего. Что мог предложить ему внешний мир взамен этой потери? Совсем немного, как он подозревал.
  Богиня возложила на него задачу, и это было непреложной истиной.
  Уродливый человек, посланный в мир. Он вздохнул. Какая жалкая участь для всех, включая его самого.
  
  
  Глава шестая
  
  Воспоете успех, осмеете затем неудачу?
  Камешек - жребий с одной стороны
  А с другой битый кирпич
  Разложили в порядке все деянья его
  Объяснили разумно и это, и это
  Языком, достойным богов?
  Все ваши собрания в пышном саду
  В сонных храмах под шелестом сочной листвы
  Где в согласии гимны звучат монотонно
  И струится меж вздохами ветер забвенья...
  Что решили отвергнуть вы - будто бы мигом исчезнет
  Словно истина стала вам мелкой монетой
  Для оплаты безвестного хора.
  Вы склоняетесь перед новой Священной Книгой
  Бьет ладонь по прежней - о, сколько пыли!
  Прочь изыди, сомнение! Наконец, наконец!
  Но не поняли вы ничего
  Нет значения ни в успехах его
  Ни, тем более, в неудачах.
  Пусть Историк расскажет о пустой шелухе
  Человека, что встал перед вами
  Всем, что знаете, вы его поспешили заполнить
  Льется памяти вязкая слизь, недостойная жижа
  Слитки золота плавятся в тигле
  Чтобы славный венец ослепил всем глаза
  Скрыв сомнения, страхи, ничтожество душ.
  
  Но воздену я длань
  Ради Дюкера, чтобы
  Бичевать вас
  Взрезая плоть до костей
  Ведь поэт и историк согласны в одном:
  Вера - вовсе не то, что вы мните
  И не смейте
  Искать ее среди слов.
  
  
  Вступление к "Балладе о Дюкере-Историке"
  Рыбак Кел Тат
  
  Лишенному веры поручают работу по управлению, превращая в ходячий символ воли богини. Ее доверие стало бременем для Борну Блатта. Арбитр с изломанным лицом, путешествующий из деревни в город, из городка в поселок, ползущий медленнее жука по пыльным тропинкам, имперским трактам и торговым путям, таким старым, что у них нет названия ... да и поселках часто не оказывается никого живого.
  Он начал видеть себя пилигримом, однако не воплощающим в себе стремление смертных к чему-то духовному - о нет, совсем иным. Скорее его странствия служили сомнительной цели: заполнять пустоты на карте, чертя схему забытых связей между забытыми местами. Его ум был одержим деталями и точностью, и если так, то почему задание сделало его таким меланхоличным?
  Составить полную карту, отмерить и вписать в нее каждую деталь, раскрыть все тайны, превратить неизвестное в известное - разве не такова работа преданного своему делу картографа? Восковая табличка за восковой табличкой, залитые чернилами и оттиснутые на листах папируса, многочисленные описи: оценка численности населения деревни, соотношение детей и взрослых, мужчин и женщин, подходящие для заработка профессии. Разве это не имело ценности и значения, не было самой основой управления? Отмечать храмы и святыни, участки земли, отданные монахам, монахиням, жрецам и жрицам, подсчитывать поголовье овец, коз и крупного рогатого скота. Все его увлечения, его великая любовь были теперь связаны с этим бесконечным, ужасным, душераздирающим путешествием.
  Наблюдает ли богиня его глазами? Если да, то интересно, что она сейчас думает о возложенной на него обязанности, о своем желании, о своих требованиях.
  Он наклонился и, кряхтя, вытащил лезвие топора из черепа тела, лежащего у его босых ног. Казалось, пустые места на картах таили в себе нечто большее, чем заманчивую тайну. Они также были убежищами. Для отверженных, обитателей окраин общества, нарушителей законов цивилизации, множества темных существ, которые никогда не смогли бы жить в упорядоченном мире. Людей, лишенных таланта, лишенных амбиций, пугливых и голодных, склонных к авантюрам и убийствам.
  Бесстрастное лицо, на которое он теперь смотрел сверху вниз - рассеченный лоб, налитые кровью глаза и вывалившийся язык - всего несколько мгновений назад было лишено каких-либо тайн. Оживленное жаждой, горящее решимостью убивать. И теперь, как он мог видеть, вся таинственность вернулась. Может, это и пугало, но смерть, несомненно, была маской. В конце концов, всем суждено однажды одеть ее, показывая живым и подпитывая их восхищение каждой деталью.
  Каждая смертная душа на этой несчастной земле - не задумываясь - брала на себя задачу картографа, торжественно взирая на безжизненную маску и всю ее ошеломляющую, приводящую в бешенство тайну. Смерть, кто ты? Холодное, неподвижное лицо, что ты скрываешь? Тусклые, припухшие глаза, куда ушла ваша живость?
  Он отошел от трупа, чувствуя себя его отражением в воде, подвижным и взволнованным, все еще обеспокоенным тем, что его отбросило.
  - Я забыл, - сказал Гилакас у него за спиной, - о твоих необычных талантах, которые так не подходят ученому.
  - Я был ребенком, воспитанным среди последователей запрещенной веры, - ответил Борну Блатт, не сводя глаз с окровавленных прядей волос, зацепившихся за его топор. - Объявлен вне закона. По крайней мере, так считалось. Необходимость защищаться была лишь одним из многих уроков. - Он шагнул вперед, наклонился и вытер клинок грязной туникой мертвеца. В нос ему ударил запах экскрементов и мочи. Он быстро выпрямился.
  Смерть без достоинства, несомненно, была самой жестокой из всех смертей. Но волновало ли это душу, когда она, рыдая, освобождалась от тела, своей темницы?
  - Говорят, что всех нас ожидает благословенное облегчение, - сказал он. - В белых туманах нас встречают те, что жили до нас, лишенные претензий, исполненные радости.
  - Награда Откровения, - пробормотал Гилакас, вытирая клинок о тряпки, прикрывавшие узкую грудь убитого им юноши. - Сын и отец теперь стоят бок о бок, взявшись за руки, погрузившись в восторг.
  Борну Блатт бросил на мужчину быстрый взгляд. Гилакас, его самозваный опекун, вероятно, бывший солдат, был пугающе набожен в своей новообретенной вере в богиню. Высокий, с длинными конечностями, чисто выбритый, не скрывавший морщинистого, изуродованного пламенем лица. Его глаза были слишком яркими, слишком проницательными, а от его фанатичного вида у Борну Блатта мурашки бежали по коже. - Значит, они стали невольными слугами богини?
  Гилакас пожал плечами и убрал меч в ножны. - Деревня, должно быть, где-то рядом. Эта дорога куда-то ведет.
  - Я нахожу это странным, - сказал Борну. - Внезапная засада, отсутствие требований. Большинство из тех, кто хотел бы ограбить прохожего, начинают с угроз.
  - Проще, я полагаю, раздеть труп. - Гилакас поднял свою суму и со стоном надел на плечи. - Инквизитор?
  Кивнув, Борну подхватил свой тючок, и они продолжили свой путь по узкой каменистой тропе.
  Изломанный склон скалы справа от них был выбелен солнцем, изрезан маленькими пещерами, перед которыми громоздились груды щебня. То тут, то там вдоль утеса виднелись более древние, темные и твердые каменные прожилки, пробивающиеся сквозь песчаник - признаки залежей олова.
  - В прошлые века, - сказал Борну Блатт, - это место оглашалось звоном кирок, эхом голосов. Скованные за лодыжки дети входили в шахты. Некоторые из них так и не вернулись. Иных вытаскивали из-под упавших камней, и безжизненно мотались покрытые пылью руки, ноги.
  - Ты рисуешь мрачную картину прогресса, инквизитор.
  Прогресс. Да, многие бы так и подумали. Добыча олова, меди, бронзы. Бесчисленное множество промышленных инструментов, и каждый слиток перед продажей заботливо очищен от пота и крови. Тише шепота, голос детей-призраков всегда витает в таких вот местах.
  В один прекрасный день жилы истощились. Снова воцарилась тишина, а выдолбленные в скале проходы погрузились в непроглядную тьму. Бригады шахтеров, истощенные работники с вялыми телами и тусклыми глазами двинулись дальше в поисках новых мест, где цивилизация могла бы продолжать развитие.
  - Я осажден историей, - сказал Борну Блатт. - Знанием. Наступит ли в моей жизни время, когда знание перестанет причинять мне боль? Когда все закономерности станут ясны и займут свои положенные места, не больше и не меньше, и вселенная распахнет свои гостеприимные объятия?
  - Так и будет, - ответил Гилакас. - Но только после твоего последнего вздоха.
  - Тогда зачем бороться?
  - Я давно перестал стремиться - к чему бы то ни было. Очень давно, инквизитор.
  - Тогда что побуждает тебя к следующему шагу, Гилакас?
  - Идиотский порыв. Это наша общая привычка.
  Как не впасть в восторг, изучая чужие умы? Удивительные и пугающие, кладези мудрости и бездны глупости; вот едва заметные намеки на откровение, проявляющимися в одном-двух словах, выражении лица или жесте, а ведь более глубокий мир внутри остается никому не видимым. А Борну Блатт был каким-то иным? О нет.
   "Мы - это все, что у нас есть. Одинокие и единые". - Я не понимаю вас, верующих, - сказал он вскоре, когда утес справа лишился пещер, последние выходы темной породы исчезли, а песчаник обнажил непрерывные наклонные слои, поднимающиеся все выше, особенно когда тропа начала спускаться. Борну подозревал, что где-то впереди они найдут небольшой источник или заводь, покрытую листьями, над которыми жужжат тучи насекомых. Или выложенный камнем пруд с мощеными дорожками, ведущими в деревню или городок. В воздухе будет пахнуть домашним скотом и навозом. Следы животных в засохшей грязи.
  - Есть много способов сдаться, - сказал Гилакас. -Ты, конечно, отвергаешь их все.
  - Богиня далека от совершенства.
  - Что делает тебя самым странным инквизитором на свете.
  - Боюсь, я больше чиновник, чем инквизитор.
  - Ты говоришь от ее имени. Она снова зовет своих детей в объятия. Это знаменательное событие.
  - Как ты можешь отрицать все подозрения, Гилакас, когда перед тобой стоит человек, утверждающий, что у него есть ответы на все вопросы? Разве ты не глядишь в свое сердце, не видишь всех своих жалких изъянов и слабостей и не понимаешь, что стоящий перед тобой дурак ничем от тебя не отличается, что бы он ни говорил?
  - Ва'Шаик - богиня, а не человек.
  - Когда-то она была человеком.
  - Сейчас уже нет.
  - Недостатки и слабости остались позади? Она бы сказала тебе обратное.
  - Я ценю ее скромность.
  И так продолжалось день за днем - их обмен мнениями был не более чем беседой, обреченной на то, чтобы никогда не найти общий язык. Борну Блатт начал воспринимать Гилакаса как божественное наказание, насмешливую загадку Ва'Шаик, загадку в человеческом обличье. Он был непостижим во всех смыслах. Не было никакой надежды избавиться от этого человека. Гилакас не был заинтересован в том, чтобы подчиняться приказам инквизитора. По-видимому, он подчинялся вышестоящему начальству.
  И все же Борну Блатт никогда раньше не видел этого человека и даже не слышал упоминания его имени. Если он и был обитателем Ханар Ары, то превратил анонимность в искусство.
  Возможно, Ва'Шаик сотворила его из куска глины, чтобы он взял на себя роль сомневающейся совести или избавителя от ужасного давления веры, превратив это в своего рода представление, пригласив Борну Блатта сформулировать тезис о природе верований, божественности и так далее. Не то чтобы ему было бы это интересно. Тема его не вдохновляла. Вероятно, Гилакас - и, соответственно, Ва'Шаик - действительно не понимали его. Когда он говорил что-то вроде "Я совсем не понимаю вас, верующих", это не означало приглашения объясниться. Напротив, это было не более чем раздражением.
   "Вы служите делу, с которым никто не согласен, по правилам, которые невозможно понять из-за противоречивых интерпретаций. Вы претендуете на единый источник света, но каждый из вас держит свою свечу, и только ее вы считаете истинной. Вы заявляете, что ваша вера безупречна, даже когда проклинаете веру вашего соседа. И все же, несмотря на все это, священная армия будет считать себя единой в своей цели и действительно будет действовать так, по крайней мере, до конца дня... но в наступающих сумерках она распадется на части.
  На самом деле, самое удивительное в том, что не каждый бог напивается и курит до бесчувствия после всего творящегося.
  Ва'Шаик, ты никогда не должна была приходить в себя. Гораздо лучше сладкое растворение плоти, внутри которой ты была заключена. Боюсь, ты остаешься ребенком, которого притащили к нам за лодыжки. Мы, смертные, - твоя судьба.
  Говорят, многие боги отходят от дел смертных.
  Я не удивлен. Уместен вопрос: почему ты задержалась?"
  За все это время, почти незаметно, левая сторона тропы превратилась в склон из разбитых кирпичей и раздробленных костей, ведущий вниз, к солончаковой равнине, простиравшейся до размытого горизонта. Не то чтобы Борну Блатту был не интересен этот пейзаж; не потому он избегал даже взглянуть в ту сторону. Скорее наоборот. Ни на одной карте этого региона не было отмечено никаких солончаков. А кости, что ж, кости принадлежали гигантам.
  Гилакас пока никак не прокомментировал увиденное.
  - Ты перестал делать пометки, инквизитор, - сказал он. - Знаком ли тебе этот маршрут?
  - Я не спешу выносить суждение, - ответил Борну Блатт.
  - Считаешь шаги?
  - Не угадал.
  В воздухе чувствовался аромат цветов, легкий привкус влажности, а затем, впереди - зелень в тени обрыва, который теперь нависал над дорогой, - и это тоже не имело смысла, поскольку утес находился на северной стороне дороги, а впереди был солнечный свет, или только что был... но Борну теперь видел солнце прямо над головой, со странно изменившимся оттенком.
  Невысокие папоротники зазывали их на лужайку. За ней виднелись обломки низкой каменной стены, а дальше стрекозы кружили среди тысяч поденок, усердно ими питаясь. Пройдя через папоротники, они остановились.
  Справа от них, на низкой стене, сидела женщина, едва различимая в густой тени. Она опустила одну руку в идеально круглый бассейн, который теперь можно было видеть. Поверхность бассейна, около тридцати шагов в поперечнике, была покрыта пылью, словно слоем патины, переливающейся всеми цветами радуги. Поденки, бешено размножавшиеся в воздухе, прямо посреди бойни, начали усеивать гладь воды умирающими телами.
  Борну Блатт поклонился. - Богиня.
  Женщина подняла на нее взгляд, светлые глаза были сонными, рассеянными. - Это вмешательство кратковременное, но необходимое.
  - В каком смысле? - спросил Борну Блатт.
  Она резко взбаламутила воду, отчего по ней пошла рябь. - Скажи своей богине, что я понятия не имею, куда делся Леомен.
  - Он так быстро тебе надоел?
  Это привлекло ее внимание, и во взгляде появилась острота. - Борну Блатт, ты выглядишь крайне неудачно.
  - Так мне говорили.
  Она покачала головой. - Ты неправильно понял. Никто не понимает, какой урок ты им преподносишь. Мы живем на поверхности... большую часть времени.
  - Мы?
  - Прости за великодушие. Я, конечно, говорила о смертных.
  Он кивнул, услышав тяжелое дыхание Гилакаса в шаге позади себя. - Конечно.
  - Вы знаете, что нам нельзя доверять.
  - Вам? - повторил он.
  Она улыбнулась. - Богам.
  Борну Блатт вздохнул. - Ты думаешь, богиня, что мой... скептицизм приносит мне покой?
  - Нет, я думаю, что нет. Скорее, это дар свободы.
   - И снова скажу, он не приносит покоя.
  - Человек, стоящий за тобой - агент Малазанской империи. Он уже убил бы тебя, но ты его очаровал. Он удивляется, что богиня выбрала неверующего для исполнения своих повелений.
  - Я тоже задавался этим вопросом, богиня. Возможно, Гилакас найдет ответ раньше, чем я. Остается только надеяться, что любопытство не позволит ему сдвинуться с мертвой точки.
  Королева Снов склонила голову набок. - Ты бы понравился Леомену, Борну Блатт.
  - О боги, его неправильно поняли, да?
  - Ты даже представить себе не можешь, - ответила она.
  - А его жертва в И'Гатане?
  - Это не было жертвоприношением, Борну Блатт, - сказала богиня. - Это было убийством.
  - Почему? Почему он это сделал?
  Помедлив мгновение, она пожала плечами. - Тебе придется спросить об этом его самого. Но вспомни лагерь Ша'ик в сердце Рараку. "Змеиное гнездо", его собственные слова, между прочим. Тебе не приходило в голову, что Леомена просто тошнит от фанатиков?
  - Я признаю, - сказал Борну Блатт, - что Гилакас убедил меня в своем фанатизме.
  - Агенты "Когтя" действительно талантливы. Но его фанатизм - не иллюзия. Увы, не на служении Ва'Шаик.
  - Она обратилась к тебе?
  - Здесь и сейчас, через тебя.
  - Она слышит, как мы разговариваем?
  - Ты думаешь, я бы допустила? Нет, но когда ты вернешься на Семиградье, она узнает о том, что произошло между нами.
  - Значит, ты прервала мое путешествие, чтобы просто сказать, что не знаешь, куда делся Леомен?
  - Избавляю тебя от дальнейших поисков в моем направлении.
  Он некоторое время изучал ее. - Вера в тебя исчезает из этого мира, - сказал он.
  Она кивнула, взгляд снова вернулся к бассейну; погруженная в воду рука исказилась, вытянулась ниже запястья. - Мы покидаем разум смертных. Поколения богов и богинь, одни покинуты, другие перетолкованы, разбавлены. Мы остаемся выцветшими письменами на выветренном камне. Наши символы украшают глиняные черепки. Они выгравированы на ржавых лезвиях. Странные подвески на могилах, статуи... - Внезапно она вынула руку из воды и встряхнула ею, разбрасывая капли, заставив стрекоз жадно броситься вниз. - Но это не наша история, а ваша. Неустойчивость преданности смертных существ - не ошибись, не в ней причина ослабления богов и богинь. Больше думай о своем безразличии как даре свободы - нам.
  Борну Блатт нахмурился, ему в голову пришла мысль. -Тогда я задаюсь вопросом, Богиня, является ли время поклонения твоим наказанием?
  - Это цена, которую мы платим за то, чтобы однажды быть забытыми? Освобожденными? - Казалось, эта идея позабавила ее, по крайней мере, на мгновение. - Я бы подумала, что наш уход из мира смертных - и из ваших смертных разумов - для большинства станет уходом на покой. Мы слишком устали.
  - И ты устала, Королева Снов?
  - Возможно. - Она помолчала, а затем добавила: - Даже в моем храме ведутся споры о значении моего титула. Под словом "сны" подразумевается отсылка к сновидениям? Мои способы посещать спящих, передавая глубокие смыслы, символы и метафоры? Следовательно, задача жриц - давать толкования снов, изучать природу человека, составлять карту разума? - Она подняла блестящую от воды руку. - Или под снами подразумеваются грезы, амбиции и желания, которые во многом определяют человеческую жизнь? Моя главная задача - воплощать мечты смертных в реальность?
  Борну Блатт пожал плечами. - Почему бы не делать и то, и другое?
  Она улыбнулась. - Действительно, почему бы не делать и то, и другое?
  - Тем не менее, споры продолжаются?
  - Фактически, пролита кровь.
  Он покачал головой. - Безумие. Но тогда, если к убийствам ведут не эзотерические споры о твоем аспекте - то какие-то другие, не менее банальные разногласия, не имеющие ничего общего с тобой или любым другим бессмертным.
  Вздохнув, она спросила: - Может, мне убить его для тебя?
  - Кого?
  - Гилакаса. Должна ли я смыть его судьбу со своих рук, окрасить в алый цвет эту сладкую воду? Твоя богиня может счесть это милостью. Кроме того, если я отошлю вас обоих, зная, что за твоей спиной стоит убийца, не удивится ли она, что я ничего не предприняла по этому поводу? Не обидится ли она на самом деле? Не вызову ли я ее раздражение?
  Борну Блатт резко повернулся и посмотрел на Гилакаса. Почти сразу стало ясно, что мужчина потерял всякую способность двигаться. Он стоял, дрожа, с широко раскрытыми глазами, полными ярости.
  Снова повернувшись к Королеве Снов, Борну сказал: - Я бы предпочел, чтобы ты не причиняла ему вреда.
  - Теперь он попытается убить тебя при первой же возможности.
  - Сомневаюсь.
  Это поразило ее. - Ты что, глупец?
  - Ты назвала его агентом Малазанской империи.
  - Да, это так. Фактически, он убийца из числа Когтей.
  - Но еще и шпион, да? Ты говорила мне ранее, что до сих пор его останавливало любопытство ко мне. Как думаешь, это любопытство личное или профессиональное? Не было бы полезной информацией узнать, что Ва'Шаик собирается делать со своим синодом? Какое направление она ищет для своих последователей, для храмов и жрецов своей веры? В конце концов, - продолжил Борну Блатт, - то, к чему стремится богиня, может привести к тому самому решению, которого желает Малазанская империя. А именно, к миру.
  Это явно удивило Королеву Снов. - Это твои мысли или ее? Если ее, то передай от меня: она глупа. Более того, если бы она обратилась с таким посланием к своей пастве, они, вероятно, отвергли бы ее в гневе и разошлись в яростном, кровожадном негодовании, чтобы найти других божеств, которых они могли бы склонить к своим убийственным порывам! - Она наклонилась вперед. - А если от тебя, то что ж, я приглашаю человека, стоящего сзади, делать все, что ему заблагорассудится. Потому что, дорогой Борну Блатт, ты слишком невинен, чтобы жить - ни в моем мире, ни в своем!
  Борну Блатт услышал, как Гилакас ахнул, и, обернувшись, увидел, как тот, спотыкаясь, шагнул вперед, широко раскинув руки, чтобы восстановить равновесие.
  Когда Гилакас поднял глаза, его лицо потемнело от ярости, но он смотрел на Королеву Снов, а не на Борну. - Ты, корова! Конечно, империя хочет знать, что задумала Ва'Шаик! Конечно, я сдержался и буду продолжать это делать. На самом деле, в Борну Блатте нет ничего такого, что заслужило бы смертельный поцелуй моего ножа! Этот человек действительно невинен! И все же она выбрала его! Зачем, если не в надежде, что такой убийца, как я, быстро выяснит, что за послание она хочет передать императору? - Выпрямившись, он сделал пренебрежительный жест. - Уходи и будь забыта, Королева Снов. По тебе не будут скучать.
  - Если я убью тебя сейчас, - холодно произнесла богиня, - это не принесет пользы никому, кроме меня самой.
  - Следующий Коготь, который найдет Борну Блатта, может не проявить моей чувствительности, - парировал Гилакас. - В таком случае, ты действительно заслужишь гнев Ва'Шаик. Но давай, делай, что хочешь. - Он скрестил руки на груди и стал ждать.
  После долгой паузы Королева отвела взгляд, махнула рукой и медленно исчезла. С ее уходом низкая каменная стена, окружавшая пруд, превратилась в заросшие обломки, а берег слева в грязную трясину, усеянную отпечатками копыт, залитую мочой и навозом. Нависающий утес был закопчен снизу, как раз над выступающим уступом, где виднелась кирпичная печь в форме улья, обвалившаяся с одной стороны. За ручьем тропинка спускалась примерно на сотню шагов к скоплению домов по обе стороны единственной широкой улицы. В дальнем конце этой деревушки на высоком холме стоял храм. Напротив него была гостиница для паломников, кажется, с таверной.
  Борну Блатт заметил, что храм был построен задолго до появления Ва'Шаик и, возможно, даже самой Ша'ик. И это не был храм, недавно посвященный какой-либо новой вере. Он продолжал изучать его с растущим удивлением.
  Гилакас тихо ругался на каком-то иноземном языке, проверяя свое снаряжение, в том числе спрятанное на теле оружие. Затем он поднял глаза и улыбнулся Борну Блатту, но ничего не добавил к этой улыбке.
  Инквизитор снова обратил свое внимание на далекий храм. - Что ты об этом думаешь, Коготь?
  - Пожалуйста, Гилакас подойдет. Ох, ты об... этом.
  Буркнув что-то в знак согласия, Борну кивнул. - Да. Об этом.
  - Ты знаешь, - и я говорю это, зная, что ты не обидишься, Борну Блатт, - я всегда считал Ша'ик, а теперь и Ва'Шаик второстепенными игроками в мире... ну, в мире Откровения. - Он указал подбородком на приземистый храм. - Здесь, конечно, у нас есть нечто настоящее и, признаюсь, при одном взгляде на него меня пробирает дрожь.
  - А теперь мы нанесем туда визит, - сказал Борну.
  - Обязательно?
  - Ты утратил тягу к приключениям, Гилакас?
  - Это место выглядит заброшенным.
  - Чего не скажешь о той гостинице, если судить по лошадям, что за ней стоят. Сначала мы пойдем туда.
  Они спустились в деревню. Жилые дома были в плачевном состоянии, некоторые явно пустовали. Поблизости оказалось несколько местных жителей, которые с удивлением косились на двух спускавшихся с весенней тропы незнакомцев. Один из них, высокий мужчина с сутулыми плечами и длинным узким лицом, подошел ближе.
  - Они послали вас вниз? - спросил он.
  - И кто бы это мог быть, добрый господин? - спросил Борну.
  - Крэлас и его сын Улпан. - Он кивнул в сторону тропы, ведущей к роднику. - Где-то там прячется бандит, и они отправились на его поиски. Мы прогнали его, понимаете ли, из-за... - он кивнул в сторону гостиницы, - паломников. Хотя теперь они говорят, что он нужен им живым.
  - Мы никого не видели, - сказал Гилакас.
  - Вот это странно, - обеспокоенно произнес мужчина.
  Затем Гилакас повернулся к Борну. - Инквизитор, я чувствую необходимость исследовать тропу, по которой мы только что прошли. Вы позволите мне ненадолго отлучиться? Если повезет, я вернусь до рассвета.
  Борну Блатт изучал Когтя, гадая, что тот задумал. Потрясение и печаль заставляли его молчать. Отец и сын каким-то образом приняли их за бандитов. Никак иначе. Неудачная засада, и теперь оба мертвы. Несмотря на это, ситуация казалась запутанной - что-то еще было не так.
  Гилакас отправился в путь. Повернувшись к местному жителю, Борну Блатт спросил: - В гостинице есть место?
  - Назвал вас инквизитором, - сказал мужчина, прищурившись. - Вы ошиблись храмом, друг мой.
  - Наши религии не так уж враждебны. Я засвидетельствую свое почтение.
  - Паломники могут оказаться менее любезными.
  Борну Блатт пожал плечами. Он прошел мимо мужчины, как бы не заметив враждебность взгляда, но чувствовал этот тяжелый взгляд на своей спине, когда проходил мимо оставшихся домов. Гостиница была построена из самана и посеревшего дерева, низ каменный; остроконечная крыша покрыта глиняной черепицей, окна закрыты ставнями, защищающими от солнечного света и жары. За зданием виднелись загон и конюшни, много лошадей.
  Когда он был уже в десяти шагах от входа в таверну, из нее вышли двое - женщина и мужчина.
  Борну Блатт остановился. Посмотрел налево, изучая фасад храма. Его страх усилился, когда он взглянул на вертикальные строки текста, вырезанные на камне, обрамлявшем центральный фриз. Многие иероглифы стерлись и стали неразборчивыми. На фризе имелись рельефные изображения - ряд людей в рясах, их лица скрывались под капюшонами. Тут и там виднелись остатки черной краски, которая когда-то украшала одежды. Перед зловещим рядом стоял на коленях обнаженный мужчина, скорчившись, голова обращена на запад. Пятна краски, оставшиеся на этой как бы молящей о пощаде фигуре, были пыльно-зеленого цвета, и Борну разглядел бивень, торчащий из уголка рта мужчины.
  Он повернулся к двум паломникам. - Это... почти невозможно.
  - Это место не для вас, - сказала женщина. Ее черная мантия висела свободно, распахнутая спереди, открывая вид на кольчугу, длинный нож у левого бедра оттягивал пояс с оружием. Ее лицо было бледным, словно вымазанным мелом, отчего темные глаза казались еще темнее. Короткие черные волосы, подстриженные наподобие шлема, образовали скрывавшую брови челку. Она была ни молода, ни стара, а где-то посередине, хотя Борну никогда не был хорошим судьей в таких вопросах.
  Мужчина рядом с ней, также одетый в черное, опирался на богато украшенный посох, который он сжимал обеими руками, и многие пальцы на этих руках были укорочены. Его лицо было круглым, странно гладким и по-детски невинным, совершенно безволосым. Мясистые губы растянулись в улыбке, которая не меняла выражения маленьких голубых глаз. Прямые волосы мышиного цвета были подстрижены так же, в подобие шлема, хотя и гораздо менее умело.
  Борну Блатт покачал головой. - Это нелепо. Культ Безымянных вымер много веков назад. Вы играете в него, ничего не понимая. - Он указал на храм. - Вы хотя бы знаете, кто этот Джаг, стоящий на четвереньках?
  - Икарас, - сказала женщина, оскалив зубы, ее лицо исказилось презрением. - Мы понимаем гораздо больше, чем тебе хочется думать.
  Выпрямившись, Борну Блатт сказал: - Очень хорошо, давайте бросим вызов нашим общим знаниям в таких вопросах, не так ли? И для такой задачи улица - лучшее место? - Он кивнул в сторону таверны. - Пригласите меня войти, если осмелитесь.
  Мужчина заговорил писклявым голосом: - Мы уже освятили...
  - Уверяю вас, я не собираюсь входить в святое святых. Возможно, вы даже не подозреваете об этом, но магия, которую вы там пробудили, принадлежит не людям.
  - Джаг...
  Борну снова прервал собеседника. - Нет, и не джагутская. Разве вы не видите камни фундамента? Они на тысячи лет старше сооружения, возведенного на его вершине, а самому этому сооружению две или три тысячи лет. - Он указал на фриз. - Безымянные переделали гораздо более древнюю сцену и, в свою очередь, сами были уничтожены. А теперь вы решили воскресить их, здесь? - Он покачал головой.
  Улыбка мужчины стала натянутой. Наконец он сказал: - Мы ждали подходящего жертвоприношения, чтобы завершить освящение алтаря. Ты подойдешь.
  - А, это тот "бандит", на которого вы приказали охотиться местным жителям? Он был с вами? Но потом сумел сбежать. Сказать местным, что ваша предполагаемая жертва - бандит, было ужасной ошибкой. Они планировали просто прикончить несчастного. Кроме того, кровавые жертвоприношения - это мерзость.
  Улыбка мужчины полностью исчезла, а рука женщины легла на рукоять длинного ножа.
  - В любом случае, это тоже было бы ошибкой, - сказал Борну. - Невольная жертва в данном случае - очень плохая идея. - Он вздохнул. - Я хочу пить и голоден. Я повторю свой вызов во второй раз. Пригласите меня войти, если у вас хватит смелости.
  - Чтобы бросить вызов нашей вере? - рявкнул мужчина, повысив голос.
  - Нет, - ответил Борну. - Чтобы развенчать ее.
  Женщина спросила: - Откуда ты?
  - Ханар Ара. Я инквизитор по воле Ва'Шаик и на службе у нее.
  Сплюнув на землю, мужчина спросил: - А кто присвоил тебе этот титул?
  - Она присвоила.
  - Кулат...
  - Кулат мертв. Богиня вернулась.
  - Груда задыхающегося жира...
  - Больше нет.
  - Она видит твоими глазами? - спросила женщина.
  Борну пожал плечами.
  Через мгновение женщина убрала руку с оружия. - Тогда проходите. Услуги внутри не особо изысканные, но нам подходит.
  Ее спутник повернулся к ней. - Зачем верить всему, что он говорит? Убей его сейчас, Грация.
  Она посмотрела на мужчину, стоявшего рядом с ней. - Мы оставляем его Мелоку, чтобы он запутался в собственной лжи. Я, например, с нетерпением жду битвы умов. Скажи мне, Штальт, лживая душа когда-нибудь смогла победить Мелока?
  Улыбка медленно вернулась на лицо мужчины. - Нет, никогда. Большинство людей от одного потрясения признаются в грехах. Я с удовольствием посмотрю на это.
  Отступив на шаг, Штальт поклонился и сделал приглашающий жест своим слугам.
  Проходя мимо, Борну остановился и сказал: - Заклинание, которое ты вырезал на посохе, содержит множество ошибок, что делает его бессмысленным и бессильным.
  Борну Блатту было приятно видеть, как улыбка исчезает во второй раз.
  Войдя в таверну, Борну помедлил, пока его глаза не привыкли к полумраку. Женщина, Грация, встала прямо за его спиной и тихо спросила: - Куда ты отправил своего друга?
  - Я никуда его не посылал, - ответил Борну.
  - Вернется ли он?
  - Я не знаю. А должен?
  Она обошла его, сопровождаемая Штальтом, чье моложавое лицо было полно злобы, хотя глаза блестели, словно в предвкушении. - Подойди и предстань перед Мелоком, инквизитор.
  В таверне находились еще шесть человек в черных одеждах, за стойкой виднелись две темные фигуры, которые, по мнению Борну, были мужем и женой, владельцами заведения; и то, как они прятались в тени под провисшими полками, свидетельствовало о крайнем страхе.
  Только один из шестерых привлек внимание Борну, это был коренастый мужчина, сидевший на стуле прямо напротив двери, спиной к стене. Справа от него стоял маленький круглый столик, на котором были глиняный кувшин с вином и кубок, еще покрытый каплями. Что-то блестело в центре широкого лба мужчины, и когда Борну приблизился, он с удивлением понял, что это был третий глаз - не имитация или драгоценный камень в оправе, а настоящий, явно функционирующий глаз - он моргал в унисон двум другим.
  - Зачем приглашать его сюда? - прохрипел мужчина, несомненно Мелок. - Никаких надежд. Он ничему не верит.
  - И все же, - пропищал Штальт, - называет себя инквизитором Ва'Шаик!
  Борну оторвался от жутковатого взгляда трех глаз и обратился к паре за стойкой бара. - Эль, если у вас есть, и что-нибудь из еды, пожалуйста. - Затем он осмотрелся, нашел столик, который можно было пододвинуть поближе, и стул. Поставив тюк на пол, он перетащил стул по другую сторону стола, лицом к Мелоку, и сел.
  - Ты считаешь себя равным мне? - спросил Мелок, издав хриплый смешок, от которого задрожала верхняя часть его тела. - Я пригласил тебя сесть? Как ты истолковал мое поведение, как предположил подобное?
  - Увы, - сказал Борну, - я не обращал внимания на ваше поведение, и мне нечего было... ну, интерпретировать. Вы Мелок, да?
  Медленный кивок. - Я Святой Дестриант Безымянных, освящающий храмы и капища, отец возрожденной веры.
  - Вы погрузились в странную магию, - сказал Борну, - с помощью своего третьего глаза. Я пытаюсь вспомнить, читал ли я когда-нибудь о чем-то подобном. Ну, конечно, этого нет в сохранившихся текстах, приписываемых Безымянным или им посвященных. Пилашин? Секта Сборщиков Урожая? Путешественники караванных путей, занимающиеся гаданием. Говорят, что они повсюду таскают с собой своего духа-бога. - Он покачал головой. Но ни один дух-бог не следует за вами, Мелок, ни в цепях, ни как-либо еще. Или, скорее, не такой, о каком вы думаете.
  Ответом на его слова было молчание, но все три глаза стали какими-то безжизненными. Сквозь внезапно застывшую сцену женщина подкралась к столу из-за стойки, чтобы поставить перед Борну кружку и тарелку с вареными овощами. Он улыбнулся в знак благодарности, но она уже отвернулась, казалось, став меньше ростом.
  - Ну ладно, - продолжил Борну со слабым вздохом. - Пилашин, я думаю. Требуется жертва или кто-то, кто готов пожертвовать живым глазом, вот почему тот, что у вас на лбу, отличается от обычных. Возможно, это от ребенка? Или женский - он, безусловно, красивее двух других. Вскоре, конечно, выяснилось, что третий настоящий глаз не обладает никакими свойствами внутреннего третьего глаза. Но это вызывало сильную головную боль, и требовались сильнодействующие обезболивающие, которые обычно смешивались с вином. - Достав деревянную ложку из сумки, стоявшей у ног, он принялся есть.
  - Головная боль - цена, которую я плачу, - сказал Мелок, облизывая губы, - за дары, которые получаю. От твоего высокомерия у меня перехватывает дыхание, твоя самонадеянность приводит в бешенство, и я не думаю, что ты выйдешь из этой комнаты живым.
  - Что ж, обращение к насилию означает, что вызов, о котором говорила Грация, уже выигран мной. Меня пригласили посоревноваться с вами в остроумии, Мелок. Вы должны защитить свою веру, а я - расчленить ее и разоблачить как выдуманную чушь. Видите ли, я специалист по старым и новым религиям. Во многих отношениях я посвятил всю жизнь ученым занятиям. Но, пожалуйста, попытайтесь убедить меня, что вы действительно сторонник Безымянных. Остальные ваши утверждения я не ставлю под сомнение. Вы действительно освящаете храмы и святыни, а что касается того, что вы являетесь отцом возрожденной веры, что ж, да, я полагаю, так оно и есть. Только не веры Безымянных. А храм на другой стороне улицы? Безымянные, которые его занимали, были захватчиками чужого и, вероятно, заплатили за это своими жизнями. Тем не менее, - добавил он, - они будут рады вашей крови.
  Остальные паломники в черных одеждах медленно покинули свои места. Обнажили оружие. Грация, единственная среди них, ничего подобного не сделала, но жестом велела всем отойти. - Богиня видит через него, - сказала она. - Она свидетель всего, что здесь происходит. То, что мы здесь делаем, может привести к войне, а мы к этому не готовы, даже близко не готовы. Мелок! Ты знаешь, что я прав!
  -Я сомневаюсь, что он что-то знает, - сказал Борну Блатт. - Этот настоящий глаз, скорее всего, уничтожил железу, которая находится за ним, железу, совершенно необходимую для духовного пробуждения. Мелок - шарлатан. И, как хороший мошенник, он понимает природу человека и использует ее для достижения эффекта. Он действительно распознает лжецов - учился у зеркала различать их гримасы - и этот талант всегда служил ему хорошую службу. Кстати, пилашин практически исчезли. Малазанская империя не одобряет, когда смертные заковывают в цепи и мучают духов земли.
  Женщина вернулась с ломтем хлеба, и Борну воспользовался им, собирая подливку с тарелки. - Храм напротив, - сказал он, старательно промокая растекшийся жир, - принадлежит Дессимбелакису в его ипостаси Дераготов. Продолжайте освящать храмы и усыпальницы, Мелок, и вы вполне можете воскресить ублюдка. Конечно, я в этом сомневаюсь. Его время прошло. Безымянные, которые пытались завладеть храмом, продержались недолго. Кроме того, у них были свои проблемы. Они не смогли удержать то, что создали. И однажды их творение обернулось против них.
  Он помолчал, а затем откинулся на спинку стула, потянулся за кружкой и посмотрел на стоящих перед ним паломников. - Ва'Шаик, богиня Откровения, конечно же, склонит голову в смиренном поклоне перед Владыкой Уничтожения. Лучше бы вам сделать то же самое. Увы, вам не стоит и мечтать о том, чтобы обуздать Владыку. - Он взглянул на Грацию. - Икарас, кстати, имя искаженное, - и снова повернулся к остальным. - Но я уверяю вас всех, ни у одного смертного или бога нет никакой возможности контролировать Джага по имени Икарий.
  
  Мальчик напился из негодного источника и теперь лежал на боку в грязи, корчась в судорогах. Он наблюдал за этим издалека, словно парил над своим собственным хрупким, маленьким телом. Это было то место, куда он спрятался. Здесь было тихо, прохладно и спокойно, и это явно было место, которое никто другой не мог увидеть.
  Кажется, миновали месяцы, а он ни разу не покидал этого убежища, притом наблюдая за собой - как ходит, бегает, ест, спит и за всем остальным, что делает человеческое тело. Он мог наблюдать за окружающими его людьми, за рукой, крепко сжимающей его плечо, волочившей его по грязному переулку. Люди собирались вокруг него и разговаривали друг с другом. Он вслушивался в их слова и понимал их. Он наблюдал за тем, что выдавали их лица, и понимал мысли. Не было необходимости говорить. То, что они хотели с ним сделать, не было секретом. Конечно, вариаций было много, и это вызывало у него любопытство.
  Тело, корчащееся в забрызганной мочой грязи, было местом, в котором он когда-то жил, во времена, предшествовавшие убежищу, - плавучему, невидимому убежищу. В этом теле были воспоминания, разбитые, разбросанные. Шло время, и все больше осколков памяти ускользало от него, оказываясь вне пределов его досягаемости, растворяясь в ничто. Он не скучал по ним, никогда не тосковал о том, что потерял. Оставшиеся осколки были в основном неприятными.
  За исключением одного воспоминания. Высокий мужчина, возможно, его отец, насколько он понимал понятие "отец". Он помнил, как вышел из него, как нечто выплюнутое. И поэтому он знал, что какая-то часть его остается его отцом. Если и существовали другие части тела, что-то связанное с тем, что называется "матерью", то они исчезли. Но, по правде говоря, он не думал, что у него когда-либо была мать. Отец создал его из собственного тела.
  Как он его потерял? Он не знал. В какой-то момент большая мозолистая рука отца обхватила его маленькую мягкую ладонь, и все казалось возможным. Потом он остался один, и все... последующее стало неизбежным.
  Мир был странным, ведь он никогда не был ему рад. Как мог существовать мир, который не приветствует тех, кто пришел в него жить? И почему все люди в этом мире сражались друг с другом за то, чем они никогда не могли обладать? Мир просто был. Никто не мог им владеть. Никто не мог им управлять. Это было не то место, где следовало подчиняться чьей-либо воле. Вместо этого он сопротивлялся, а затем сломался. Было ошибкой считать, что сопротивление равносильно сдаче. Разве это не очевидно для всех?
  Трехглазый человек хотел перерезать горло телу, в котором он иногда жил. Над алтарем, и пока его кровь вытекала бы, заполняя ручейки в камне, трехглазый человек произносил бы священные слова от имени Безымянных, наполняя силой место убийства.
  Это было глупо. Убийство наполняет силой любое место. Но в основном эта сила становится смесью меньших сил, потому что смерть сбивает с толку умирающего. Кроме того, Безымянные исчезли. Он не знал, откуда ему это известно. Он подумал, что это может быть фактом, которого придерживался его отец, а его отец, как он подозревал, был очень близок с Безымянными.
  Люди называли его Немым, так что, должно быть, это его имя. Если у его отца и было для него другое имя, он его забыл. В конце концов, воспоминаниям нельзя доверять - и, без сомнения, эта мысль исходила от его отца.
  Итак, все его прошлое рассеялось и кануло в реку забвения, и всё оно не имело особого значения. Мгновение, "сейчас" - было единственным, что-то означающим, потому что оно было наполнено, оно заполняло все его чувства, пока, казалось, он не взорвется.
  Чьи-то руки тащили его по переулкам.
  Веревка была обмотана вокруг его шеи, узел туго затянут.
  На дневной свет, за пределы дневного света, в ночь, за пределы ночи. Ветры с севера, ветры с юга, запада и даже востока (откуда приходили штормы).
  Еда, питье. У тела были потребности.
  Теперь оно было отравлено. Было много боли.
  Все дело было в мгновениях:
  Прямо сейчас он ускользнул с веревки, и над ним показалось женское лицо.
  Прямо сейчас он убежал в ночь.
  Прямо сейчас они гнались за ним верхом на лошадях.
  Прямо сейчас он скользил среди скал, где лошади не могли пройти.
  Прямо сейчас отец и сын искали его, а он спрятался от них.
  Прямо сейчас он нашел их обоих мертвыми и не знал, как и почему.
  Прямо сейчас он умирал у грязного пруда.
  - Ах, парень, это была ошибка.
  Нависнув над странным человеком, склонившимся над телом, Немой кивнул в знак согласия с его словами, но его тело не сделало того же. Слишком занято всей этой болью.
  - Не очень-то ты похож на бандита, не так ли? Почему мальчик и его отец устроили засаду? Чего им было бояться? Ты умираешь с голоду. У тебя даже ножа для нарезки овощей при себе нет. Просто чертов поводок - боги, эти люди гребаные дикари. Прости за выражение. Но, с другой стороны, брошенные дети не редкость в Семи Городах. Соберите достаточное количество людей где угодно, и некоторые из них будут считаться расходным материалом. Слабые, бедные, маленькие. Настоящее чудо заключается в том, как мы позволяем этому происходить и продолжаем происходить дальше.
  Продолжая говорить в "сейчас", он осторожно поднял стонущее, извивающееся тело из грязи, перенес его на поросший травой участок, затем - увидев, что все это место кишит муравьями - подошел к остатку каменной стены с плоской вершиной, где опустил тело.
  Затем он перевернул Немого на бок и засунул палец в горло.
  Из горла хлынула желтая жидкость с пеной. Он закашлялся, сплюнул, а затем боль начала медленно отпускать тугие тиски, сжимавшие его живот, и его тело начало разгибаться.
  Мужчина смешивал в маленькой глиняной чашке пасту из какого-то порошка и воды из фляжки. Закончив, он приподнял голову тела, заставил его открыть рот и влил густую жидкость внутрь. Тело сглотнуло, закашлялось, а затем расслабилось.
  - Теперь ты можешь открыть глаза, - сказал он. - Я знаю, что ты там.
  Но его там не было. Это была распространенная ошибка, которую совершали окружающие его люди.
  Он видел, как незнакомец легонько шлепнул Немого по лицу, но безрезультатно. Через некоторое время, в которое он смог следить за всеми признаками нерешительности незнакомца, тот взял Немого на руки и отправился обратно по тропе.
  В это "сейчас" он с ужасом осознал, что больше не одинок в своем убежище. И такого никогда раньше не случалось. Никогда!
  Женский вздох, а затем: - Я ненадолго. Тем не менее, оно красивое и очень продуманное по устройству - это действительно твое собственное творение? Или подарок того, кто тебя создал? Не важно, теперь это все твое.
  Она была с ним, такая же невидимая, как и Немой, в его месте.
  - Воспоминания действительно являются проклятием, особенно для такого, как ты. И все же, знаешь ли ты, что происходит, когда ты отворачиваешься от своего тела? Когда ты перестаешь уделять ему внимание? Как быстро преследуемый становится охотником - если бы ты не остановился напиться, они в испуге завели бы тебя в деревню, и если бы ты пошел за ними, то все, кто там был, были бы уже мертвы. Включая этих глупых паломников.
  Он знал, что его тело что-то делает, когда он отвлекается и блуждает в мыслях. Он мог обнаружить, что тело путешествовало далеко, что оно было среди других людей. Что времена года проходили, и оно становилось то худее, то толще, понемногу росло, его волосы коротко стригли или оставляли длинными. Иногда он возвращался и обнаруживал, что забрызган кровью, причем не своей собственной.
  Но "сейчас" было самым легким местом для жизни. Имеет ли вообще значение, что ситуация изменилась?
  - Я начинаю подозревать, - произнес женский голос, - что с тобой произошел несчастный случай. Есть... прецедент. Но послушай, дитя, возвращайся в свое тело - оно восстановится. Я бы предпочла, чтобы ты не причинял вреда тем, среди кого окажешься.
  Немой подумал об этом. Он подумал обо всем этом. Затем, взмахом невидимой руки, он отшвырнул женщину прочь. Ее испуганный крик быстро затих, и Немой снова остался один. И никто, никто никогда больше не проникнет в его убежище. Никогда!
  Он вернулся в свое маленькое тельце, чтобы оно больше не казалось маленьким, чтобы оно стало целым миром.
  Были сумерки, воздух был прохладным, а руки мужчины сильными.
  Немой решил поспать.
  И ему ничего не снилось.
  
  Без сомнения, зная, что не стоит дожидаться неминуемого побивания камнями или чего похуже, Мелок сбежал ночью, прихватив запасную лошадь и все деньги, предназначенные для содержания возрожденного культа Безымянных. Покинутые лидером, пилигримы быстро осознали сложности своего положения.
  Трое отправились в путь на рассвете по горячим следам Мелока, с намерением совершить убийство. Остальные разбрелись поодиночке или парами, пока в таверне не остались только Грация и Штальт. Они сидели за столиком у двери и вполголоса спорили, время от времени бросая взгляды на Борну Блатта, который восседал у задней лестницы и поглощал плотный завтрак - все те же вареные овощи, черствый сыр и хлеб, но на этот раз всего побольше.
  Владельцы, Саэгис и ее муж Налри, были убеждены, что Борну ответственен за уход паломников и - хотя это означало потенциальную потерю дохода - перспектива возрождения храма на другой стороне улицы, до краев наполненного кипящей кровью человеческих жертвоприношений, заглушала всякие сожаления. О нет, он уже приобретал облик героя и спасителя, не меньше. Когда он заверил, что новых паломников не предвидится, даже мимолетное разочарование исчезло. Он подробно объяснил происхождение проклятого храма. К концу рассказа Саэгис была полна решимости увидеть, как старый храм будет разрушен, камень за камнем, и каждый камень превратится в щебень. Огонь в ее глазах заставил Борну поверить, что она справится, даже если ей придется сделать это самой.
  И все же ему было неловко брать на себя ответственность за разгром культа. Действительно, Мелок и ему подобные - самозванцы и мошенники - часто процветали в уютном, скользком царстве религии, где не было отбоя от легковерных, отчаявшихся последователей, готовых подчиниться любой прихоти вождя. Конечно, такие вожди обычно были безумцами или, по крайней мере, извращенцами, скрывавшимися под маской благочестия, и разоблачение было неизбежно. Но быть легковерным - это не то же самое, что быть дураком. Все гораздо сложнее.
  Тем не менее, Мелок и ему подобные всегда знали, когда приходило время убегать.
  Борну просто ускорил события. Пару слов здесь, пару слов там. Особого мастерства не требовалось.
  И все же, место для сожалений оставалось. Достойные сожаления убийства по пути. Отец. Сын. Отсутствие понимания так часто становится причиной несчастий. Молчание и непонимание - краеугольные камни истории, если исходить из того, что история - это не что иное, как катастрофа, нагроможденная на катастрофу, и сияющая истина о человеческой жизнестойкости пронизывает ее, каждое ее мгновение. По мнению писца, такова была суть борьбы за существование - распутья, борьба каждой отдельной души против вселенной, которую нам едва ли понятна.
  Разве боги не обязаны протянуть людям руку помощи?
  Вполне возможно, что таково было желание Ва'Шаик. Борну считал это желание благородным. Без этого убеждения его бы здесь не было. И все же, не появись он здесь по ее воле, отец и сын все еще были бы живы.
  Отодвинув глиняную тарелку, он, кряхтя, поднялся на ноги, одновременно подхватывая свой тюк. Мимоходом кивнул двум оставшимся паломникам, а затем вышел на солнечный свет, где и остановился.
  Как раз в этот момент из храма напротив вышел Гилакас, а с ним был мальчик лет девяти-десяти, с заспанными глазами, перепачканный засохшей грязью.
  Борну Блатт направился к ним. - Гилакас, это было... рискованно.
  Коготь пожал плечами. - Да, местность населена призраками. Однако проделки призраков и духов, инквизитор, не оставляли нам оснований их опасаться.
  - Почему так?
  - Они танцевали всю ночь.
  - Я не думал, что ты доставишь им удовольствие, Гилакас.
  - Отнюдь не я, - сказал он.
  Борну заметил, как взгляд Когтя скользнул мимо него, и, обернувшись, увидел, что Грация и Штальт вышли, но замерли, словно чего-то ожидая. - Ваше паломничество подошло к концу, - сказал он им. - Куда вы теперь пойдете?
  Грация склонила голову набок. - С тобой, конечно.
  - Но зачем?
  Казалось, у нее не было готового ответа. Борну посмотрел на Штальта, который пожал плечами и сказал: - Куда она, туда и я.
  - У меня нет цели, или, скорее, у меня много целей, - ответил Борну. - Кроме того, уместно ли мне принимать ваше весьма сомнительное служение? - Помолчав, он добавил: - Ну, честно говоря, сомневаюсь, что Ва'Шаик стала бы беспокоиться.
  Однако Грация теперь хмурилась. - Я не поклоняюсь вашей богине, инквизитор.
  - Тогда зачем вы сопровождаете меня?
  Ее взгляд метнулся к Гилакасу. - Я подумала, что тебе, возможно, понадобится телохранитель. Но, похоже, это не так. Тем не менее, какое-то время нам всем придется идти по одному пути. Вы пришли с востока, а единственная дорога отсюда ведет на запад. Так что...
  - У нас есть запасные лошади и вьючные мулы, - добавил Штальт, опираясь на посох и стараясь не наступать на левую ногу. - Мелок знал, что не сможет их украсть, не разбудив всех. Мулы громко жалуются, когда их беспокоят посреди ночи. - На его лице был заметен слабый блеск от какой-то мази, вероятно, для избавления лица от бороды и усов. - И палатки, и кухонные принадлежности, и еда.
  Борну кивнул. - Мне кажется разумным, что мы какое-то время будем путешествовать вместе. Очень хорошо. - Отпустив их на время, Борну подошел к Гилакасу для более уединенного разговора. Мальчик не обратил на него никакого внимания.
  - Он что, чокнутый? - спросил Борну.
  Гилакас поколебался, а затем кивнул: - Думаю, да. Немой...
  При этом слове внимание мальчика переключилось на него, лицо стало настороженным и выжидающим.
  -... или пока не говорит. Вряд ли, - кисло добавил он, - он бандит.
  - Точно нет, - согласился Борну. - Он был намечен как жертва для храма, в котором ты только что провел ночь.
  - Дверь гостиницы была заперта, когда мы наконец добрались сюда, - объяснил Гилакас.
  - А теперь, Гилакас? Ты можешь оставить его здесь? Нет, я не думаю, что ты можешь.
  - Согласен, инквизитор. Но Ва'Шаик - покровительница беспризорников, не так ли?
  - Помимо всего прочего. Сирота, конечно. Храм возьмет его под свою опеку. Тем не менее, он выглядит истощенным - возможно, тебе придется носить его на руках весь день, Гилакас.
  - Он может поездить на моей лошади, - сказала Грация, подойдя к ним поближе. - Мне никогда не нравилась вся эта идея. Кровавое жертвоприношение и все такое. Но Мелок сказал...
  - Мелок! - прорычал Штальт, сплевывая в пыль. - Лживый ублюдок.
  Борну снова повернулся к мальчику. Тот смотрел на Грацию, и в его глазах не было ни капли страха. - Кажется, он не возражает, что странно. Я бы подумал, что просто увидеть вас двоих было бы потрясением.
  Грация фыркнула. - Немой ничего не боится. Большую часть времени он почти не дает о себе знать. Этот череп пуст, как кокосовая скорлупа.
  - И все же он сбежал от вас.
  Кивнув, Грация хмуро посмотрела на мальчика, которому, похоже, вполне подходило имя Немой, а затем сказала: - Мелок нашел его в Эстарамоне. Я имею в виду, купил. - Она помолчала, а затем добавила: - Он кусается.
  - Я приведу лошадей и мулов, - сказал Штальт.
  Гилакас сказал Грации: - Я Гилакас, и да, инквизитор действительно находится под моей защитой. Помните об этом. Я, не колеблясь, убью любого из вас или обоих, если вы дадите мне повод считать вас угрозой.
  - Гилакас, - со вздохом сказал Борну, - это объединение ради взаимного удобства, едва ли необычное для путешествующих в этих пустошах. Существуют обычаи, в том числе соглашения о взаимной защите от мародеров, о совместном использовании продуктов питания и обязанностей по содержанию лагеря. Они распространены во всех Семи Городах.
  - Малазанин, - внезапно прорычала Грация, свирепо глядя на Гилакаса.
  - Иностранец, - поправил Борну. - У тебя какие-то проблемы с этим, Грация? Если так, то вам со Штальтом лучше отправиться в путь самостоятельно.
  - Он малазанин или нет?
  Борну нахмурился. - Мы находимся в Малазанской империи. Соответственно, мы все малазане.
  - Ты знаешь, что я имела в виду!
  - Знаю, но предпочитаю притвориться, что это не так. Ты понимаешь, о чем я?
  Во время всего этого Гилакас просто улыбался Грации.
  - Что ж, - продолжил Борну, - все началось, как и ожидалось. Стоит ли удивляться, что войны никогда не заканчиваются? По крайней мере, я смогу подробно изучить коренные причины человеческих конфликтов - на примере вас, двух плюющихся ядом кобр.
  Снова появился Штальт, ведя за собой четырех оседланных лошадей и двух вьючных мулов.
  Немой мальчик отошел от Гилакаса и вскарабкался на переднюю лошадь. Грация подошла к ним и начала подтягивать стремена. Штальт принялся поправлять выпуклые, блестящие бурдюки с водой, свисавшие с боков мулов, и Борну на мгновение поразился странному сходству этих бурдюков с головой и лицом самого Штальта.
  Затем, придя в себя, он повернулся к Гилакасу, понизив голос. - Прошлой ночью призраки танцевали вокруг ребенка?
  Гилакас кивнул. - Когда он спал, да.
  - Неистово? Как будто их заставили это сделать?
  Нахмурившись, Коготь покачал головой. - Нет. Это больше похоже на танец удовольствия и восхищения. И в то же время на защиту.
  - О, это нехорошо.
  - Я бы подумал, что неистовство и принуждение - это худший вариант, - пробормотал Гилакас, потирая челюсть. - Поскольку это означало бы, что ребенок обладает в своем безумии опасной силой. Но я ничего такого не почувствовал и не увидел.
  - Да, - сказал Борну. - Это было бы действительно плохо. Но все гораздо хуже, Гилакас. У мальчика божественный аспект.
  Гилакас повернулся и хмуро посмотрел на храм, подняв голову, чтобы изучить фриз. - Безымянные?
  - Забудь о Безымянных, - отрезал Борну. - Этот храм принадлежит Икарию. Ребенок связан с Икарием.
  
  Сидя верхом на лошади - его ноги с трудом доставали стремена - Немой некоторое время оставался в своем теле, пока все они ехали по дороге, ведущей на запад. Обратно тем же путем, которым он пришел, когда Грация держала его на привязи. Грация, которая, когда никто не видел, подрезала ножом веревку и позволила Немому умчаться в темноту. И Штальт, который видел все это и мог бы закричать, чтобы разбудить остальных, но не стал этого делать, потому что его любовь к Грации была глубокой, всепоглощающей. Будто корень длиннее, чем само дерево.
  Бедный, обреченный корень, вечно ищущий хоть каплю живительной влаги от Грации... но этого никогда не случится, потому что Грация ничего не знает о том, что такое любовь.
  Человек с уродливым лицом, которого называли инквизитором, знал, что такое любовь, но, возможно, ему приходилось не легче, чем Штальту. Его корень простирался на много-много лиг, и, казалось, ему не грозила опасность когда-либо оборваться. Сердце, заключенное в чашу крепких ладоней, могло выдержать целую жизнь страданий, а руки инквизитора были действительно сильными.
  У его спасителя Гилакаса вошло в привычку разбивать себе сердце, но все это было давным-давно, и теперь он преисполнился воображаемой преданности. Отдать свое сердце делу, а не человеку. Самая печальная жертва из всех.
  В конце концов Немой покинул тело и укрылся в своем убежище. Ему нужно было о многом подумать. Все истории о призраках, все откровения танцующих духов. И вот, наконец, имя его отца.
  Безымянные всегда знали, что они потерпят неудачу, проиграют в самом конце. На самом деле, это было частью их Священного Писания, последним обещанием, уходящим в тишину. Их храмы стояли пустыми, с клубами пыли на полу - насмешка над всем, что было раньше, и над всем, что однажды наступит.
  Было приятно снова отправиться в путешествие.
  Особенно учитывая, что теперь ему нужно найти отца.
  
  
  Глава седьмая
  
  
  Поверхностный ум, беспечно пренебрегающий всеми чувствами - вот чем мы одарены, дабы ничего не видеть в пустыне. Взглянуть на равнину или даже на отдаленную гряду холмов, покрытых травой, и сделать вывод, что здесь не видно ничего стоящего, что ветер пуст и лишен голоса, что запахи в воздухе говорят о пыли и ни о чем другом.
  Два великолепных дара внутри нас заглушены. Первый - воображение, которое настолько притупилось из-за неиспользования, что создает внутренний ландшафт, гораздо более оголенный и безжизненный, чем любая пустыня или равнина. Второй дар - это безмолвие, в котором чудо простирается до каждого горизонта; и при осознанном пробуждении эта тишина оказывается живой, наполненной движением, тонкой игрой оттенков, света и тени, слабым звоном обожженных солнцем камней, жужжанием и шипением крылатых насекомых, шелестом травы у подножия согнутых ветром раскидистых деревьев и в высохших руслах ручьев. И там бродит еще один призрак, по имени Время, который так хочет встретиться с нами взглядом и, возможно, подмигнуть.
  Поверхностный разум отворачивается от всего этого, поглощенный внутренним миром, множеством бесцветных пропаж, и монотонный голос безостановочно составляет список скучных своих неудач.
  Я оплакиваю мертвенные глаза, которые видят так мало, слепые к тайному празднику откровения, красоты и одиночества. Меланхолия поет свою вечную арию.
  Неужели лишь меня ты сможешь увидеть, если захочешь, на этой земле, стоящую в одиночестве, опьяненную чудом?
  
  "Ложь о том, что нам нечего видеть, или Размышления странствующей женщины"
  Аноним
  
  
  - Вот так страна, - пробормотал Гилакас, - бесконечные пустыни во всех направлениях.
  - Что это за земли? - спросил Борну Блатт. Они с Гилакасом ехали бок о бок по каменистой тропе. За ними тянулась вереница лошадей и мулов в сопровождении Грации, Штальта и немого мальчика. Недавний ночной холод сменился усиливающейся жарой. Последняя деревушка была в двух днях пути от них. Здесь не было даже пастухов со стадами овец и коз.
  - Семиградье, конечно, - ответил Гилакас. - Где люди дерутся за воду, когда могут ее найти. Вокруг нет ничего, кроме коз и редких овец, диких ослов и кружащих стервятников. Клочки полей с чахлой пшеницей. И скалы, много скал. И песок. Много песка.
  Они приближались к череде скал, утесов и выступающих слоев песчаника. Тропа, по которой они шли, уже много веков не использовалась, напоминая об ушедших эпохах, когда земля была более плодородной, а люди - щедрыми на ее дары. Теперь от этого почти ничего не осталось. Серые ветки устилали землю по обе стороны, свидетельствуя о том, что здесь давным-давно росли деревья, их пни походили на обрубки сгнивших зубов. Штальт был занят сбором веток в охапки для костра.
  В последнем поселении их предупредили о бродячих бандитах, поэтому Борну решил увести отряд с торговых путей. То, что он мог вспомнить из множества очень старых карт, указывало на возможность короткого пути к следующему обитаемому месту, но едва заметные значки на потертом пергаменте практически ничего не говорили о реалиях местности. Это оказалась не столько тропа, сколько неглубокий овраг, образовавшийся в результате стока воды после некогда прошедшей в пустыне грозы.
  Троица, ехавшая за Борну и Гилакасом, все еще оставалась загадкой для инквизитора, их истории по большей части были неизвестны. Потребность принадлежать к чему-то, будь то культ или любая другая компания, можно назвать всеобщей чертой рода людского. В конце концов, в разговорах об "наградах одиночества" всегда есть налет пафоса. Редко когда его достоинства не вызывают сомнений. Однако ясно, что Грация была если не солдатом, то наемницей. Привязанность к ней Штальта не казалась утонченной, но это не делало ее безнадежность менее жгучей. Что касается Немого, то мальчик был сломлен изнутри и, устав сидеть в седле Грации, теперь целыми днями качался на одном из мулов. Иногда, когда они останавливались, чтобы поесть или отдохнуть, Грации приходилось снимать мальчика с седла, и даже когда он оставался стоять. Казалось, что он едва осознает окружающее.
  По мере приближения к обрывам, окаймлявшим отдаленное плато, тропа начала слегка подниматься; яркий солнечный свет заставлял песчаник светиться, словно нечто горело внутри, и через дюжину шагов они обнаружили, что движутся по ущелью, по обеим сторонам которого возвышались усеянные пещерами утесы. По мере того как тропинка углублялась в горный хребет, на отвесных стенах из песчаника стали появляться следы резьбы и красной краски, а на валунах, лежащих в углублениях на земле - все больше изображений. Среди картин Борну разглядел очертания рук, окруженных красным туманом, на многих из них отсутствовали пальцы. Когда они проезжали мимо, эти узоры образовывали геометрические фигуры, похожие на лабиринты, изменчивые в игре света и тени.
  Когда слева от тропы открылась особенно широкая пещера, Борну натянул поводья. - Мы отдохнем здесь, - сказал он. И медленно спешился, ибо каждый сустав тела напоминал ему о половине жизни, проведенной в бездействии.
  Штальт отвел мулов в тень скального козырька и начал готовить бурдюки с водой для животных. Грация соскользнула с лошади и, подхватив Немого на руки, усадила его на валун у входа в пещеру. Мальчик наклонился и принялся выбирать осколки кремня из сверкающего кольца расколотых камней, окружавшего валун.
  Гилакас отнес свертки с сушеными продуктами на ровную площадку за пределами пещеры, где каменное кольцо обозначало старый очаг, а плоские камни были уложены вокруг него в виде не очень удобного круга сидений.
  Борну вошел в пещеру.
  Он представлял, что совершит путешествие из Ханар Ары в одиночестве, да, в одиночестве, и единственным спутником будет неуверенность, как и всю его жизнь. Жажда общения давно угасла в душе. Он примирился со своим уродством, создав вокруг себя пустоту изоляции. Он знал, что его появление было нежелательным вмешательством в чувства других людей, поэтому уход из любой компании был жестом милосердия с его стороны. Не было смысла огорчаться по этому поводу, и лучше было пожалеть других, чем жалеть себя.
  Но почти сразу же к нему присоединился Гилакас. Малазанский шпион и убийца, для которого физические и душевные недуги намеченной жертвы не имели значения. А теперь Грация и Штальт променяли Мелока на Борну. Что ж, если сравнивать, человек с тремя глазами вызывает гораздо большее замешательство, чем человек, лишенный лицевой симметрии. Что касается Немого ... ну, сейчас было не время заострять внимание на мальчике, и в любом случае, внешний мир едва ли угрожал ему. По крайней мере, пока.
  В глубине пещеры, почти теряясь во мраке, виднелись сразу три прохода. Тот, что слева, был самым узким, скорее трещиной, поднимавшейся под небольшим углом, ее верхние кромки покрыты застарелой сажей. В центральном чьи-то ноги за прошедшие столетия, если не тысячелетия, выдолбили тропу-канавку. Тот, что справа, был наполовину завален обломками, а на вершине этой кучи лежала голова.
  Борну стоял, изучая пещеру и пытаясь осмыслить детали.
  Гилакас, стоявший в десяти шагах позади него, у очага, произнес: - Инквизитор, хочешь есть?
  - Пока нет, - ответил Борну.
  Он подошел поближе к голове на каменном насесте. Сначала он подумал, что она принадлежит какому-то животному, так как по обе стороны торчали напоминающие рога выросты. Теперь он увидел, что эти рога торчат из шлема, сделанного из черепной чаши какого-то неизвестного Борну существа. Лицо под шлемом было более или менее человеческим, покрытым лоскутами высохшей кожи поверх нитей-сухожилий. Под тяжелыми надбровными дугами зияли темные провалы глазниц. Нижняя челюсть отсутствовала.
  Вздохнув, Борну слегка наклонил голову. - Т'лан Имасс.
  Через мгновение в голове Борну прозвучал хриплый, будто полный пыли ответ: - С чего ты взял, что мне есть что сказать тебе, смертный?
  Борну пожал плечами. - Ты только что это сделал.
  - Почему ты не пошел в центральный проход?
  - С чего бы мне это делать?
  - Нет причин. Будет лучше, если ты поступишь так же, как поступали многие другие.
  - Почему лучше?
  - Потому что тогда, смертный, ты не вернешься, и мне не нужно будет вспоминать, как нужно разговаривать, и не возникнет всей этой неприятной путаной беседы. Твоя нерешительность нарушила вечность моего бессмысленного созерцания.
  Борну переключил свое внимание на проход слева. - А что там за закопченный лаз?
  - Я думаю, нам не следует обращать на него внимания.
  - Почему?
  Т'лан Имасс молчал.
  - Должен тебе сказать, - сказал Борну, - что любопытство, которое я испытываю, по большей части не мое. Я нахожусь под покровительством богини.
  - Представь, что возводишь презрение в ранг божества, - сказал Т'лан Имасс тоном бесконечной усталости. - По крайней мере, частично. Проклятие художника - блуждающий взгляд. Увы, так часто эстетическая красота является всего лишь отражением сексуального желания. Может быть, этот недостаток присущ художнику? Может быть, это стремление художника исказить красоту, которой поклоняются? Видишь ли ты проблему, смертный, когда поклонение и желание становятся единым целым?
  Борну покачал головой. - Я не понимаю, о чем ты говоришь, - сказал он.
  - Он нарисовал женщину, которую любил, - объяснил Т'лан Имасс. - В худшем случае, это преступление, достойное изгнания. Но его преступление раскололо мир, ибо он нарисовал не ту женщину.
  - Моя богиня - Ва'Шаик. Ша'ик возрожденная.
  - Я уверен, что не в первый раз.
  - Да, это правда. Тем не менее, эта Ва'Шаик ничего не знает о живописи, потерянной любви или предательстве. Кажется, ни одно из событий, о которых ты говоришь, не имеет к ней никакого отношения. Ша'ик удочерила ее в детстве. Она была отослана перед смертью Ша'ик. Но Книга Дриджны не была ей передана. На самом деле, эта книга была утеряна.
  - К чему ты клонишь, смертный?
  - Моя богиня сейчас здесь, со мной, Т'лан Имасс. Я чувствую ее... замешательство.
  - Значит, она забывает.
  - Что забывает?
  - Ее похитили Т'лан Имассы и доставили в Ханар Ару. Ее привезли в храм в скале, в город, который мы высекли в сердце горы во времена Первой Империи. Она была оставлена там, чтобы собрать остатки безумия, корень коего в презрении. Родословная Имассов прожигает путь через каждую Ша'ик и каждое Возрождение. Если она в замешательстве, смертный, то потому, что еще не нашла свою причину для ярости и безумия. Ее ждет предательство. Вот в чем сила Дриджны. Не в книге. Не в жалобных стонах духов пустыни. Не в слепой ярости песчаных бурь. Предательство, смертный. Безумие презрения, ярость, которую невозможно остановить.
  Слова немертвого существа, как песок по камню прошелестевшие в сознании Борну, заставили его похолодеть. К нему вернулось воспоминание о том, как Салаби подверглась испытанию белого огня гнева Ва'Шаик. В глубине души он почувствовал, что богиня отшатнулась. Ощутил порыв защитить ее. - Она помнит, какую роль сыграл ваш род в ее доставке в Первый Священный город. Ей также знаком гнев. Но презрение и предательство? Я думаю, что нет. Апокалиптический мир Откровения, Т'лан Имасс, возник из самой земли, здесь, в Семи Городах. Он возник из-за жары, слепящего солнца, пыли, вызванной засухой, голодом, болезнями и смертью. Это таится в каждом из нас, как лихорадка, которая лишь временно дремлет. - Он помолчал, а затем склонил голову набок, чтобы посмотреть на Т'лан Имасса. - Какое отношение все это имеет к тебе?
  - Скажи своей богине, смертный, чтобы ждала предательства. Возможно, именно она зашагает по миру во времена безумия. Или, возможно, та, кто последует за ней, или поколения, которые еще придут. Апокалипсис не принадлежит этой стране, которую вы называете Семиградьем. Он принадлежит всему миру. Соответственно, предательство и ответ на него, в свою очередь, станут пожирающим мир огнем разрушения.
  Секрет кроется в картине. Иди же в закопченную пещеру. Посмотри сам. И покажи богине внутри себя. Я предупреждал, что все разговоры тебя только запутают.
  Вздохнув, Борну отвернулся. Он вернулся к своей лошади, которая теперь стояла в тени среди других животных, и достал из седельной сумки фонарь. Гилакас уже развел огонь в очаге, и Штальт, стоявший перед ним на коленях со свертком под боком, подбрасывал в огонь хворост. Борну подошел к мерцающему краю костра, взял горящую ветку и поджег от нее пропитанный маслом фитиль фонаря. Он чувствовал на себе взгляды остальных, но не испытывал желания объясняться. Выпрямившись, он вернулся в пещеру.
  - Богиня, - прошептал он, изучая трещину в стене с застарелыми пятнами дыма, - Может, посмотрим собственными глазами?
  Она ничего не ответила в его сознании. Казалось, она никогда этого не делала. Была даже вероятность, что он просто вообразил ее присутствие внутри себя... однако он сомневался в этом. Воображение не было одной из его сильных сторон.
  Он шагнул вперед, двигаясь боком, чтобы проскользнуть в расщелину. За ней, в желтом свете фонаря, проход открывался в пещеру. По обеим сторонам, вертикально, один за другим, словно гигантские ребра, стояли ряды слоновых бивней, закрепленных на скалах. Пол был выложен известняком, его рисунок напоминал наплывы засохшей грязи. Параллельными рядами, в углублениях по обе стороны от центральной дорожки были установлены слоновьи зубы. Через несколько шагов стены снова сомкнулись.
  Трещина уходила вниз, постоянно сужаясь и вынуждая Борну продвигаться боком. Высоко над головой время от времени мелькали солнечные блики, но они исчезали еще через дюжину шагов, и вскоре потолок превратился в груду обломков скалы, став достаточно низким, чтобы, протянув руку, можно было дотронуться до почерневших от дыма камней.
  Если воздухе здесь обновлялся, Борну не чувствовал. Запах был затхлый, без намека на влагу, но от странной, всепроникающей жары у него на коже выступил пот.
  Пройдя тридцать шагов, он подошел к другой пещере и остановился. Здесь на стенах были рисунки, изображение накладывалось на изображение - хаотичное переплетение линий, пятен, прожилок и точек, выполненных черными, желтыми и красными красками. То тут, то там виднелись бороздки и насечки в виде перекрестных штриховок, которые, по-видимому, были предназначены для того, чтобы скрыть или, возможно, уничтожить изображение под ними.
  Со всех сторон он увидел очертания и подобия древних животных, живших в те времена, когда пустыня была саванной. Нигде он не нашел отпечатков рук или их очертаний, равно как и обычных фигур охотников с копьями.
  Подняв фонарь, Борну медленно повернулся в центре комнаты. Игра света привела зверей в движение, они сверкали жизнью и казались одухотворенными. Борну почти завершил медленный круг, затем повернулся обратно. У него перехватило дыхание. То место с пятнами и едва заметными разводами, расположенное на выпуклости в каменной стене, причем саму выпуклость покрывали трещины и впадины...
  Вначале его поразил масштаб. В то время как все звери были изображены с расстояния, возможно, двадцати или даже тридцати шагов, и занимали плоские, ровные участки камня - выпуклость была на уровне верхней части груди или подбородка Борну, так что он смотрел ей лицо в лицо, и лицо было скрыто тенью.
  Он подошел, пораженный талантом, который создал рисунок. Среди Имассов она слыла бы красавицей. Черная краска над лбом, казалось, струилась, уплывая прочь, сливаясь с самой скалой, обозначая гриву длинных волос цвета воронова крыла, откинутых назад ветром, которого это место никогда не знало. Широкие, выступающие скулы под запавшими глазами, казалось, были созданы для смеха, пухлые и слегка подкрашенные красной охрой. Выпуклости камня придали форму, добавляющую деталей и глубины, пока не стало казаться, что лицо выступает из каменной стены, превращая камень в тончайшую, полупрозрачную кожу. Вырезанное, затем раскрашенное, затем отполированное до гладкости.
  На мгновение Борну показалось, что если он протянет руку и прикоснется к этому лицу, то почувствует его тепло, его жизнь. - Боги подлые, - пробормотал он.
  Откуда-то, возможно, из глубины души, он услышал слабый плач.
  Не та женщина.
  
  Гилакас снова взглянул на расщелину в глубине пещеры, где исчез инквизитор. Остальные собрались, чтобы перекусить и выпить горячей воды, приправленной листьями мяты и корнем спаржи, поскольку Штальт жаловался на расстройство желудка. Возможно, это было всего лишь капризами Штальта, но лекарство не причинило бы вреда остальным.
  Вздохнув, Гилакас поднялся на ноги. - Оставайтесь здесь, - велел он, направляясь к пещере.
  Конечно, Грация воспротивилась прямому приказу. - Ты не можешь мне приказывать, мезла, - сказала она, подходя к нему и держа руку на рукояти длинного ножа.
  Прежде чем Гилакас успел ответить, в его голове зазвучал незнакомый голос. - Вы должны бороться. Я давно не видел, чтобы проливалась бессмысленная кровь. Напомните мне, вы двое, о наследии моего рода, о нашем даре крови.
  Грация прошипела проклятие и оглядела пещеру, а затем указала пальцем. - Вон там. Этот череп говорит.
  - Я слышал, - пробормотал Гилакас.
  - Дух-бог пещеры или демон.
  Подойдя ближе, Гилакас сказал: - Я никогда не видел ни одного из них, но думаю, что это голова Т'лан Имасса. Говорят, что их кости, или, в данном случае, черепа, часто встречаются в тех местах, где они обитали.
  - Одержимость - вопрос перспективы, смертный. И я не совсем "обитаю" здесь. Моя противница отступала, пока не уперлась спиной в стену. Больше не могла отступать. - Голос помолчал, а затем добавил: - Я бы хотел, чтобы так было. О, эти четыре слова, безусловно, преследуют меня. Но я должен быть благодарен. После того, как она расчленила меня, она была так добра, что положила мою голову на вершину пирамиды, чтобы я был вечным свидетелем... ну, всего, что случилось последствии. Я думаю, вам всем следует выбрать средний проход. Это мой мудрый совет, смертные.
  - Инквизитор выбрал тот, кто слева, - заметил Гилакас.
  - Это приведет тебя туда, куда ты не хочешь. Если он останется на тропе, он должен вернуться. В конце концов.
  - А если он сойдет с тропы? - Спросила Грация.
  - Он встретит ее и никогда не вернется.
  - Кого? - Спросил Гилакас.
  - Ты владеешь магией. Почему бы тебе не отправиться внутрь? Начни с тропы позади меня. У нее уже давно не было необходимости возводить новую пирамиду из камней. Хотя твоя голова, лежащая рядом с моей, будет плохой компанией, поскольку бессмертие - это мое проклятие, а не твое. Или следуйте за своим скептичным инквизитором и не сходите с пути. Мой совет, конечно, остается прежним - средний проход.
  - Он издевается над нами, - сказала Грация. - Я приведу инквизитора. Ты, мезла, можешь поступать, как тебе заблагорассудится.
  Гилакас заколебался, наблюдая, как она идет вперед и исчезает в расщелине.
  - У нее нет света. Сойти с тропы было бы неразумно. Если ты услышишь крик, будет уже слишком поздно.
  Гилакас пожал плечами. - Штальт будет горевать, - сказал он. - Кто расчленил тебя, Т'лан Имасс?
  - Это была война, смертный. Я так и не спросил, как ее звали.
  - Война, которую ты проиграл.
  - Лично я - почему бы и нет? И я остаюсь здесь, в заточении. А она? Да что там, она живет в своей собственной тюрьме. По правде говоря, ни один из нас не выиграл и не проиграл. На плоском камне рядом с очагом снаружи и позади тебя, смертный, ты можешь найти едва заметную резьбу, напоминающую игровую площадку. Тысячи лет назад торговцы нашли этот маршрут через холмы. Часто по вечерам они вдвоем садились за игровую доску, разделявшую их, и играли большими орехами и коленными чашечками, что выглядело довольно сложно.
  Нахмурившись, Гилакас спросил: - К чему ты клонишь?
  - Точно так же мы с ней стоим здесь лицом к лицу, сцепившись в схватке без надежды, что она когда-нибудь закончится. Я на пороге, она внутри. Это сводит с ума и в то же время восхитительно. Ни один из нас не может перейти дорогу другому. Мы были дураками. Никому из нас и в голову не приходило, что в игру вступит третий игрок, который устроит представление, чтобы заманить нас обоих в ловушку.
  - Это место - своего рода ловушка? Кто был третьим игроком, Т'лан Имасс?
  - Что, а не кто. Ты стоишь перед Домом Азата, смертный. Твой инквизитор, а теперь и разгневанная женщина с узким лезвием вошли в него по выложенной плиткой дорожке. Центральный проход, между тем, ведет, так сказать, во двор. Оттуда никто не возвращается. За моей спиной находится дверной проем, один из многих здесь, поскольку этот Дом Азата очень, очень старый. Пещеры, смертный, - всего лишь ранняя разновидность домов. К тому же, Азаты пронизывают множество садков. Таким образом, проходы могут завести вас в самые неожиданные миры. Или нет.
  Гилакас долго обдумывал слова бессмертного существа. Он знал о Домах Азата - а кто не знал? Места, полные смертоносной магии, внушали ему ужас. Проклятые, безжизненные, но таинственно живые. Он даже побывал перед Мертвым Домом в городе Малазе, стоял и размышлял, есть ли доля правды в легенде о кратком пребывании там императора Келланведа, и в конце концов пришел к выводу, что это маловероятно. В конце концов, этот человек начинал как вор. Его первые победы были одержаны над конкурирующими бандами на побережье. Насмешник из Замка чуть не убил и его, и Танцора. Таким образом, ни у того, ни у другого не было никаких признаков сверхчеловеческих сил. Хотя считается, что если человек может успешно пройти через Дом Азата, то за этим последуют всевозможные магические способности. По крайней мере, так говорят.
  Гилакас отступил. - Я не выберу ни один, Т'лан Имасс.
  - Уверен, что ты считаешь себя мудрым в этом вопросе. Твоя осторожность, смертный, подтверждает твою врожденную посредственность. А вот ребенок в твоей компании - совсем другое дело. Не приближай его к себе. Ни на шаг.
  Гилакас оглянулся. Немой продолжал сидеть на вершине валуна, держа в руках острые кремневые осколки, которые, казалось, пытался собрать воедино. Был ли смысл спасать мальчика? Гилакас снова обратил свое внимание на голову Т'лан Имассов. - Я не вижу здесь никакой конкуренции, - сказал он. - Твоя убийца может уйти в любой момент. В таком состоянии ты не смог бы ее остановить.
  - Лично я - нет. Скорее то, что я представляю. Судьба, ожидающая ее - быть выслеженной и убитой моим видом.
  - Я слышал, и это общеизвестно, что ваша война закончилась. Т'лан Имассов больше нет. Они обратились в прах.
  - Разве я прах? Я не. Ты либо лжешь, либо дезинформирован. Война закончится только тогда, когда будет убит последний Джагут.
  - Я думаю, ваш народ изменил свое мнение, - сказал Гилакас.
  - Это невозможно.
  - Запертый здесь, Т'лан Имасс, ты пропустил великие перемены в мире. Уже более десяти лет никто не видел таких, как ты, но целых. За исключением забытых позади представителей, вроде тебя.
  - Ты вестник дурных вестей, смертный, прими мое проклятие.
  Гилакас рассмеялся, несколько резко. - Это не первое проклятие, брошенное в мою сторону, и, вероятно, не последнее. Но если ты проклянешь посланника, так тому и быть.
  - Я так и сделаю. В этом смысле я поверхностен.
  
  Услышав за спиной шараханье, Борну обернулся и увидел, как в свете фонаря явилась Грация. Она вытащила длинный нож, вороненая сталь лезвия блеснула, как вода на льду. Обведенные тенями глаза напомнили ему о впалых глазах каменной женщины, если не считать слабого блеска в зрачках. Найти какое-либо другое сходство оказалось затруднительным. Он сказал: - Я не думаю, что тебе безопасно здесь находиться.
  - Для тебя это тоже небезопасно, инквизитор.
  - Т'лан Имасс тоже говорил с тобой?
  - И с твоим мезлой.
  - Тогда где же Гилакас?
  Она пожала плечами. - Я думаю, он прислушался к предупреждениям. Этот человек думает только о самосохранении.
  -А ты нет, Грация?
  - Закончил осмотр?
  Борну указал пальцем. - Продолжение следует. Моя богиня нуждается в ответах. Ну, - поправился он, снова взглянув на резное лицо, - за гранью очевидного.
  Грейсер приблизилась, теперь ее взгляд был прикован к резному лицу. - Это существо?
  - Что ты видишь? - спросил он.
  Тон ее ответа, когда он прозвучал, был пренебрежительным. - Одержимость.
  Хмыкнув, Борну повернулся лицом к проходу за пределами пещеры.
  - Просто еще один мужчина, - продолжила Грация у него за спиной. - Этого не могла сделать рука женщины. Даже влюбленная в нее женщина не сделала бы этого.
  Утверждение вызвало у него любопытство. - Интересно. Разве не всякая любовь по-своему навязчива?
  - Этот мужчина был создан, чтобы заманить ее сюда, инквизитор. Он стремился завладеть ее красотой.
  - И, похоже, преуспел в этом.
  Ее смех был резким. - Да, превратив ее красоту в проклятие.
  - Т'лан Имасс сказал, что это... преступление связано с Ва'Шаик.
  Грация нахмурилась. - Эта женщина была первой Ша'ик?
  - Нет. По крайней мере, я так не думаю. Если я правильно понял Т'лан Имасса, две женщины соперничали за любовь одного мужчины. Эта резьба символизирует его выбор. Из этого решения родилась Богиня Вихря.
  Грация снова рассмеялась, но на этот раз дольше. Когда смех, наконец, затих, оставив после себя лишь отголоски, она убрала оружие в ножны и протянула руку, чтобы взять фонарь у Борну. - Тогда позволь мне показать дорогу, инквизитор. Но скажи мне, твоя богиня случайно не призывает тебя уничтожить это изваяние?
  - Если так, я отказываюсь. Я стоял здесь, размышляя о трагических жизнях трех Имассов, а не только одного. И об их судьбах, об этой сцене любви и ярости, о ранах в камне, о том, что все это никогда не исчезнет. Словно эхо, отражающееся в родословной. Перерождаться раз за разом - это, как говорится, настоящее проклятие.
  - Каждое поколение должно сбросить цепи предыдущего, инквизитор. Если, конечно, сможет. Ты хочешь думать, что у богини хватит сил это сделать. Если только, - добавила она, - все это не бесполезно и избавиться от нашего наследия невозможно.
  Борну долго изучал Грацию. - Ты установила высокие стандарты в своих поисках чего-то - или кого-то - во что стоит верить.
  Она фыркнула. - А ты не веришь? Ты сказал, что не поклоняешься своей богине - той, что прямо сейчас управляет твоей душой. Как это вообще работает, инквизитор? И посмотрим на это с другой стороны. Если ты, человек ее собственного храма, не встречаешься с ней взглядом, на что ей надеяться в потустороннем мире? Неудивительно, что она мечтает об апокалипсисе.
  Ее слова потрясли Борну. Он понял, что ему нечего ответить. Лишь жестом указал ей на проход.
  Она подняла фонарь и шагнула вперед.
  Он последовал за ней.
  
  - Куда она пошла, мезла?
  - За инквизитором, - ответил Гилакас, возвращаясь к очагу и усаживаясь на один из плоских камней.
  Штальт уставился на него, а затем спросил своим высоким, тонким голосом: - Не боишься, что она может его убить?
  - Зачем ей это? Если только вы не знаете чего-то, чего не знаю я.
  - Только то, что ты невнимательный телохранитель. Куда они пошли?
  - Глубже в пещеру. - Гилакас поморщился и устремил взгляд на угасающий костер. - Я не люблю пещеры.
  Штальт ответил: - И вот великий мезланский ассасин останавливается на пороге, застыв, как заяц. И все потому, что он боится тесных помещений.
  - Знаешь, она никогда не будет твоей, - произнес Гилакас томным голосом. - Ты всего лишь бездомный щенок. К тому же еще и хромой. Неужели у тебя нет собственного разума или воли, Штальт? Ты последовал за ней в компанию Трехглазого Мелока, ублюдка, который стоит меньше, чем козлиное дерьмо у меня под сапогом. Ты думаешь, что она знает свой путь, хотя она еще более заблудшая, чем ты.
  - Если ты будешь ранен в пути, я объявлю тебя мертвым и прослежу, чтобы тебя похоронили под самой маленькой пирамидкой из камней, - сказал Штальт, и мясистые губы изогнулись в улыбке. - Ты откроешь глаза в темноте, и никто не услышит твоих криков, потому что мы уже давно выйдем на след.
  - Иллюзорность твоих желаний меня не удивляет, - парировал Гилакас. - Но теперь я задаюсь вопросом, стоишь ли ты вообще моей жалости. Тем не менее, жалость - это лучшее, на что ты можешь надеяться, альтернативой является презрение.
  Оба мужчины были поражены внезапным появлением Немого. В руках мальчика был почти цельный булыжник, сложенный из всех собранных им осколков. Легкое движение этого предмета вызывало слабый скрежещущий шепот. Мальчик с трудом удерживал камень перед собой.
  - Не все фрагменты, - сказал Штальт, запнувшись.
  Немой уронил булыжник. Тот снова рассыпался на части. Затем он вернулся к валуну и снова сел.
  Гилакас уставился на осколки кремня с острыми краями. - Рано или поздно кто-нибудь порежет ноги, находясь так близко к очагу. - Он помолчал, а затем добавил: - Но только не мы. - Придя к такому выводу, он даже не попытался навести порядок.
  
  - Я думаю, она умерла от полученных ран, - заключил Борну, изучив зияющие раны в иссохшей плоти Джагуты. Труп сидел, раскинув ноги, спиной к каменной стене последней пещеры. Меч, лежавший у ее левого бедра, представлял собой массу известковых изложений - скорее не лезвие, а бугристый, бесформенный брусок. Рукоятка халцедонового имасского ножа торчала из ее правого бока, чуть ниже грудной клетки. На рукояти все еще сохранились остатки кожаной обертки. - После этого удара, - продолжил он, - она, вероятно, захлебнулась собственной кровью.
  - Я думала, все они колдуны, - сказала Грация. - Она не могла исцелить себя сама?
  Выпрямившись, он огляделся. Пещера была примерно четырех шагов в поперечнике в любом направлении, более или менее круглая, заставленная сгнившей мебелью, которая не была рассчитана ни на размер, ни на вес Джагуты. Джагута пересекла комнату к месту своего последнего упокоения, пошатываясь, расшвыривая стулья и опрокинув маленький обеденный стол; на каменном полу все еще виднелись кровавые следы ее ног. Обдумывая вопрос Грации, он наконец сказал: - Возможно, она этого не хотела. Т'лан Имассы были безжалостны в своем геноциде.
  - Кто-нибудь слышал о пещере с мебелью?
  - Было бы глупо, - рискнул Борну, - предполагать, что цивилизация появляется в любом мире лишь однажды. Как будто единственный известный пример прогресса сводит на нет его предысторию, уходящую все дальше и дальше, во все более глубокие глубины веков. Тем не менее, Имассы были далеки от цивилизации. В то время как Джагуты... ... ну, кто знает, что Джагуты строили для себя. Башни. Больше ничего. По крайней мере, уцелевшего.
  - Твое увлечение историей наводит на меня скуку, инквизитор. Можем ли мы теперь покинуть это место? Воздух необычайно холоден, особенно после того, как в коридоре, ведущем туда, было очень жарко.
  Он взглянул на нее. - Холод говорит нам о том, что ее дух еще жив. Но, очевидно, ей нечего нам сказать. И моей богине, похоже, тоже.
  - Самонадеянно ожидать иного.
  Борну поморщился. Грация была права. - Возможно, в этом нет ничего удивительного. Преступления Имасса против других Имассов - это их личное дело. Почему это должно волновать призрак Джагуты? Самые тяжелые уроки, конечно, те, которые унижают нас.
  Грация подошла к трупу, наклонилась и вытащила каменный нож. Рифленый халцедон на лезвии был почти прозрачным, медового оттенка.
  - Разумно ли грабить это место, Грация?
  - Я думала, она поблагодарит меня, - ответила она, засовывая оружие за пояс.
  И без того холодный воздух в комнате внезапно стал жгуче-ледяным. Разбросанные стулья, обломки - всё покрылось инеем.
  Борну сделал два шага назад.
  Из груди трупа вырвался горестный вздох, грудная клетка заскрипела, расширяясь впервые за тысячелетия. Иссушенная плоть тела вздулась, сбрасывая омертвевшую кожу, зияющие раны затянулись. Жизнь теплилась в запавших глазницах.
  Они смотрели, как Джагута медленно поднимается на ноги, как с нее спадает истлевшая одежда. Она потянулась, чтобы убрать с лица засохшую косу, но та отделилась от головы. Подняв ее, она вздохнула. - Тщеславие, - хрипло произнесла она, - умирает последним. - Отбросив косу, она склонила голову, чтобы рассмотреть проржавевший обломок, который когда-то был ее мечом, а затем отшвырнула его прочь.
  - Не препятствуйте мне, смертные. Я покидаю это место.
  Борну поклонился.
  Когда Джагута - такая высокая, что ей приходилось пригибаться под сводчатым потолком - направилась к проходу, она остановилась и повернулась к Грации. - Ты не представляешь, как долго я ждала, когда кто-нибудь сделает это. - Ее взгляд блуждал дальше, пока она не посмотрела на Борну. - Азат никогда не был тюрьмой для Джагутов. Если мы оказываемся в нем, то по собственному выбору.
  Когда она вошла в ведущую наружу узкую расщелину, Борну последовал за ней, забрав при этом фонарь у Грации. Тихо выругавшись, женщина последовала за ним, на несколько шагов позади. Они миновали галерею с резным фасадом. Джагута впереди них не удостоила ее ни единым взглядом и продолжила свой путь.
  Выйдя в лощину, где у старой тропы был разбит лагерь, они остановились. У очага, от которого теперь осталась только зола, Гилакас и Штальт медленно поднялись со своих мест. Джагута, казалось, изучала окрестности: пологий склон, ведущий вниз, к выжженной равнине, поросшей кустарником.
  - Что ж, - пробормотала она, - здесь кое-что изменилось. - Затем она обернулась и увидела голову Т'лан Имасса на вершине скалы. Она подошла и встала перед ним.
  Не прозвучало ни слова.
  Резко взмахнув рукой, она отбросила голову Т'лан Имасса в сторону. Голова ударилась о стену лощины, рога растрескались и распались, шлем отлетел в сторону, через тропу и вниз с обрыва, что завершилось серией лязгающих звуков, становившихся все более отдаленными. Сама голова ударилась о землю, покатилась немного, а затем замерла лицом вниз.
  Без единого слова или жеста Джагута отправилась в путь, пересекла тропу, а затем спустилась по склону, направляясь на юг.
  Борну подошел к краю, чтобы понаблюдать за ее уходом.
  Подойдя к нему вплотную, Гилакас сказал: - Инквизитор. Думаю, с этого момента лучше избегать пещер.
  
  К концу дня тропа оставила горный хребет позади, спустившись обратно на равнину. У подножия горы в обе стороны раскинулся какой-то старый военный лагерь, отмеченный кольцами валунов, и здесь они остановились на ночлег. Нагромождение острых камней указывало на древний источник, давно высохший. Воды становилось все меньше.
  Штальт развел небольшой костер. За этим последовала скудная трапеза.
  Говорили мало. Борну оставался погруженным в свои мысли, не обращая внимания на растущее напряжение между Гилакасом и Штальтом; тем временем, уложив Немого спать, Грация вытащила каменный нож и начала обматывать его рукоятку свежей сыромятной кожей.
  Последним действием Борну в пещере Азата было вернуть голову Имасса на место. Этот поступок вызвал у неупокоенного усталый вздох, а затем неслышимо прозвучали слова: - Любая другая точка обзора показалась бы неправильной. - Он не был уверен, является ли это благодарностью со стороны Имасса.
  Богиня внутри него ощущалась задумчивой и далекой. Теперь она чаще всего приходила к нему, когда он спал или находился в состоянии между бодрствованием и сном. Лежа на боку, он чувствовал, как она прижимается к нему сзади, как любовница, прижимается всем телом. Но в ней не было ничего материального. Она являлась в бестелесной форме, несомненно, женственной, и, когда приникала к нему сзади, ее энергия - которая, казалось, была всем, чем она была, - изливалась в его тело и через него, вызывая покалывающий озноб, который он начинал находить приятным.
  Несколько ночей назад, когда он был на грани между бодрствованием и сном, она, как и прежде, придвинулась к нему, только на этот раз она говорила в его сознании. - Я здесь.
  Он был поражен силой своего возбуждения, ожидал нового прилива энергии - но вместо этого почувствовал, как она оседлала его. Закрыв глаза, все еще пребывая в каком-то подобии сна, он перевернулся на спину, чтобы принять ее. И, не открывая глаз, обнаружил, что смотрит в лицо Салаби. Шок заставил его очнуться.
  Лежа в темноте и глядя на бесчисленные звезды, он пытался осмыслить произошедшее. Голос принадлежал не Салаби. Это телесное ощущение - мягче воды, но все же плотское - было похоже на тело крупной женщины, такой, как Фелисин Младшая. А значит, желание, должно быть, исходило от него, от беспомощной сердечной любви к Салаби: и оно облекло любовное видение в форму своей мечты. Внезапное потрясение, возможно, было испытано как им самим, так и богиней.
  Теперь он вспомнил слова Грации, произнесенные в пещере. "Если ты, человек ее собственного храма, не хочешь встретиться с ней взглядом, на что она может надеяться в потустороннем мире?" Конечно, разум смертного многослоен. Некоторые ответы совершенно бессознательны. Делает ли это их наиболее правдивыми? Он не был убежден. Находясь на мосту между сном и бодрствованием, можно тянуться в обе стороны, чтобы за миг создать... нечто. В конце концов, его воображение в течение многих лет рисовало бесконечную череду сцен признания Салаби в любви и сцен любви реализованной. Таким образом, он стал хранилищем образов, к которым можно было обратиться, облечь их в плоть, подготовить осуществление.
  Не пыталась ли богиня в своем отчаянии соблазнить его? Еще одна форма поклонения?
  Не слишком ли многое из его внутреннего мира перешло к ней, притом без разрешения? Были ли его мысли и все, что за ними следует, не более чем длинным монологом, слушательницей которого она была? Что это, жалкая сделка между божеством и смертным? Если так, то удивительно, что не все боги окончательно сошли с ума, утомленные бесконечным повторением банальностей.
  - Свет костра, - сказал Гилакас.
  Борну поднял глаза. Все остальные уже улеглись спать, пока он предавался самоанализу, устремив невидящий взгляд на тлеющие угли в очаге перед собой. Он повернулся, чтобы рассмотреть линию холмов на севере, в направлении, указанном Гилакасом кивком головы, и увидел светящиеся очаги под золотыми отблесками поднимающегося дыма.
  - Это поселение обозначено на картах? - спросил малазанин.
  - Насколько я знаю, нет, - ответил Борну. - Конечно, карты этого региона в их нынешнем виде мало о чем говорят.
  - Ну, даже бандитам нужен лагерь, крепость.
  - Полагаю, да.
  - Стоит заметить, - продолжил Гилакас, - что они тоже наверняка заметили наш костер.
  Борну кивнул, а затем вздохнул. - Нам лучше встать с рассветом и не задерживаться.
  - Я бы не стал полагаться на других в бою, инквизитор. То, что кто-то носит оружие, даже много оружия, не означает, что он умеет им пользоваться. - Гилакас помолчал, а затем добавил: - За свою жизнь я повидал достаточно, чтобы понять, что посредственность - обычное дело. Всегда будут такие, что, столкнувшись с настоящей схваткой, убегут, если представится такая возможность. Или, по крайней мере, будут действовать только для того, чтобы защитить себя, а не кого-то еще. В конце концов, есть много путей к спасению. Самый разумный путь - бороться сообща и поддерживать друг друга - не является естественной склонностью. Его логика не из тех, что понятны инстинктивно. Для этого требуется тренировка, и даже тогда некоторые из тех, кто прошел обучение, просто повторяют указания, даже не собираясь их использовать.
  Борну изучил затененное лицо мужчины, приглушенные отблески красного тут и там, отблески последних тлеющих углей и сказал: - Ты необычайно разговорчив, Гилакас.
  - Инквизитор, перед боем нужно хорошенько обдумать слова. Лучше сейчас, чем в данный момент. Я хорошо владею оружием. Я буду сражаться, чтобы защитить тебя.
  - А остальных среди нас?
  - Возможно, мальчика.
  - Он не нуждается в защите, - сказал Борну.
  - Почему ты так говоришь?
  - Немой выживает. Это его работа. Мы с тобой, Гилакас, уже сражались бок о бок.
  - Против двух дураков. Все закончилось так быстро, что ни на что другое времени не осталось. Завтра к нам, вероятно, выскочит с полдюжины человек, а может, и больше.
  - Ты сказал, что будешь сражаться, чтобы защитить меня. Почему?
  - Теперь я верю, что ты - ставка Ва'Шаик, инквизитор. Она вовлекает тебя в игру, прекрасно понимая, насколько ситуация во всех Семи Городах близка к взрыву. И зная также, на какую центральную роль рассчитывают ее предполагаемые поклонники. Она бросает тебя в бой, чтобы разнести все по кусочкам.
  - И это соответствует желанию Малазанской империи?
  - Любой хаос в вашем культе - это благо, - ответил Гилакас.
  - Похоже, - отважился сказать Борну, - эта авантюра больше по душе тебе, чем кому-либо другому.
  - Ва'Шаик вносит изменения в игру. И я внесу соответствующие изменения. Все храмы, верховные жрецы и жрицы, все ревизоры и инквизиторы - никто из них даже не подозревает об изменениях в игре. Не подозревает, что вы с ней сейчас находитесь на поле боя.
  - Разве ты не отчитываешься перед своим начальством, Гилакас?
  Борну не мог быть уверен в темноте, но ему показалось, что малазанин пожал плечами, прежде чем сказать: - Не всегда это необходимо. В моей работе ожидается некоторая независимость, а среди немногих избранных даже поощряется.
  - Однако, в конечном счете...
  - Да. Выбранный тобой маршрут, инквизитор, приведет нас в Г'Данисбан.
  - И там будет ..?
  - Резиденция верховного кулака.
  - Имеет значение только то, - сказал Борну, - что он, вероятно, является мишенью для убийства.
  - И что с того? - спросил Гилакас, выказав намек на то, чего Борну никак не ожидал. Нетерпение? Раздражение? Через мгновение малазанин откинулся назад и сказал: - О. Ты имел в виду нож служителя культа? Из храма Ва'Шаик в городе. Если ты этого боишься, инквизитор, то путешествие по суше займет слишком много времени. Ей следует отправить нас через садок, высадив в городе как можно скорее.
  - Я полагаю, моя богиня лучше осведомлена о внешних событиях, чем ты можешь думать. Ее избранные слуги могут быть ее глазами и ушами. - Борну сохранял непринужденный тон, хотя его мысли витали совершенно в другом направлении. Гилакас, говоря об убийстве, даже не предполагал, что опасность может исходить от фанатиков-культистов или агентов храма, стремящихся посеять хаос в малазанской оккупации. Нет, мысль об убийстве верховного кулака вела мысли этого человека в другое русло.
  Боги подлые, неужели Аренпад стал мишенью для своих? Эти малазане... 'Зачем мы вообще затеваем восстание? Глупцы продолжают резать себе глотки. Или хаос - именно то, чего желает "Коготь" - или, на самом деле, Император? В конце концов, в суматохе после этой операции можно натопить много жира. Итак, теперь я должен задаться вопросом: Гилакас, это твой нож я везу в Г'данисбан? Не для того, чтобы вонзить в спину какой-нибудь жрице или ревизору, а для того, чтобы убить самого Аренпада? И если так, то я тоже участвую в вашей игре, чтобы вину можно было возложить на мой храм, мою богиню?'
  - Мы всегда могли бы уступить бандитам, - говорил тем временем Гилакас. - Большинство предпочитает грабеж убийству, поскольку у тех, кто остался в живых, можно красть снова и снова. В то время как мертвые приносят дары только один раз.
  - Как пожелает богиня, Гилакас. А теперь пора спать.
  - Тогда я заступлю на первую стражу. И разбужу Грацию на вторую.
  Борну улыбнулся, зная, что Гилакас этого не заметит. - Богиня не спит никогда.
  
  - Ты знаешь, что он тебя любит? - спросила Ва'Шаик Салаби.
  Женщина, вызванная в присутствие своей богини, казалась смущенной этим вопросом. - Святая? О ком ты говоришь?
  Ва'Шаик криво усмехнулась: - Он действительно восхищается точностью языка, не так ли? Неудивительно, что его самая любимая ученица так тщательно копирует его манеру речи. Инквизитор Борну Блатт, Салаби, вот о ком я говорю.
  Салаби, без сомнения, была привлекательна, хотя Ва'Шаик подозревала - нет, теперь знала наверняка, - что чувства Борну к ней давным-давно вышли за рамки чисто физических. В самом деле, в отсутствие надежды на достижение цели любовь этого человека сама по себе стала святыней, в основе которой лежала нереальная, даже невозможная версия Салаби. Такой пафос не был редкостью среди смертных. Хотя было не вполне понятно, как это отражается на их тяжелом положении.
  - Борну Блатт ни разу, - ровным голосом сказала Салаби, - не намекал на подобные вещи. Он всегда проявлял присущую ему порядочность и, более того, великодушие. Наши отношения всегда были простыми и непосредственными, сугубо профессиональными. Даже его взгляд, о Святая, не блуждает по сторонам.
  - Иногда страх быть отвергнутым препятствует открытому проявлению желания или намерения. Это только кажется обычным пристойным поведением.
  - А иногда пристойность и честность требуют совершенно естественной дисциплины, о Святая.
  Ва'Шаик моргнула. - Похоже, ты разбираешься в мужчинах лучше, чем я, и я не считаю это невероятным. Подойди ближе, Салаби. Садись на тот стул, придвинь его... да, хорошо. Еще лучше. Как же получается, что так много священных ритуалов, проводимых моими прихожанами, требуют, чтобы я не участвовала в них? Если не считать прощального взмаха руки, обозначающего благословение, или, возможно, напутствие. Или того, как я наклоняю голову в знак признательности? Я хочу сказать, что чаще всего меня оставляют в бездействии.
  Салаби, сидевшая теперь всего в нескольких шагах от вас, уставилась на Ва'Шаик широко раскрытыми глазами. - Предполагается, о Святая, что такие ритуалы служат самой вере, а не вам. Действия, подтверждающие причастие, обретают силу в совместном служении. Возможно, смертный нуждается в общении не меньше, чем в чем-либо другом.
  Ва'Шаик несколько мгновений изучала нового храмового библиотекаря. - У вас с Борну, должно быть, было много интересных бесед, Салаби.
  Быстрый кивок. - Да, Святейшая. В том, что касалось тренировки моего ума, он был образцовым учителем.
  - И все же ты ничего не узнала о его любви к тебе. Он счел тебя достойной поклонения? Ведь именно так он относился к тебе, не имея надежды на что-то иное.
  Что-то промелькнуло в глазах женщины. - Если так, то, похоже, - медленно произнесла она, тщательно подбирая слова, - в этот храм лучше не заходить.
  - Потому что ты не могла ответить на такую любовь. Борну был таким уродливым, согбенным и бесформенным человеком.
  - Нет, о Святая. Потому что я не могла сравниться с его версией себя самой, той, какой была в храме его души. И поэтому я не хотела его разочаровывать.
  - Ты моя соперница в поклонении, - сказала Ва'Шаик. - Но, по правде говоря, это состязание давным-давно закончилось твоей победой. Может, я и его Богиня, но он не предан мне.
  - Я думаю, что его преданность тебе абсолютна, о Святая. Есть ли только один способ поклоняться? Только один способ верить? Только один способ любить?
  Ва'Шаик молчала. Ни одна из них не произносила ни слова. Затем богиня сказала: - Когда-то я была женщиной. Скорее, девушкой, затем молодой женщиной. Что было дальше, неясно. Физическая близость вообще не была интимной. Сначала у меня отняли плотские удовольствия, а потом вернули. Ни то, ни другое состояние не предполагало ничего похожего на любовь. Я воспринимаю секс как оружие, как нож в руке. У меня пропало желание пользоваться им еще до того, как я хоть немного его познала. Затем оно снова попало в мои руки, но затупилось, став неуклюжим. От такого оружия мало проку, когда плывешь по морю бесчувствия.
  Салаби, казалось, изучала Ва'Шаик с особым вниманием. Когда богиня закончила говорить, женщина несколько раз моргнула, а затем произнесла: - Святая, секс - это не оружие.
  Ва'Шаик нахмурилась. - Он убил чувства ножом. Аналогия кажется вполне уместной.
  - Ты была ранена, но ребенком, Святая.
  - Мне было в чем-то отказано. Мне сказали, что это для моего же блага, чтобы я не потеряла контроль над собой. Чтобы не перестала соблюдать заветы служения. Что это не рана, а скорее... исправление.
  - И когда ты была исцелена?
  - Я столкнулась с тем, чего он пытался избежать. Я в это верю. И все же внутри себя я чувствую... ярость. Виноват нож или рука, держащая его? - Она пренебрежительно махнула рукой, этот жест был почти рубящим. - Разве это имеет какое-то значение?
  - Святая, я женщина с небольшим опытом в этом вопросе. В том, что касается секса и удовольствия. Были любопытство и возможность, и я воспользовалась и тем, и другим. Я слышу твои слова, и я в замешательстве. В исторических источниках есть примеры практик, на которые вы, по-видимому, ссылаетесь, хотя большинство из них были давным-давно и, к счастью, недолговечны.
  - Бидитал пытался воскресить их, - объяснила Ва'Шаик. - В оазисе Рараку, среди осиротевших дочерей Вихря.
  - Среди... - Салаби замолчал, поджав губы.
  - Говори, - приказала Ва'Шаик, и ее сердце бешено заколотилось в груди по причинам, которые она пока не могла понять. - Покажи мне то, чего я не вижу.
  Вместо этого глаза Салаби заблестели, наполнившись слезами.
  - Ты меня жалеешь?
  Женщина молча покачала головой.
  - Тогда говори!
  Хотя по щекам текли слезы, женщина взяла себя в руки. Через мгновение она заговорила. - Имя Бидитала известно в храмовых записях - однако, не в храмах Ша'ик. Другие культы. Святая, этот мужчина вообще не был человеком. Просто мерзкое, презренное существо, извращенное и склонное к садизму. Его внутренний мир был настолько безжизненным, что он склонялся ко всяческим излишествам в отчаянной потребности чувствовать что-то, что угодно. Он обрел власть, чтобы удовлетворять свои жалкие потребности. Увы, мы ему позволили.
  - Мы?
  - Как однажды сказал мне мой учитель, о Святая, общество, основанное на абсолютной свободе, - это цветочная клумба, привлекающая каждое растение, каким бы ядовитым оно ни было, каким бы мерзким ни было. Если свобода означает не что иное, как возможность снять с себя всякую ответственность, тогда зло действительно будет процветать в изобилии.
  - Слова Борну Блатта?
  Салаби кивнула. - О Святая, это не было "исправлением". То, что он пытался отрицать в тебе, было лишь отражением того, чего у него никогда не было, чего он никогда не понимал и не мог надеяться достичь.
  - Карса Орлонг убил Бидитала, по крайней мере, так мне говорили.
  - Карса Орлонг? Бог, известный как Тоблакай?
  - Но действительно ли он теперь бог? Я удивляюсь. Я размышляла о том, чтобы, используя свои пробудившиеся силы, обратиться к нему, подобно тому, как боги беседуют с другими богами. Но, признаюсь, я не уверена, как это сделать. И я не знаю, что бы я ему сказала, кроме простой истины, что он действовал слишком поздно. Моя плоть, возможно, и была исцелена, но только плоть, понимаешь?
  Салаби кивнула. - Ты никогда не сможешь вернуть невинность наслаждения.
  Невинность наслаждения. Теперь настала очередь Ва'Шаик ощутить внезапный прилив эмоций, смесь горя, ярости и острого приступа чего-то вроде ... - Салаби, возможно ли испытывать ностальгию по той, которой у меня никогда не было шанса стать?
  - О Святая, - внезапно взмолилась Салаби, хотя казалось, она вся съежилась на стуле, - я умоляю тебя, пожалуйста... ты разбиваешь мне душу.
   'Да, вот на что это похоже, не так ли'? - Ты можешь идти, Салаби.
  Женщина с трудом поднялась на ноги. - Да, - сказала она прерывистым шепотом. - Это так.
  - Так?
  - Это возможно.
  - Тогда я полагаю, - сказал Ва'Шаик, - что Борну Блатт мечтает о мире, где он красив и желанен, о мире, в котором он завоевал твою любовь. Что ж, даже богиня не может думать, что способна переделать мир. Его порядочность, как ты говоришь, действительно природное качество, хотя я бы сказала, что такое качество может быть вызвано только прошлыми травмами. В его случае - постоянной болью от своего уродства. Безусловно, это трудно переносить.
  Салаби стояла, отступив всего на два шага от стула. Возобновление разговора с Ва'Шаик заставило ее застыть на месте, и теперь она снова смотрела на свою богиню, ее лицо было в пятнах, глаза опухли и покраснели. Беспомощность, отразившаяся на ее лице и в позе, была болезненно откровенной. - Я всегда любила Борну Блатта, - сказала она затем.
  - В том числе и его потрясающее чувство приличия.
  Выражение лица Салаби сменилось гневом. - Прости меня, Святая, но ты, как никто другой, должна понимать разницу между внешним видом и тем, что скрывается под ним. Без сомнения, Бидитал явил тебе доброе лицо и добрые слова, чтобы успокоить обеспокоенного, но доверчивого ребенка. Однако внутри - монстр.
  Ва'Шаик вздрогнула, как от удара. Оторвала взгляд от пристального взгляда Салаби. - Если он и монстр видом, - в конце концов, сказала она, - то не опасный, наш Борну Блатт. Я понимаю твое замешательство, - добавила она. - Видишь ли, я пыталась соединиться с ним несколько ночей назад. По крайней мере, передать суть моего присутствия и желания. Это, по-видимому, доставило ему удовольствие. Возбуждающее прикосновение. Он был рад этому ощущению - я в этом уверена. Но у меня ничего не вышло. Его разум завладел моментом, и прежде чем я успела прильнуть к нему, он создал меня по твоему образу и подобию, Салаби. Затем, - заключила она с некоторой горечью, - мы оба проснулись. Я почувствовала его шок, и, надо полагать, он почувствовал мой. Поэтому я должна спросить тебя, требует ли восхождение к божественности отказа от всех физических удовольствий, даже от надежд на любовь?
  Лицо Салаби было пепельно-серым, губы казались сухими, почти безжизненными. - Ты влюблена в Борну Блатта?
  - Он не боготворит меня. Как я могла не полюбить? - Она покачала головой. - И вот мы здесь, втроем.
  - Трое...
  - И, о да, - продолжала Ва'Шаик, едва слыша слова Салаби, - любовь, безусловно, подобна ножу.
  
  Была середина утра, когда бандиты появились в поле зрения на тропе. В двухстах шагах впереди виднелась небольшая деревушка, всего, наверное, с дюжину домов. В пятидесяти шагах от ближайшего дома стояла внешняя стена, едва по пояс человеку. Борну подозревал, что эта стена принадлежала к более древнему периоду существования этого поселения, когда оно было не деревней, а городком. Сразу за стеной, с ее бесчисленными провалами, округлыми выступами и воронками, были остатки строений, по большей части давно погребенных под наносами песка и щебня.
  Вытоптанная дорожка пересекала стену через один из проломов. Это были не настоящие ворота, просто там недоставало камней.
  Дюжина или около того бандитов, явно беспечных, привыкших к безопасности деревни, приближались ровным галопом сзади.
  - По-моему, - высказал мнение Гилакас, - ублюдки правят всей округой, включая этот городок.
  Оставив позади жалкую стену, они направились к скоплению низких домов и горбатых зернохранилищ из глинобитного кирпича, которые были давно заброшены.
  В ответ на слова Гилакаса Грация фыркнула и сказала: - В очередной раз Малазанская империя терпит неудачу в защите своих подданных.
  - Больше похоже на то, что подданные не в состоянии защитить себя сами, - отрезал Гилакас. - В конце концов, империя предлагает закон и право на охрану порядка, но если граждан это не беспокоит, то кто же на самом деле виноват?
  - Как насчет "и те, и эти"? - ответил Борну. Чуть левее было что-то вроде постоялого двора, наполовину скрытого огороженной площадкой для лошадей, к которой он и повел свою группу. - Будем делать вид, что все в порядке, - продолжил он, - и перекусим в гостинице.
  - Просто держи оружие при себе, - сказал Гилакас.
  Борну спешился у ворот загона, снял веревочную петлю с бокового столба, распахнул ворота и первым вошел внутрь. Грация соскользнула с седла, чтобы собрать поводья лошадей, в то время как Штальт подтолкнул мулов поближе к кормушке на противоположной стороне постоялого двора, Немой покачивался в седле, словно в полусне.
  Гилакас вытащил меч из ножен. - Если мы не поторопимся, у нас может даже не случиться возможности сделать заказ.
  Из таверны выбежали два мальчика-подростка, явно братья, и взяли на себя заботу о животных. Пожав плечами, Штальт стащил Немого с мула и опустил его на землю, где тот стоял неподвижно, и легкий ветерок шевелил его растрепанные волосы. Грация подошла и остановилась у двери, ведущей в главный зал гостиницы, положив руки на рукоять длинного ножа.
  Стук лошадиных копыт становился громче с каждым мгновением.
  Вздохнув, Борну махнул Гилакасу и Штальту, чтобы они шли за ним, и направился внутрь.
  - Немой! - позвала Грация. - Сюда, быстро!
  Мальчик не пошевелился.
  Тихо выругавшись, Грация направилась за ним, как раз когда Борну протиснулся мимо нее и вошел в гостиницу.
  
  Немой почувствовал ее приближение - ей не терпелось увести его внутрь, куда уже ушли остальные; но большая часть его внимания была прикована к жестокому клубку злобы, быстро приближавшемуся с грохотом лошадиных копыт. Что-то холодное поднималось внутри него, и, когда оно внезапно зародилось, он понял: оно ему знакомо и ведет его в место, которое он знал много раз.
  Грация остановилась всего в двух шагах от него, словно налетев на невидимую стену. Немой услышал, как она испуганно выругалась. Он мог бы объяснить ей. Он мог бы сказать, что это ожидало и Мелока, что ничей нож никогда не пронзит его грудь. Что жертвами становятся лишь те, что желают ему зла. Но тогда угроза миновала, так что его пробуждение оказалось для нее чем-то новым.
  Но вот появились всадники. Немой взмахнул рукой, и Грация отлетела назад, к стене гостиницы, где ударилась о саманную стену, и ее покрытая шлемом голова зазвенела, как колокол. Она осела на землю и медленно завалилась на бок.
  Он слышал, как бьется ее сердце, и поэтому знал, что она придет в себя. Когда все закончится. Что, вероятно, было к лучшему. А что касается остальных, находившихся в гостинице, что ж, он окутал здание непроницаемой тишиной и, таким образом, лишил Борну и двух других повода выйти наружу, чтобы найти свою судьбу и судьбу Грации. Вероятно, они даже не слышали, как Грация ударилась о стену.
  Чувства Немого расширились, забирая всю деревню, в том числе затонувший, окруженный колоннами вход в давно заброшенный храм оракула с его туннелями, потайными переходами и камерами, расположенными глубоко под землей на другой стороне поселения, недалеко от соляной шахты. Мальчик обратил внимание на граффити, вырезанные на колоннах поколениями осквернителей, и это его разозлило.
  Когда сосредоточенность вернулась к нему, он увидел четырнадцать всадников, которые только что въехали за ограду.
   "Злоба. Жажда причинить вред, вселить ужас. Пьянящее удовольствие от запугивания - ощущать, как злоба светится в их глазах, глазах, ублаженных видом слез других людей. Они так уверены в себе. Так уверены в своем праве на насилие. Так стремятся заставить своих жертв просить пощады.
  Но я - оковы разочарований слабых и ранимых душ всего мира, всей вечности. Ребенок уступает место. Я - холодная сердцевина, поднимающаяся вверх.
  Где моя семья? Мои родные? Плитки рассыпаны. Я разобран на части, по своей собственной воле я расчленен и брошен на волю ветра, на гадание.
  Холодная сердцевина, облаченная в плоть ребенка, о да, проснувшись, она вспоминает.
  Вспоминает все".
  Немой услышал собственный стон, бессловесный, протяжный звук. Это привлекло их внимание, этих четырнадцати убийц, настигло их и заставило спешиться.
  Они хотели вломиться в гостиницу. Чтобы убить Борну Блатта и остальных. Не было причин их останавливать. Цели этих людей не имели значения. Даже богиня, прячущаяся внутри Борну Блатта, не имела значения, хотя однажды она могла бы стать таковой.
  Но эта злоба. Этот жестокий голод... Это было оскорбительно.
  Предводитель что-то сказал, и многие засмеялись. Они достали оружие. Жители деревни, укрывшиеся в своих домах, знали, что они в безопасности, потому что бандиты нуждались в них. Но путешественники, незнакомцы, нет, они вовсе не были в безопасности. Итак, весь расклад в этом месте неверен.
   "Является ли ярость мужчины ребенком? Это яростное высвобождение бессловесной воли?
  Я так думаю. Я сделал это, вложил все это в тело ребенка, а затем отправил его бродить по миру так, как когда-то бродил я сам. В поисках прошлого, в поисках правды. В поисках доказательств того, что, где бы я ни был, я когда-то ходил по этому миру. Все мои механизмы восприятия времени, созданные в противовес ребенку и его слепой ярости...
  Теперь все это обретает смысл. Мне никогда не нужно было искать своего отца. Теперь я - мой отец".
  Вопли Немого стали громче. На лицах четырнадцати убийц появилось выражение беспокойства, затем боли: казалось, голос Немого ласкал их самыми острыми когтями, какие только можно вообразить. Плоть на лицах отвалилась, повсюду была кровь, и они кричали. Пронзительно вопили, когда все ужасы их вожделений повернулись вспять, обрушились на них, и спрятаться было негде.
  Некоторые пытались убежать. Но пронзительный голос проникал в них сквозь одежду, тяжелую кожу, доспехи. Разлетающиеся клочья плоти, брызги крови, скачущие лошади - в конце концов, они не заслуживали боли, и поэтому ее им не причинили. Голоса Немого было достаточно, чтобы напугать зверей, и это было хорошо. Они только что научились убегать от манящих рук людей, и этим зверям хозяева никогда больше не понадобятся.
  Теперь его голос пластовал, срывал последние ошметки плоти, еще пытавшиеся зацепиться за кости, поднимая всё в воздух. В деревне взрывались стены, рушились крыши. В сопровождении отдаленных криков его голос разворачивал каскад разрушений, когда, словно гигантский кулак, обрушивался на очередное здание, превращая его в обломки дерева и кирпича, обрывки тканей. То тут, то там брызгали кровь и другие жидкости. Собаки разбежались. Крысы хлынули из старых хранилищ, когда те обрушились.
  Любить такое опасно. Он знал это. Он сожалел об этом. Но сожаление было частью любви, поэтому он не удивился.
  Деревня была стерта с лица земли, скрылась под густыми клубами пыли. Над ним, поднимаясь все выше, клубилось облако красных лент, окутанное розовым туманом - все, что осталось от четырнадцати убийц. Не считая костей, разбросанных за оградой загона, кусочков искореженного металла, хрупкой кожи и ткани.
   "Мертвы. Все мертвы".
  Он почувствовал внезапное давление, толчок, который заставил его обернуться.
  Оракул. Там кто-то есть.
  Он чувствовал волны возмущения, потрясения, растущей ярости.
  Нахмурившись, Немой двинулся по главной улице деревни, которая теперь заполнилась людьми, перешагивая через поваленные кирпичи, разбросанные в беспорядке старые камни фундаментов. Жгучие облака, неприятный запах мела, вонь дерьма и мочи - будто кулаками в лицо. Едкий запах смерти, все это так хорошо знакомо, все это окружает его, как воспоминания. О да, он мог бы надеть этот благоухающий наряд. Снова.
  Перед ним и чуть левее - неглубокая низина, колонны, украшенные грубой резьбой, изрытые граффити: слишком много острых наконечников ножей уродовали то одно, то другое. Разум, стоящий за каждым разрушительным действием, был столь мрачным и посредственным, что сам по себе являлся оскорблением дара интеллекта. То, что нечто, наделенное сознанием, решило остаться в таком неведении ... почему же тогда гнев этого неизвестного бога был направлен на Немого? Это не имело смысла. Осквернение было совершено другими, очень многими, но теперь их и их потомков больше нет. Уничтожены за неуважение.
   "Почему ты так разгневан, безымянный бог, там, в святилище твоего оракула? Неужели ты даже не замечал, как жрецы ступали по проходам внутри стен, исторгая возгласы через разинутые рты каменных статуй - мошенники все до единого? Как они обманывали тех, что приходили, отчаянно нуждаясь в гадании, мечтая поговорить с умершими любимыми, отцами, матерями, женами и дочерями - и видишь ли остатки голубятни? Как от голубей, голубок и ласточек они первыми узнавали все отдаленные новости о великих битвах, чтобы превратить свои пророчества в истину?
  Разве ты не видишь, что это клоунада, превращающая поклонение в треклятое торговое предприятие?"
  Немой разметал по сторонам завал, преграждавший вход в оракул. Изменил тональность своего все столь же пронзительного голоса, чтобы убрать пыль, песок, гравий и валуны из вырубленного в скале прохода. Если бог в своей ярости встретится с ним лицом к лицу, да будет так.
  В конце концов, это был бы не первый раз, когда он убивает бога.
  Глубже проход спускался под углом, шагов на пятьдесят - семьдесят, выводя в вырубленную в туфе куполообразную пещеру. По полу бежал широкий ручей, питаемый родниками. Какая бы лодка, плот или мост ни служили когда-то способом перебраться через эту пропасть, они давно сгнили.
  Немой попросту использовал пронзительное жужжание, чтобы перенести себя, и пошел дальше по единственному проходу. Еще двадцать шагов.
  Храм, его широкий, покрытый толосом вход и похожее на чрево матери святилище с куполом - все намекало, как паломник возвращается в мир до рождения. И там действительно - возможно, к потрясению каждого призрака-жреца, все еще пребывающего в этом месте, - его должен был встречать бог.
  Немой предстал пред ним, ощутил его негодование, его дикую скорбь.
  Это был не человек. Не Джагут и не Имасс. Можно было только догадываться о его сути, но Немой попытался рискнуть. Он перестал вопить. - Азатенай, приветствую тебя.
  - Ты, мелкий засранец!
  - Ты забыт во внешнем мире, - сказал Немой. - Время поклонения давно прошло. Должен ли я избавить тебя от страданий, Азатенай?
  - Икарий не был Азатенаем, - резко сказал бог. - Не ему было творить то, что он сделал. Его кровь не сможет течь вечно. Его рассудок не сможет вечно хранить здравость. Он захотел стать К'рулом, но он никогда не был ему ровней. Откуда я все это знаю? Потому что от тебя им разит. Его имя, каждый его выбор, каждое его безумное оправдание. Посмотри на себя! Ходячий кошмар. Абсолютная мерзость. Он выплеснул свою слепую, идиотскую ярость и воплотил ее в проклятом ребенке!
  - Мое дело - странствовать по миру, верша правосудие.
  - Правосудие!
  - Я думаю, - сказал Немой, - мне следует убить тебя прямо сейчас.
  Бог, так и не представший взору Немого в определенной форме, сказал: - Ты когда-нибудь встречал Азатенаев, дитя Икария?
  Немой склонил голову набок. - Возможно, и нет. Но бог есть бог, а боги не только могут умирать сами, но их можно убить. Я, конечно, буду сожалеть. Такова моя судьба - сожалеть о том, что я сделал.
  - О, и это успокаивает твою душу?
  - Так я себе говорю.
  - Что ж, - сказал Азатанай. - В конце концов, ты прибыл вовремя. Внешний мир ничего не узнает о моем поступке. Только то, что я спасла его от тебя. Это прекрасно. Похвалы не так уж ценны.
  - О чем ты говоришь? - спросил Немой.
  - Азатенай, о кусок затхлого помета нахтов, не может быть убит. Однако ты, безусловно, можешь. - С этими словами древний бог протянул руку и схватил ребенка, как если бы взял куклу.
  Немой сопротивлялся, когда его подняли на ноги, он не верил своим глазам. Попытался пробудить в себе ярость, но рука сжала его грудь сильнее, так что он не мог вздохнуть, а без дыхания у него не было голоса, без голоса у него не было силы.
  Его изумление возросло еще больше, когда рука начала раздавливать хрупкие молодые кости.
  - Я знаю, - пробормотал Азатенай. - Такова наша участь - вести жизнь без наград и благодарностей. Тем не менее, лучше так, чем альтернатива.
   "Я умираю! Это невозможно - как я могу умереть?"
  Вопрос совпал с последней вспышкой смерти, и когда вспышка угасла, вместе с ней исчез и вопрос.
  Азатенай - женщина - бросила изуродованное тело, все, что осталось от ребенка. - Удались на время, и все вокруг развалится, - проворчала она. - Что ж, это объясняет прекращение богослужений. Но, прокляните меня, эти священники были занятными.
  
  Сквозь щели в окне гостиницы проникала пыль. Владелец постоялого двора застыл в нерешительности. Он уже выслушал их просьбы о еде, но ничего не сделал в ответ, просто продолжал чинить ножку стула рядом с кладовой в дальнем конце кухни. Печь из глиняных кирпичей оставалась холодной, а прямоугольная чаша гриля была полна мертвой золой.
  Двое мальчиков, которые ухаживали за лошадьми, теперь прятались на кухне, и даже с того места, где сидел Борну, было видно, как они дрожат.
  В голове у него был туман, ощущение потерянного времени, а вместе с ним и смутное беспокойство. Но постепенно что-то прояснилось, и он сел во внезапной тревоге. - Где Грация и Немой? - спросил он.
  Штальт вскочил на ноги, схватил свой посох и быстро захромал к двери. Он распахнул ее и, прихрамывая, вышел наружу. Метнулся влево и скрылся из виду, выкрикивая: - Грация!
  Крик, казалось, пронзил Борну насквозь. Он поднялся, Гилакас тоже. Они разом поспешили к двери и вышли во двор.
  Штальт стоял на коленях над неподвижным телом Грации. В дальнем правом углу, в крытых конюшнях ожидали лошади, опустив головы и помахивая хвостами. Немого нигде не было.
  Борну заметил, что и деревни тоже нет.
  - Бандиты так и не появились? - Спросил Гилакас. В руке у него был меч. Он подбежал к воротам загона, замедляя шаг. - Боги благие, - прошипел он, опустив глаза в землю. - Я нахожу... их кусочки.
  - Все мертвы, - сказал Борну.
  Гилакас повернулся к нему. - Что, о драная могила Фенера, это было? Землетрясение? Нет, мы ничего не почувствовали. То есть внутри ... я задремал. Неужели я задремал? Боги, эти бандиты шли за нами по пятам! Лучше бы у трактирщика были какие-нибудь ответы, - проворчал он, направляясь обратно в гостиницу.
  - Оставь его, - приказал Борну. - Он ничего не знает.
  Гилакас, сверкая глазами, подошел к инквизитору. - Твоя богиня проявилась? Неужели это... все это... ее ярость?
  Борну покачал головой. - Не ее. Немого.
  - Что ты имеешь в виду? Просто сбитый с толку маленький мальчик...
  - Он никогда не был простым человеком. - Борну поколебался, затем добавил: - Своего рода проявлением. Моя богиня была... осторожна. - Он оглянулся на разрушенную деревню. - Я думаю, он делал такое и раньше.
  - Тогда где он? Вышел прогуляться по дороге?
  - Не знаю.
  - Она приходит в себя, - крикнул Штальт, стоя у входа в гостиницу. - Грация, любовь моя...
  - Ох, отстань, Штальт. Я просто ударилась головой, и никакая я не любовь. - Оттолкнув его, она поднялась на четвереньки и потянулась, чтобы снять помятый шлем. - Посмотри на это - удивительно, что мой череп не раскололся вдребезги.
  Подошел Борну. - Что случилось, Грация?
  - Немой. Он заставил меня отлететь.
  - Как?
  - Я думаю, это колдовство. Никогда в жизни меня так сильно не били. Боги, у меня болит голова. Прекрати суетиться, Штальт! Дай мне передохнуть!
  Появился хозяин гостиницы, а за ним его пареньки. Мужчина с круглым обвисшим животом, расставив ноги ниже колен, смотрел на то, что осталось от деревни. - Что вы наделали? - закричал он, поворачиваясь лицом к Борну. - Вы, ублюдочные убийцы!
  Гилакас подошел к мужчине. - Убийство? Скорее всего, были убиты не те люди. Кроме того, мы были внутри, как и вы. Вы видели, как мы там сидели.
  - Маги! Таких, как вы, надо вешать! Гилап, Трад, гоните отсюда их лошадей и мулов! Мы не принимаем таких людей. Пусть разбивают лагерь в соляных шахтах, черт бы их побрал! Вы хотели поесть? Забудьте об этом! Уходите! И я разошлю о вас весть! Призову малазан!
  - Это довольно просто, - сказал Гилакас с невеселой усмешкой. - Я здесь, жаба. Я здесь, чтобы сообщить тебе, что все твои дружки мертвы...
  - Гилакас, - прервал его Борну. - Оставь его в покое.
  - Эта его чертова гостиница - не более чем медовая ловушка, инквизитор, и ты это знаешь!
  - Больше нет.
  - Я просто выживал! - парировал трактирщик. - У меня была семья! А что мне еще оставалось делать? А теперь ты пошел и убил всех!
  - Похоже на то, - сказал Борну. - Лучше было бы, если бы все жители деревни остались в живых, а погибли только бандиты. Конец вымогательствам.
  Гилакас фыркнул: - Как будто этот не замешан, - и указал мечом. - Этот человек разжирел не на доходах с постоялого двора.
  - Хватит, Гилакас. Давай сядем на коней - мы найдем место для ночлега неподалеку.
  - Он ушел, не так ли? - спросила Грация. - Немой. Он ушел.
  - На данный момент, похоже, что так, - ответил Борну. - Возможно, он просто воспользовался нами. Он не хотел или не мог говорить, но это не значит, что он ничего не понимал. По крайней мере, понимал, когда желал понимать.
  - У тебя были подозрения на его счет, - сказал Штальт. - Я это видел.
  - Скорее вопросы, чем подозрения.
  - Я заботилась о нем, - сказала Грация. - Я даже помогла ему сбежать от Мелока. И он, пес возьми, чуть не убил меня.
  Они вернулись к лошадям, не обращая внимания на трактирщика и его слуг. Снова сев в седла, они отправились в путь через зияющие ворота в ограде. Проезд через деревню был затруднен - улицу превратилась в груды обломков. Где-то на севере, не слишком далеко, но и не приближаясь, выли собаки. Пыль медленно оседала.
  Напротив расширившегося подъезда к храму оракула Борну остановил коня и устремил взгляд на руины. Нахмурился.
  Стоявший рядом Гилакас сказал: - Твое любопытство - проклятие, инквизитор. Оставь его в покое.
  - Мое? Моей богини.
  - Оставьте.
  - Посмотри, как расчищен проход. Я думаю, он вошел туда.
  - Кто? Немой? Ну, он еще не вышел, так что прими это как предупреждение.
  Борну хмыкнул. - Хорошая мысль.
  Через мгновение Борну снова погнал коня вперед. Позади себя он услышал бормотание Грации, слишком тихое, чтобы разобрать слова. Ответ Штальта был необычно холодным по тону, коротким и столь же тихим. Он вспомнил их разговор возле гостиницы. Небрежное замечание Грации уязвило мужчину. Возможно, она сожалела об этом, а возможно, и нет.
  - Это путешествие, - сказал Гилакас через некоторое время, - совсем не то, чего я ожидал.
  - А если бы это моя богиня убила всех, Гилакас?
  Малазанин бросил на него непонимающий взгляд. Затем сказал: - У терпения империи есть пределы.
  - Ты готов призвать?..
  - Да. Это за мной.
  - Я буду иметь в виду, Гилакас.
  - Убедись, что твоя богиня тоже это понимает
  - Не мне об этом говорить, - ответил Борну. - Итак, я полагаю, что через несколько дней мы окажемся в поселении более значительном. Вот там я должен буду посетить храм.
  Гилакас фыркнул. - Мне так нравятся твои посещения храмов.
  
  Даже когда отряд двинулся дальше, Ва'Шаик осталась стоять лицом к древнему оракулу, недостаточно воплощенная, чтобы поднять пыль или остановить тихий едкий ветер, дувший из разрушенного городка. Ее не покидало ощущение силы Немого, существа, слепого к самому себе, слышащего только свой собственный голос. Даже когда он оттолкнул ее, она почувствовала, как он наслаждается убийством, ощущает себя чистым и непоколебимо справедливым.
  Что касается бандитов, он был прав. Для жителей деревни, загнанных страхом в ловушку пассивного подчинения, вопрос правосудия утратил свою чистоту. Но он не делал различий.
  - Не входи в мое святилище, богиня.
  Голос принадлежал женщине, она говорила на языке старейших духов страны.
  - Судьба ребенка?
  - Он уничтожен. На это способны немногие. Ему не повезло, что он нашел меня.
  - По-настоящему уничтожен?
  - Кажется, я оказала Икарию услугу. Он никогда не узнает об этом, он сейчас такой рассеянный. Распадается на кусочки, не иначе. Горе тому глупцу, который соберет все плитки и попытается соединить их в одно целое. Имей в виду, в воскресшем Икарии не будет ярости. Но и справедливости, или праведного гнева, тоже не будет, и он окажется за рамками всех моральных принципов. Подумай о чудовищности этого, богиня. Подними, если осмелишься, это зеркало.
  Ва'Шаик отшатнулась. - Зеркало?
  - Мои жрецы изобретали предсказания, составляли пророчества, играли в иллюзии и обманы, утоляя бесконечную жажду надежды. Не осуждай их за утешение, которое они давали. Эпоха оракулов на этой земле прошла. Забыты тайные пути, все эти послания звезд и полетов птиц.
  - И все это время ты ничего не делала?
  - Я никогда так не говорила, богиня. Я была очень занята.
  - Чем же?
  - Честно говоря, я не могу вспомнить. Но мои слова были лишь прелюдией; сейчас я дарую тебе пророчество. Заметь, ничего из этой чепухи о Дриджне. Ничего из того, что священники изрыгали за пригоршню монет. Ты готова слушать, богиня?
  - Если в форме загадки, я бы предпочла не слушать.
  - Ты будешь ходить по земле, богиня. Но знай вот что. Ты будешь ходить по земле не одна.
  Ва'Шаик вздохнула: - Я же сказала, что не хочу никаких загадок.
  - Что тут сказать? Привычка.
  
  
  
  КНИГА ТРЕТЬЯ
  
  ПРИЗРАКИ ЖИВЫХ И МЕРТВЫХ
  
  
  Великолепное одиночество, как я ценю твое общество. Я больше не одинок, наконец-то избавлен от шума, ни одна тень не маячит на пути моем.
  Благословенное одиночество, я так ценю твое общество, и то, что ты видишь - это отсутствие, опустошенное и ушедшее навек.
   Мой триумф стоит между нами - столь славно, столь благословенно, столь одиноко.
  Одиночество, ты приходишь в возвышенных отзвуках ничего и никого.
  Встреться же взглядом с моим триумфом, умоляю тебя.
  
  "Одиночество "
  Фингал Баст
  
  
  Глава восьмая
  
  
  Засыпь же меня деньгами
  Но не сочти болваном
  В саване безрассудной жадности
  О нет
  Ты совсем не понял
  Я утащу за собой в могилу
  Все свое богатство
  Назло каждому из вас
  Таков закон небес
  Небесная награда
  Пусть мои холодные пальцы
  Обнимут навечно
  Сей бессмысленный клад
  Сверкающее сокровище
  Ты отыщешь его с лопатой и киркой в руках
  На каждой монете отчеканено будет
  Мое подобие, мой профиль
  Но тут, в моем драгоценном
  Царстве смерти
  Здесь ходит лишь одна валюта
  Здесь, незримый для всех,
  Я свободно потрачу
  Все завтрашние дни, которых никогда не увижу.
  Кто я такой
  Чтобы звать их ничем?
  А ты кто такой
  Чтобы красть мое будущее,
  Не обращая внимания ни на один
  Из унаследованных долгов?
  
  "Завещание поэта"
  Кульвинас
  
  
  Шелк, который поначалу казался прохладным в его руках, теперь стал скользким от пота. Улыбаясь, глядя в нависшее над столом лицо, Борну Блатт сказал: - Подающий милостыню ищет благословения. Благословение да будет дано. Вы потратите деньги, чтобы накормить бедных. Будете исцелять больных. Будете строить дома для бездомных. Вы не будете обращать внимания на убеждения тех, кому помогаете, не будете обращать внимания ни на что, кроме их жалкой нужды. Такова воля Богини.
  Лицо, находившееся так близко от него, сытое и надушенное, теперь медленно краснело, напоминая Борну о том, что этот человек, возможно, задыхается. Он медленно ослабил хватку - едва не положил верховного жреца животом на стол - и отпустил его, чтобы тот откинулся на спинку стула.
  Задыхаясь, верховный жрец одернул мятый ворот мантии и вытер капли пота со лба. - Я просто поинтересовался, инквизитор, разумно ли опустошать храмовую казну.
  Откинувшись на спинку стула, Борну Блатт пробормотал: - Скорее блеяние, чем вопрос. - Повысив голос, он продолжил: - Я подсчитал ежемесячные расходы, связанные с вами, вашими жрецами и жрицами, а также с содержанием храма и обучением. Это будет учтено. Остальное должно быть передано сообществу верующих безвозмездно, без взяток, способом, который я описал.
  - Конечно, инквизитор! Будет сделано!
  - Cо всем этим сможет справиться ваш помощник. Вы же должны немедленно отправиться в Ханар Ару.
  Быстрый кивок. - Экипаж будет подан, и я отправлюсь завтра.
  - Мои агенты будут регулярно проводить проверки, чтобы убедиться, что никто не ударился в... авантюры. Пожалуйста, напомните своей пастве, что в последнем городе, который я посетил, и в последнем храме, который я исследовал, был выявлен такой уровень коррупции - как финансовой, так и моральной, - что добрая половина жрецов и жриц была изгнана из храма навсегда, а их судьбы предоставлено решить обиженным жителям города. Что касается верховного жреца, то он умудрился покончить с собой до того, как правосудие смогло свершиться должным образом. Само собой разумеется, что его труп похоронен в неосвященной земле.
  Лицо верховного жреца приобрело серый оттенок. Он облизнул губы и кивнул во второй раз. - Возможно, мы были не слишком щедры, но в соответствии с указаниями, данными нам Первым Храмом...
  - Кулатом, да, но Кулат мертв. Пробужденная Богиня проявляет больше интереса к своим детям.
  - Это меня радует.
   "Нет, неправда. Это не нравится никому из вас". - Я уверен, - сказал он, поднимаясь на ноги. - Вы можете взять с собой двух слуг и одного писца. Остальные понадобятся здесь.
  - Понял.
  - Надеюсь, что так.
  Он с облегчением покинул контору, хотя и испытывал некоторое удовольствие от того, что тащил этого человека через его клятый стол, всё приближая к тому, что, как он знал, было необъяснимо уродливым - к своему собственному лицу. Мало кто не содрогался при этом.
  На каменной скамье в коридоре, вытянув перед собой ноги, сидел Гилакас. Он быстро поднялся. - Значит, я оказался тебе не нужен?
  - Не в этот раз, - ответил Борну. - Однако, мы не останемся здесь еще на одну ночь. После таких встреч всегда предпочтительнее разбить лагерь под открытым небом.
  Гилакас хмыкнул. - Как скажешь. На болотах к северу отсюда нашествие кровососущих мух.
  - Мы продолжаем двигаться на запад, и, поскольку впереди у нас большая часть дня, к наступлению сумерек мы должны быть далеко от этого места. Где остальные?
  - Грация сказала, что ты не захочешь оставаться, Святой, и она была права. Они с лошадьми.
   "Лошади. Я не люблю лошадей. Нет, это не совсем точно. Я все еще не люблю лошадей. Особенно ту, на которой я езжу верхом. С другой стороны, я подозреваю, что эта неприязнь взаимна". - Тогда веди, Гилакас.
  Далеко идти не пришлось. Отряд оставался от ворот храма, почти перекрывая узкую улочку, а местные жители держались на почтительном расстоянии. Грация стояла, накинув поверх кольчуги свой обычный черный плащ - несмотря на жару. Для защиты лица она надела широкополую кожаную шляпу и, казалось, тени еще сильней заострили черты ее лица и придали им бледный оттенок. Темные провалы в уголках глаз, конечно же, были результатом обильного нанесения туши, словно имитирующей глазницы черепа. Рядом с ней, опираясь на посох, стоял Штальт, его круглое лицо приобрело цвет грязной глины, а маленькие голубые глазки, как обычно, нервно бегали. Беспокойный человек, легко возбуждающийся, что делало его мишенью для внимания Гилакаса.
  Остановившись перед тем, как подойти к ним, Борну Блатт вздохнул. Нелепая группа, увязавшаяся за ним следом. И конечно, ни одного он не может оставить позади. Он не звал никого из них, даже Гилакаса, самозваного телохранителя, который может оказаться первым, его предавшим.
  Через мгновение он продолжил идти, поравнялся со своей лошадью, и Грация передала ему поводья.
  - Ты должен восхищаться ее красотой, - сказала она. - Лошади любят, когда ими восхищаются.
  Борну фыркнул. - Я из тех, кто платит равным за равное.
  - Значит, это борьба характеров, не так ли? Что касается того, кто упрямее, то обычно побеждает лошадь.
  - Посмотрим. - Вставив ногу в стремя, Борну подтянулся и уселся в седло. - Одомашнивание в принципе беспокоит меня, - сказал он, когда остальные быстро взобрались на лошадей, Штальт уселся верхом на одного мула и взял поводья другого. Гилакас ехал позади Борну, за ним следовала Грация, а затем Штальт и запасные лошади.
  Они двигались по улице. Полуденная жара загнала большинство жителей в дома. Несколько бродячих собак ненадолго увязались за ними, полные надежды и робости - или голодные и склонные к авантюрам? Борну никогда не разбирался в собаках. А вот разномастные короткошерстные кошки сидели на подоконниках и наблюдали, как они проходят мимо.
  - Я понимаю домашних животных, - продолжал Борну, в основном обращаясь к самому себе. - Даже брошенных. Собаки учатся собирать объедки. Кошки охотятся на крыс и мышей в зерне. Это своего рода взаимовыручка. Козы и овцы остаются в безопасности под присмотром пастухов. Опять же, здесь есть что-то общее, по крайней мере, до тех пор, пока "защитники" не нападут на четвероногих подопечных. Представьте себе, что эти бедные животные думают о предательстве. Глупо доверять хищникам, особенно умным. Но мулы, быки, ослы и лошади? Рабы, одни рабы.
  Впереди маячили западные ворота, открытые и никем не охраняемые. Дорога за ними была изрыта колеями и каменистой.
  - Бессловесные твари, - буркнул Гилакас у него за спиной.
  - Похоже, мою жалость не оценили, - заметил Борну, когда его лошадь вскинула голову, словно понимая каждое слово и соответственно оскорбляясь. - Моя лошадь понимает меня слишком хорошо.
  - Это делает вас одним целым, - сказала Грация у него за спиной.
  - Рассматривайте наше путешествие от поселения к поселению, - сказал Борну, - как исследование. Способы развращения бесконечно разнообразны. Корыстолюбие, алчность, стяжательство, кумовство, отчаянное стремление к влиянию и власти - и все это сегодня утром, когда мы расплачивались по счету, проявилось в одном только хозяине гостиницы.
  Гилакас усмехнулся. - Он был каким угодно, только не утонченным.
  Борну пожал плечами. - Ганабал из Блур-Гриза верил, что душа многослойна, как кольца на дереве, и каждый год жизни отмечен тонкой линией, свидетельствующей о неспешном накоплении опыта. Как неудача, так и успех могут ускорить рост, или, если не усвоить уроки, начать процесс разложения. Таким образом, душа обитает в некоем кармане времени, от рождения до смерти - и, понятно, также и после смерти, - и в этом кармане время, можно сказать, не имеет смысла.
  - Вот теперь в твоих словах нет никакого смысла, - отрезала Грация, и по ее тону стало ясно, как она недовольна подобными разговорами.
  - Подумай о своих воспоминаниях, Грация, о слоях под слоями. Они остаются, чтобы дать тебе представление о прошлом. Подумай о своих надеждах и желаниях, устремленных в будущее, о проекции на то, что еще предстоит. Твои мысли пребывают в настоящем, но при этом способны копаться в воспоминаниях и вдохновлять амбиции, свободно перемещаясь между прошлым и будущим. И все же они обитают исключительно в настоящем.
  - Я не дерево.
  - Поистине нет.
  Эти заключительные замечания, казалось, стали естественным завершением беседы, и Борну был доволен этим. Грация была наделена интуицией, с подозрением относилась к сложностям и не обращала внимания на абстракции. Иногда это... освежало. Большинство бесед с ней заканчивались внезапно.
  Торговая дорога вела их мимо окраин города. Поселения, лишенные каких-либо естественных препятствий, таких как овраги, лощины или осыпавшиеся горы, имеют тенденцию к разрастанию. Неровные линии каменных фундаментов здесь и там отмечали старые здания, в основном разрушенные по мере того, как на протяжении веков перемещался центр города. Травы вроде осоки, предпочитающие вскопанную почву, теперь заполняли внутреннюю часть этих фундаментов, становясь гуще и зеленее, если укоренялись в подвалах и карстовых ямах. На участках пахотной земли виднелись ряды камней, вывороченных плугом, но почва скорее казалась скопищем угловатых глыб твердой, как камень, глины - выцветшей, серой и безжизненной. Весь плодородный слой давно сдуло ветром.
  Небольшое возвышение примерно в пятидесяти шагах к югу от дороги было усеяно надгробными плитами, хотя кладбище казалось устаревшим как по стилю, так и по значимости. Город, которому оно когда-то служило, забыл о нем. Борну предположил, что этим высоким узким надгробиям в виде обелисков, характерных для эпохи бронзовой металлургии, по меньшей мере полторы тысячи лет, хотя уже тогда в Семи Городах начали использовать железо, и вскоре оно должно было появиться и здесь.
  Некоторые историки полагают, что переход от бронзы к железу вызвал своего рода экономический коллапс. Нынешнее состояние города действительно было хуже, если судить по обширным руинам в полях по обе стороны дороги. С другой стороны, не так давно регион охватила эпидемия. Еще один вид экономических потрясений.
  Несмотря на это, более поздние погребальные обычаи были настолько особенными, что Борну заподозрил: здесь произошла полная смена населения, причем очень давно, фактически вскоре после конца бронзового века. Это, как он знал, странным образом совпадало со слухами (и доказательствами) о какой-то катастрофе в том далеком прошлом. Катастрофе под названием Икарий.
  Город, который они только что покинули, был лишь одним из десятков поселений, разбросанных по берегу того, что когда-то было огромным озером. Теперь впереди, там, где земля поднималась над обширной котловиной - ее они пересекали уже несколько дней - виднелись руины более значительные.
  Существовало сразу несколько карт этого региона, и ни одной подробной. Этот район обследовал один из первых малазанских картографов по имени Вессел, а затем его соперник по имени Ферут, и ни одна из версий не была похожа на другую. Хуже того, ни одна из версий не соответствовала тому, что видел сам Борну.
  Развалины впереди выглядели странно. После долгого наблюдения Борну сказал: - Это нужно рассмотреть поближе.
  - Дорога сворачивает в сторону, - указала Грация. - Обычно это знак.
  - Знак чего? - спросил Гилакас.
  - Город проклят. Населен призраками.
  - Призраков не нужно бояться, их можно лишь пожалеть, - заявил Гилакас.
  Штальт заговорил: - Грация права. Нам следует избегать руин. Ничего хорошего из любопытства не выйдет.
  - И это говорит человек, жаждущий поселиться в храме Безымянных.
  - Другое дело, - парировал Штальт.
  - Ну, конечно, - сказал Гилакас. - Там хотела поселиться Грация.
  - Хватит, - прервал его Борну. - Вы, как всегда, вольны поступать, как вам заблагорассудится. Хотя моя главная задача - быть инквизитором, я также являюсь картографом. Ни Вессел, ни Ферут не упоминают о таких значительных руинах, и это вызывает у меня любопытство. Конечно, они были не очень хорошими картографами, несмотря на то, что оба претендовали на официальный статус. Но это упущение примечательно.
  - Возможно, еще одна иллюзия, - пробормотал Гилакас. - Еще одно сонное царство с бассейном в центре, богиня, опускающая одну руку в воду.
  - Сомневаюсь, - ответил Борну. - Но ведь никогда нельзя быть уверенным.
  Они добрались до того места, где дорога сворачивала на север, выравнивалась вдоль террасы, идущей вдоль всего края котловины, прежде чем снова подняться по склону. Несколько козьих тропинок вели от поворота дороги прямо к руинам, и даже с такого расстояния Борну мог видеть диких коз на верхушках некоторых внешних стен.
  - Город, - заметил Гилакас. - Он должен быть известен. Верховный жрец упоминал...
  - Нет, - ответил Борну. - Хотя в тех обстоятельствах я не был склонен к непринужденным разговорам. Но я вижу следы хорошо обработанного камня, а учитывая близость трассы, руины должны были быть давно разграблены. Фургоны можно было бы подогнать почти вплотную к этой внешней стене.
  - Это верно, - сказал Гилакас. - Действительно странно.
  - Руины - это скучно, - заявила Грация.
  - Согласен, - поддержал Штальт.
  - Тогда езжайте по тракту, - сказал Борну. - Встретимся на другой стороне.
  Глаза Грации сузились, но она кивнула.
  Руины походили стилем на заброшенное кладбище, мимо которого они проезжали незадолго до этого: построены и заселены в том же бронзовом веке. Это был период, последовавший за крушением загадочной Первой Империи, времена смятения и анархии. Но люди выжили, возродившись из пламени и дыма. Тем не менее, письменные свидетельства были скудны, а древняя клинопись плохо изучена.
  Когда-то город окружала стена, но, за исключением нескольких мест, большая часть стены обвалилась, образовав заросшую насыпь из щебня. Козьи тропы сходились у пролома, который когда-то был воротами. Несколько диких зверей стояли на обломках ближайшей стены, настороженно наблюдая за приближающимися Борну и Гилакасом.
  - Никогда не любил коз, - сказал Гилакас. - Глаза демонов.
  - Не у всех демонов глаза с вертикальными зрачками, - отметил Борну. - На самом деле, таких очень мало. С другой стороны, драконы... и у К'Чайн Че'Малле, по крайней мере, мне так кажется.
  - Все еще не люблю коз.
  - Это предзнаменование?
  - Это вы мне скажите, инквизитор.
  Борну ничего не сказал, пока они проводили лошадей через проход. Сразу за ним возвышались скособоченные курганы на местах былых зданий - казалось, дома были расплющены чьей-то колоссальной рукой, что напомнило Борну о деревне, которую разрушил Немой, но в гораздо большем масштабе. Между холмами проспекты и улицы по большей части оставались не загроможденными, их покрыла пожелтелая трава, пятна зелени виднелись только вдоль засыпанных водосточных желобов. На главной дороге прямо впереди, на небольшом расстоянии, стояли другие здания, которые выглядели менее поврежденными, хотя ни на одном из них не было целых крыш. Упавшие плитки черепицы, насколько он мог разглядеть, были пыльно-красными, но из-за жары все расплывалось перед глазами. Нахмурившись, Борну натянул поводья.
  - Что-то случилось? - спросил Гилакас, опуская руку на меч, висевший у него на поясе.
  Борну с растущей тревогой привстал на стременах и обернулся, чтобы посмотреть на ворота, через которые они только что проехали. - Ах, опять?!
  Когда Гилакас обернулся, он выругался. - Мы не через это проходили!
  - А что видно за ними?
  - Значит, я был прав! Мы в другом мире. Будь проклят тот бог, который заманил нас сюда!
  Ворота позади них стали целыми, с высокой аркой, по центру которой виднелся фриз с изображением фигур: воины, каждый сжимает меч в одной руке и отрубленную голову в другой. По обе стороны от панели жертвы преклоняли колени перед другими солдатами, смиренно ожидая обезглавливания. Знаки, вырезанные на изогнутом стяге над этой сценой, были не похожи ни на что из того, что Борну когда-либо видел.
  Местность за открытыми воротами тоже казалась незнакомой - с пологими, поросшими щетиной холмами и рощицами странных деревьев, высоких, но узких. От коз не осталось и следа, а стены по обе стороны от ворот выглядели целыми и невредимыми. Когда Борну снова посмотрел вперед, даже разрушенные здания исчезли, а на их месте высились приземистые двухэтажные строения из обожженного кирпича. Архитектурный стиль был безукоризненно строгим, если не считать рядов зубчатых узоров прямо под остроконечными крышами, покрытыми одинаковой черепицей из красной глины.
  - Из разрушенного города в живой, - разочарованно прохрипел Гилакас. - Живой? Нет. Все еще пустой. Инквизитор, давай вернемся тем же путем, каким пришли - через проклятые врата. Плевать на все это.
  - Действительно, странно, - сказал Борну. - Ни птиц, ни звуков. Даже ветер стих.
  - Да, мертвый ветер. Это некрополь. Нам здесь не место.
  Борну погнал свою лошадь вперед, вызвав недовольное шипение Гилакаса, который, тем не менее, почти сразу последовал за ним.
  От глухого стука копыт по травянистой лужайке до звона по истертым временем булыжникам - лошади, казалось, были равнодушны к чудесному преображению, когда скакали дальше. Главная улица длилась, по обеим сторонам от нее располагались здания со сменяющими друг друга входами, каждый из которых был лишен дверей и открывал вид на расположенные террасами сады и фонтаны за ними. До них доносился звук журчащей воды, сопровождаемый дуновениями прохладного воздуха, струящегося из коридоров. В дальнем конце проспекта возвышался какой-то монументальный расписной храм, опять же в незнакомом Борну стиле.
  Теперь на улицах, словно возникая из воздуха, появился мусор. Разбитая керамика, разбросанные продукты, в том числе фундук и рассыпанная мука, оливки и незнакомые фрукты. Признаки бегства, паники и отчаяния.
  - Мы приближаемся к некоему моменту, - сказал Борну. - С каждым шагом вглубь этого города, Гилакас, мы становимся все ближе к тому, что составляет "сейчас" в этом мире. Посмотри, как по мере необходимости проявляются дополнительные детали, чтобы создать для нас это мгновение, эту сцену, пространство между вдохами и выдохами. - Он сделал паузу, подавляя легкую дрожь. - Проходят ли они мимо нас даже сейчас, горожане, спасаясь бегством от надвигающейся беды? Неужели мы для них всего лишь тени, не более чем призраки? Просто мерцающие, размытые пятна в полных страха глазах? Или их паника так велика, что они нас вообще не замечают?
  - Мир содрогается, - сказал Гилакас, и как раз в тот момент, когда он сделал это замечание, обе лошади внезапно шарахнулись в сторону, прижав уши, копыта застучали по булыжникам. Раздался отдаленный раскат грома, но вместо того, чтобы стихнуть, рев продолжался, нарастая. Остановив коня перед огромным храмом с ярко раскрашенными колоннами и фризами, Борну посмотрел направо, в сторону, откуда доносились раскаты грома. В небе появилась черная стена, поглощающая свет.
  Борну спешился. - Присоединяйся ко мне, Гилакас, - сказал он. - И мы отведем лошадей внутрь, чтобы они не метнулись на нас.
  Гилакас хмыкнул. - Да, этот храм должен защитить нас от бури, хотя в нем тоже нет дверей.
  Взглянув на Когтя, Борну ничего не сказал.
  Они повели своих скакунов вверх по широким, пологим ступеням, между колоннами, а затем через широкий дверной проем на территорию храма.
  Чтобы увидеть стены из чеканного золота и драгоценных камней. Над ними возвышался купол, расписанный фигурами, проводящими таинственные ритуалы. По обеим сторонам стояли ниши со статуями, раскрашенными в реалистичные тона; от мастерства исполнения захватывало дух.
  Прямо впереди, в конце круглого пространства, украшенного сверкающей мозаикой, находился алтарь; на нем сидел мужчина, куривший трубку и изучавший их из-под полуопущенных век. Он явно был здесь чужаком, таким же чужаком, как Борну и Гилакас.
  Борну со слабым вздохом склонил голову набок. - Милорд.
  При церемонном обращении смуглое, обветренное лицо мужчины исказилось. - Слушай внимательно, дитя Ва'Шаик. Я хочу говорить прямо. Кроме того, - добавил он, так как рев снаружи продолжал нарастать, - у нас не так много времени.
  - У вас есть слово для моей богини, милорд?
  - Мир полон ублюдков, как мужчин, так и женщин. Фанатизм порождается глупостью, как личинки в куче дерьма. Я видел это, страдал среди этого. Я решил, что дам им именно то, чего они заслуживают, чего они хотят на самом деле. Великое, славное уничтожение. Заставь ее понять. Я оказал Малазанской империи услугу, но это было второстепенным по сравнению с моими истинными намерениями. На краткий миг в истории человечества я сделал мир немного разумнее. - Он поднял руку и показал щель между двумя пальцами. - Вот так. Все, что я мог сделать. - Он воспользовался алтарем, чтобы выбить угли и пепел из своей трубки, а затем встал. - Мои поклонники... Что ж, возможно, мне придется собрать их снова, всех в одном месте. И устроить еще одно великое, славное сдувание пламени со свечей.
  - Она все равно хотела бы поговорить с вами, милорд.
  - Напрасно потратит время.
  Теперь весь храм сотрясался, пыль поднималась со всех сторон.
  - Даже если так.
  - Я здесь для того, чтобы кое о чем вспомнить.
  - Милорд?
  - Мои усилия? Всего лишь моча в океане. - Он помолчал, а затем обнажил зубы в улыбке, которую трудно было назвать улыбкой. - Лучше не задерживаться.
  - А вы? - спросил Борну, поворачиваясь, чтобы сесть верхом на коня. Гилакас быстро сделал то же самое.
  - Многие прячутся в своих домах. Другие толпятся в доках. Увы, не хватает кораблей, не хватает времени. Огонь был... неуклюжим. Вот это, друзья мои, и есть искусство.
  Не говоря больше ни слова, Борну развернул коня и пнул животное, заставив его вздрогнуть. Мозаика разлеталась с каждым ударом копыт, и они выехали из храма -
  В мрачный мир падающего пепла.
  Посмотрев налево, Борну увидел черную тучу, заполнившую половину неба, клубящийся водоворот пепла и горящих камней.
  - Боги подлые! - выругался Гилакас.
  - За мной! - крикнул Борну, безрассудно направляя коня вниз по ступеням, на улицу, а затем, пришпорив животное, пустил его галопом обратно к воротам, через которые они явились.
  Их накрыла волна обжигающего жара. Рев мира был оглушительным, пепел клубился серыми и белыми завесами, а затем стал черной пеленой. Пылающие камни посыпались со всех сторон, разбивая черепицу на крышах, разбиваясь о булыжники мостовой, порождая взрывы расплавленного камня. Когда они приблизились к воротам, откуда-то поблизости донесся жалобный крик, словно тысячи голосов слились в ужасающий хор.
  Дым вздымается искрящейся завесой -
  А потом, внезапно, они проехали, их лошади спотыкались на склоне, изо всех сил стараясь удержаться на узкой козьей тропе - козы разбегались с их пути со зловещим блеянием, - и Борну обернулся, оглядываясь через плечо - плащ на плече уже тлел и опалялся - и увидел открытый всем ветрам ряд обвалившихся стен и тускло-желтую траву, день быстро клонится к закату, небо на западе окрашено в красно-оранжевые тона.
  Ослабив поводья, он позволил кобыле замедлить бег, что она с готовностью сделала. Рядом появился Гилакас, стряхивая все еще тлеющие угли с гривы и головы своего скакуна.
  - Кто, черт возьми, это был?
  Борну удивленно взглянул на него. - Ты не слышал, что он говорил?
  - Я видел, как шевелились его губы, но рев поглощал каждое слово.
  - Ах, тогда это не для тебя.
  - Я спрашиваю, для кого, инквизитор? Я там чуть не умер!
  Борну помолчал несколько мгновений, а затем сказал: - Еще один убийца городов, Гилакас. Огнем, конечно. Всегда огнем. - Он помолчал, а затем добавил: - Сделай что-то один раз, и оно увяжется за тобой.
  
  - Вы что, собаки? - спросила Грация. - Катались по кучам шлака или по холодным кострищам? Вы оба грязны.
  - Ты поступила мудро, избежав визита, - недовольно проворчал Гилакас. - Боги играют в жалкие игры, а мы, смертные, выступаем в обычной роли полных дураков.
  На этой стороне разрушенного города даже стены представляли собой не более чем неровные выступы, по большей части скрытые шалфеем и зарослями колючих кактусов. За ними возвышались разрушенные здания - скорее круглые курганы, дочиста обглоданные прожорливыми козами.
  - Мы потеряли большую часть дня, ожидая вас, - пожаловался Штальт, стоя возле стреноженных лошадей и мулов. - Неподходящее место для лагеря. Нигде нет тени, заросли кактусов и, без сомнения, здесь много ядовитых змей. К тому же мы не так уж далеко от болот. Если кровомухи застанут нас без укрытия, можем не пережить ночь.
  - Да, - сказал Гилакас с очень серьезным видом. - Плохой выбор. Лучше покончить с собой прямо сейчас, Штальт.
  Мужчина нахмурился и отвернулся.
  - Я согласен со Штальтом, - сказал Борну. - Нам лучше проехать верхом столько времени, сколько сможем. Садитесь в седла.
  Вместо этого Грация подошла к нему поближе. - Не собаки. Ты обгорел и... пахнешь дымом.
  - Некоторые города умирают столетиями, Грация. Другие мгновенно. - Борну покачал головой. - Боюсь, тот, что остался позади нас, познал оба вида смерти. Руины, которые вы видите, остались после Икария, и это проклятие достаточно сильно, чтобы по сей день никого не подпускать к нему. Для верности, эти руины лежат поверх более древних. - Он помолчал, а затем добавил: - Но мы с Гилакасом проезжали через другой город, город, принадлежащий другому континенту или даже другому миру. И мы едва спаслись.
  - Возможно, проклятие лежит на тебе, Святой.
  Он обдумал такую возможность, а затем кивнул. - Возможно, это правда.
  Она оглянулась на остальных, задержав взгляд на Гилакасе, а затем тихо сказала: - Я не думаю, что рядом с тобой безопасно.
  Борну поколебался, а затем пожал плечами. - Вы со Штальтом, конечно, можете покинуть нашу компанию.
  Она подошла к своей лошади и забралась в седло, бросив мимолетный взгляд на Гилакаса, который улыбнулся в ответ.
  Штальт вскочил в седло и затем решительно устремил свой взор... куда-то, вроде бы к заходящему солнцу.
  Несколько мгновений спустя, снова возглавляемые Борну, они отправились в погоню за светом.
  
  Богиня решила, что это будет Г'данисбан. Ее внимание отвлеклось от инквизитора и его забавной свиты. Таковы были дары Веры, что ее внимание смогло устремиться на запад, к городу, где ее могущество, казалось, возрастало с огромной силой. Что ожидало ее в городском храме Ва'Шаик?
  Она увидит это сама.
  
  - Что ж, - пробормотала верховная жрица Шамалле, - это отвратительный слух. Меня вызвали в Ханар Ару? Чтобы я преклонила колени перед самой богиней? Чтобы я ответила за свои преступления? Ну, я имела в виду мои благородные деяния. О, очень хорошо - преступления! Какие оправдания мне придумать, возлюбленная Пеш?
  - Ты не совершала никаких преступлений, о Святая.
  Шамалле взглянула на странную маленькую женщину, которая втирала масло в ее святые ступни, между пальцами ног, вокруг лодыжек и так далее. - Прекрасно.
  - Тебе нечего бояться, - добавила Пеш, кивая.
  - Хм? О, это из-за моего отвратительного риторического дара. Как выразить невыразимое? Прекрасно - этот комментарий относился к твоим омовениям, дорогая. Что касается утверждения о моей бесподобной невиновности - увы, твоего мнения больше никто не разделяет. Я бы сказала, даже Бен Рик не верит. Конечно, диктаторские приказы Кулата, полагаю, допускали и либеральную интерпретацию, давали большое пространство для маневра, добавлю я, подмигнув. Но разве я не прониклась самой сутью... хм, сути Ва'Шаик? Я имею в виду, ее физическим проявлением. Видишь, как величественно дрожат мои бедра? Как гороподобно вздымаются две... горы на взволнованной груди? Проклятье, в такое тревожное утро у меня не ладится с описаниями! Слухи жестоки по любым меркам. Слишком размытые подробности, слишком ускользающие, чтобы за них ухватиться, не говоря уже о том, чтобы удержать. Хуже того, все это усугубляется, страдания удваиваются - как я понимаю, агенты ревизора прошлой ночью снова показали себя с дурной стороны. У бедного Бена Рика они заканчиваются!
  Пеш перешла к второй святой ноге, которая все это время безмолвно взывала о внимании. - У него не заканчиваются агенты, госпожа.
  - Я ошиблась? И сколько же у него всего агентов?
  - Каждый приверженец веры - потенциальный агент, - сказал Пеш. - Много.
  - Это любопытно. И, честно говоря, довольно тревожно. Мне нужно подумать.
  Шамалле размышляла над новостями, озирая ванную комнату. Ее и Пеш окружала голубая глазурованная плитка, покрытая каплями конденсата; некоторые капли так набухали, что внезапно лопались, образуя извилистые струйки, стекающие на пористый терракотовый пол. Стены, едва сдерживающие рыдания - или что-то в этом роде. Хотелось бы ей стать поэтессой. Хоть в чем-то талантливой. Но нет. Из-за пара капельки воды прилипают к плитке, но в конце концов ожирение их убивает. Посмотрите, как они там, внизу, образуют лужицы. Женщина может поскользнуться, проходя по этой комнате. Представьте себе, какой это сокрушительный удар! Она вздрогнула.
  - Стоки на полу забиты.
  Оглянувшись на лужу, которую, нахмурившись, изучала Шамалле, Пеш сказала: - Это разлитое масло, госпожа.
  - Это когда я опрокинула ту бутылку?
  - Да, госпожа.
  - И тогда я сказала: "Ну что ж, у нас еще много".
  Пеш ничего на это не ответила.
  Шамалле поджала губы. - Праздность порождает излишества, не только плотские, но и в обращении с богатством, всеми его материальными атрибутами. Когда человек ничего не ценит, тогда ничто не имеет ценности. Ты понимаешь, в чем проблема?
  - Госпожа?
  - Расточительность ревизора, конечно. Если у кого-то есть, скажем, три агента, что ж, их нужно использовать осторожно, заботиться о них. Но когда у кого-то их сотни, если не тысячи - это все равно, что бросать пригоршни семян или чего-то подобного в кишащую голубями яму. Я имею в виду мышами. Голодающими мышами. Я говорю именно что о небрежных бросках. А как же верность? Ежедневно можно проверять трех агентов во всем, что они делают. Но тысячи? В таких бурлящих толпах должно быть множество злобных шпионов.
  - Их поймают, о Святая.
  - Так ли это? Я, очевидно, не обращаю внимания на все гнусности, творящиеся здесь, в моем собственном храме. Пойманных шпионов отлучают, строго отчитывают и отправляют восвояси?
  - Их казнят, о Святая.
  - Это обычное дело?
  Тощая женщина у ее ног пожала плечами.
  - А тела? Неважно. Я вижу, в чем проблема. Наши враги, кем бы они ни были, одинаково расточительны, и поэтому мы ставим на кон выгоды и убытки, ведь семена практически не имеют ценности. Жизнь здесь, жизнь там. Сточные канавы каждую ночь переполняются кровью! Мне кажется, эта война бесконечна, дорогая.
  И снова еще одно наблюдение, не заслуживающее комментариев энергичной служанки, чьи руки ужасно костлявы, а пальцы - ужасно длинны и, кажется, не нуждаются в отдыхе, растирая и массируя ступню, туда и обратно.
  - Можно предположить, что война за души никогда не приведет к миру. Если, конечно, не считать покой смерти. Но ведь души не прикованы к дверям храма навечно. Я имею в виду, они перемещаются, порхают туда-сюда. Они бродят по чужим залам и играют с незнакомыми вещами. В книгу добра и зла записываются поступки, которые стирают все прошлые записи. Эта книга влачится за каждой душой, как тряпка для подтирания задницы. Смысл в том, чтобы спасти и действительно подчинить эту душу сегодня - но завтра? Кто знает? Ты понимаешь, к чему я клоню? Если не превратить всех в дрожащих, хнычущих, покорных негодяев и не удерживать их в таком состоянии с помощью страха и пыток... Что ж, давай посмотрим правде в глаза, мы не сможем победить. Никто не сможет.
  Шамалле подняла палец. - Но разве не об этом все это время говорила наша дорогая богиня? А она говорила? Мне действительно стоит почитать на досуге Священное Писание. Но... оно такое скучное.
  Даже на это Пеш нечего было сказать.
  - Дорогая роза, ты была занята по ночам, гуляла по городу и так далее. Ты страдаешь от тоски? Скуки? Ты жаждешь решения, жаждешь покоя?
  С этого ракурса Шамалле могла видеть только колючий куст волос на макушке Пеш. В ответ на ее вопросы куст покачался из стороны в сторону. - Страдание, - пробормотала Пеш, все еще склонившись над святыми стопами, - предназначено для других.
  Шамалле облизнула губы и слегка поерзала на влажной от пота каменной скамье. - М-м-м-м. Есть над чем подумать. Если подумать, то вот над чем. Представь себе успех нашего ревизора. Представь, что гнусный Харапа Ле'ен и его подлый инквизитор Вест Дайан успешно поднимают новое восстание во всех Семи Городах. Победа достигнута! Малазане изгнаны! Соперничающие культы уничтожены! Единство веры, как огромное одеяло, накрывает всю землю! Слава богам! Ты можешь представить себе все это, Пеш?
  Куст кивнул.
  Воодушевленная, Шамалле продолжила: - Мы танцуем на улицах, воспевая имя Ва'Шаик, упиваясь приближающимся апофеозом Откровения. Отвергнутые боги пантеона отступают, пораженные удивлением и страхом. Внезапная тишина опускается на все Семь Городов. Аллилуйя! Что же ... что тогда?
  - Святая?
  Шамалле заметила, что руки, массирующие ее ступни, слегка замедлились, будто в них нарастало сомнение. - Давай разберемся в нашей природе, не так ли? Я имею в виду людей. В общем. О превратностях человеческой судьбы и так далее. Скажи мне, Пеш, твоя вера - это моя вера?
  Движение рук еще больше замедлилось. - Мы служим Богине, о Святая.
  - М-м-м, да. Но ты служишь точно так же?
  Пауза, а затем: - Нет.
  - Мой способ лучше твоего? Или твой лучше моего?
  - Они совсем разные.
  - Разница! О, нет! Необходимо разобраться в различиях в вере и в том, что все это означает. Консенсус достигнут. Но сейчас в рамках единой веры существуют секты, каждая из которых выбирает свой путь и, как следствие, расходится с другими. Приверженцы Леомена - неистовые фанатики. Распутники Ва'Шаик (к которым я, несомненно, принадлежу, и к самому высокому рангу!). Чрезмерно вооруженная армия Хараппы Ле'ена, которой кровь застит глаза, а биться уже не с кем. Сборище преступников Дайана - простите, инквизиторов, - остро нуждается в надзоре за населением, чтобы какой-нибудь дурак не впал в извращение веры, или, скорее, в те извращения, которые не санкционированы церковью. Местные различия в толковании священного текста, внезапный расцвет верований! А затем, увы, и до тошноты распространенный исторический конфликт. Кулачные бои, грубые жесты, споры в тавернах, сверкание лезвий. Бунт, толпы бурлят и мечутся, библиотека захвачена, тексты преданы огню, все сгорает дотла, гибнут десятки кричащих громил - о простите, мучеников. Инквизиторы расправляются, но только с теми, кто не является инквизиторами, конечно. Это расстраивает Армию Апокалипсиса, но только поначалу, потому что теперь им есть с кем сражаться! Целые города выходят из строя, поднимают знамена вызова. Армия сама формирует лагеря, которые начинают сражаться друг с другом. Распутники поднимают отягченные головы, близоруко моргают и недоумевают, что, черт возьми, происходит? Тем временем Явленная Богиня, сама Ва'Шаик, наблюдает за происходящим, сначала с ужасом, затем с разочарованием, но, наконец, с полным пониманием. Апокалипсис, в конце концов, - это семя внутри нас. Все мы, каждый из нас. Мы несем в себе собственное индивидуальное разрушение, беспорядок в уме, ведущий к расстройству плоти - и, поклоняясь этому потенциалу, можно сказать, что наша вера сужается, стремясь сначала к беспорядку, а затем к тому месту, где он заканчивается. А именно, к смерти. Не следует ли тогда сказать, что все религии поклоняются смерти, в которой весь этот беспорядок будет устранен? И что образ жизни, правильное поведение в рамках догматов веры - это всего лишь способы подготовки? Ни один из них никоим образом не предотвращает неизбежную кончину, которая, знаешь ли, есть смерть? Хм?
  Руки давно перестали двигаться и лежали неподвижно, как безжизненные птицы у ног Шамалле. Тощие, изголодавшиеся, безжизненные птицы. Или мертвые мыши, отравленные, но не такие пушистые, как настоящие мыши. Сравнение скорее символическое, чем реальное. Как будто это требовало объяснения.
  - И, - продолжила Шамалле через мгновение, - поскольку раздоры заложены в нашей природе, не следует ли из этого, что все религии - независимо от бессмертного истока, его аспектов и вариаций - являются единым выражением скрытого откровения, обитающего в человеческой душе? И что, соответственно, обыденный конфликт между ними на самом деле совершенно абсурден? В конце концов, ни одна религия не побеждает смерть. То есть никаким практическим способом. Путешествие души за пределы плоти - что ж, разве нельзя сказать, что мы, живые, являемся наименьшим из возможных авторитетов в определении природы души? И, следовательно, не способны ни на что, кроме пустых, недоказуемых и явно не подкрепленных опытом утверждений?
  - Значит, - прошептала Пеш, - даже неверующие не могут не служить.
  - Либо мы все служим, либо никто не служит.
  - А агенты смерти - единственные истинные слуги.
  - О, моя сладкая роза. Смерти не нужны слуги. И не нужны посредники. Что бы ты ни делала, это ничего не меняет - за исключением поступков при жизни, к которым Смерть, конечно, безразлична, да? Кроме того, Смерть в равной степени безразлична к самому понятию веры. Вера в неизбежное - напрасный труд, потому что, будучи неизбежным, оно не требует веры. А теперь, - добавила она, - если бы можно было изобрести религию, обещающую вечную жизнь не душе, а самой плоти, это действительно принесло бы деньги! Возможно, наука однажды предложит нечто подобное с помощью чисто механических средств, и в этом случае берегитесь! А теперь, дорогая, найди мне полотенце или халат. Здесь неожиданно стало холодно.
  
  Встревоженная, сбитая с толку, разъяренная, богиня покинула храм. Но, возможно, размышляла она некоторое время спустя, именно поэтому боги и богини избегали очевидных проявлений в мире смертных, где все было непросто.
  Эта Шамалле была загадкой.
   "Что ж, мы скоро встретимся снова. И тогда я дам ответ надоедливой женщине.
  По-божески".
  
  В момент умирания наступает замешательство. Ничего не осознается. Внезапное отделение "я" от плоти приводит к ошеломлению. Если за мгновение до этого душу охватил страх - или страх владел ей сто или тысячу ударов сердца - то теперь этот страх исчезает. Вместо него наступает спокойствие, заставляющее человека парить во вселенной странных колебаний. Вселенной, которая живет исключительно в настоящем моменте.
  Пока из-за какого-то нарушения правил этот закон не нарушается.
  Прошло много времени, прежде чем женщина пришла в себя: достаточно, чтобы вспомнить свое имя, достаточно, чтобы вспомнить внезапное убийство, в результате которого она погибла, сидя на краю крыши здания, свесив ноги с края, а внизу был темный, узкий, заросший переулок. Рядом с ней сидела женщина, которую она сначала приняла за ребенка, но это был вовсе не ребенок.
  - Вот маленькая сучка!
  Сетала села; она была одета в тело такое же, какое помнила. Не было пореза от лезвия ножа над ее сердцем, не было боли в голове, которая вспыхнула - о, так ярко - когда она упала на спину, хрустнув затылком, подпрыгнув один раз, как раз когда последний вздох вырвался из расслабленного, безжизненного рта. Не было усталости, не болели суставы, не горели подошвы ног после целой ночи, проведенной на крышах и еще много где. Не было и множества жизненных забот.
  Она посмотрела вниз и увидела, что не раздета. На самом деле, она была одета так же, как и раньше. Но ножа в ножнах не было.
  Пришло время оглянуться вокруг, понять, куда привела ее смерть. "Потому что я действительно умерла. Я знаю, что умерла. Я видела свое собственное тело, там, внизу, пока парила в воздухе. Я умерла, и поделом мне. Усталая, расслабленная, ставшая беспечной. Никто, глядя на ту маленькую женщину, не обратил бы на нее внимания дважды. Приношу свои извинения, верховный кулак. Я видела, как ты горевал".
  Она оказалась на зеленой поляне, окруженной джунглями или каким-то заросшим садом. Слева от нее был родниковый пруд, его края были влажными и илистыми и покрыты желтокрылыми бабочками, которые медленно взмахивали крыльями в неподвижном воздухе.
  На мгновение очарованная этим трепещущим ковром движения, она вздрогнула, когда рядом раздался голос. - Твои первые слова намекают на неожиданный конец.
  Повернув голову в направлении источника этого голоса, Сетала попыталась осмыслить то, что увидела.
  Мужчина, или большая часть мужчины. Он был похоронен ниже бедер. Сначала она подумала, что он прислонен к пню. Но нет. Здесь были сплошные корни, как будто пень был перевернут, и они крепко держали его, обвиваясь вокруг одной руки и туловища, вокруг шеи и по диагонали, пересекая покрытое пятнами лицо. Насколько она могла судить, он был человеком, или почти человеком, в любом случае. И все же черты его лица показались ей какими-то чужеродными. Его темные глаза, не моргнув, внимательно изучали ее.
  - Я знаю, - сказал он, - это некрасиво.
  Сетала поднялась на ноги, оглядывая густые джунгли со всех сторон. - Где мы? Где Искар Джарек? Солдаты Смерти - почему они не пришли за мной? - Она взглянула на мужчину. - Или за нами?
  - О тебе я не могу сказать. Что касается меня, то, боюсь, я ничего не знаю о вашей вере или о ваших ожиданиях после смерти. Искар Джарек? Никогда не слышал о нем - или о ней? Солдаты смерти? Как и о них. Боюсь, смерть остается для меня чем-то незнакомым. Как и ее королевство.
  - Как долго вы здесь находитесь?
  - Я не знаю. Здесь никогда не темнеет. Сами джунгли никогда не меняются. Цветы, которые ты видишь на лианах, никогда не опадают. Эти бабочки, кружащие над прудом, там, на ряске, они никогда не взлетают выше. Только их крылья двигаются... взад-вперед, взад-вперед. Я пробовал кричать. Машу свободной рукой, но ничто не заставляет их взлететь. Тем не менее, ты можешь передвигаться. Мне любопытно посмотреть, какой эффект ты произведешь на них.
  Она изучала пришпиленного человека, пытаясь представить, как он находится в таком заточении - запертый в мирке за пределами времени, один. - Это важно? - спросила она.
  Вспышка боли, затем разочарование, и он отвел взгляд. - Полагаю, что нет.
  Она шагнула к нему, снова привлекая внимание. Только теперь его глаза сузились.
  - Во что бы то ни стало, - сказал он, - попробуй меня убить. Я сомневаюсь, что это вообще возможно, но никогда не знаешь наверняка.
  - Эти корни, кажется, хотят вас поглотить.
  - Они терпеливы. Но и я тоже. Мне удалось высвободить одну руку.
  - Кто-то закопал пень вверх ногами.
  - Ты так думаешь? А я нет.
  - Что вы имеете в виду?
  - Во-первых, это не пень, а живое дерево. Это значит, что где-то там, внизу, есть листья и солнечный свет, хотя я ничего этого не чувствую. Возможно, мои ноги перестали существовать. Вообще никаких ощущений. Полагаю, попытка освободиться... немного бессмысленна. - Он слегка пожал плечами. - Здесь, в нашем перевернутом мире, есть чем заняться. - Он поднял свободную руку и посмотрел на нее. - По крайней мере, теперь я могу помахать тебе на прощание, когда ты будешь уходить.
  Она повернулась обратно к джунглям. - Никаких тропинок. Мне пришлось бы пробираться сквозь них.
  - В конце концов, ты это сделаешь.
  - Я сделаю что?
  - Ты не первая, кто появляется здесь только что умершим. Они все разбредаются кто куда. Я плохая компания.
  Ее внимание вернулось к нему. Было трудно отводить взгляд, пусть зрелище и было не из приятных. Совсем. - Никто не пытался вам помочь?
  - Один или два раза, но недолго.
  - Почему бы и нет? Неужели вы настолько отвратительны?
  - Может быть, и так. Это зависит от понимания. То есть от них.
  Она нахмурилась. - Что вы имеете в виду?
  - Тогда я облегчу тебе задачу. Ты видишь здесь корни дерева во дворе Дома Азата. Это королевство под Домами Азата. Если ты хоть что-нибудь понимаешь в таких домах, то поймешь, что мое заточение, вероятно, было благом для всех остальных.
  Она невольно отступила назад. - Вы знаете... какой из Домов Азата?
  Он приподнял брови. - Местоположение? Интересный вопрос. Кстати, о скольких Азатах ты знаешь?
  - Только слухи. Я никогда не видела ни одного. - Ее внимание переключилось на изучение корней дерева. - Это дерево находится в городе? Вы что-нибудь помните?
  - Это город. Да, я думаю, что так. Оно стояло в самом сердце, в почитаемом храме. Для жителей города это был источник веры. Они приносили ему жертвы. Часто.
  - Жертвоприношения? Таких людей, как вы? Их скармливали демоническому двору, на съедение демоническим деревьям?
  Он ничего не ответил. Когда он опустил свободную руку на землю, она увидела в этом жесте что-то вялое, обреченное.
  Сетала по натуре не была внимательна к другим; она слишком много знала о себе, о том, чем отличается от большинства людей. Это не было ни недостатком, ни достоинством. Она считала, что это просто результат жизни, проведенной в основном в одиночестве. И, возможно, следствие того, что ей слишком редко протягивали руку помощи в трудные времена. Верховный кулак Аренпад стал исключением. Он завоевал ее преданность, и - как ни странно - эта жесткая привязанность сохранилась, как будто была безразлична к смерти.
  Она думала о том, как бы найти дорогу обратно в мир живых, поскольку Искар Джарек явно не проявлял к ней интереса. Она думала о тщедушной женщине из Г'данисбана.
  - Они уходят, чтобы найти Врата, - сказал мужчина. - Жаждут сбросить с себя бренную плоть. Как правило, сыты этим по горло. Устали от жизни. Им не терпится увидеть потерянную любовь, семью, родителей, всех тех, кто умер раньше их.
  Сетала что-то проворчала в ответ. - Или возобновить старые споры, - сказала она, в основном самой себе. - Я потеряла нож.
  - Ты этого не сделала. Он лежит во мху слева от тебя. Он был у тебя в руке, когда ты появилась. Я думаю, ты не успела его выхватить.
  Повернувшись, она осмотрела землю, пока не нашла нож. Легкая дрожь пробежала по ее телу, когда она наклонилась, чтобы поднять его, и взяла оружие в руку. Был ли это действительно ее нож или призрак ножа? Он казался правильным, знакомым во всех отношениях. Вздохнув, она убрала его в ножны. - Кто бы ни притащил меня сюда, он был... предусмотрителен.
  - Уникальная перспектива.
  Она снова вытащила нож и приблизилась к пленнику.
  В его глазах вспыхнула надежда. - Наконец-то явилось милосердие? Возможно, ты добьешься успеха там, где другие потерпели неудачу.
  - Кто-то пытался тебя освободить?
  - Освободить меня? Нет. Убить. - Теперь его взгляд был насмешливым. - Ты спасешь меня? Разве мы не должны сначала поторговаться? Ценность моей благодарности, несомненно, должна учитываться при заключении пари. Кроме того, я вполне могу оказаться злыднем, впавшим в безумие из-за долгого заключения. Или, возможно, это зло всегда было во мне, оправдывая то, что я попал во власть Азата.
  Она сделала долгую паузу, прежде чем пожать плечами и сказать: - Я мертва. Что зло может сделать со мной?
  - На этот вопрос никто из нас не может ответить.
  - Чувствуете ли вы зло? Полны ли вы дурных мыслей и желаний?
  - Никто не чувствует себя злым, даже если он бесспорно зол. Что касается моих мыслей, что ж, многие из них действительно корыстны, что вызывает подозрения. Но, похоже, я не питаю вражды ни к кому другому.
  Сетала поняла, что колеблется. Пока она находится не совсем в пределах досягаемости этого человека... Что-то было не так в том, что она видела, когда смотрела на него. - Вы так мало рассказали мне о своем прошлом. Даже не назвали своего имени. Что вы скрываете?
  Кривая улыбка. - Многое. С другой стороны, ты тоже не назвала мне своего имени. А какова твоя жизнь? Поскольку никаких подробностей не сообщено, что я узнал? Очень мало. Ты умерла внезапно, получив удар ножом в грудь после первоначальной беседы. Ты знала своего убийцу. Это предательство потрясло тебя, но также заставило разозлиться на себя. За то, что ты была такой беспечной. Это говорит мне о жизни, проведенной в осторожности. В своей смерти ты винишь себя не меньше, чем того, кто нанес тебе удар ножом. И этот нож так ласково ложится в твою руку, как старый, верный друг.
  Она глубоко вздохнула и покачала головой. - И это все? Боги подлые! - Сделала шаг к нему, но затем снова остановилась, нахмурившись. - Это странно. Я, кажется, не стала ближе к вам, хотя только что сделала шаг.
  - Ты стала ближе. Попробуй еще раз, малышка.
  Малышка? Она сделала еще один шаг, и у нее перехватило дыхание. - Здесь какая-то иллюзия.
  - Нет. - И чтобы доказать это, он поднял свободную руку и протянул ближе к ней.
  Она в ужасе уставилась на кисть руки. "Она легко могла обхватить мое бедро". Сетала быстро отступила назад. - Вы Фенн, гигант.
  Мужчина убрал руку. - Фенн? Я не знаю этого имени.
  - Тартено.
  Его глаза слегка сузились. - Более... знакомо.
  - Тоблакай.
  - Ах! Да, этого будет достаточно. Тоблакай. Я - это он.
  - Это не личное имя, ну... неважно. Это название народа. Люди-гиганты, такие как вы.
  После нескольких вдохов он кивнул. - Это помогает. Я припоминаю еще кое-что.
  - Например?
  - Город, окружающий Азат. Я помню, что видел его с высоты, когда падал.
  - Падали откуда?
  - С неба.
  - Вы упали с неба?
  Он кивнул. - Да, очень высоко. Я уже был ранен. Фактически, умирал. Но нет... Это умирание каким-то образом было прервано. На... на долгое время. - Он явно пытался вспомнить что-то еще, и хмурое лицо стало еще более мрачным. - Я приземлился на улице. Сломал все конечности - я имею в виду те три, которые еще не были сломаны. Да, рана на ноге, гнойная, она убивала меня. Местные жители запаниковали. Потащили меня в свой храм, к Азату. Швырнули во двор. Я был слишком изранен, чтобы сопротивляться им. - Он оглянулся и встретился с ней взглядом. - Тогда вот. Это все, что я помню.
  - Это не ваше имя?
  - Нет. Ты знаешь свое?
  - Сетала.
  Он кивнул. - Красивое имя. Сетала.
  - Это просто имя, - сказала она. - Было... существо, похожее на тебя. Он взял себе имя Тоблакай.
  - Самонадеянно.
  - Да, он был таким. Его звали Карса Орлонг.
  Гигант фыркнул.
  - Тебя что-то забавляет? Ты знаешь Карсу Орлонга?
  - Нет. Но происхождение слов... ну, это имя сильно изменилось. Карфал - это благородное имя для тех, кто служил королевской семье. Дворцовая стража, если хочешь. Оралангал - это благородный термин, обозначающий изгоев, чей клан оказался истреблен. Таким образом, это страж, лишенный трона, который нужно защищать. Карфал Оралангал.
  - Говорят, он стал богом, - добавила Сетала.
  - Бедный ублюдок. На какой аспект он претендует?
  - Аспект?
  - Некоторая часть основных условий жизни. Тема, характеристика. Вкус. Например, аспект войны...
  - Я поняла, что вы имели в виду, - перебила она. - Ваш вопрос удивил меня по другой причине.
  - Какой именно?
  - У меня не было ответа. Я не знаю "аспект" Карси, как называется его культ. Но известно, что его приверженцы убивают во имя справедливости. Линчевание. Забрасывание камнями. Их символами являются две собачьи головы на одной цепи. Или свирепая маска из треснувшего стекла. Разбитая татуировка. Карса Орлонг когда-то был рабом, затем сбежавшим рабом, которого поймали и заклеймили. Под именем Тоблакай он был верным стражем Ша'ик, богини Вихря.
  - Тоблакаи, - задумчиво произнес мужчина, - Тель Акаи. Противоположность Теломенам. Тартено Теломенам. Признанные враги. Ленивые, бесполезные, злобные налетчики. - Он поднял на нее взгляд. - Когда-то я был карфалом короля... любимого короля. Хорошо. По крайней мере, я любил его.
  - Если я окажусь в пределах досягаемости, - отважилась спросить Сетала, - вы попытаетесь меня схватить?
  - Зачем?
  - Возможно, чтобы утолить голод или жажду. Какую-то дикую потребность. Жажду крови.
  Он покачал головой. - Я ничего не сделаю, даже если ты почешешь меня за ушами.
  Сетала улыбнулась. И приблизилась. - Вы рыли землю вокруг себя.
  - Да, там, куда я могу дотянуться. Безрезультатно. Скорее, когда я пытаюсь что-то сделать, корни натягиваются.
  Снова убрав нож в ножны, она медленно обошла его по кругу. Он повернул голову, чтобы проследить за ней, и остановился, когда она начала второй заход. Она остановилась прямо у него за спиной. - Я вижу лезвие какого-то оружия, - сказала она, наклоняясь, чтобы отодвинуть комья мха, и под ними оказалась широкая, изогнутая поверхность из изъеденного ржавчиной железа. - Топор. Огромный топор с обоюдоострым лезвием.
  - Ах! Да, это мой. Когда-то принадлежал королю Теломенов. Думаю, я убил его за топор.
  Потребовалось некоторое усилие, чтобы вытащить оружие, и, когда оно полностью оказалось у нее в руках, она ахнула. - Я едва могу его поднять.
  - Сетала, вложи его в свободную руку.
  Она помолчала. - Осмелюсь ли я?
  - Тогда ты можешь покинуть поляну и убраться как можно дальше от меня. Я не собираюсь причинять тебе вред. На самом деле, ты заслужишь мою вечную благодарность.
  - Вы хотите освободиться?
  - Я собираюсь попытаться.
  - У вас больше шансов пораниться. На самом деле, я не понимаю, как...
  -Это первая перемена в моем бытии за... за долгое-долгое время, Сетала. Просто еще раз подержать оружие в руках. Это не поддается описанию, необъятность твоего дара.
  - О, очень хорошо. - Она все тянула и тянула топор за толстую, обмотанную проволокой рукоять, пока она не оказалась в пределах досягаемости Тоблакая. Когда он поднял топор - казалось, без особых усилий - Сетала отодвинулась подальше.
  - Теперь ты можешь уйти.
  - Я не могу.
  Он улыбнулся ей. - Хочешь посмотреть?
  Она кивнула, скрестив руки на груди.
  Он приставил лезвие к самому толстому корню, опутывавшему его грудь, и начал разрезать толстую искривленную древесину. Сок, внезапно окрасивший лезвие, стал красным.
  Казалось, корни, обвивавшие великана, вздрогнули, и лицо человека потемнело, пока он пытался восстановить дыхание. Его движения стали неистовыми.
  - Боги подлые, - прошипела Сетала, снова выхватывая нож и придвигаясь ближе, чтобы начать резать более тонкие корни. Они хрустнули, когда разошлись, и сок брызнул ей на руки. Она перешла к корню на шее мужчины. - Стойте смирно, иначе я перережу вам глотку и избавлю дерево от лишних хлопот!
  В ее предупреждении не было необходимости. Топор упал с тяжелым стуком, Тоблакай осел, теряя сознание, его лицо покрылось синими и зелеными пятнами, глаза выпучились, склеры заполнились лопнувшими кровеносными сосудами.
  Несмотря на все свои усилия, она задела его, когда толстый корень, обвивавший шею, наконец оторвался. Впрочем, острая боль привела Тоблакая в сознание. Прерывисто вздохнув, он снова потянулся за топором. Она оттолкнула его руку. - Я закончу с этим.
  Ей удалось распилить большую часть, и мгновение спустя корень разошелся.
  - Для этого лучше использовать нож, - сказала она, теперь ее внимание было приковано к корням, связывавшим его левую руку.
  Его голос был хриплым. - Я чувствую кровь.
  - Да, у вас идет кровь. Я не думаю, что вы успели умереть. Не то что я.
  - Таких, как я, трудно убить, это правда. Во всем виновата богиня, которая нас породила.
  - О? - пробормотала она, слушая вполуха. - И что это была за богиня?
  - Как? Конечно, Килмандарос.
  Сетала остановилась и отодвинулась, когда он протянул руку и начал вырывать мелкие корни. Выпрямившись, она сделала еще несколько шагов, чтобы дать ему место. - Это очень старое имя, - сказала она.
  - Ах, но ты все равно это знаешь.
  - Одно-два упоминания. Не более того. Эпические поэмы.
  Она наблюдала, как он пытается выгнуть спину, упираясь ногами в землю в попытке высвободить ноги. Подрубленные корни дерева и пень затрещали, задрожали. Повсюду растекся сок, похожий на кровь. Трепещущее движение испугало Сеталу, и она ахнула, увидев, что в воздухе кружат бабочки, кружащие над великаном и раненым деревом. Они начали садиться как на человека, так и на кровоточащее дерево. Кормиться.
  Великан издал смешок. - Очевидно, - сказал он, медленно поднимая руку, покрытую бабочками, - в вопросах терпения этим созданиям нет равных.
  
  Как оказалось, у гиганта все еще были ноги, хотя и едва узнаваемые, покрытые корнями, которые, похоже, срослись с его плотью, превратив кожу во что-то вроде узловатой брони. Дерево, которое он оставил позади, явно умирало, струящийся красный сок все более слабел. Движения гиганта так раздражали бабочек, что они бросили его, чтобы полакомиться липкими выделениями дерева. Подняв свой топор, он отошел в сторону. Когда он опустил взгляд, чтобы рассмотреть обнаженные ноги, то поморщился, но затем кивнул. - Значит, это положило конец инфекции. Теперь я вспоминаю, что моя лихорадка была вечной. Все то время, пока моя душа закрывала врата, я познавал боль и бред. Он помолчал, а затем добавил: - Этот бред, возможно, и спас мой рассудок.
  Сетала пытался осмыслить его слова. Его душа запечатала врата? Врата в небе? Умирающее тело умирало вечно - пока его не выплюнули. Как? Когда? - В этом месте, - сказала она, - все происходит сейчас. Умирающие, живые, больные и здоровые. Связанные и несвязанные. Ты и я. Сейчас мы открыты для всего, что возможно.
  Он взглянул на нее сверху вниз со своего внушительного роста, все еще улыбаясь. - Неважно, насколько это невероятно. Сетала, ты доказала, что можешь помочь мне освободиться. Теперь я буду рядом с тобой, как твой карфал оралангал.
  Она фыркнула. - Я не королевских кровей.
  - Не важно, я все равно вижу корону. Венец добродетели.
  Она посмотрела на него. - Ты всегда говоришь таким цветистым языком?
  Он пожал плечами. - Я говорю на общем языке.
  Она вздрогнула, только сейчас осознав, что они разговаривали на незнакомом языке.
  Видя ее замешательство, Тоблакай сказал: - Это ты умерла, Сетала, а не я. Похоже, твоя душа пребывает в месте знания. Твои первые слова, проклявшие "эту сучку", были на нашем общем языке.
  - У кого был общий язык?
  Он нахмурился, а затем уточнил: - У Тел Акаев и Тартено Теломенов. У Жекков и Желарканов. У Бегущих-за-Псами и Тисте. У Джагутов и даже у проклятых драконов. Тем не менее, я думаю, это было изобретение богов-Азатенаев. Конфликтам из-за глупого невежества недостает остроты.
  - Конфликт из-за ... Эти Азатенаи, боги. Мы здесь для их развлечения?
  Он огляделся. - Может быть, все еще так. Но в мое время ответом наверняка было "да". Точно. Для их развлечения. Проклятие бессмертных, я полагаю. Тем не менее, это тоже должно со временем надоесть. Видишь ли, это не мой мир. И не мир за вратами Старвальд Демелайна. Дома Азатов - это их собственное дело, и не важно, что Азатенаи присвоили себе такое имя, будучи высокомерными засранцами.
  - Ты упоминал о вратах, которые когда-то запечатала твоя душа?
  - Да. Старвальд Демелайн. Пока я помню только это. Чего я не помню, так это имени ублюдка, который отправил меня туда.
  - А как же твое собственное имя?
  Он нахмурился еще сильнее. Он покачал головой.
  - Что ж, - сказала Сетала, - я не буду называть тебя Тоблакаем. Это только запутает дело, а мы не можем этого допустить, не так ли? Боюсь, что даже Карфал Оралангал может оказаться проблематичным. Нет, тебе нужно новое имя.
  - Я возьму титул. Серый Берег.
  - Ох. Какой берег?
  - Берег Творения, Сетала. Видишь ли, чтобы вернуть себе молодость, нужно отступить от нее.
  - Нет, я не понимаю.
  Он глубоко вздохнул, наполняя свою массивную грудь, и выдохнул с облегчением. - Я действительно чувствую себя... моложе. Оживленным.
  - Повезло тебе, - отрезала она.
  Он оглянулся, пристально глядя на нее. - Сетала, разве нам не нужно выследить маленькую сучку?
  - Сомневаюсь, что этот порог легко переступить.
  - Это правда. Я когда-то знал рассказчика, который рассказывал невероятные истории. - Он помолчал, очевидно, размышляя, а затем сказал: - Легенда о Сетале и Сером Береге. Может, мы сами сочиним историю?
  Она нахмурилась. - В назидание кому... да заберут меня боги, я начинаю говорить, как ты.
  - Не обращай внимания на зрителей, они редко могут сказать что-то хорошее. Этот рассказчик, которого я знал? Я был его худшим слушателем, ха! Но теперь мы должны сделать шаг вперед, чтобы отделить возможное от невероятного. Я предвижу грандиозное приключение. - Затем он предостерегающе поднял палец, который по виду мало чем отличался от корней дерева Азата. - Но тебе лучше знать сейчас - ты путешествуешь с мужем, чье сердце разбито. Не утруждай себя попытками его залечить. Ты не сможешь. Никто не сможет. Оставляй реку слез слева от себя, зная, что она никогда не подведет. Я отдам свою жизнь, чтобы охранять твою душу, Сетала.
  Она уставилась на него, на этого гиганта гигантских жестов. "Боги подлые".
  
  Верховный кулак Джалан Аренпад стоял в криптории, своем личном, неподвластном времени убежище, гадая, куда делось ее тело. Эта тайна потрясла его больше, чем он готов был признать. Он достал из мешочка маленькую монету, которая символизировала садок Забвение. Почерневшая и покрытая пятнами грязи, оловянная монета лежала на его ладони, прохладная и необычно тяжелая.
  Забвение бросало вызов времени. Вечная пауза между вдохом и выдохом. Он использовал это, чтобы создать карманный садок, он создал королевство, где ничто не могло измениться, ничто не могло состариться или разложиться. Место для всей его нерешительности. Он подозревал, что такие места существуют в каждом. Гениальность Икария заключалась в том, что он составил карту самого сознания, этого самосущего, самодостаточного строителя миров. Составил карту, а затем разделил составляющие ее истины. В этом отношении, как он подозревал, сознание само по себе было естественным строителем садков. В непробужденном состоянии такие садки обладали малой эффективностью, прочно укоренившись в сознании, подвергаясь всевозможным заблуждениям и сомнениям, как и подобает царству разума. Однако, пробудившись, они могли изменять саму реальность.
  Это была опасная истина, которую, возможно, Икарий не учел. Несомненно, реальность сопротивлялась изменениям, как камень сопротивляется резцу. Все вещи были связаны, но сила этой связи была разной.
  Кто-то или что-то проникло в его карманный подвал, в его вечный склеп, где хранилось холодное, безжизненное тело Сеталы. Невозможное ограбление кургана, или, скорее, то, что должно было быть невозможным. Теперь он чувствовал себя неуютно - как будто твердая глина под его ногами внезапно превратилась в песок. Воля разума могла разрушить что угодно. Икарий доказал это. Затем он каким-то образом собрал разрушенное из кусочков, создав Коротыши. Теперь составные части человеческой натуры можно было перестраивать.
  Словно художник, Аренпад рассматривал эти составные части как темы. Безусловно, между темами не было четких границ. Наоборот, все грани были размыты. Стремление четко классифицировать такие аспекты человеческой натуры неудивительно, поскольку путаница, по большей части, неприятна всем. Однако художник рассматривает эту путаницу как потенциал, как место, где возможно все.
  Если у искусства и должен быть бог, то это, несомненно, Икарий. Сломленный глупец, вечно ищущий свою память, а вместо этого находящий пустые места внутри, где единственное, что могло бы процветать, - это его воображение. Его механические конструкции, разбросанные по всему миру, стали результатом навязчивой потребности фиксировать свое отсутствие как в пространстве, так и во времени. Возможно, он искал закономерности, а в них - какой-то намек на понимание. Тщетная попытка, и какой художник в конце концов не пришел к такому же открытию?
  Нет двух одинаковых разумов. Каждый ментальный ландшафт уникален. Так было всегда и так будет всегда. При мысли о том, что этот получился таким неуклюжим по своей конструкции, Аренпад хмыкнул от удовольствия. Не было Коротыша, который назывался бы Неудачей. Тематически наиболее близким из них было Честолюбие, обозначаемое золотой монетой с изображением склепа на обеих сторонах. Несомненно, Честолюбие и Неудача связаны; на самом деле, он не мог представить себе более прочного союза. Устремиться ввысь означает оказаться под шквалом стрел. "В конце концов, вы истекаете кровью".
  На утоптанной глинистой земле все еще сохранялся слабый отпечаток ее тела. Он оставил ее лежать на спине, скрестив руки на груди. Это само по себе было шокирующей деталью. Если то, что было, теперь отсутствует... это знак присутствия времени. Его течения, его перемен.
   "Мой садок взломали".
  С сущностной точки зрения, конечно, каждый раз, приходя сюда, принося что-то или что-то забирая, он навязывал вовлечение во время... но такие состояния не оставляли следов. Прежде. Стоило ему уйти, садок исцелял себя.
  Не в этот раз. Теперь его королевство словно был стало трупом.
  Легкий жест осветил окрестности, и Аренпад присел на корточки, изучая землю. "Там. Следы. Едва заметные, но я могу отследить".
  Выпрямившись, он заколебался. Вернуться в Г'данисбан... в Общинной Палате его ожидала целая дюжина первосвященников, сенешалей и аббатов, которые жаждали просить защиты от кого-то из своих. Преследования на улицах и аллеях города вышли из-под контроля. Что-то нужно было делать.
   "И будет сделано, Бездна бы вас всех забрала. Но я спрашиваю каждого из вас: если бы ваша секта выиграла войну, были бы вы здесь"?
  Им придется подождать.
  Джалан Аренпад отправился в путь, отслеживая следы. Они не принадлежали Сетале: слишком широкие, слишком тяжелые. Часть этого веса, конечно, принадлежала самой Сетале. И все же, скорее всего, тут был мужчина. Если женщина, то крупная. Фенн? Возможно, Баргаст. Или Трелль. Отпечатки широкие от края до края, что указывает на неуклюжую походку, покачивание бедрами. Также казалось, он двигался вприпрыжку, что указывает на спешку. Это и понятно, поскольку Аренпад не планировал вести дружескую беседу, когда поймает ублюдка, ворующего тела.
  По мере того, как тропа уходила все дальше и дальше, стало ясно, что в его карманном садке есть брешь. Края тропы полностью разрушились, и местность, по которой он теперь шел, была ему незнакома.
  Через тысячу шагов следы потеряли человеческую форму.
  Аренпад замедлил шаг, по спине у него пробежал холодок, во рту внезапно пересохло.
  Рептилия. Три когтистых пальца вытянуты вперед, один назад, за пятку. И чертовски большая.
  Он был начитан, слушал эпические поэмы и песни, вникал во все странное в этом мире. Он знал подробности, относящиеся к вещам, которых никогда не видел. Такими были его дары: красноречие и активный, живой ум.
  Эти отпечатки, должно быть, принадлежат К'Чайн Че'Малле.
  Он обнаружил, что остановился: то, что ждало его впереди, потеряло всякую привлекательность. Кривая усмешка искривила губы. Нерешительность могла быть вызвана замешательством, но иногда неуверенность проистекает из уверенности. "Если я продолжу, то могу оказаться еще более мертвым, чем Сетала. Неужели я такой дурак? Гнев да уступит место осмотрительности. Отбрось негодование, обиду на это вторжение. Здесь кроется что-то еще. Какое значение имеет безжизненное тело Сеталы"?
  Пейзаж этого неизвестного места был унылым, плоским, горизонт по сторонам, казалось, растворялся в зернистой неопределенности. Над головой бледное, пустое небо. Воздух был прохладным, холоднее, чем раньше, и не нес никаких запахов, которые Аренпад мог бы уловить. Старый мир или мир, ожидающий, когда его достроят.
  От внезапного порыва ветра, а затем и от хлопанья кожистых крыльев прямо над ним, Аренпад выругался и бросился в сторону, перекатившись через плечо, сжимая ножи обеими руками. Вскочил на ноги как раз в тот момент, когда крылатое существо приземлилось перед ним. Медленно сложив крылья за спиной, оно выпрямилось, возвышаясь над Аренпадом.
  Затем оно заговорило у него в голове.
  "Прошу прощения".
  Он сделал еще несколько глубоких вдохов, ожидая, пока успокоится сердце, и затем сказал: - Я не могу простить, пока не узнаю, что ты сделал.
  Вытянутая голова рептилии склонилась набок. "Теперь я вспоминаю".
  - Что ты вспоминаешь?
   "Мое наследие - непонимание. Скорее, это моя судьба - быть непонятым. Я извинился за то, что напугал тебя".
  - Не ты украл у меня тело?
  Пауза, а затем: "Я не знал, что оно принадлежит тебе. С какой целью? Ужин? Сексуальное очарование полного безразличия?"
  Аренпад фыркнул. Через мгновение он сказал: - Прости, абсурдность этого предложения повергла меня в шок. А это нелегко сделать. Нет, ни то, ни другое. Она была мне другом. Я скорбел о ее смерти.
   "Горе, которому ты потом будешь предаваться бесконечно. Я понимаю. Жалость к себе - это амброзия, не так ли?"
  - Нет, все твои предположения... Я несу ответственность.
   "Ты убил ее"?
  Он покачал головой. - Не напрямую. Она работала на меня. Я подверг ее опасности. Такова ответственность.
   "Я, в свою очередь, нуждался в ней, чтобы исправить старую ошибку. Это сделано. Скорее, тут преуспела она. Моя потребность в ней иссякла. Тем не менее, все пошло не совсем так, как предполагалось. Видишь ли, он решил сопровождать ее. Хуже того, он, по-видимому, питает ко мне неприязнь, несмотря на все мои усилия по его избавлению от жалкого состояния. Следует отметить, что это было не то жалкое состояние, в котором я его оставил. Другое жалкое состояние, вытекающее из первого, но лишь косвенно связанное с ним. Боюсь, я запутал тебя. Не прояснил ситуацию. Это не входило в мои намерения, но ты наверняка понимаешь мою дилемму".
  Аренпад убрал ножи в ножны. - Не совсем, - признался он.
   "Вероятно, он хочет убить меня. Это обычное дело среди прежних знакомых, но я не вижу никакой очевидной общности, кроме того, что они просто знакомые". Мгновение поколебавшись, существо продолжило: "Бывают исключения. Скорее, это исключение. Ты знаком с К'Рулом?"
  Аренпад сказал: - Ну, не лично.
   "Не стоит сожалеть об отсутствии возможности".
  - Очень хорошо. Какое облегчение. В любом случае, что ты говорил?
   "Много чего. Не мог бы ты уточнить?"
  - Он хотел убить тебя, кем бы он ни был.
   "Я полагаю, что его имя тебе незнакомо. Главная проблема здесь заключается в том, что он сопровождал твою женщину, которая после смерти, несомненно, больше на тебя не работает? Если, конечно, ты не слишком требователен к своим сотрудникам. В любом случае, она стремится вернуться в твой мир. С целью, не имеющей к тебе отношения, насколько я понимаю. Скорее, чтобы отомстить за ее смерть тому, кто ее убил, что на первый взгляд кажется достаточно логичным. Но ты же понимаешь нашу проблему, да?"
  Аренпад покачал головой. - Я не верю. Если она умерла, то у нее нет возможности вернуться. У Солдат Смерти нет любимчиков. - Затем он нахмурился. - Значит, ты забрал ее тело и каким-то образом вернул в него душу?
   "Если бы я сделал что-то подобное, было бы это неправильно"?
  - Ты признаешь...
   "Я ничего не признаю. Я находил этот ответ полезным в прошлом и поэтому использую его снова здесь. Это раздражало К'рула, но никогда не злило его. Я считаю, что это действенная тактика в разговоре".
  - У меня вопрос - я не знал, что у К'Чайн Че'Малле есть крылья.
   "У них не было. Пока я не решил, что было бы забавно, если бы у кого-то из них были крылья. Поэтому я создал Ассасинов Ши'гел. Лично я нашел эту форму полезной, особенно в Старвальд Демелайне".
  - Ты пришел из королевства драконов?
   "Мы вели переговоры. Долго. Но теперь все решено, и если одна из сторон довольна результатом, я рад за них. Они всегда могут перестроиться".
  - Ты вернул жизнь телу Сеталы, - сказал Аренпад, придя к очевидному выводу, несмотря на уклончивость этого странного существа. - Это... шокирующее событие.
   "Так ли это? Я не знаю. С ней все было в порядке, хотя она чуть не ударила меня ножом в тот момент, когда ее душа вернулась в свою смертную обитель. Это было... впечатляюще".
  - И где они сейчас? Сетала и этот твой друг.
   "Не друг".
  - Я пошутил.
  "А-а. Что ж, это действительно правильный вопрос. Я не уверен. На самом деле, я надеялся, что ты, будучи таким навязчивым работодателем, мог бы меня проинформировать. Если, конечно, она просто не арендовала склеп, в который ты ее поместил".
  Аренпад ущипнул себя за переносицу, затем потер глаза. - Тогда мы в тупике, поскольку я понятия не имею, где она может быть. И как она могла вернуться оттуда, где она сейчас находится, в мир живых.
   "Я знаком с такого рода тупиковыми ситуациями. Кажется, они сопровождают завершение большинства моих бесед. Я не уверен, почему. Если не тупик, то разногласия. Я предпочитаю первое, поскольку оно гораздо менее жестоко, чем второе".
  - Думаю, мне пора возвращаться в свой мир, - сказал Аренпад.
   "Я буду сопровождать тебя".
  - Что?
   "Или у тебя есть идея получше?"
  - Больше, чем могу сосчитать! Ты не можешь отследить того, кто с Сеталой?
   "Он бы почувствовал мою близость. Я бы предпочел пока воздержаться от этого. Как только его гнев достаточно остынет, я с радостью найду его и напомню ему о конкретных обстоятельствах нашей первой встречи. Кажется, он забыл некоторые важные детали. Тем не менее, я не был в вашем мире уже... э, хм, я уточню. Я никогда не был в вашем мире и, следовательно, ничего о нем не знаю. Скажи, как думаешь, мне там будут рады?"
  - Ты бог?
   "А если я скажу "да"?
  - Тогда нет, потому что у нас и так слишком много богов.
   "А если я скажу "нет"?
  - Это зависит от обстоятельств. Будут ли К'Чайн Че'Малле рады твоему возвращению?
  Существо помолчало несколько мгновений, а затем сказало: "О. Я надеялся, что к этому времени они уже вымерли. Они роятся в вашем мире? Я всегда могу уничтожить их для вас. Как ты прекрасно понимаешь, это связано с чувством вины".
  - Они нигде не роятся, - сказал Аренпад. - Они вполне могли исчезнуть.
   "Я испытываю облегчение, хотя и сомневаюсь. Загляни не под тот камень..."
  - Если этот Ши'гел - всего лишь личина, тогда кто же ты?"
  Существо вздохнуло, и этот вздох вырвался как минимум из четырех легких. "Азатенай. Но не держи на меня зла. Это все К'рул виноват".
  Аренпаду не был знаком термин "Азатенай", но он быстро уловил его ассоциации. - В моем мире К'рул известен как Старший Бог, - сказал он.
   "В этом есть смысл. Он проливал кровь за всех вас. Глупец. Возможно, он до сих пор это делает. Нас, Азатенаев, трудно убить. Тогда я мог бы нанести ему визит. Насколько я помню, наша последняя встреча закончилась скорее тупиком, чем разногласиями, что я научился ценить как редкость".
  - Мы знаем о других Старших Богах, - сказал Аренпад. - Возможно, ты один из них?
   "Меня зовут Скиллен Дро. Это вызывает у тебя чувство узнавания?"
  - Боюсь, что нет.
   "У меня нет причин для разочарования, и все же я разочарован. Популярность никогда не была моим талантом".
  - А что было?
   "Я бы хотел верить, что переговоры, но все свидетельствует об обратном".
  - А теперь я откланяюсь, Скиллен Дро.
  Азатенай опустил голову. "Мы зашли в тупик. Я рад".
  - А я, в свою очередь, испытываю облегчение, - сказал Аренпад, кланяясь, а затем открыл садок, быстро вышел и захлопнул портал за собой. Переход, совершенный в спешке, на мгновение сбил его с толку, и он непонимающе уставился на комнату, в которой оказался. Спустя несколько мгновений к нему вернулось привычное ощущение. Личные покои. А на другой стороне коридора, в боковом проходе, его ждала толпа охваченных паникой священников.
  Он немного постоял, собираясь с мыслями, а затем отправился в путь.
  
  Карманный садок был почти полностью разрушен. Скиллен Дро столь небрежно разорвал его на части, чтобы позволить влиться своему собственному. Азатенай стоял, изучая все еще светящуюся красноватым светом дыру, через которую всего несколько мгновений назад прошел странный человек.
  Ловко привязав к этому человеку почти невидимую нить, нетрудно было бы последовать за ним в другой, неизведанный мир.
  Но он пребывал в нерешительности. Переговорщики ценятся практически везде, не так ли? Что он мог бы смягчить в этом чужом мире? Да практически все, что угодно. Прекращение войн и других масштабных конфликтов было не таким уж трудным делом. Самый простой подход состоял в том, чтобы устранить одну из сторон разногласий, полностью. Исходя из оценки того, какая из сторон вызывала наименьшее недовольство. Если недовольств было одинаково много, то убийство всех было, безусловно, самым простым решением, обеспечивающим длительный период спокойствия. Но, увы, из этого получалось спокойствие слишком одинокое.
  Менее масштабные действия оказывались более сложными и ответственными. Смягчение доводов обычно приводило к неудаче, но неудача не была причиной прекращать попытки, даже применяя те же методы, которые, хотя и потерпели неудачу в первый (и во второй, третий и так далее) раз, оставались логичными и элегантными. Концептуально. Он давно пришел к выводу, что в неудаче виновата реальность, а не он.
  Фактически, за свою долгую жизнь он сталкивался то с одной цивилизацией, в которой процветала эта парадигма, то с другой. Повторение, основанное на ошибочных предположениях, ведет к катастрофическому краху. Разве не привлекательный стиль жизни? На время. В конце концов, слово "цветок" может относиться (метафорически) и к процветанию, и к расплывшемуся пятну крови. Поэтично, не так ли?
  Так Скиллен Дро стоял, обдумывая возможные варианты, позволяя себе мысленно высказывать как уместные, так и не очень идеи - ему это нравилось. Но вдруг он уловил ритмичное сотрясение влажной глины под ногами. Подняв голову, огляделся и почти сразу определил источник этого звука. К нему приближалось чудовище с шестью руками. Его вес был таков, что при каждом движении ног из земли вырывались комья глины. Увешанные оружием плечи... верхние руки укладывают длинную стрелу на длинный лук...
  Намерения пришельца были очевидны, что заставило Скиллена Дро задуматься, не встречались ли они раньше. Конечно, не в нынешнем виде - он бы запомнил.
  Внезапно стрела взмыла в воздух и устремилась к Азатенаю. В мгновение ока Скиллен Дро отбил стрелу - одним движением.
  Это заставило атакующего зверя остановиться. Он замедлил шаг, опустил оружие и склонил голову набок. Когда между ними осталось пятнадцать шагов, существо остановилось.
  Скиллен Дро прищурился, что привело к увеличению диапазона света и тепла, которые могли улавливать его глаза (деталь биомеханической изобретательности, которой он особенно гордился). "Я больше не сомневаюсь. Ты действительно сделан из камня. Статуя, чудесным образом ожившая. На этот раз ты превзошел самого себя, Спингалле. Настоящий гений".
  Тот еще сильней склонил голову набок.
  Скиллен Дро чувствовал, как от его старого друга исходят волны замешательства. Ну, возможно, слово "друг" было неточным. Компаньон? Нет, ни в коем случае. Коллега? Товарищ? Ах ты. Значит, приятель Азатенай. "Боюсь, что твои воспоминания столь же затуманены. Ты забыл, кто ты и что ты такое, не так ли? Имя тоже? Спингалле, Танцующий Шакал. Господин, а иногда и Госпожа Охоты. Очевидно, что в твоем нынешнем состоянии ты не питаешь пиетета перед К'Чайн Че'Малле. Понятно. Они довольно неприятны. Но я должен еще раз выразить свое восхищение. Превратиться в каменную статую, пребывать бессчетные века в божественном обличье, вполне подходящем для того, чтобы ему с комфортом поклонялись, не опасаясь какого-либо вмешательства со стороны бога, быть сделанным из камня и все такое, что ж, это блестяще избавляет от нескончаемой скуки вечных скитаний. Я бы подумал..."
  - Эти ублюдки заковали меня в цепи!
  Скиллен Дро моргнул, услышав дикую ярость в этом реве. "Они приковали каменную статую?"
  - Я Спингалле! Владыка охоты!
   "Иногда Владычица", добавил Скиллен Дро для большей точности.
  - Они заковали меня в цепи, а потом убежали!
  Скиллен Дро кивнул. "Эти смертные чертовски непредсказуемы. И к тому же неблагодарны, по большей части. Скорее, благодарность недолговечна, что неизбежно приводит к негодованию, за которым следует ненависть, а за ней и кровожадные намерения. В чем проблема, если ограничиться простой благодарностью? Что плохого в том, чтобы эта благодарность сохранялась вечно, из поколения в поколение, а почитание и восхищение не прекращались? И вообще, что не так со смертными?"
  Спингалле начал вкладывать каменный лук в колчан на каменном поясе. - Память возвращается. Я знаю тебя, Скиллен Дро. Не думаю, что ты мне нравился.
   "Это правда", признал Скиллен Дро. "Хотя и не очень активно. Я полагаю, у нас была привычка раздражать друг друга. К счастью, дальше этого дело не шло. Что касается благодарности, что ж, ты можешь выразить ее мне, поскольку я сыграл важную роль в твоем возвращении к себе. Я жду со спокойной невозмутимостью".
  - Продолжай ждать, - прорычал Спингалле. - Бесконечная бессмысленная ярость приносит гораздо больше удовлетворения, чем... чем это. - Владыка огляделся. - Где мы, демоны возьмите, находимся? Я вспоминаю северный лес. А до этого - заросшую кустарниками пустыню. А до этого - поляну в тени небесных крепостей.
   "Не слишком ли много ты бегал - для прикованной каменной статуи?"
  Спингалле пожал плечами. - Смертный охотник освободил меня. Я был ему благодарен.
   "О, где он сейчас?"
  - Мертв.
   "Я больше не нуждаюсь в твоей благодарности".
  - Мудро. У охотника и жертвы сложные отношения. Тем не менее, в конце концов, он все понял. Я думаю. По крайней мере, будем считать, что виноват медведь.
   "Что ты теперь собираешься делать?" - спросил Скиллен Дро.
  - Я не уверен. - Спингалле повернулся к нему лицом. - Недавно я убил много К'Чайн Че'Малле. Ты обижен?
   "Нет".
   - О, очень жаль.
   "Это твое сожаление - лишь отрыжка жестокой натуры".
  - Возможно. А что насчет тебя?
   "Я думал о том, что вернулся в мир смертных, полный энтузиазма, стремления к смягчению нравов и так далее".
  - Возможно, я только что пришел из того мира.
   "В самом деле?"
  - Барьер между "здесь" и "там" подобен прогнившей марле.
  Скиллен Дро кивнул. "Я так и подозревал. Эти садки молоды. Свежи. Интересно, кто их создал и ради чего трудился. Не К'рул, конечно. В них есть что-то от Джагутов".
  Тут Спингалле вздрогнул.
  Заметив это, Скиллен Дро сочувственно кивнул. "Отсюда и мои колебания. Это остается предметом некоторых споров. Азатенаи и Джагуты. Мы ли их создали? Или они создали нас? В любом случае, их присутствие в соседнем мире смертных... и привкус упомянутый мной минуту назад... новые садки... Что ж, я уверен, ты можешь понять мою нерешительность".
  - Я должен ненавидеть Джагутов, - проворчал Спингалле.
   "Сейчас не так"?
  Владыка покачал головой. - Но я их боюсь.
   "Ах, это сложно. Страх, смешанный с невольным восхищением".
  - Именно так. Но послушай, если мы будем вместе, нам вообще не придется их бояться!
   "Хм. Если и будем вместе, то недолго. Будем бродить по незнакомой стране, населенной Джагутами. Я реалистичен, Спингалле. Учитывая нашу историю взаимного раздражения".
  - И вот почему мы в конечном итоге не правим ничем и никем! Мы могли бы покорить любую вселенную! Вместо этого мы терпеть не можем друг друга!
  Скиллен Дро кивнул во второй раз. "Природа дьявольски умна".
  - А теперь я ухожу от тебя.
   "Куда ты направляешься, Спингалле?"
  - Искать каменный пьедестал, дурак.
   "Берегись цепей".
  - Заткнись.
  Скиллен Дро наблюдал, как его приятель-Азатенай удаляется тяжеловесной трусцой. И снова он остался один, размышляя о собственной нерешительности. Мир смертных нуждается в смягчении нравов. Однако он населен, по крайней мере частично, Джагутами.
  Вот это дилемма!
  Да ведь на решение этого вопроса могут уйти годы!
  Он решил присесть на корточки, отклонив хвост набок и обернувшись им так, чтобы он по всей длине касался его длинных когтистых пальцев. Как позирующий кот. Никем не оцененный... и только подумайте о несправедливости этого!
  
  Иные тревоги способны подавить волю к жизни. Адъюнкт Инкарас Соллит стоял на крыше - ставшей излюбленным местом для размышлений и тревог - и смотрел на город, в то время как день медленно клонился к закату. Разделенное на аппетитные кусочки, время создавало иллюзию непрерывности. Один день переходил в другой. Незначительные изменения в отдаленных криках торговцев на рынке, в мычании быков, визге мулов и реве ослов. Та же одежда, сушащаяся на тех же веревках, те же высокие амфоры, установленные рядом с бассейнами, желтые и красные оттенки черепицы на крышах. Все те же проклятые ласточки и ящерицы-ризаны в воздухе. Тени возвращались на свои старые пути, когда солнце садилось более или менее там, где обычно. Действительно, казалось, что мир неизменен, и все, кто в нем живет, тоже неизменны.
  И все же незаметно подкрался возраст, медленно превращая всё в пыль. И здания, и монументы, и жизни смертных. Острота момента может ослепить человека, заставив его забыть о главном - о разрушении всех границ. И вот, пока он стоит неподвижно, глядя на закат, мир его сознания пребывает в смятении.
  Большую часть своей жизни он не испытывал беспокойства. Ну, во всяком случае, такого рода беспокойства. Это разъедающее душу облако в голове... он чувствовал, что оно подрывает всю его жизнь, как будто больше ни в чем нельзя быть уверенным, даже в ощущении самого себя, в том, кто он такой.
  Не нужно было думать о любви или похоти. Это поверхностные интересы. Отвлекающие от главного. Навязчивое беспокойство шло из глубины, великой глубины, и какие бы эмоции оно ни вызывало, они были эфемерными, мимолетными. Он не мог определить, какие именно. "Ах, неправда. Я могу, но не осмеливаюсь. Вместо этого я уклоняюсь от каждого из них, от этих своекорыстных побуждений, потому что хорошо чувствую клокочущую за ними ярость. И все же, эта ярость - не я сам".
  В его мыслях была одна долгая тема, к которой он мог подойти с созерцательной точки зрения, походя в этом на опытного врача. История прежних адъюнктов неизменно оказывалась отвратительной. Эти руки императора - или императрицы - имели обыкновение ломаться в самые неподходящие моменты. Исключений, насколько он знал, не было. Жестокие смерти, множество намеков на самоубийство или, по крайней мере, безразличие к приходу смерти. Путь каждого адъюнкта вел в одно и то же место, полное жалкого пафоса. Единственное исключение, возможно, было вовсе не исключением. Никто не знал о судьбе адъюнкта Таворы. Рука, оторванная от тела. Если она избежала участи всех адъюнктов, возможно, ее спасло именно это насильственное отделение.
  Но у Инкараса были сомнения. В своем нынешнем состоянии он не видел никаких шансов на спасение, останется он адъюнктом или уйдет в отставку. Жить так близко к насилию - значит понимать, что все, что существует снаружи, входит внутрь. Долгие годы такой жизни развратили его воображение, разложили душу, и она уже готова была пожелать конца этому смертельному фарсу.
  День за днем, ночь за ночью мир окутывала атмосфера безумия. Спокойствие или, по крайней мере, нормальность, на которую он смотрел сейчас, в сгущающихся сумерках, были иллюзией здравомыслия. Гнев кипел незримо.
  И в этом был его страх. Потеря контроля.
  Рука императора была рукой контроля. Только этим и ничем иным. И она не справлялась, снова и снова. Социальные условности - благопристойность, этикет, ответственность и сдержанность - оставались хрупкими. Только глупец мог этого не видеть.
  И даже сейчас, на улицах и аллеях внизу, в домах и храмах, люди собирались во имя того, что в них есть самого худшего.
  Конечно, было непросто распознать разрушительный потенциал в жизни каждого человека. Не одна рука, а две. Эти тревожные порывы были частью вечной битвы души с самой собой. В те моменты, когда душа теряет из виду историю своей жизни и то наследие, которое будет жить после ее окончания, она поддается поступкам, последствий которых никогда уже не отменить.
  Экзистенциальный ужас поселился в его голове, в бурлящем котле мыслей, чувств, опасений. Сопротивляясь ограничениям цивилизованности, люди говорят о свободе и тем самым разжигают свой гнев, превращая его в проявление негодования и неистовства. Но злодеями людей делают не обстоятельства. Зло целиком и полностью исходит изнутри.
  Свобода делать что? "Какие законы и правила вам мешают? Или "свобода" - это чушь собачья, за которой скрывается эгоизм, настолько враждебный жизни, что его выражение требует маскировки? Запутанные понятия, в смысле которых не могут согласиться люди? Свобода? Что, раздери меня, это такое? И если мы используем это слово, чтобы скрыть свою обиду на мир, которая, в свою очередь, возникла из-за нашего разочарования в себе, то именно здесь все начинает идти наперекосяк".
  Адъюнкты вряд ли уникальны. Было бы самонадеянно думать иначе. Любой здравомыслящий человек, наблюдающий за миром, в конце концов пришел бы к тому же выводу. Или нет. По правде говоря, он понятия не имел.
   "Итак, вы будете служить своему богу? Станете избранными? Будете десницами бога в этом бренном мире? Что ж, поверьте ветерану в этой игре в дурака: все руки ломаются".
  - Вам нужна компания?
  Инкарас повернулся, и ему потребовалась вся его воля, чтобы изобразить улыбку. - Верховный кулак, я перенял вашу привычку к этой крыше.
  Шагнув вперед, Аренпад пожал плечами. - Ни одна душа не может претендовать на единоличное господство ни над днем, ни над ночью. Ни над этим моментом спора между ними.
  - Когда же этому придет конец? - Вопрос прозвучал неожиданно, удивив самого Инкараса. Мгновение спустя он начал ощущать скрывающееся за этим отчаяние и свою растущую беспомощность в поисках ответа. Он увидел, как Аренпад приподнял брови.
  - Этот кризис так или иначе закончится, адъюнкт.
  - Да, конечно, - кивнул Инкарас. - кризис.
  - Если, - продолжил Аренпад, - ваш вопрос касался чего-то более... экзистенциального, что ж, тысячи мудрецов размышляли над одним и тем же вопросом, предлагая тысячу ответов, и среди них нет двух одинаковых.
  - Как вы и сказали, - сказал Инкарас. - По крайней мере, смерть положит конец этому испытанию.
  - Возможно, когда заканчивается одно испытание, начинается новое. - Он пожал плечами во второй раз, вглядываясь в сгущающийся мрак. - Было бы приятно думать, что, по крайней мере за вратами смерти мучения, терзающие человека в жизни, заканчиваются. Что определенные ответы появятся сами собой. Что, действительно, нам дан будет своего рода контекст. Объяснение.
  Инкарас изучал верховного кулака, удивляясь его проницательности. - Вы видите правду обо мне, - наконец сказал он. - Я в осаде.
  Оглянувшись на люк, Аренпад снова посмотрел на Инкараса и спросил: - Где ваш телохранитель, адъюнкт?
  - Думаю, в своих покоях. Это самонадеянность, знаете ли. Мне нужен телохранитель. Мне спокойнее с двумя отатараловыми клинками вместо одного. В конце концов, он был моим любовником. Теперь с этим покончено. Я склонен отослать его подальше. Не правда ли, ирония судьбы в том, что Хадалин Бхилад на самом деле родился и вырос неподалеку отсюда? Конечно, он готов вернуться на имперскую службу. Возможно, в Алые Клинки или во дворец Анты. Другими словами, куда-то подальше...
  - От вас и от своего дома.
  Инкарас вздохнул. - Да, я вдвойне жесток. В самом деле, давайте назовем это мстительностью и покончим с увиливаниями.
  - Яд слабеет, адъюнкт.
  - Значит, такова любовь? Жало с ядом?
  - Тепло, которому суждено остыть, - сказал Аренпад, словно размышляя над этой идеей. - Возможно, так оно и есть. До сих пор я этого не понимал. Мое невежество - благо или трагедия?
  - Благословение, конечно, - сказал Инкарас. - Скажите мне, когда мы начнем действовать? Когда мы подавим это глупое восстание? И лучше сделать это поскорее, верховный кулак, хотя бы для того, чтобы сохранить жизни невинных.
  - И цивилизованный облик Империи, да.
  - Храм Ва'Шаик нужно вымести дочиста, - продолжил Инкарас. - Затем сровнять с землей.
  Вдалеке послышалось несколько десятков голосов: люди одного из культов возвещали об уходе солнца. Другие голоса кричали с вызовом или раздражением. Город, казалось, кипел. После долгой паузы Аренпад заговорил. - Ваши чувства не слишком отличаются от того, что говорили мне сегодня вечером многие священники, когда я встречался с их когортой и участвовал в диспутах. Однако многие поспешили уточнить свое желание. Верховная жрица храма не подозревает о терроре, проводимом от имени Ва'шаик. Можно сказать, она в блаженном неведении. Именно ее ревизор является объектом всеобщего гнева.
  - И некомпетентность служит оправданием, верховный кулак?
  - Я еще не решил. Соответственно, я назначил встречу с ней. С верховной жрицей Шамалле.
  Инкарас фыркнул. - Вы ожидаете застать ее трезвой?
  - Мне сообщили, что Первый Храм созвал синод. Предположительно, это повлечет за собой отъезд Шамалле из города для участия в собрании. Что касается трезвости, то мы увидим степень ее некомпетентности.
  - Я уверен, что синод полностью поддержит этого ревизора.
  Аренпад кивнул. - Это верно. Я подозреваю, что жрица не явится ему препятствием, независимо от того, будет она там или нет.
  - Убейте его.
  Аренпад вздохнул. - И в этом будет наш ответ беспокойству? Недовольству?
  - Вызванному риторикой этого человека! Он и такие же, как он - все они жаждут апокалипсиса, верховный кулак.
  - Конца всему?
  Инкарас одновременно почувствовал и услышал, как щелкнули его зубы - так резко он закрыл рот. Он отвернулся, пораженный внезапным появлением звезд, усыпавших черное небо. Откуда они взялись? Разве Аренпад не присоединился к нему всего несколько мгновений назад? 'Я теряю самообладание. Под ногами здравомыслия нет ничего, кроме песка' . - Я присоединюсь к вам в разговоре с верховной жрицей, - объявил он. - Находясь там, я, возможно, также нанесу визит ревизору Бену Рику.
  - Значит, от руки императора?
  - Вы сомневаетесь в значимости этого?
  - Зависит от обстоятельств, адъюнкт. Погасите ли вы искру или подожжете все Семиградье?
  - Сомневаюсь, что его мученическая смерть возымеет такую силу.
  - Вы слишком полагаетесь на свои оценки, - сказал Аренпад. - Могу я предложить вам принять решение по этому вопросу после того, как мы поговорим с Шамалле?
  - Если вы считаете, что это важно - очень хорошо.
  Верховный кулак склонил голову в легком поклоне и удалился.
  Инкарас остался, вглядываясь в россыпь звезд высоко над головой. Возможно, там обитает какой-то бог, превосходящий всех остальных богов. Но не как единое, целостное существо. Скорее, все, на что адъюнкт сейчас смотрел в этой необъятной черноте, само по себе было сущностью этого бога. Распределенное сознание, рассыпанное на множество семян, каждое из которых - жизнь, каждое из которых обречено на краткую вспышку. Только для того, чтобы в конце концов потерпеть поражение и вернуться сломленным в бездушную утробу. Снова и снова, целую вечность.
  Вот так бог... "Вот так бог. У тебя найдутся ответы на мои вопросы? Само твое существование должно быть достаточным ответом? Потому что, видишь ли, я оглядываюсь вокруг. Здесь, сейчас, на этой несчастной земле. Если опыт во всех его бесчисленных формах является твоей целью, твоим единственным намерением и желанием; если свобода воли должна стать площадкой для вечных разногласий, чтобы радовать и развлекать тебя, тогда одержимость страданиями меня беспокоит.
  Нет, говорю прямо, она меня пугает.
  Я удивлялся тому ужасу и ярости, которые скрывались под моей поверхностью. То, что я не понимал их, было ложью, которую я твердил сам себе.
  Это семя однажды вернется домой. Это семя прилетит, как огненный камень из пращи. Свобода воли, о Боже, и возмездие.
  Как огненный камень из пращи. Я клянусь в этом твоим именем".
  
  
  Глава девятая
  
  
  Я чувствовал, как опустился незримый покров
  Как огненный пыл мой погас и утишилась жажда
  К жизни святым чудесам.
  Безумие мной завладело в глухой духоте
  В тесной могиле под саваном ветхим и серым
  Но вырвался крик, если плоть не смогла
  О, слушайте, толпы, что бродят во мраке
  В отчаянии молятся новому богу, но он не рожден в этот мир
  И рушится твердь, и бушует эфир
  Все распалось на части
  Воззвал я: - Кто здесь! - и ответили мне: - Бог изволит!
  Шагаете вы по доске
  Волны плещут внизу, холодны
  Бог старый молчит, утопая
  Одежды его разодрали вы, стали они
  лохмотьями вечного мрака.
  
  "Принося в жертву Бога",
  Сельте Аэс
  
  
  Странная тишина воцарилась в деревне. Даже собаки, лежавшие на спине в тени, выглядели испуганными, как будто из них выбили всякое любопытство. Несколько фигур, оказавшихся в поле зрения Борну Блатта, казалось, мечтали ускользнуть от его внимания, не двигаясь с места. Возможно, причиной тому была невыносимая жара... но все же почему-то у него волосы на затылке встали дыбом.
  Разбросанные по Семиградью, словно старые бородавки на ландшафте, поселения были построены в стиле, не менявшемся тысячу или более лет. В этих местах здания были приземистыми, высотой не более двух этажей. Сделанные из сырцового кирпича и глиняной штукатурки, они казались изначально наполовину вросшими в землю. Дома постоянно ремонтировались, но никогда не сносились и не перестраивались заново, имели толстые стены, подоконники квадратных окон были глубиной до локтя, углы закруглены. Каменные пороги у каждого дверного проема стерлись и превратились в глубокие впадины, по которым за столетия проживания прошлись бесчисленные ноги.
  В таких деревнях была одна главная улица, и лишь несколько боковых переулков выбегали на нее в, по видимости, случайном порядке. В каждом здании проживало много семей, но между ними не было внутренних проходов. Доступ был возможен лишь через отверстия в крыше над каждой секцией. Единственные двери, по одной на каждом большом участке стены, вели во общий внутренний сад, в сердце каждого сада имелся колодец. Во дворах стояли лестницы, ведущие на крышу. По сути, каждое здание было отдельной деревней.
  Поездка в такое место напоминала путешествие в прошлое, а прошлое, увы, было таким же отвратительным, как и настоящее. Борну нахмурился при этой мысли. В конце концов, оно не обязательно должно быть отвратительным. Скорее, это он измучен, измотан, впал в летаргический сон. Отвратительным было его собственное душевное состояние.
  - Не вижу никакого храма, - сказал Гилакас, подъезжая к Борну с левого бока. Они направили своих лошадей по широкой, почти пустой улице. За ними гуськом следовали Грация и Штальт.
  - Ты не найдешь здесь культовых строений, - сказал Борну. - Не здесь.
  - Тогда ... кто, где?
  - В каждом доме, Гилакас, есть алтарь.
  Мужчина что-то проворчал в ответ и мгновение спустя добавил: - Домашние боги? Как странно. Инквизитор, ваша страна постоянно шокирует меня. Как могут существовать такие очаги жалкого невежества?
  - Потому что чужаки их посещают слишком редко, - объяснил Борну. - Ближайшие деревни ничем не отличаются от этой. Населения в округе вполне достаточно, чтобы держать кровосмешение под контролем. Или нет. Также здесь мы найдем диалект, который стал для них тайным языком. Эти люди, Гилакас, достаточно довольны тем, как обстоят дела, и не желают ничего менять. Они управляют стадами, принадлежащими общине. Они разводят сады, устраивают праздники и собрания. Все знают друг друга, а незнакомцам доверять нельзя. Время от времени сюда заходит торговец, чтобы обменять что-нибудь на изделия местных ремесленников, и в обмен они получают железные инструменты, кухонную посуду - ты видишь здесь конюшню или кузницу? Даже не...
  - Просто хочу сказать, - прервал его Гилакас. - Никто и не думал привносить сюда цивилизацию. Доказательство неорганизованности ваших доимперских обычаев.
  Борну пожал плечами. - Они кажутся достаточно организованными в том, что им нужно. Но потом... - Он резко остановился, останавливая своего коня. Гилакас сделал то же самое.
  В двадцати шагах впереди, слева, где выходила боковая улочка, виднелись обвалившиеся остатки здания. Его кирпичные и оштукатуренные стены неправильной формы были едва ли в человеческий рост, а часто и меньше, а фасадная стена была полностью разрушена, образовав широкий вход, похожий на ворота. Остальная часть здания - все обломки крыши, верхних этажей и внутренних стен - отсутствовали. Обширное пространство, окруженное этой площадью, было заставлено полудюжиной длинных островерхих шатров для караванов, а справа, занимая почти треть пространства, находилась конюшня под навесом, под которой стояло множество лошадей, опустив головы и помахивая хвостами.
  - Торговцы? - спросила Грация, подъезжая к Борну справа от него. Но в ее тоне было мало уверенности.
  Он взглянул на нее, наблюдая, как меняется выражение ее лица.
  - Я так не думаю, - ответила она сама себе.
  - Нет, - согласился Борну. - Не торговцы.
  - Наемники? Бандиты?
  - Часто, - пробормотал Борну, - это одно и то же.
  Гилакас сплюнул налево, а затем сказал: - Пережидают жаркое время. Сомневаюсь, что они пришли сюда по приглашению.
  - Такое случается редко, - тихо сказал Борну. - Я чувствовал, что здесь царит напряжение, и удивлялся этому.
  Двое в лагере заметили их. Один из них, крупный мужчина, повернулся, чтобы войти в самый большой из брезентовых шатров. К чужакам подошла другая, женщина.
  Борну изучал ее. Ее широкое лицо было покрыто ритуальными шрамами. Значит, она принадлежала к южному племени, и каждый шрам соответствовал жизни, отнятой ее рукой. По его быстрым подсчетам, за этой женщиной следовала сотня или даже больше душ. Ее длинные, небрежно заплетенные косы были смесью красного и золотого цветов, с фетишами из черной проволоки. Верхней одеждой был поношенный гамбезон без рукавов, когда-то красный или малиновый, но теперь выцветший до оттенка разбавленного вина. На плечах прочные накладки из закаленной кожи, а рука с оружием защищена наручом от запястья до локтя. Украшенная шипами кожаная юбка заканчивалась выше колен. Меч в ременных ножнах висел под левой рукой, эфес направлен вперед. Сапоги для верховой езды из сыромятной кожи дополняли наряд.
  Женщина заговорила. - Вы можете напоить своих лошадей. Сделайте это и двигайтесь дальше.
  Борну спросил: - Как идет вербовка?
  Ее глаза, блеклые и пустые, сузились. - Не твоя забота, священник.
  Из шатров на площади появлялись все новые фигуры, многие из них надевали доспехи или проверяли оружие. Здоровяк, который вошел в главный шатер, вернулся в компании высокого худощавого мужчины в серо-черной кожаной одежде, и эти двое направлялись к женщине.
  - Я не помню, говорил ли я вам, что я священник, - сказал Борну.
  - Слухи расходятся. Вы расшевелили муравейник. Что ж, для вас здесь ничего интересного нет. Ни храма, ни жителей-жрецов. Ва'Шаик здесь не присутствует, да и не нужна она здешним. - Она одарила его хищной улыбкой, обнажив заостренные зубы. - Не тебе спасать эти души.
  - И все же, - сказал Борну, - я полагаю, что стены отнюдь не безмолвствуют по этому поводу.
  Это прорвало ее защиту, и одна рука потянулась вверх, чтобы погладить рукоять меча. - Поите своих лошадей или нет. В любом случае, вы двигаетесь дальше.
  - Проблемы, Арат? - спросил высокий мужчина в кожаной куртке и штанах, подойдя и остановившись рядом с женщиной. Его темные глаза скользнули по Борну и Гилакасу и остановились на Грации. - Это ты, Грация? И Штальт тоже? Будь я проклят, женщина, я почти уверен, что слышал, будто ты запрыгнула на чресла Мелока, чтобы проехаться по стране.
  - Один взгляд на тебя, Футар, и я бросилась бежать в поисках спасения.
  Мужчина, Футар, повернулся и улыбнулся Арат. - Несколько лет назад я пытался ее завербовать. Она требовала взять и Штальта, и я согласился, а потом что она сделала? Исчезла, оставив меня разочарованным, даже обиженным. Излишне говорить, что я не буду повторять это предложение.
  Грация сказал Борну: - Святой, мы должны напоить животных и уйти, как они говорят.
  Борну насчитал четырнадцать человек. Двое держались в стороне, возле дальней палатки. Остальные вышли и рассыпались веером на улице перед разрушенной стеной. Борну не мог припомнить, чтобы когда-либо видел более буйную толпу. - Хотел бы я это сделать, Грация, - пробормотал он.
  - О, священник, - сказал Футар, - ты же не хочешь неприятностей такого рода, как у нас? Кроме того, мы приняли к сведению призыв ревизора поднять шумиху. В этом смысле у вас не должно возникнуть никаких проблем. Только не с нами.
  - Я ничего не знаю о призыве ревизора и, во имя Ва'Шаик, опровергаю его.
  - Это все равно не ваше дело.
  - Похищение детей в деревнях - имперское преступление, - сказал Борну.
  - Тогда пусть малазане разбираются с нами.
  Борну пожал плечами. - Отряды их немногочисленны и находятся далеко друг от друга. На что и рассчитывают такие трусы, как вы.
  Футар улыбнулся. - Не трусость заставляет нас избегать имперских морпехов, жрец. Скорее мудрость и здоровый инстинкт самосохранения. Я закончил разговор. Ты можешь пользоваться водой из нашего колодца или нет. Я думаю, что к западу от Ретика есть еще один - так называется деревня, если вы не знали.
  Борну кивнул. - Да, этот вариант кажется идеальным. Мы разобьем лагерь там.
  Футар нахмурился. - Надолго?
  - Не могу сказать, - ответил Борну.
  Больше они не обменялись ни словом, поскольку Борну пришпорил свою лошадь, а остальные последовали за ним по центральной улице.
  Как только они отошли на достаточное расстояние, Грация сказала: - Арат тоже владеет магией. Хорошая волшебница. Если мы задержимся здесь надолго, инквизитор, она, скорее всего, придет за мной и Штальтом. Кажется, Футар все еще обижен.
  - Понятно. Тогда я предлагаю вам расстаться.
  Грация долго молчала, затем сказала: - Моя проблема пред тобой.
  - И в чем же она? - спросил Гилакас.
  - Однажды любопытство меня погубит. Возможно, скоро. - Она переключила свое внимание на Штальта. - Ты не обязан разделять мою судьбу.
  - Твоя судьба - моя судьба, - прорычал Штальт.
  Борну уловил беспомощность, скрывавшуюся за этим обещанием. Было больно наблюдать за неразделенной любовью.
  - Как долго? - спросила Грация Борну.
  - Я не уверен. Постараюсь поторопиться.
  - Что это значит? - раздраженно встрял Штальт.
  - Все зависит от воли моей богини, - сказал Борну.
  Этого ответа было достаточно, чтобы все замолчали. Борну был доволен. Они продолжили путь через окраины деревни. Несколько фигур, наблюдавших за ними из тени, на взгляд Борну, ничем не отличались от собак. Избитые и запуганные, скорбящие -матери, отцы и дети.
  Ретик пришел в упадок, как и все подобные поселки: груды щебня на месте заброшенных зданий, мусорные кучи стали настоящими курганами. Длинноногие птицы джала осторожно ступали среди мусора, резко нагибаясь, чтобы подобрать все, что попадется им на пути; черные, похожие на кинжалы клювы блестели, как обсидиан.
  Колодец находился в центре плоского возвышения, выложенного грубым камнем и окруженного квадратной низкой каменной стеной около двадцати шагов в поперечнике. Одинокое финиковое дерево возрастом в несколько столетий росло в одном из внутренних углов внешней стены, его корни раздвинули камни, а пыльные листья отбрасывали тень на половину ограды.
  Гилакас сказал: - Ты, кажется, решил, что это место стоит занять. Но тропой не пользовались десятилетиями. Возможно, колодец отравлен, инквизитор.
  - Это легко определить, - ответил Борну.
  Они свернули с главной дороги, пересекли неглубокую канаву, а затем заросли кустарника, пока не достигли прохода в стене. Борну остановился, уставившись на символ, вырезанный на левом краеугольном камне. - А, вот и наша причина.
  Гилакас выругался по-малазански, а затем сказал: - Собакоголовые пусть сожрут все Семь Городов и все их таинственные рисунки! Что он означает?
  Грация отозвалась: - Я видела такие, но не часто. Тоже не знаю, что это значит.
  Спешившись, Борну сказал: - Он очень старый. Знаком людям, которые живут в таких местах, как Ретик. - Он оглянулся на деревню. - Эти стены толстые не просто так. Семьи хоронят в них своих близких. В стенах каждого дома полно костей предков. И под полом тоже. - Он снова повернулся к колодцу. - Когда-то вокруг этого колодца было здание, ничем не отличающееся от тех, что позади нас. Потом его снесли до основания, не оставив ничего. Ограждающая стена была построена для того, чтобы проклятие не покидало это место. Этот символ является предупреждением.
  - Тогда зачем нужен проход, ведущий внутрь? - спросил Гилакас. - Кто захочет посетить проклятое место?
  - Я думаю, это удобный выход для духов предков.
  - Призраков, несущих проклятия, приглашают побродить?
  - Вероятно, такие духи довольнее, чем сидящие взаперти, не правда ли?
  - Кого волнует, что они думают? - сказал Гилакас с явным разочарованием. - И теперь ты ожидаешь, что мы разобьем здесь лагерь? Куда они дели все эти кости? Как будто я не могу догадаться. Этот Футар надул нас.
  - Надеетесь, что, увидев ими творимое, мы просто проедем мимо?
  - Мы должны сделать именно так, - сказала Грация. - Хорошо, - тут же добавила она, - я вижу, что мы этого не сделаем. Но вода из такого колодца в лучшем случае вызовет у нас кошмары, а в худшем убьет нас и животных. Все эти кости...
  Борну провел свою лошадь через пролом в каменной стене. - Лошадей и мулов отведите в тень благословенного дерева, - распорядился он. - Разведите костер поближе к подветренной стене. Мы будем спать напротив. Пожалуйста, подготовьте всё. - Привязав поводья своей лошади к низкой ветке дерева, он подошел к колодцу, опустился перед ним на колени, закрыл глаза и опустил голову.
  - Ва'Шаик, - пробормотал он себе под нос, - я хочу попросить тебя о двух милостях.
  
  Нескладная пародия на женщину привела адъюнкта Инкараса и верховного кулака Аренпада к Верховной жрице Шамалле - под враждебные выкрики ревизора Бена Рика, чья ярость, по-видимому, была вызвана искренним негодованием. Не только возмутительное появление двух малазанских чиновников в священном храме недопустимо, но и само их существование оскорбляет чувства блюстителя порядка! Удивительно, что этот человек не приказал всем служителям храма наброситься на них, терзая зубами и когтями.
  Инкарас все еще не мог прийти в себя от удивления, что такого приказа не было отдано. Не то чтобы он видел слишком много послушников и чиновников, не говоря уже о вооруженной охране... возможно, у ревизора недостает людей, или в это время большинство из них в городе, раздают обещания и запугивают - в равных мерах.
  Неважно, удобный момент упущен. Инкарас остановился на шаг позади верховного кулака, когда тот остановился лицом к верховной жрице, что сидела на усыпанном мягкими подушками возвышении. "Суровая женщина" , подумал он, "эта Шамалле".
  - Как восхитительно, - восторженно воскликнула она, высоко поднимая украшенный драгоценными камнями серебряный кубок - с таким воодушевлением, что большая часть его содержимого выплеснулась на ее обтянутое шелком бедро. - Упс! Ну, там, откуда оно взялось, есть еще много. - Она указала на низкий столик между ними. - Возьмите вина и сочных угощений! Финики, оливки, саранча и сверчки в меду, запеченные муравьи-плотники, различные скорпионы и сладости. Если не хотите, то наверняка осталась часть ужина. Кажется, цыпленок, обернутый стеблями шалфея. Вместе с глазированными плодами эбера и восхитительным гарниром из... Увы мне, вижу, что сегодня вечером такие удовольствия вас не интересуют.
  - Желудки уже полны, - сказал Аренпад, склонив голову. - Но спасибо за предложение, верховная жрица.
  - Даже вина не желаете? Вы ставите меня в явно невыгодное положение, поскольку я пьяна.
  При этом первом намеке на неискренность Инкарас, прищурившись, посмотрел на Шамалле. Ее глаза были остры, как ограненные алмазы.
  - Мы постараемся подстроиться под ваш темп, - сказал Аренпад.
  - Я предвижу, что вечер будет насыщенным, - ответила Шамалле. - Пеш, дорогая, наполни, пожалуйста, мою чашку. Не возражаешь, милая Руби? Вот, да, прелесть. Теперь ты можешь идти. Если мне потребуется дальнейшее сопровождение, - и она сделала паузу, чтобы бросить на Аренпада взгляд из-под тяжелых век, - я уверена, верховный кулак его обеспечит.
  - Конечно, - сказала Аренпад. - С удовольствием.
  Как только служанка вышла из комнаты, Шамалле внезапно наклонилась вперед. - Ва'Шаик сегодня разговаривала со мной. У меня в голове! Ее голос, прозвучавший неожиданным вторжением, напугал меня так, что я чуть не подавилась куриной косточкой, можете себе представить? И что же послужило причиной столь откровенного вмешательства в мое бедное земное существование? Сэр верховный кулак Аренпад, у меня к вам сообщение. - Ее глаза расширились, на лице отразилось недоверие. - "Шамалле, будь хорошей девочкой и передай сообщение"! Вы можете хотя бы представить, насколько унизительным это было?
  Аренпад склонил голову набок. - Я думаю, - сказал он, - что, учитывая редкость, какой, должно быть, являются подобные прямые визиты, вы не остались ни оскорбленной, ни посрамленной унижением, о верховная жрица.
  Откинувшись на спинку стула, Шамалле взмахнула пухлой рукой. - Это верно. Суть в том, что я должна была почувствовать себя униженной, не так ли? Неважно. Тогда давайте забудем о моем заступничестве и перейдем к сути послания. Скрупулезно. - Она сделала паузу, подняв ту же руку и направив указательный палец вверх. - Гнусная банда наемников вторглась в бедную деревню, чтобы украсть детей. С какой целью? Вероятны извращенные сексуальные действия, за которыми последует запись в солдаты тех, кто после этого выживет. Знаете, - и она снова наклонилась вперед, - есть ли что-нибудь более угнетающее, чем воспоминания о самых худших примерах человечества, когда оно так легко срывается с поводка цивилизованного принуждения? Стоит ли удивляться, что я призываю к апокалипсису? Это...
  - Простите, верховная жрица, что перебиваю вас. Но где это происходит и почему это так важно для вашей богини?
  - Ну, видите ли, это сложно. После пробуждения в Первом Святом храме, Ва'Шаик отправила нового инквизитора в путешествие по стране, чтобы среди прочего, разносить ее обращение к Синоду. А этот инквизитор, конечно, благороднейший человек, но в то же время и несговорчивый. Сейчас он разбил лагерь на самом краю деревни, и, по его мнению, у него нет иного выбора, кроме как попытаться вмешаться, действительно освободить этих детей и увидеть, что извращенцы будут сурово наказаны за то, что были такими придурками. Увы, его отряд не может надеяться победить мерзавцев. Соответственно, моя богиня желает, чтобы вы, малазане, выполнили свою работу как можно скорее.
  - Чтобы сохранить жизнь инквизитору?
  Глаза Шамалле превратились в щелочки. - Чтобы решить судьбу детей, конечно же, о верховный кулак.
  - Разве она не может действовать через этого инквизитора, используя всю свою силу, чтобы воздействовать на бандитов?
  Поднятый вверх палец покачивался из стороны в сторону. - Любопытно, я задала тот же самый вопрос. Но, похоже, такое проявление, чреватое последствиями со всех сторон, должно быть отложено до более благоприятного и уместного случая. Видите ли, - добавила она, - этот инквизитор был уже на пути сюда.
  Инкарас фыркнул - он ничего не мог с собой поделать, несмотря на свою клятву хранить молчание. Внезапно оказавшись объектом внимания обоих, он пожал плечами и сказал: - Тогда зачем вообще спасать этого дурака? Если он должен стать катализатором проклятого восстания? Абсурдного мятежа, замаскированного под религиозную войну? Да, дети - это действительно плохая новость, и хотелось бы, чтобы мы могли подавить подобные явления повсеместно, но мы делаем все, что в наших силах...
  - Чушь, - отрезала она. Отведя от него взгляд, снова посмотрела на Аренпада. - Путь через садок может быть проложен...
  - В этом нет необходимости, - ответил Аренпад. - Просто укажите мне местоположение.
  - В этом-то и проблема. Эта деревня настолько незначительна, что вы не найдете ее названия ни на одной карте. В довершение всего, даже моя богиня не имеет к ней доступа. Но она может найти своего инквизитора. На самом деле, служитель просил ее о помощи, прекрасно понимая, что он и его группа не могут надеяться победить "худшие примеры человечества", поскольку они слишком многочисленны и хорошо вооружены. Таким образом, путь через садок ведет прямо к нему, и вы не сможете этого сделать без ее святой помощи.
  - О скольких бандитах мы говорим?
  - Меньше двадцати. Но среди них, по крайней мере, один могущественный маг. Вы это сделаете?
  
  В городском гарнизоне имелась кутузка - два ряда камер, обращенных друг к другу, и коридор между ними. Этот коридор, слишком узкий, имел прозвание "Перчатка". Однако той ночью сержант Дребезг, похоже, чувствовал себя свободно. Он вел адъюнкта и Аренпада по коридору. Лишь несколько фонарей освещали это место, что само по себе казалось странным.
  Инкарасу показалось, что у Аренпада на примете было особое подразделение морских пехотинцев для этой миссии. Что не имело смысла, так этот необычный поход в сторону ротной гауптвахты.
  Он увидел, что занята только одна сторона камер; фигуры поднимались и передвигались во мраке, пока Дребезг, держа в руках фонарь, провел Инкараса и Аренпада к одной из дверей в самом конце. Сквозь прутья этой камеры адъюнкт мог видеть невысокую худощавую фигуру с копной рыжеватых волос над узким лицом.
  Остановившись напротив этого человека, Аренпад заговорил. - Капитан.
  - Верховный кулак.
  Аренпад оглянулся на ряд камер. - Значит, все здесь?
  - Да, сэр. Саперов вытеснили из Подземного квартала.
  - Что ж, - вздохнул Аренпад, - вы можете рассказать мне об этом как-нибудь в другой раз. А пока, пока не найдется лекарство от скуки, я полагаю, этого достаточно.
  - Да, сэр. Так что, время пришло?
  Внимание верховного кулака снова переключилось на капитана. - Не совсем.
  Плечи капитана поникли. Он протянул руку и попытался провести пальцами по волосам, но спутанные пряди не дали ему этого сделать.
  - И все же, - продолжил Аренпад через мгновение, - вы и Двенадцатый взвод нужны нам.
  - Очень хорошо. Я думаю, они все проснулись, сэр.
  - Да, я это вижу.
  Дребезг достал ключи, остановился, чтобы прикоснуться ко лбу, затем к обоим плечам и, наконец, одним касанием указательного пальца правой руки к сердцу, шевеля губами в беззвучной молитве, после чего вставил ключ в замок и открыл дверь.
  Капитан вышел и забрал ключи у Дребезга. - Дальше я сам, сержант, - мягко сказал он.
  Инкарас наблюдал, как сержант охраны торопливо удаляется.
  Аренпад повернулся к Инкарасу. - Адъюнкт Инкарас Соллит, позвольте представить вам капитана Висяка из Четырнадцатой роты морской пехоты.
  - А, - кивнул Инкарас. - Ваша репутация мне известна.
  Капитан Висяк нахмурился. - Я думаю, вы путаете нас с капитаном Воробышек и Пятым и Шестым взводами, сэр. Пока мы не особо прославились.
  Аренпад негромко хмыкнул, а затем добавил: - Это до нового задания. Чем я сейчас и занимаюсь. Выпустите бойцов, капитан.
  - Немедленно, верховный кулак.
  В явлении солдат двенадцатого взвода было что-то одновременно волшебное и тревожное. Никто не произнес ни слова; они, оставаясь почти бесстрастными, выстроились в ряд спиной к камерам, которые занимали. Растрепанные, мужчины небриты, все без доспехов и выданного снаряжения. По просьбе адъюнкта капитан представил их по очереди.
  Лейтенант Ормо Пена, скорее всего, из Картула, был высок, худощав и бледен, как выцветшая бумага. Он бросил взгляд на Инкараса только для того, чтобы после этого старательно его игнорировать - обычная реакция среди магов, так что адъюнкт не обиделся. Следующим была сержант Ягодица - возможно, генабариец, возможно, с примесью крови ривийцев. Кривоногий как кавалерист, он выглядел человеком, который готов ради забавы бороться с пещерными медведями, о чем свидетельствовали шрамы.
  Капрал Царапка оказалась фаларийкой, превратившей простоту обличья в изящное искусство. Детали были подогнаны с таким совершенством, что Инкарас вспомнил легендарную Дымку из Сжигателей Мостов. Остальную часть отряда составляли целитель-сетиец по имени Шанс; два тяжеловеса, Флаттер и Скаттер, крупные мужчины из одного из южных племен Даль Хона и, наконец, - что было поистине странно - сразу два сапера, Федилап и Пулькруда. У обеих женщин были виноватые лица, что наводило на мысль о том, что их пребывание под холмом Бастран стало сплошным беспорядком.
  Капитан приказал отряду приготовиться, и солдаты выстроились в шеренгу. Затем он повернулся к верховному кулаку и спросил: - Подробности, сэр?
  - Еще одно путешествие по садку. У нас есть несколько наемников, которые проводят незаконную вербовку детей в малоизвестной деревне. В игре участвуют маги.
  - Цифры, сэр?
  - Меньше двадцати, как мне сказали.
  - Это, сэр, снова будет капрал Успех?
  - Не в этот раз, капитан. Я стану вашим проводником, поэтому садок будет принадлежать Ва'Шаик.
  Инкарас внимательно всматривался в Висяка, когда ему сообщили эту деталь, но выражение лица мужчины не изменилось. Он просто кивнул.
  - У вас есть еще какие-нибудь подробности, сэр?
  - Некие путники намеревались выступить против этих наемников. Нам нужно встретиться с ними и отговорить их от участия.
  - Причина, сэр?
  - Для их же безопасности.
  - Конечно, сэр.
  Аренпад взглянул на Инкараса. - Адъюнкт, если вы с Хадалином собираетесь сопровождать нас, вам придется снять с себя отатараловое оружие.
  - Хадалин останется здесь, - отрезал Инкарас. - Но я без зазрения совести расстанусь со своим мечом. Мне подойдет любой клинок.
  Аренпад не сводил с него пристального взгляда. - Вы хотите сразиться вместе с Двенадцатым?
  - А вы, верховный кулак?
  - Нет, не думаю, что я понадоблюсь.
  - А разве среди наемников не упоминались маги?
  Капитан Висяк подал голос: - Мы можем справиться с магами, адъюнкт. Возможно, не так легко, как вы с отатараловым мечом, но справимся. - Затем он удивил Инкараса слабой улыбкой. - Мы современные морские пехотинцы, сэр.
   "Другими словами, все вы тоже маги" . - Я знаю об этом, капитан. Меня беспокоила возможность того, что вражеские маги могут вас превзойти в этом отношении.
  - Звучит интересно, - сказал Висяк.
  
  В храме Ва'Шаик в Г'данисбане был внутренний двор, засаженный фруктовыми деревьями. В густом подлеске журчал ручей, питаемый источником, и его непрерывное журчание раздражало Инкараса, пока они ждали появления верховной жрицы. Служанка Шамалле стояла у одного из входов, неподвижная, как статуя. Также присутствовал ревизор Бен Рик, пристально смотревший на малазан, в особенности на морских пехотинцев.
  Аренпад, казалось, изучал этого человека. Наконец, он заговорил. - Ревизор, есть ли причина вашего присутствия?
  - Ничего, что требовало бы объяснений, верховный кулак. Этой ночью сила моей богини наполнит сей избранный храм. Мы станем свидетелями чуда ее проявления.
  - Да, через верховную жрицу Шамалле, - сказал Аренпад, кажется, удивленный, хотя в густых тенях невозможно было разглядеть выражение его лица.
  - Воистину, верховная жрица возлюблена нами, - бесстрастно ответил Бен Рик. - Но такая благодать нисходит на всех верующих Ва'Шаик. Это благоприятная ночь, если не считать вас и ваших головорезов. - Через мгновение взгляд надзирателя переместился на Инкараса. - Иногда, - сказал он, - император заходит слишком далеко.
  Инкарас пожал плечами. - Да, известно, что такое случается.
  - Вот вы стоите здесь, с простым мечом у бедра. Разумно ли это?
  - Мы здесь по просьбе вашей богини, Ревизор, на случай, если вы забыли эту деталь. Похоже, что высшие миры обходятся без местечкового провинциализма, что само по себе является уроком, заслуживающим внимания.
  - Не вздумай учить меня, марионетка!
  Инкарас взглянул на Аренпада, но верховный кулак покачал головой.
  По счастливой случайности, появилась Шамалле, окутанная потоком разноцветных шелков и слегка запыхавшаяся. - Боже мой, столько шагов! У меня дрожат ноги. Мое сердце бешено колотится где-то под этой, - и она приложила руку к левой груди, - но нет, на самом деле, немного правее. Я всегда считала, что мое сердце живет в этой груди или под ней, как мышь, спрятавшаяся под дыней. Как бы грудная мышь. Все мое мировоззрение перевернулось с ног на голову! Ревизор, что вы здесь делаете? Вы что, никогда не спите? Ваше усердие вас погубит, дорогой. - Она повернулась к морпехам Двенадцатого и капитану. - Их так мало? Такие худые? Верховный кулак Аренпад, разве я не говорила о двадцати тупоголовых бандитах, включая, по крайней мере, одного могущественного мага? Наверняка нужны два, даже три отряда!
  - Этого будет достаточно, - ответил Аренпад.
  - Правда?
  - Даю слово, верховная жрица.
  - Интересно, мое смятение и тревога принадлежат мне или моей богине? Потому что она внутри меня, вся дрожащая. О, может, это я дрожу, не важно. Она здесь, и срочность, которую я чувствую, несомненно, принадлежит ей - почему вы все медлите? Соберитесь поближе - портал садка, это ужасная дыра в ткани всего сущего. Ох, объяснять, что такое магия, так скучно...
  - Верховная жрица, - вмешался Аренпад, - никаких объяснений не требуется.
  - Хм, очень хорошо. Возможно, как-нибудь позже и в подобающей обстановке вы сможете сами мне все объяснить. А теперь перестаньте отвлекать меня своим красивым обличьем - в этом, кстати, согласны и я, и моя богиня. А теперь, о боги, я должна пропустить вас, на что, как понимаете, требуются оби руки! - Подняв руки, она закрыла глаза и что-то пробормотала себе под нос.
  За ее спиной открылся портал.
  Инкарас увидел, как Шамалле остановилась, приоткрыв один глаз, чтобы взглянуть на содеянное. Затем оба глаза широко распахнулись. - О! Куда он делся?
  - Позади вас, - сказал Аренпад.
  - Что? Ах, вот оно что! Кто меня развернул? Ну, давай вперед! Кыш! Кыш!
  Аренпад махнул рукой, и капитан Висяк, не останавливаясь, повел своих морпехов вперед. Один за другим они исчезали в мерцающей, клубящейся, вертикальной завесе из чего-то похожего на ртуть. Лязг оружия и доспехов стихал в тот момент, когда очередной солдат проходил сквозь нее. Поклонившись верховной жрице, кулак произнес: - Богиня, благослови избранный тобой сосуд этой ночью. - Затем он тоже шагнул в портал.
  Инкарас заколебался, борясь с желанием вонзить нож в горло ревизора.
  Шамалле погрозила пальцем: - Ладно, ладно, всему свое время, адъюнкт.
  Пораженный Инкарас задумался, кто из двоих - жрица или богиня - произнес это предостережение. Затем он слегка улыбнулся и кивнул. - Как пожелаете.
  - Кыш отсюда!
  Он вошел в портал.
  Завеса была бесплотной, но от нее исходил внезапный, мгновенный холод, который пробежал по телу Инкараса; он шагнул вперед, хрустя ботинками по чему-то похожему на гравий. Щурясь от яркого солнечного света, остановился, чтобы сориентироваться.
  Отряд выстроился полукругом вокруг Аренпада и капитана. Руки были на арбалетах, болты вложены в гнезда, оружие взведено.
  Они стояли на поле битвы, но такого боя Инкарас еще никогда не видел. Тела, разбросанные повсюду, насколько хватало глаз, были в полной броне, без единого видимого клочка кожи. Даже лица были скрыты за каким-то дымчатым, гладким обсидианом. Однако множество мертвых тел меркло пред видом огромных боевых повозок, разорванных и почерневших от дыма, с ободранной или пробитой насквозь железной обшивкой. Части странных механизмов были разбросаны вокруг этих сломанных, безжизненных чудовищ. В воздухе пахло смолой.
  Высоко над головой кружили какие-то огромные птицы. Прищурившись, Инкарас нахмурился. Все они казались безголовыми, как будто только крылья управляли потоками воздуха, как воздушные змеи.
  - Я не подумал об этом, - сказал Аренпад в тяжелой тишине. Он повернулся к Инкарасу с посеревшим лицом. - Видения апокалипсиса. Это то, чего она желает? Безумие.
  Лейтенант Пена оглянулся на капитана и сказал: - Кто-то приближается, сэры. Прямо по курсу.
  Инкарас последовал за Аренпадом и капитаном вперед, пройдя сквозь защитное кольцо морских пехотинцев, и остановился в нескольких шагах от них. Фигура действительно приближалась, лязгая и раскачиваясь, словно на ходулях. Хотя по форме она была похожа на человека, доспехи покрывали ее с головы до ног. Единственным признаком того, что в нем было что-то живое, были длинные растрепанные седые волосы, выбивавшиеся из-под нижнего края шлема на шею.
  Адъюнкт подумал, что это женщина... но, по правде говоря, не было никакой возможности проверить. Во всяком случае, пока нет.
  Приближаясь к ним неуклюжими шагами, фигура постепенно стала казаться выше человека, даже выше любого Джага из Одхана. Невероятно тонкими были как ее талия, так и шея. Руки у нее были слишком длинными, а помятый, опаленный нагрудник напоминал нос корабля. На плече на кожаном ремне висела какая-то необычная, богато украшенная дубинка.
  Существо остановилось в пяти шагах от них; вначале оно молчало, затем из-под полированной непрозрачной маски раздался женский голос. - Простите меня.
  - Богиня?
  - Та, в чьем теле я сейчас нахожусь, была мертва, но не слишком повреждена. Я была свидетелем ее последних видений, момента ее смерти. Смерти, к которой она стремилась, как ребенок к матери.
  - Конец мириадов живых существ не может быть благословением, Ва'Шаик, - сказал Аренпад.
  - Нас неправильно понимают.
  - Как так?
  - Только одно общее существует в каждом мире смертных, верховный кулак Аренпад, и это порча. Славное сотрудничество, дары общения, моменты совершенного согласия - даже в этих вещах, внутри каждого из нас скрывается зерно, обещание раздора. Апокалипсис всегда заслужен. Всегда. - Одна рука в перчатке, похожая на механизм, поднялась и сделала жест. - Видите, как они убивали друг друга? Видите их машины разрушения? Но присмотритесь повнимательнее, верховный кулак. Мы стоим на вспаханной земле древности, но никакие растения не могут расти на этой отравленной, безжизненной почве. Неужели война убила эту землю? Нет. Люди. Сельское хозяйство истощило почву. Химикаты очистили ее от жизни. До фермы здесь был лес. Его вырубили, корни вырвали из земли. Они сочли это прогрессом.
  - Хватит! - сказал Аренпад. - Твои мысли - это водоворот отчаяния, богиня.
  - Гниение вечно.
  - Как и обновление. Ты описываешь цикл, столь же естественный, как и любой другой.
  - Но разве мы не заслуживаем лучшего?
  - Лучшего, чем эта пустошь? Да.
  - Тогда сделай что-нибудь с этим.
  Эти слова эхом прокатились по телу Инкараса. Вызов, который заставил его задрожать, такова была сила богини здесь, в ее садке. Остальные тоже восприняли эти слова как удар в грудь, как удар кулаком в сердце.
  Медленно скрестив руки на груди, Аренпад сказал: - Малазанская империя с самого своего основания поклялась никогда не вмешиваться в вопросы веры. Нет воображаемой бессмертной руки, которая направляла бы политику или диктовала своим гражданам. Смертные, утверждающие, что они говорят голосом и по воле своего бога, неизменно делают это без благословения этого бога - и мы это знаем, Ва'Шаик. До тех пор, пока бог не проявится в мире смертных, его последователи вольны делать все, что им, будь они прокляты, заблагорассудится, и всё это во имя своего бога. Что может быть страшнее преступлений высокомерия и самонадеянности?
  - Ничего, Аренпад. В этом мы согласны. И все же, ваша империя находится на грани очередной гражданской войны.
  - Во имя тебя!
  - Действительно. - Последовала долгая пауза. - Возможно, есть решение. Возможно, и нет. - Рука снова сделала жест. - Пойдем. У нас есть порча, требующая ответа.
  
  Солнце давно зашло, а луна еще не поднялась. Звездный свет окрасил руины в тусклый серебристый цвет. Борну Блатт сидел, созерцая убожество этих проклятых мест, и гадал, какое древнее преступление могло оставить столь глубокий след. История сама по себе могла преследовать страну, и часто так и происходило.
  На другом уровне он чувствовал приближение Ва'Шаик, или, по крайней мере, ее частично проявленной силы. Этот шепот магии пробежал по коже, заставив волосы на предплечьях и затылке встрепенуться. Он знал, что представляет собой мерзкий мешок из мяса и костей, но, кроме того, редко ощущал себя таким незначительным. Его дух чувствовал, что угнездился на зыбкой почве, как будто он начинал осознавать, что боится самого себя. В прежние годы эта способность казалась ему чуждой.
  В иные ночи смерть казалась самым легким приглашением к умиротворению. Справиться с этими чувствами было непросто. До того, как богиня возложила на него ответственность, великие задачи его жизни казались простыми и недвусмысленными. Его будущее, представшее перед ним, виделось на редкость упорядоченным. Уродство создавало ощущение одиночества, к которому он привык. Все было хорошо.
  Он тосковал по тем дням.
  Остальные, сидевшие неподалеку или закутанные в плащи и одеяла, молчали - возможно, задремали, опустив головы и спрятав лица в тени. Среди своих товарищей Борну чувствовал себя совершенно одиноким.
  Портал открылся рядом с проемом в каменной стене, со звуком рвущейся парусины. Вертикальная щель наполнилась чужеродным солнечным светом. Появились фигуры, заслонившие большую часть света, сапоги хрустели, когда они появлялись в поле зрения.
  Борну поднялся на ноги.
  Всего из портала вышло одиннадцать малазан. На краткий миг Борну показалось, что он увидел двенадцатую фигуру, высокую и худощавую, но она отплыла назад, поглощенная светом. Затем портал захлопнулся.
  Топот сапог и шуршание доспехов и оружия разбудили остальных. И Грация, и Гилакас быстро выпрямились, выхватив оружие. Штальт отступил на несколько шагов, словно защищаясь, держа свой посох.
  Сила богини рассеялась, опустошая ночь.
  Один из солдат пробормотал что-то похожее на ругательство на языке, неизвестном Борну, а затем добавил по-малазански: - Наверное, нужен некромант.
  - Для чего? - спросил его другой солдат.
  - Слушать стук костей, Флаттер, вот и все. Капитан, давайте не будем оставаться в этом лагере дольше, чем это необходимо.
  - Очень хорошо, сержант, - ответил невысокий худощавый мужчина, очевидно, командир этого отряда. Он указал на проход. - Закрой за собой.
  - Есть, сэр.
  Шесть солдат последовали за сержантом через пролом в стене.
  Поклонившись капитану, Борну Блатт сказал: - Добро пожаловать, капитан. Возможно, моя богиня выразилась не совсем понятно. Наемники - это, как у вас говорится - целое конное крыло? - Он взглянул на Гилакаса и Грацию, затем снова на капитана. - Мы, конечно, примем участие, но у нас все равно остается вполовину меньше.
  Ответил ему не капитан, а человек, стоящий справа от него. - Крыло - это по части кавалерии, сэр. Капитан Висяк командует морскими пехотинцами. В данном случае, Двенадцатым взводом. - Он помедлил, а затем добавил: - Я полагаю, что, поскольку здесь присутствуют я и адъюнкт Инкарас, вам или вашим спутникам нет необходимости участвовать. В конце концов, - сказал он со слабой улыбкой, - юридическая ответственность лежит на нас, не на вас.
  Борну услышал, как меч скользнул в ножны, и, обернувшись, увидел Гилакаса, который теперь расслабился и, кивнув, медленно отступил назад. Встретившись взглядом с Борну, Гилакас сказал: - Он прав, инквизитор, мы не понадобимся.
  Человек, который говорил минуту назад, теперь сказал: - А, так это вы подопечный Ва'Шаик.
  - Я Борну Блатт, сэр, а вы кто такой?
  - Верховный кулак Джалан Аренпад.
  Грация с шипением перевела дыхание, а затем спросила: - Но адъюнкт императора? Что, во имя Хромого, вы двое здесь делаете? Они всего лишь наемники, а не армия фанатиков с собачьими головами!
  Капитан морской пехоты подал голос. - Я так понимаю, среди них есть маги?
  - Несколько, - предположила Грация, - но тебе нужно остерегаться только одной. Волшебницы Арат. - Тут она пожала плечами. - Полагаю, о ней может позаботиться адъюнкт.
  - Увы, у меня нет отатаралового меча, -сказал Инкарас.
  Явно смущенная, Грация замолчала, но последовала примеру Гилакаса, убирая оружие в ножны.
  - В ее словах есть резон, - сказал Борну Блатт верховному кулаку. - Ваше появление неожиданно, особенно учитывая, что я молился моей богине...
  Адъюнкт ответил: - И она, в свою очередь, обратилась к своей верховной жрице в Г'данисбане, которая обратилась к нам. Учитывая, что это вопрос соблюдения имперских законов... что ж, мы здесь.
  - Я не знал о таком уровне сотрудничества, - растерянно произнес Борну.
  - Сейчас, когда мы стоим на пороге новой религиозной войны, - сказал верховный кулак, - да, я могу понять, почему вас удивляет такой расклад. - Он помолчал, а затем добавил: - Это, безусловно, удивляет и нас. Впрочем, какой смертный может постичь разум богини?
  Но Борну еще не был готов сдаться. - И все же вы привели с собой всего один отряд...
  Позади него Гилакас произнес: - Морская пехота, инквизитор.
  Повернувшись к нему, Борну приподнял брови. - Да, и?
  - Этого хватит.
  Капитан Висяк обратился к единственному мужчине, который еще не произнес ни слова: - Лейтенант, требуется небольшая разведка. Проследите за этим, пожалуйста.
  - Да, сэр. Предпочитаете тихую разведку или громкую?
  - Хм, хорошая мысль. Выбирайте и то, и другое.
  - Слушаюсь, сэр. - Лейтенант направился к остальным за пределы лагеря.
  Верховный кулак спросил: - Адъюнкт, вы все еще хотите помочь морским пехотинцам в этом деле?
  - Я готов.
  - Тогда присоединяйтесь к ним прямо сейчас.
  Но адъюнкт колебался. - Что насчет вас, верховный кулак?
  - Я останусь здесь, - ответил Аренпад. - Полагаю, нам с инквизитором следует поговорить. - Он повернулся к капитану. - Можете начинать.
  - Благодарю вас, сэр.
  Адъюнкт последовал за капитаном.
  Гилакас собрал свои одеяла и направился к ночлегу, хотя Борну подозревал, что вряд ли кто-нибудь из них уснет, по крайней мере, этой ночью. В нескольких шагах от него Грация и Штальт, прижавшись друг к другу, о чем-то шептались, бросая взгляды на морских пехотинцев.
  Снова повернувшись к верховному кулаку, Борну пожал плечами. - Меня всегда поражала человеческая способность приспосабливаться к неожиданным обстоятельствам. Если бы только я обладал таким же талантом.
  - Ваша богиня почти ничего не говорила на протяжении всего путешествия по своему Пути, - сказал Аренпад, скрестив руки на груди - возможно, от холода. - Но очевидно, что она ценит вас, инквизитор. Достаточно, чтобы создать этот неожиданный прецедент.
  - Сговор?
  - Сотрудничество, конечно.
  - Я дитя Семи Городов, верховный кулак. Вероятно, вы видите историю наших взаимодействий не с той точки зрения, как я.
  - Предположение, на этот раз совершенно несостоятельное. Я тоже дитя Семи Городов.
  Борну Блатт нахмурился. - Корболо Дом был малазанином-ренегатом. До своего обращения. Я предполагал, что его офицеры были такими же, как и ваш отец. Действительно, по крайней мере один имперский историк утверждал, что, если бы "Вихрь" победил, Корболо нанес бы удар по самой Анте, чтобы свергнуть императрицу и провозгласить себя императором.
  - Правда не так ясна, как кажется, - сказал Аренпад. - В любом случае, амбиции Корболо Дома не имели никакого значения, скорее, это были амбиции Маллика Реля. В таком контексте, - и он встретился взглядом с Борну, - кажется, по крайней мере один план осуществился.
  Борну хмыкнул. - В этом свете я понимаю вашу точку зрения.
  - Мне сказали, что вы направляетесь в Г'Данисбан, инквизитор.
  - Такая возможность упоминалась. Но, по правде говоря, для меня это стало новостью, верховный кулак.
  Это признание поразило Аренпада, и мгновение спустя он рассмеялся. - Что ж, возможно, все это было сделано для того, чтобы решить, где закончится ваше путешествие.
  - Оно закончится там же, где и началось, верховный кулак, насколько я знаю. Мне поручено объявить о синоде, который состоится в Ханар Аре. Именно туда я и вернусь.
  - А Г'Данисбан не входил в число ваших запланированных посещений?
  - Изначально, признаюсь, я не планировал путешествовать так далеко.
  Аренпад рассмеялся во второй раз. - Тогда, возможно, верховная жрица Шамалле будет разочарована. И ваша общая богиня тоже.
  Борну Блатт вздохнул. - Нет, я думаю, что нет. Я достаточно ясно расслышал послание. Значит, так тому и быть, Г'данисбан.
  - Ее садок ускорит путешествие, инквизитор.
  - Но я еще не... о, она считает, что да. Очень хорошо. Если в ее глазах я сделал достаточно, пусть будет так. - Он на мгновение задумался, а затем спросил: - Верховный кулак, есть ли что-то особенное в Г'данисбане? Я бы подумал, что важнее И'гатан.
  Внимание Аренпада, казалось, ослабло, поскольку теперь он наблюдал за Грацией Штальтом. - Хм? Нет, И'гатан не представляет интереса. Что касается Г'Данисбана, то, может быть, я и скромен, но не настолько глуп, чтобы недооценивать стратегическое значение того места, где находится мой штаб, моя персона, а теперь и Инкарас с помощником.
  - Если бы вы путешествовали с легионом или двумя, верховный кулак, вы были бы гораздо более трудной мишенью, не так ли?
  Аренпад оглянулся на него. - Но я так хорошо нарисовал эту мишень, инквизитор.
  Борну Блатт моргнул.
  
  Пулькруда покосилась на Инкараса. - Уверены, что хотите пойти с нами? - спросила она. - Мы разведчики слишком шумные.
  Адъюнкт взглянул на сержанта Ягодицу и Шанса, которые стояли в стороне, пристегивая свое оружие и все, что могло бы произвести шум. - Значит, это они те, что умеют скрываться?
  Зубы Пулькруды сверкнули в быстрой улыбке. - Все относительно, сэр.
  Другая женщина-сапер, Федилап, только что вложила особый болт в свой арбалет, короткую стрелу, к которой был прикреплен большой наконечник. - Это сложно, сэр, - объяснила она. - Отряд жреца выследили на пути сюда, и за нами наблюдают даже сейчас. Одна пара глаз, но нетерпеливых, что означает: возможно, еще несколько человек уже в пути, планируют нанести нам визит. - Она выпрямилась, перекинув взведенный арбалет через плечо. - Но нам пора идти.
  Пулькруда придвинулась ближе к Инкарасу. До него донесся какой-то пряный, душный аромат. Она сказала: - Мы заходим в садок, сэр. Вас это устраивает? Иногда отатарал, содержащийся в вашей крови, все портит. Я имею в виду, мы же не богини, верно? Вы можете появиться, э-э, в неподходящий момент. И тому подобное.
  - До сих пор мне удавалось проходить садки без происшествий, сапер.
  - Хорошо. Тогда никаких сюрпризов.
  Федилап фыркнула, но ничего не добавила.
  Двое других морпехов направились обратно в деревню. - Если это тихие, - заметил он, - то наш скрытый наблюдатель уже их заметил.
  - Да, - согласилась Пулькруда, - в том идея.
  Оставшиеся морпехи вместе со своим капитаном сидели на корточках на земле у пролома в стене. Двое тяжеловесов, казалось, дремали.
  Инкарас сказал: - Я признаю, что не обращал особого внимания на имперские вооруженные силы. Морская пехота, регулярные войска, кавалерия - для меня это просто названия.
  - Просто солдаты, выполняющие военную службу, верно, сэр?
  - Я полагаю. Но я должен знать - почему вы все оказались в камерах?
  - Мы становимся беспокойными, сэр. Так безопаснее. А теперь Федилап собирается открыть свой садок. Приготовьтесь бежать, адъюнкт, потому что там не слишком гостеприимно. Однако, при удаче Госпожи мы там долго не задержимся. Фед? Разбуди его!
  Прорез, который создала сапер, разошелся с очень неприятным чавкающим звуком.
  - Я поведу, - сказала Федилап, опуская арбалет. - адъюнкт, если услышите звук этого оружия - лицом в грязь. Даже не думайте, просто ложитесь прямо к червям, ясно?
  Инкарас кивнул. Обнажил меч.
  Федилап нырнула в портал и исчезла из виду.
  Следуя всего в двух шагах позади, Инкарас внезапно обнаружил, что пересекает затянутое туманом болото. Зимний, сырой воздух заставил содрогнуться. Под ногами лопались тонкие пластины льда, торф хрустел, оседая под его сапогами. Вечерний свет, тусклый под низко нависшим небом. На отдаленной гряде скелетообразных деревьев, примерно в сотне шагов слева от них, было полно ворон, все они взлетели, их карканье отдавалось эхом, словно в пещере.
  - Дерьмо, - сказала Пулькруда за спиной Инкараса.
  Он бросил на нее взгляд через плечо. - Что?
  - Они хуже сигнального флажка, - сказала она, кивая в сторону тучи кружащихся ворон, которые, казалось, подплывали все ближе. - И что еще хуже, вы видите, как они кружатся по спирали? Против солнца, сэр. Против клятого солнца.
  - Что это за место? - спросил он.
  - Чтоб меня разорвало, если знаю, сэр.
  - Но она ваша...
  - Она ничто. Федилап чокнутая. Возможно, я тоже чокнутая, но мое безумие под контролем. Эта карга впереди? Ей не так повезло.
  При этих словах Федилап оглянулась на них, на ее лице застыла натянутая улыбка, глаза были широко раскрыты и дикими. - Время пришло!
  Со всех сторон послышался треск ломающегося льда. Из торфа, из ям и луж, из черной грязи, покрытой корнями, поднимались фигуры - целая армия, волоча за собой сгнившие мечи. Лоснящиеся, одутловатые лица, коричневые, как высушенный бетель, поворачивались к трем малазанам; глаза, похожие на сушеные финики, были устремлены на них - глаза, которые Инкарасу казались одновременно живыми и мертвыми.
  - Впереди большое дерево! - крикнула Федилап, сворачивая и направляясь прямо к нему.
  Дерево выглядело таким же безжизненным, как и все остальное в этой пустыне, но в обхвате было массивным, кора на стволе напоминала шелушащуюся кожу, широко раскинулись скелетные ветви. Корни образовали холм - единственное возвышение в поле зрения.
  Инкарас отразил удар; меч нападавшего настолько прогнил, что не раскололся, а рассыпался дождем ржавых осколков.
  В двадцати шагах от дерева Федилап выстрелила из арбалета. - Ложись!
  Казалось безумием подчиняться приказам безумной женщины, но Инкарас сразу же бросился на замерзшую грязь.
  Оглушительное сотрясение. Затем на них посыпались ветки. Подняв голову, Инкарас увидел почерневшую, разбитую трещину в стволе дерева, зияющую ярко-красным отверстием.
  - Это дверь! - закричала Федилап, снова вскакивая на ноги. - Бегите!
  Армия надвигалась на них, но грязь прилипала к конечностям, под фигурами разверзались провалы, заставляя их шататься, ломать ноги и размахивать руками.
  - Не обращайте на них внимания! - пропыхтела Пулькруда, когда они, шатаясь, направились к дереву. - Они не испытывают к нам ненависти или чего-то в этом роде. Они просто хотят пойти с нами, и можно ли их за это винить? Это место воняет!
  Впереди Федилап бросилась в дыру. Она поглотила ее целиком.
   "Еще один портал, но самый уродливый из всех, что я когда-либо видел".
  Он добрался до насыпи, вскарабкался по коварному, опутанному корнями склону и нырнул в разлом.
  - От дерьмо! - Федилап, шедшая впереди остановилась и пошатнулась.
  Им следовало вернуться в свой мир, в деревню или хотя бы на ее окраину. Вместо этого их окружали обгоревшие, почерневшие пни деревьев, простиравшиеся так далеко, насколько хватало глаз. Небо было пепельного цвета. Мгновение спустя на всех троих налетели насекомые.
  - Что это за хрень, Фед? - спросила Пулькруда.
  - Мерзкий маг расставил в садках ловушки! - Она сделала паузу, и что-то попало в рот. Женщина сплюнула. - Жуки! Ненавижу жуков! Они кусают меня!
  - Они кусают всех нас, дура! Вытащи нас отсюда!
  - Не могу! Если только ты не хочешь, чтобы мы снова наткнулись на армию липучих болотных мертвецов! Сделай свой ход, Пулькруда!
  - О, конечно, давай спустимся на дно озера! Это поможет!
  Инкарас повернулся, чтобы посмотреть на Пулькруду. - Неррузе?
  Она пожала плечами. - Я предпочитаю лужи океанам.
  - Что это значит?
  - Я имею в виду, что держу его маленьким, - ответила она, затем нахмурилась, увидев его лицо. - Вы бы удивились, узнав, сколько всего я могу сделать с лужей! Злые, ужасные вещи, всего лишь с лужей! Под холмом Бастран... не важно.
  Ругаясь и отмахиваясь от насекомых, Федилап перезаряжала арбалет. На этот раз к наконечнику болта было прикреплено четыре жулька. - Дальность стрельбы - это проблема, - пробормотала она, возможно, самой себе. - Возможно, нет времени пригибаться. Просто стреляй и ложись плашмя. Будь площе, чем плоский червь. Площе, чем мокрая водоросль. Драть меня! Кусается! Умри, мелкий засранец. Умри!
  - Однажды я утопила в луже трех человек, адъюнкт. А потом, в другой раз, я...
  - Все в порядке, - вмешался Инкарас. - Что Федилап планирует сделать с этими боеприпасами?
  - А? Фед, что ты планируешь делать с этими боеприпасами? Сам адъюнкт спрашивает. Сама знаю? Я? Какое мне до этого дело? Это мир голодных насекомых, и мы - единственная еда в округе. Из меня вытекает кровь быстрее, чем из перерезанной артерии. Наверняка, взорвать нас будет быстрее, и меня это вполне устраивает.
  - Заткнись, Пулькруда, - огрызнулась Федилап. - Мы возвращаемся в страну выдубленных в болоте немертвых воинов-лягух. - Она подняла арбалет. - Нужно расчистить путь. Всего, может быть, шесть шагов или около того, чтобы я могла перевести дух, прежде чем открыть еще один портал. В идеале, вернуться к тому, с чего мы начали. - Затем она улыбнулась и добавила: - Так что лучше держаться поближе к разрезу с этой стороны, верно? Но, знаете, лежать ровно. И совершенно плоско. Я стреляю, и с другой стороны раздается взрыв, и кусочки лягух разлетаются повсюду - это если они нас ждут - и, конечно, они ждут. Не каждый день их призывают к оружию, верно? Затем мы прыгаем вверх, проскакиваем и продолжаем бежать. Я открою перед нами новую дыру, и мы снова проскочим, понятно?
  - Четыре жулька? - Глаза Пулькруды расширились. - Забудьте о "лежать", я бегу вон туда.
  - Но я не буду держать этот портал открытым. Вообще. У вас есть, может быть, три удара сердца, чтобы нырнуть.
  - Я успею. Как насчет вас, адъюнкт? Это важный вопрос, поскольку я прикрываю тыл и все такое, ведь мы несем ответственность за то, чтобы вы остались живы.
  Федилап повернулась к ней: - Пропустила этот момент. Я имею в виду, этот парень вызвался добровольцем, не так ли?
  - Он все еще адъюнкт.
  - Это не моя проблема. Кто сделал ее твоей, Пулькруда?
  Деловито давивший огромных комаров на плечах и затылке Инкарас прервался и сказал: - Я буду рядом с вами, Федилап. Просто идите, ладно?
  - О, у вас от этих укусов сильно опухает, сэр. Должно быть, аллергия или что-то в этом роде.
  - Продолжайте!
  Ухмыляясь и явно кипя от возбуждения, Федилап взмахнула рукой, и портал открылся. Подняв арбалет, она крикнула: - Плашмя, сэр! Плашмя, плашмя, плашмя! - и выстрелила.
  Взрыв по ту сторону портала не просто послал вспышку бушующего огня в это и без того выжженное царство. Он также разорвал дыру, увеличив ее более чем в два раза по сравнению с первоначальным размером. Когда клубящееся пламя рассеялось, сверху посыпались искры, недавно бывшие насекомыми. Черная вода начала заливать Инкараса, который все еще лежал, распластавшись, и в ушах у него звенело, как в башенном колоколе. Чья-то рука схватила его сзади за воротник и подняла на ноги.
  Дезориентированный, неуклюжий Инкарас не был готов к сильному толчку, который отправил его в зияющий портал.
  С другой стороны, Федилап скорчилась в воронке из грязи и алых щепок. Дыра быстро заполнялась водой, похожей на чернила. Прямо за воронкой неупокоенные солдаты медленно поднимались на ноги, а над головой возмущенно кричали вороны.
  А затем подоспела новая туча насекомых.
  Покосившись на Инкараса потом на Пулькруду, Федилап сказала: - Эта дыра может остаться навсегда, - и просияла: - Только подумайте! Два мира связаны! Немертвые воины-лягухи, с которыми можно сражаться только стоя на обгоревших пнях, и голодные насекомые, которых вообще не стоит кусать! - Она ткнула грязным пальцем в Пулькруду. - И ты говоришь, что вселенная лишена смысла? Ха!
  - Еще портал, жалкая ведьма!
  - Хватит жаловаться, - сказал Федилап, открывая следующий садок. - Мы живы, не так ли?
  Инкарасу хотелось убить обоих.
  
  Аренпад держался возле капитана и его солдат. Он вздрогнул, видя внезапное возвращение саперов и адъюнкта, выглядевших намного более измотанными. Он шагнул вперед. - Адъюнкт? Там были ульи?
  Лицо бедняги - да и все открытые участки кожи на его теле - стали красными и бугристыми.
  - Гнус, - последовал ответ.
  К ним присоединился капитан Висяк. - Пулькруда?
  Ему ответила Федилап: - Она заманила нас в ловушку, сэр. Незаметно никак не пройти. И это была хорошая работа, на самом деле, она чуть не прикончила нас, но не сумела по причине моего быстрого мышления и...
  - Жульков, - закончила Пулькруда. - Жульков было много.
  - Я могла бы открыть садок высоко над деревней, сэр, - сказала Федилап. - Тогда мы просто сбросим долбашку и все выровняем, так?
  - Слишком неразборчиво, - сказал Висяк. - Во вражеском лагере есть пленные дети, Федилап.
  - Ну, они ведь ниже ростом, не так ли? Меньше шансов, что им разнесет головы из-за сотрясения, летящих кирпичей и всего такого.
  Капитан Висяк отвернулся. - Лейтенант Пена.
  - Сэр?
  - Разбудите своих. Мы начинаем.
  - Прямо сейчас? Слушаюсь, сэр.
  Вздохнув, Аренпад повернулся к капитану. - Ваши люди, Ягодица и Шанс пошли в засаду.
  Висяк оглянулся. - Как оказалось.
  - Они были готовы к встрече с нами.
  - Да, сэр, похоже, что так оно и было.
  После минутного молчания Аренпад сказал: - Я приложу все усилия, чтобы извлечь их, при условии, что они все еще живы. Вы, капитан, забирайте свой взвод.
  - О, они живы, сэр. Эти двое могут кому угодно устроить взбучку. Но я предоставляю их судьбу вам, сэр. Пена, пора! Саперы, вы с нами, но, пожалуйста, обойдите их с флангов. адъюнкт Инкарас?
  - Капитан, рассчитывайте на меня, хотя бы отвлекусь от чертова зуда.
  Аренпад отошел в сторону, быстро снял с себя самое тяжелое снаряжение: ранец, плащ и доспехи. Маг, который устанавливал садки-ловушки, оказался могущественным и умным. Тем не менее, он был слегка удивлен, что саперы нашли способ вернуться. Использование боеприпасов? Он предположил, что это новшество. Но садки-ловушки были задуманы как лабиринты без выхода - просто постоянное погружение во все более темные сферы. Все, что требовалось, - это встретиться там с кем-то враждебным, чтобы лишиться жизни.
  Так что, с морпехами или без, Аренпаду пришлось бы действовать на открытой местности, что действительно затрудняло маскировку. Впрочем, Висяк и его отряд действовали достаточно шумно, одного этого было достаточно, чтобы Аренпад он смог незаметно проникнуть в поселение.
  Он на это надеялся.
  Прошептанное заклинание размыло очертания тела. С ножами в руках он зашагал к деревне.
  Магия, которую он использовал, не предназначалась для того, чтобы стать невидимым; скорее, она просто сделала бы его более трудной мишенью для прицеливания, поскольку ложная тень случайным образом смещалась в сторону, или отставала, или затем прыгала вперед.
  Так, двигаясь в ускоренном темпе, он без происшествий добрался до первого из зданий поселения. Слева от него отряд Висяка, за которым следовал Инкарас, почти бежал по главной дороге. По флангам были выставлены арбалетчики, а саперы то пригибались, как крабы, то метались взбалмошными белками.
  Аренпад покачал головой. Морские пехотинцы, конечно, были загадкой, но саперы - это нечто совсем другое. Что ж, он был уверен, что до жесткого контакта остаются мгновения.
  Что касается того, где скрывались сержант и целитель... Аренпад остановился в глубокой тени, отбрасываемой внешней стеной, прислушался, ожидая звуков битвы. По правде говоря, любых звуков.
  Но тишина по-прежнему окутывала деревню.
  Разочарованный, Аренпад посмотрел вверх, оценивая свои шансы взобраться по гладкой, почти лишенной швов стене. И тут же увидел силуэт головы, а затем и плечи человека, который теперь смотрел на него сверху вниз. Мгновение спустя веревка с узлами размоталась и шлепнулась на пыльную землю у его ног.
  Аренпад быстро взобрался на крышу, присоединившись к сержанту Ягодице, в нескольких шагах от него стоял целитель Шанс.
  - Я увидел, что вы идете, сэр. Решил, что вы ищете нас.
  - Так и было. Вы ведь не ушли далеко, не так ли?
  - О, мы были там и вернулись, сэр. Проводили разведку, верно?
  - Вас никто не видел?
  - Никак нет, видели. Они видели нас, мы видели их. Они устроили засаду. Мы попали в их засаду. Они мертвы. Только сейчас их тела нашли, так что все встрепенулись. И теперь капитан дает им по носу, что означает, что маг с другой стороны чертовски хорош.
  - Как выяснили саперы, да. Садки-ловушки.
  Сержант кивнул. - Им повезло, что они выбрались.
  - Согласен.
  - Они вообще везучие. Под холмом Бастран... Ну что, сэр, пройдемся по крышам? На случай, если капитана что-то остановит.
  - Ведите, сержант.
  
  Наемники расположились прямо впереди, перекрывая главную улицу, полностью вооруженные и готовые к бою. Высокий худощавый мужчина в серо-черном кожаном костюме стоял перед шеренгой, скрестив руки на груди.
  Инкарас подошел к капитану Висяку, когда они приблизились. - Я думаю, он хочет поговорить.
  - Да, сэр, - сказал Висяк.
  - Вы не прочь начать?
  Капитан взглянул на него. - Не планировал, сэр.
  - Понятно. Ну что, я могу..?
  - Если хотите. Дело в том, сэр, что вы неважно выглядите.
  - Все так плохо?
  - Как будто вас покусала сотня кровомух, сэр. Будем надеяться, что вас покусали не кровомухи.
  - Нет, капитан. Всего лишь комары размером с саранчу.
  - Дело в том, адъюнкт, что ему, возможно, трудно будет воспринимать вас всерьез.
  Инкарас вздохнул. - Если есть шанс договориться о детях, которых они удерживают...
  - Они захватили детей, сэр. Нам не о чем договариваться.
  - Очень хорошо. - Инкарас пожал плечами. - Тогда считайте меня просто помощником, капитан.
  Кивнув, Висяк вытащил короткий меч и прикрылся щитом. Этих двух движений было достаточно для морских пехотинцев, стоявших позади него. Оружие сверкнуло в лунном свете. Инкарас отступил на шаг, когда Пена, Флаттер и Скаттер сомкнулись, капрал Царапка оказалась рядом, а саперы встали по флангам.
  Когда между двумя группами осталось двадцать шагов, мужчина в черном развел руки и поднял их ладонями вверх. - Правда? Вам нет смысла умирать сегодня ночью, не так ли? Не лучше ли...
  Его речь оборвалась, когда два арбалета издали громкие щелчки - и мгновение спустя болты ударили в высокие здания по обе стороны от наемников, где и взорвались. Внезапный дождь из шрапнели и битого кирпича обрушился на вражеских бойцов, заставив их отступить к центру; среди криков боли и гнева всякий порядок нарушился, звякало оружие, раненые шатались, пыль все еще опускалась и вздымалась вокруг.
  Инкарас увидел, как капрал Царапка сместилась вправо, а капитан Висяк скользнул влево, в то время как лейтенант Ормо Пена с тяжелыми пехотинцами по бокам устремился вперед, чтобы врезаться в строй.
  Одетый в черное человек отскочил в сторону, уклоняясь от наступающих морпехов, но оказался лицом к лицу с капитаном Висяком.
  Именно тогда начало применяться волшебство - что-то ударило лейтенанта Ормо Пену и разорвало на части.
  - Дерьмо! - выругался сержант Ягодица. - Осмотрите ближайшие крыши!
  Аренпад вскарабкался на крышу, открыв свой садок и расширяя чувства. Шум внизу усилился. Он почувствовал, что надвигается еще одна магическая атака, поскольку морские пехотинцы успешно уничтожали наемников, почти окружив.
  Он увидел вспышку магии на крыше напротив, и в то же мгновение оглушительный выплеск ударил по Ягодице и Шансу. Оба были в десяти шагах от того места, где притаился Аренпад. Оба остались лежать, оглушенные, а крыша медленно проседала.
  В ушах у Аренпада зазвенело, он соскользнул с края и спрыгнул на землю. Двигаясь быстро, обогнул поле боя, окутавшись магией, которая обманывала, сбивала с толку, делала его фигуру скользкой, едва различимой. Через несколько мгновений он добрался до развалин на углу здания, где применили жулек. Из обломков получилась ненадежная лестница, ступени ведущие прямо на крышу. Аренпад взобрался без проблем.
  Она его поджидала.
  Словно гигантский кулак, неземная сила обрушилась на него. Он почувствовал ее неистовое желание разорвать его на части, вцепившись когтями со всех сторон. И воспламенил собственную магию, заставив на мгновение ярко запульсировать, а затем скользнуть в сторону. Светящаяся энергия, смутно напоминающая его собственную форму, задержалась всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы вызвать новую магическую атаку. Иллюзия распалась на части в ослепительной вспышке. Аренпад двинулся вперед.
  И увидел испуганный взгляд в ее глазах.
  За мгновение до того, как он приблизился, она отступила назад, исчезнув в садке.
  Ворча себе под нос, Аренпад покачал головой. - Не все так просто, леди. - От его жеста быстро закрывавшийся портал, казалось, заколебался, его края дрогнули.
  Аренпад протиснулся внутрь, следуя за ней по пятам.
  Тяжелый клинок двинулся к нему, целясь в шею сбоку. Изогнувшись и присев, он сумел уклониться от удара, и одновременно его нож метнулся вперед в прямом выпаде.
  Острие попало в самый центр тела, застряв в грудине.
  Когда женщина попыталась увернуться от него, Аренпад почувствовал, как согнулось лезвие ножа - и выпустил оружие, оставив торчать из ее груди. Она шатнулась, выругавшись, и он увидел, как от силы удара у нее подгибаются колени. Он использовал второй нож, вонзив ей под левую руку, выводя из строя плечо.
  Меч выпал из ее руки, она пошатнулась и упала.
  Выпустив из рук и этот нож, Аренпад выхватил третий и бросился на нее, придавив коленями руки и приставив лезвие к горлу. - Даже не моргай, - сказал он, когда ее садок рухнул вокруг них.
  Она тяжело дышала, страдая от боли, на лбу и щеках выступили новые капли пота, хотя краска медленно отхлынула от ее лица. Несмотря на это, она выдавила слабую улыбку. - Эта скользкая штука... впечатляет.
  Скребущие, лязгающие звуки - на крыше появились сержант Ягодица и Шанс, оба приближались с короткими мечами в руках, оба выглядели едва живыми.
  - Мы прикончим ее, сэр, - сказал Ягодица.
  - Нет, - сказал Аренпад.
  - Она убила Пену, - сказал сержант, оскалив зубы и выпучив глаза. - Нас тоже чуть не прикончила.
  - Мы провалились на этаж ниже, - сказал Шанс. - Это было чертовски больно.
  - Теперь вы под моей опекой, морпехи. - Аренпад опустил глаза. Волшебница не сводила с него пристального взгляда, ее лицо по-прежнему было искажено болью, шок явно нарастал. - Сдаешься, да?
  Она кивнула.
  Звуки боя, доносившиеся с улицы внизу, прекратились. Аренпад взглянул на Ягодицу. - Кто устоял внизу, сержант? Мы или они?
  - Мы, сэр.
  - Есть потери, кроме лейтенанта?
  - Несколько ранений, сэр. Собираюсь отправить подкрепление вниз. - Затем он заколебался.
  - Выкладывайте, - сказал Аренпад.
  - Адъюнкт, сэр. Он сильно ранен, а вы знаете о проблемах с магическим лечением, отатарал и так далее.
  Аренпад снова обратил свое внимание на женщину, лежавшую под ним. - Вы получите исцеление, но не сразу.
  - Конечно.
  Аренпад вытащил нож из подмышки женщины. Она потеряла сознание. Затем он вытащил нож из ее грудины. Поднялся на ноги. - Перевяжите ей раны, сержант. Затем мы вынесем ее на улицу. Лучше отправьте вашего целителя к остальным.
  Ягодица нахмурился, но махнул Шансу рукой. - Я бы предпочел перевязывать своих людей, сэр.
  - Я знаю.
  
  Адъюнкт Инкарас подумал, что будет трудно удержаться от смеха. Какой-то безымянный наемник с гнилыми зубами, вскользь ударив его мечом в бок, распорол тело чуть выше бедра, и достаточно глубоко, чтобы достать до внутренностей. Инкарас тогда был занят схваткой с женщиной, он только что нанес ей, похоже, смертельную рану.
  Они упали вместе, сплетясь в нелепых объятиях.
  Умирает, и нет рядом мужчины, готового подержать за руку.
   "Женщина. Боги подлые, мне не нравится ваше чувство юмора. Смех, да, но горький, очень горький".
  Капитан склонился над ним, его лицо ничего не выражало, он лишь оценивал. - Мы можем зашить это, сэр. Но если в ваших кишках есть порез или еще какая-нибудь дыра, будет плохо. Я имею в виду, болезненная смерть. Мучительная смерть. - Он осекся. - Шанс хорош, но вы будете сопротивляться ему, а он не очень-то силен.
  - Понял, капитан, - сказал Инкарас, стараясь не обращать внимания на невыносимый зуд от комариных укусов. - В любом случае, это была моя ошибка. Я мог бы сдержаться. Вы все были более чем адекватны. Моя проклятая гордость.
  - Что ж, лежите спокойно, сэр. Шанс уже здесь.
  - Аренпад?
  - Он тоже здесь, - ответил капитан. - С пленницей. Та волшебница. Кажется, ее зовут Арат.
  - Я бы поговорил с кулаком, пока могу.
  Кивнув, капитан Висяк выпрямился и отошел.
  Время текло. Инкарас чувствовал, что все его тело кровоточит без остановки, а зуд стал таким сильным, что грозил пересилить боль от раны. Он все еще лежал, наполовину завернутый в объятия мертвой женщины со сладко надушенными волосами, когда появился Аренпад.
  - Адъюнкт. Я вызвал инквизитора и его группу. Надеюсь, богиня вступится за вас. Я буду настаивать, чтобы Борну Блатт обратился к ней.
  - Ва'Шаик исцелит адъюнкта Императора? Вы же не серьезно.
  Аренпад поморщился. - Когда вы так говорите... - Затем он пожал плечами. - Я все равно собираюсь попробовать.
  Боль была сильной, словно кислота разъедала плоть вокруг его живота, но казалась странно далекой по сравнению с укусами. Инкарас вздохнул. - Оказывается, Аренпад, я не так сильно боюсь смерти, как мне казалось. Это было простой неудачей. Когда видишь слишком ясно, идея справедливости становится проклятием.
  - Как так, адъюнкт?
  - Идеал, который никогда не был достигнут, но к которому всегда стремятся. Над нашими самыми заветными желаниями смеются в первую очередь. И если мы реализуем хоть одно - пусть даже одно - нам покажут, что это иллюзия. Я устал от игр, Аренпад. Скажи Хадалину, что он ни в чем не виноват. Ни в коем случае. Люби того, кем он станет, - скажи ему, чтобы он никогда не откладывал любовь на будущее. Это обещание может никогда не сбыться. Терять настоящее ради фальшивого будущего - это... неправильно.
  - Позвольте нам хотя бы вынести вас...
  - Нет, оставь ее в покое. Оставь и меня в покое, Аренпад. В конце концов, я отнял у нее жизнь. Теперь она может забрать мою. И последнее. Я должен был убить тебя.
  - Я знаю.
  - "Коготь" в Г'Данисбане попытается сделать то же самое.
  - Знаю.
  Инкарас выдавил из себя вздох. - Неудивительно, что император тебя боится.
  Когда верховный кулак поднялся, Инкарас отошел.
  
  На взгляд Борну Блатта, улица превратилась в бойню. Только двое из наемников, Арат и Футар, остались в живых. Среди трупов и разбросанного оружия валялись какие-то обломки, в лужах черной грязи оседала пролитая кровь, стояла вонь желчи, дерьма и мочи. Он чувствовал, как в ночном воздухе витают отголоски потрясения и обиды, волны страха и боли. Ошеломленные души кружились в смятении, паря над телами, которые когда-то были их собственными. Потеря и изумление, конец и начало, странное, навязчивое чудо.
  Двое морских пехотинцев вошли в лагерь и обнаружили бегство тех, что стерегли пленников; теперь дети, один за другим, попадали в объятия родителей, поскольку всё поселение проснулось, все выходили из своих домов. Воздух наполнился плачем, когда многие отцы и матери осознали, какой ущерб уже нанесен, узрели скрытые раны, разрывы плоти и кровоподтеки, взглянули в потухшие глаза, которые так жутко смотрелись на невинных лицах.
  Было трудно удержаться от слез.
  Никто не сопровождал его из лагеря за пределами поселения. Борну отправился на эту прогулку в одиночку. Сомневающиеся, недоверчивые взгляды спутников вызвали в нем странное, почти болезненное чувство заброшенности. Родили эмоции, которые он не мог понять.
  К тому времени, когда он подоспел, адъюнкт Инкарас был уже мертв. Печаль господина Аренпада была очевидна, сам же Борну изо всех сил пытался выдавить из себя слова сочувствия - снова убеждаясь в недостатках своей душевной природы. Вскоре он обнаружил, что стоит перед лидером наемников Футаром. Тот сидел, связанный по рукам и ногам, правая половина лица была сплошным кровоподтеком, но отпечатки кулаков различались вполне ясно. Один глаз у него покраснел и опух, другой беспокойно подергивался.
  - Рассказы Грации, - сказал Борну, - заставляют меня сожалеть о том, что ты все еще жив.
  - Мне нечего тебе сказать, - ответил Футар, его слова звучали невнятно и тускло.
  - Ты действительно волен ничего не говорить мне, - ответил Борну. - Но в остальном ты не свободен, не так ли? Малазанская империя объявила ваш род занятий вне закона. Ты знал об этом, но все же пошел на риск, и теперь ты заплатишь за это. Мне интересно, стоило ли оно того?
  Футар отвел взгляд. - Ни один человек в мире не ответил бы на это "да", инквизитор.
  - Думаю, что так. Конечно, ты никогда не задавался этим вопросом, не так ли? Пока не стало слишком поздно. Как ты думаешь, так живут многие?
  Футар снова посмотрел на Борну. - Ты хочешь поговорить об этом? Вопросы философии? Слушай, мне насрать. Да, все мы такие и это то, чего ты не можешь понять, не так ли? У тебя внутри столько пустых листов, а у таких людей, как я, у нас внутри нет пустоты. У нас нет на тебя времени. Итак, малазане сейчас убьют меня, и на этом все закончится.
  - Я не думаю, что они это сделают. Убьют тебя, я имею в виду. Во всяком случае, не сразу. Иначе ты был бы уже мертв, как и все остальные.
  - Они отправят меня на рудники? Надеюсь, что отправят.
  Борну огляделся. Морские пехотинцы укладывали тела рядами, не обращая внимания на местных жителей, которые подходили, чтобы плюнуть в безжизненные лица. А вот Инкараса, оставленного лежать в объятиях мертвой женщины, обходили стороной, как будто это место каким-то образом стало священным. Аренпад стоял неподалеку, тихо разговаривая с капитаном, у которого, казалось, была сломана левая рука. Другая группа поселян молча, угрюмо поглядывала на Футара.
  - А, - сказал Борну, - теперь я понимаю.
  - Что? Спросил Футар.
  - Справедливость восстановят местные жители, Футар.
  Это заставило мужчину замолчать, и краска отхлынула от его лица.
  
  - Мы берем волшебницу под свою опеку, - сказал капитан Висяк, - при условии, что вы не против.
  Аренпад нахмурился. - Это зависит от обстоятельств.
  - Ох, мы так расстроены из-за Пены. Но бой есть бой, сэр. Солдаты умирают. В любом случае, мы не будем пытать ее, убивать или что-то в этом роде.
  - Так что вы собираетесь с ней делать?
  Висяк промолчал, небрежно отведя взгляд. - Вы готовы передать Футара, сэр? Я вижу одного особо рьяного местного жителя, остальные продолжают проталкиваться вперед, чтобы поговорить с нами. Но они нервничают.
  - Вы планируете ее завербовать, - сказал Аренпад.
  Висяк оглянулся, взгляд был ровным. Пожал плечами. - Она очень хороша, сэр.
  - И, возможно, любитель насилия.
  - О нет, она не такая. Подобные преступления мы умеем раскрывать, сэр. Удивлен, что вы не можете.
  - Это не мой особый талант, капитан.
  - Она цепляется к человеку. Кровь невинных.
  - Я думаю, что да. Несмотря на это, капитан, она была соучастницей.
  - Мы еще не решили, сэр. Ее судьба подвешена. Сержант Ягодица и Шанс согласны с вами...
  Аренпад нахмурился еще сильнее. - Мы можем вернуться к этой теме позже, капитан.
  - Конечно, сэр.
  Повернувшись, Аренпад подошел к тому месту, где сидел Футар. Не говоря ни слова, он наклонился и схватил мужчину за перевязь. Подтащил его к толпе местных жителей и бросил к ногам человека, который, казалось, был заводилой, хотя и неохотно соглашался на эту роль.
  Затем Аренпад отошел, присоединившись к капитану. - Собирайте свой отряд, капитан. Инквизитор Борну Блатт, нам снова понадобится ваша богиня.
  - Тогда нам следует вернуться в мой лагерь, верховный кулак.
  - Очень хорошо.
  Футар издал звук, похожий на собачий скулеж, а заводила схватил его за волосы и поволок в ближайший большой дом, сам странно и неразборчиво бурча. Аренпад не обернулся, чтобы посмотреть. Вместо этого его взгляд упал на Инкараса. - Остальные идите дальше, я встречу вас в лагере.
  Вскоре они отправились в путь, и Борну Блатт с ними, оставив Аренпада наедине с двумя переплетенными на земле телами. Пока что он решил, что сойдет и личный садок. А потом, со временем, будет настоящая могила. Что касается погребений, размышлял он, то будущие поколения, если когда-нибудь наткнутся на их тела, наверняка примут трупы за любовников, мужчину и женщину. И в своих мыслях они представят, как эти двое лелеяли нежные чувства любви и верности - две души, связанные воедино - и это будет облегчать им жизнь, и каждый день, когда они вернутся к воображаемой сцене, добавит еще одну успокаивающую мысль.
  Аренпад знал, что бы он выбрал - правду или ложь, будь у него такая возможность.
  Так что невеждам можно было позавидовать, и на то были веские причины.
  
  Смерть без покоя казалась несправедливой. После бесформенного серого перехода, этого дрейфующего полета прочь от разбитой плоти и костей, подробности деревни с ее холодной, безжизненной улицей претворились в ничто. Наконец Инкарас Соллит обнаружил, что стоит на берегу серебристого моря. То, что казалось водой, едва колыхалось, ритмичное движение волн у пляжа с черным песком отдавалось в нем биением огромного сердца. Но в его душе не было спокойствия. Вместо этого он почувствовал растущую ярость.
  Мгновение спустя он ощутил чье-то присутствие справа от себя и, обернувшись, увидел Ва'Шаик, или, по крайней мере, тело, которое занимала богиня, когда сопровождала их по своему садку. - Если бы ты сняла шлем, - сказал Инкарас, - это могло бы способствовать более тесной... дружбе.
  Черная блестящая маска повернулась к нему. Затем она сказала: - Внутри этого шлема ничего нет, адъюнкт Инкарас Соллит. То есть, ничего из плоти и крови.
  По какой-то причине ее ответ его не удивил. - Почему я здесь? Почему ты здесь?
  - Возможно, в тебе есть нужда. Я всего лишь последовала побуждению вмешаться в твой переход из одного мира в другой.
  - Побуждению?
  Она ничего не ответила.
  Инкарас спросил: - Что именно тебе нужно от меня, богиня? Я мертв. Ничто из того мира, который я только что покинул, больше ничего для меня не значит. Он просто исчезает.
  - Тогда почему ты так злишься?
  - Я хочу получить ответы на некоторые вопросы!
  - Ах, - было ее единственным ответом.
  Он снова обратил свое внимание на море. Это была вовсе не вода, а что-то более плотное. Ртутный океан. Медленно поднимающийся, оседающий, словно из груди вырывается воздух, и снова поднимающийся. Наблюдая за ним, он успокоил внутреннюю бурю, подавил жгучее разочарование. - Что это за место, богиня?
  - Возможно, ты посчитаешь это море источником Откровения.
  - Потрясающе, - пробормотал он.
  - Ты когда-нибудь задумывался о природе отатарала, адъюнкт?
  - Нет.
  - Я тебе не верю.
  - Я скажу вот что, - сказал Инкарас. - Это место им воняет.
  - Задержись здесь, адъюнкт. Прогуляйся по берегу. Исследуй. Если смогу, я вернусь за тобой.
  - Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.
  - Сделай, как я прошу, и ты получишь ответы, которые ищешь.
  - От тебя?
  - Нет.
  - Тогда от кого, Богиня?
  - Ну, от того, у кого есть ответы, адъюнкт.
  Когда он повернулся, чтобы уйти, на ум ему пришло несколько отборных слов, но он сумел подавить позыв. Вместо этого он сделал то, что она предложила, и пошел вдоль берега, ощущая, как хрустит черный песок под весом тела, которое он чувствовал, но не мог видеть. Значит, и в самом деле призрак.
  Беспокойный, преследуемый, отягощенный и незримо свирепый.
  
  
  Глава десятая
  
  
  Распахана земля, из брошенных семян
  Взрастают стены новых городов
  И пальцы сплетены пред хитрою игрой
  Вожди высоко над толпою встали
  Полны хранилища зерном - зима не будет скудной
  Дворец построен потом и стараньем
  Народа. Что ж, пора к войне! Пусть пленные бредут
  В цепях, согбенны и слабы! Но не спеши
  Рубить им головы. И отпускать их глупо -
  Они вернутся, месть в сердцах лелея.
  Оставим кандалы, пусть трудятся усердно
  Меняй и продавай, рассчитывай доходы
  Пусть рабство пришлых осчастливит всех
  Пусть чернь познает праздность и уют
  Поля покинет и каменоломни
  Так цепь рождает цепи, власть рождает мощь
  В той борозде, где все мы начались.
  
  "Новорожденная цивилизация",
  Куллис
  
  
  Наб - король Бхокаралов. Посмотрите на могущество Наба! Посмотрите на великолепный профиль Наба, отчеканенный на глиняных монетах, плюх-плюх-плюхающихся в воды затопленного города под холмом. Они расплываются цветами, и были ли они когда-нибудь монетами вообще? Конечно, нет. Бхокаралы не нуждаются в деньгах, в отличие от своих отсталых, тощих подданных со смешными прическами на макушках. Но царственный профиль остается, плавающий на множестве маслянистых поверхностей, в каждом ручье и пруду, и Наб смотрит свысока... ну, если смотреть свысока, повернувшись в профиль, все увидят лишь один пытливый глаз, но разве не правда, что на каждой поверхности воды есть лицо? Лик Наба и никого иного, как Наба? Конечно, ибо на всякую гладь жидкости он соизволяет взглянуть свысока!
  Вот доказательство величия Наба, его вездесущности - ибо Наб повсюду!
  Конечно, у него не было слов для всего этого. К тому же слова были бы глупыми и сбивающими с толку. Вместо этого истину выражали его глаза и истину несли его большие кулаки, обрушиваясь на блестящие кокосы черепов его подданных, его не без причины ежащихся лентяев. Что еще нужно?
  Но он был далеко от своего трона-дерева, возвышающегося высоко над холмом Бастран. Принуждение терзало его, приводило в смятение. Кто посмел вовлечь короля Наба в необъяснимое рабство?
  Тени. Тени, из которых возникали шепчущие голоса, похожие на когти на концах длинных пальцев, они глубоко проникали в его мозг, чтобы гонять его туда-сюда, хуже, чем одну из тех комнатных собачек с жесткой шерстью, которых некоторые люди водят за собой или держат на поводке. Кстати, этих комнатных собачек хорошо кормят.
  В глубь Подземелий ушел король Наб, чтобы найти второй королевский насест, на котором можно сидеть на корточках, нахмурив брови и сверкая сердитым взглядом, неподвижный свидетель по приказу Тени, но ради чего? Наб не знал.
  Позор всему этому!
  И вот он взгромоздился, словно горгулья на поросшем мхом столбе ворот, в самой глубокой из бесчисленных впадин погребенного, наполовину разрушенного города, и вода окружала покосившиеся здания у него за спиной. На столбе сбоку от ворот красовалась горгулья, каменная, но тем не менее воинственная, судя по жуткой гримасе. Она совсем не походила на Наба. Совсем нет, даже близко. Смущенные коленопреклонения подданных, прямо в бурлящих водах перед резным каменным уродцем - это же явное и намеренное оскорбление! Наб совсем не походит на это существо!
  Гнев отражался в каждой черте лица короля Наба. Его ярость грозила взорваться, ужасая и разрушая. Если бы не крепкая хватка Тени на его толстой шее. Возмутительно!
  Но что он мог сделать? Ах, ничего.
  Несправедливость мира была горькой, очень, очень горькой. Вскоре он выместит злость на чем-нибудь. Возможно, ударит себя кулаком по макушке.
  
  - Они точно ушли? - спросил король Зуг, ерзая на троне; звук капающей воды был таким невыносимо бесконечным, что он боялся, как бы это не свело его с ума.
  Скривившись, Точка сказала: - Морпехи отправились на задание.
  - А когда они вернутся?
  Она пожала плечами. - Их ушлют в другое место, и довольно скоро.
  - Ты кажешься слишком самоуверенной, Точка. Насколько я знаю, ты малазанский Коготь.
  Точка фыркнула: - Послушай, Зуг...
  - Король Зуг.
  - Ты ведь знаешь, что твой титул временный, не так ли?
  Успех, стоявший рядом со Точкой, прочистил горло. - Мы были с вами с самого начала, сэр. Мы сделали все, что было необходимо, чтобы захватить власть во всех районах. Вы правите, вы это делаете, но без нас этого бы никогда не произошло. И, можете ненавидеть это сколько угодно, но эти саперы промаршировали по Подземному кварталу, как двуглавый дракон, плюющийся жульками. Покончили со всеми противниками. Навсегда.
  - Они чуть не разрушили все мое королевство!
  - Оно уцелело, - ответил Успех. - В любом случае, теперь они ушли.
  - Я их изгнал!
  - Верно. Они ушли, потому что у них закончились жульки. Да, и живые преступники кончились. Знаете, вода в некоторых местах все еще розовая. Даже сейчас. Все еще розовая.
  - Это будет вечное изгнание, - сказал Зуг, откидываясь на спинку стула. - Убивать на месте. Передайте этот приказ всем моим охранникам и патрулям.
  Успех и Точка обменялись взглядами.
  Зуг нахмурился. - И что теперь?
  - Думаю, мы удивились, - отважился предположить Успех.
  - Чему? Выкладывай!
  - Очевидному отсутствию, э-э, иронии. - Он покосился на Зуга. - Я имею в виду, это игра?
  - О чем ты говоришь?
  Успех пожал плечами. - Как и сказала Точка, титул временный. Не из-за, ну, знаете, узурпации или чего-то подобного. Но из-за всего остального.
  - Чего "всего остального"?
  - Возможно, это метафора в действии, - предположила Точка, обращаясь к Успеху.
  Тот хмыкнул в ответ: - Возможно. И все же, в какой-то момент я должен рассмеяться, верно? Верно?
  Зуг стукнул кулаком по подлокотнику трона. - О чем это вы тут пререкаетесь?
  Успех вздохнул. - О, Зуг Великий, Ваше Преосвященство, Верховный Правитель Подземного квартала... ваше королевство вот-вот утонет.
  В этот момент из одной из комнат за троном, словно в подтверждение этого наблюдения, раздался плеск - с мокрой стены отвалился большой кусок штукатурки. Несколько мгновений спустя из дверного проема вышла рябь и растеклась по залитому водой полу тронного зала.
  Точка фыркнула, затем прикрыла рот рукой и закашлялась.
  Сгорая от злости, Зуг попытался успокоить дыхание. Ему нужно было успокоиться. - Да, конечно. Ироничное звание, не важно. Очень хорошо. Нам, очевидно, нужен новый тронный зал, повыше, посуше, где не будет капать вода. Разве морские пехотинцы не обещали, что остановят наводнение?
  - Нет.
  Зуг нахмурился. - Я уверен, что они так и сделали, Точка!
  - Ну, конечно, - сказала Точка. - Обещали использовать долбашки, чтобы всё разрушить. Всё, знаете ли. Всё.
  - И даже тогда, - добавил Успех, - это было бы временное решение, полезное для Г'Данисбана, а вот для Нижнего квартала...
  - Потому что, - пояснила Точка, - Нижний квартал прекратил бы свое существование. Таково было их мнение.
  Зуг вздохнул. - Неудивительно, что я их изгнал.
  
  Послушники, агенты ревизора Бена Рика рассредоточились по городу. Некоторые из них были истинно верующими, многие - нет. Эти просто наслаждались тем, что причиняли страдания другим, им наблюдать за страданиями своих жертв было все равно что испить сладчайшего нектара. Истинно верующие различались в некоторых нюансах, но хаос и анархия были целью для всех, какие бы личные мотивы не вдохновляли приспешников Апокалипсиса. О новом мире следовало возвестить криками, дымом и кровью.
  Такова была священная война, в которой рвение носило тысячу масок.
  Бен Рик не был настолько наивным, чтобы верить в некую всеобщую чистоту среди своей паствы. В сельской местности, в конце концов, уже работали бандиты, головорезы и наемники. Но это оружие вскоре было истрачено, даже полностью уничтожено. Было ли это делом рук малазанских морских пехотинцев или действиями людей, слишком уверовавших в свободу, для ревизора не имело большого значения.
  Он мог представить себе Освобождение во множестве воображаемых деталей. Оно началось бы с шумного празднования, последовавшего за изгнанием угнетателей - мезланцев, днем крушения оков. Богиня благословила бы свободу пред всеми Семью Городами. Сколько дней и ночей это продолжалось бы? Неизвестно. "Пока усталость не вытеснит остатки эйфории" , думал он.
  Вслед за этим в храмах богини произойдет реорганизация. Судьбой конкурирующих храмов и еретических культов станут не только распятия. Такие притоны подвергнутся полной чистке и, не будем скрывать, систематическому разграблению, чтобы помочь в финансировании нужд единой веры. Прискорбно, но это необходимо.
  А потом?
  Его мысленному взору открывалось будущее: яма, черная и бездонная, края ее рушатся, она всё больше с каждым мгновением. Цивилизация испытает предсмертные муки, но вера, за которую она цепляется, примет посулы забвения, шепча о неизбежности. И разве сама эта неизбежность не будет даром мира, концом борьбы?
  Смерть неверующих станет своего рода предисловием, расчищающим путь. Смерть оставшихся верующих будет смертью иного рода - мирной, приносящей удовлетворение. Это, как знал Бен Рик, было сутью Апокалипсиса. Смерть действительно неизбежна. Единственным подарком, сопутствовавшим этому моменту, будет принятие, потому что только благодаря принятию мир после смерти сможет превратиться в вечный рай.
  Для верующих. Неверующие, первые жертвы, что предшествуют окончательному Откровению, не найдут в загробном мире рая. Нет, вместо этого они окажутся низшими из рабов, обреченными на вечное служение. Эта роковая разделительная линия была четкой в его уме.
  Шарканье ног прервало приятные размышления о грядущих временах, и, подняв глаза, он увидел, что в дверях стоит Пеш. - В чем дело, Пеш?
  Та склонила голову, и волосы, похожие на птичье гнездо, взметнулись вверх, а затем сказала: - Верховная жрица узнала о возвращении малазан.
  - Узнала? Как?
  - Она с Богиней.
  Бен Рик поднялся из-за стола. - Я не почувствовал ее святого присутствия.
  Пеш никак не отреагировала на это.
  - Они в крови.
  - Ревизор?
  - Малазане. Разве они не сражались с бандитами? Были ли потери? Верховный кулак все еще жив?
  - Верховная жрица не сказала, - ответил Пеш.
  - Где она сейчас?
  - В саду.
  - В самом деле? Как необычно.
  И снова Пеш промолчала.
  Бен Рик нахмурился. - Ты становишься все более небрежной в своих докладах. Почему она покинула свои покои? По какой причине она могла оказаться в саду? Она ненавидит сад.
  - Она собственноручно готовит венок.
  - Венок?
  - Чтобы преподнести его в дар верховному кулаку Аренпаду за его самопожертвование.
  Бен Рик пристально посмотрел на Пеш, ища хоть какой-то намек на характер, но ее лицо было непроницаемой стеной, а глаза такими пустыми, что их можно было бы с таким же успехом нарисовать на камне. Затем он сказал: - Пожертвование подразумевает, что были потери. Это хорошо. Это превосходно. Очень хорошо, отведи меня к ней.
  - Ревизор, она не прислала приглашения.
  - Мне оно и не нужно! Я сам поговорю с ней. Отведи меня к ней или уйди с дороги.
  Снова опустив голову, Пеш отступила.
  
  Тщедушная жилистая женщина шагала на несколько шагов впереди, бесшумно ступая босыми ногами по плиткам, бесформенная туника облегала бесформенное тело, шея была тонкой, как колышек для палатки. Само ее присутствие отвлекало внимание. Несмотря на все это, что-то в ней вызывало у него беспокойство. Стоила ли она того, чтобы оставлять ее рядом? Он испытывал сомнения, и не в первый раз.
  Виной всему была беспечность Шамалле. Представьте себе, она вознесла жалкую служанку-сироту над грязью и прахом, из которых та явилась. Разве это не было нарушением вселенского закона? Ребенок, рожденный на определенной ступени, принадлежит к ней до конца своих дней, от рождения до старости и всего, что между ними. Вместо этого, Пеш теперь ведет блюстителя веры к верховной жрице. Несомненно, за это противоестественное возвышение придется заплатить определенную цену. Возможно, самому Бену Рику придется доставить ей счет.
  Но всему свое время.
  Впереди двор и заросший сад были залиты ярким светом, лучи солнца почти ослепляли, отражаясь от высоких, выкрашенных известью стен. Виноградные лозы и ползучие растения, вьющиеся по этим стенам, расцвели красными и пурпурными цветами, настолько яркими, что казались почти непристойными. Вокруг каждого цветка порхали колибри.
  Шамалле сидела на каменной скамье у фонтана, пухлые ноги окружены брошенными черенками и раздавленными цветами. Когда она подняла взгляд на Пеш, глаза оказались покрасневшими и отекшими.
  - Милая Руби, слава ложным богам, что ты здесь - о, вы тоже здесь, Бен Рик? Что ж, я сомневаюсь, что вы сможете мне помочь. С другой стороны, кто знает, какими скрытыми талантами вы обладаете. - Она подняла бесформенное кольцо из помятых листьев и увядших цветов. - Посмотрите, какую жалкую вещь я из этого сделала! Совсем не похоже на то, что предстало моему мысленному взору, когда я увидела венок невероятной красоты, вещь, достойную одной из его песен! Куда подевалось это совершенное творение? Не в реальный мир, это точно. Пеш, мне нужны были твои руки, а не мои. О боги, я в отчаянии!
  Бен Рик невольно скривил губы. - Вы хотите добиться расположения верховного кулака Аренпада. Вы что, сошли с ума, верховная жрица? Если только вы не пытаетесь втереться к нему в доверие с целью предательства, а то и убийства. Таков ваш план, о Святая?
  Шамалле уронила венок на землю.
  Пеш подошла, чтобы его поднять, затем села, скрестив ноги, и начала трудиться, используя горку цветов и черенков рядом со скамейкой.
  - Бедный Бен Рик, - вздохнула Шамалле. - Я скорблю о скудости вашего внутреннего мира, правда скорблю. В нем нет ничего мягкого, того, что вызывает сердечную тоску, того, что достойно желания и, более того, достойно того, чтобы разбивать вам сердце. Я сошла с ума? Нет, только мое сердце. Мое страдающее, истерзанное сердце. Такие чувства, я вижу по вашему лицу, просто отражаются от непроницаемого безразличия вашего холодного панциря.
  - Панцирь? Вы сравнили меня с насекомым?
  - Боже мой, нет. Скорее... ракообразное, наверное. Существо скучного цвета, которое станет ярким, только если его, скажем так, сварить заживо.
  - Пьяная вы более любезны, - заметил он.
  - Нет лучшего опьянения, чем любовный напиток, ревизор. Да что там, меня раздражает сама мысль о безвкусном вине. Все испарения улетучились из черепа, снимая пелену с моих глаз. Я переполнена любовью к жизни, как и подобает одинокой душе, узревший внезапную, шокирующую смерть. Но знаете, что даже сейчас повсюду солнечный свет, звезды танцуют передо мной, и я вижу мир весь в золоте и серебре? Разве мир и все, что в нем есть, не чудесны? Если не считать хрустящих крабов, конечно.
  Бен Рик вздохнул. - Вы действительно начинаете меня утомлять, - сказал он. - Хотелось бы узнать побольше подробностей о возвращении малазан.
  Она махнула рукой. - Мы все чего-то желаем, не так ли? Вы опьяняющих маковых зерен - сплетен, что захрустят на сковородке раскаленного мозга. Я - роскошного, совершенного тела Аренпада, крепко обвитого моими конечностями, и всего что последует. А что с Пеш? Ты здесь? Чего ты хочешь? Пеш?
  - У меня есть все, что мне нужно, о Святая, - ответила Пеш, все еще работая над венком.
  - Благословляю тебя, дорогая Руби, за простодушие. Как кто-то из нас может не позавидовать такой невозмутимости? Хм, ревизор? Представьте это себе, если осмелитесь. И прекратится кислотное бурчание в вашем толстом кишечнике, перестанут безостановочно метаться ваши глаза, остановятся скачущие, запутанные мысли, страхи и волнения, мечущиеся внутри вашего не совсем круглого черепа, каким бы хитиновым он ни был. Думайте о мире внутри и снаружи, ревизор!
  - В момент Откровения так и будет, о Святая, со всеми истинно верующими.
  - А вы истинно верующий, ревизор?
  - Конечно, я верующий!
  - Таким образом, мир воцарится в момент Откровения?
  - Да!
  Шамалле встала, разглаживая шелка. - Тогда к чему вся эта суматоха?
  Бен Рик моргнул, а затем нахмурился. - Приготовления, конечно, необходимы.
   Почему? Вы истинно верующий человек. Здесь нечего готовить.
  - Мир за пределами...
  - Бдительность! Какая чрезмерная самонадеянность! Какая мания величия! Видите, к чему приводит бесконечный разлад в вашем измученном мозгу? Вы сошли с ума, господин мой, вообразив себя вершителем судеб всего мира.
  - Я не совсем одинок, - прошипел он, дрожа от ярости и совершенно не в силах ее скрыть.
  - Кворум идиотов, какое облегчение.
  - Апокалипсис - это...
  - Все меняется, - ответила она. - А как могло быть иначе? Богиня ходит среди нас.
  - Ее воля...
  - Я думаю, не вам решать. И, возможно, приближается момент, добрый господин, когда она скажет вам об этом в недвусмысленных выражениях.
  - Я буду это приветствовать!
  - Правда? Как любопытно.
  - Вы больше ничего не расскажете мне о малазанах?
  - Если богиня не сочла нужным сообщить вам, кто я такая, чтобы оспаривать это решение?
  - Разговор окончен! - вскрикнул Бен Рик. - Скоро наступит время, когда этот храм будет по-настоящему очищен. Подумайте об этом!
  - Раз уж вы этим занимаетесь, - сказала Шамалле, - очистите и это тоже, - и она махнула рукой в сторону массы разбросанных по плиткам черенков и цветов.
  Бен Рик выбежал из сада.
  
  Выражение лица Хадалина было безотрадным. Увы, Аренпад мало что мог сделать или сказать, чтобы вновь оживить скорбный пейзаж души этого человека. Теперь нужно было выждать время, дождаться смены времен года, чтобы новые зеленые ростки пробились из бесцветной, сплющенной земли. Только время, но оно замедлилось, оно едва ползло.
  Он остался сидеть на диване, Хадалин стоял перед ним. За закрытым ставнями окном пели птицы, солнечные лучи, словно пылинки, падали на выложенный плиткой пол комнаты. Пальцы так и звали Аренпада прикоснуться к тугим струнам, вызвав к жизни завораживающую мелодию. Инструмент лежал в пределах досягаемости, и ему страстно хотелось взять его в руки, чтобы его голос звучал в аккомпанементе к любой торжественной мелодии, которую он мог бы сочинить.
  Но это не было бы жестом высокопоставленного чиновника Империи. Только не сейчас, перед стоящим перед ним сломленным человеком. - Мне больно, - сказал он в тишине, наступившей после известия о смерти адъюнкта, - но мы должны подтвердить ваше возведение в ранг адъюнкта.
  - Императору сообщили? - спросил Хадалин скрипучим голосом.
  - О смерти Инкараса Соллита? Да.
  - Значит, по его приказу я должен быть назначен новым адъюнктом?
  Аренпад нахмурился. - Официально нет. Он все еще не ответил. Однако я уже дал рекомендацию.
  После долгой паузы Хадалин фыркнул. - Тогда он выберет кого-нибудь другого, верховный кулак.
  - А, понятно. Похоже, я сильно пал в глазах императора.
  Хадалин, казалось, собирался что-то сказать, но промолчал.
  Вздохнув, Аренпад потер глаза и откинулся на спинку стула. - По крайней мере, вам придется взять на себя командование Руками "Когтя" в городе. Следует также предположить, что вы также займете место Инкараса в вопросе моего будущего.
  Хадалин моргнул. Затем он сказал: - По этому вопросу еще ничего не было решено, верховный кулак.
  - С уходом легиона, - продолжил Аренпад, - угроза, которую я, по-видимому, представляю для императора, несомненно, уменьшилась.
  - Вы просите сохранить вам жизнь, верховный кулак?
  - Это было... соображение, - медленно произнес Аренпад. Было ясно, что этот человек быстро встает на ноги. Возможно, горе было не таким глубоким, как полагал Аренпад. В любом случае, вопрос Хадалина, без сомнения, направленный на то, чтобы вызвать гневную реакцию, только что лишил комнату тепла. - Возможно, нерешительность императора в ответе на новости не имеет ничего общего с ситуацией здесь, в Семи Городах. В конце концов, империя велика.
  Пожав плечами, Хадалин добавил: - Или он колеблется, потому что совсем не верит в меня.
  - Теперь вы командуете Когтями.
  - Неужели? возможно. В любом случае, это был умный удар.
  - Чей?
  - Конечно, Ва'Шаик.
  - Ва'Шаик не причастна к смерти адъюнкта Хадалина. Он вступил с врагом в рукопашную схватку.
  - А вы, верховный кулак? Где вы были?
  - На крыше, выводил из строя мага. Адъюнкт решил присоединиться к морским пехотинцам в их атаке. Не мне было его отговаривать.
  - Вы не приложили никаких усилий?
  - Он был адъюнктом. Тем не менее, если вам действительно нужно кого-то винить, то, безусловно, вините меня. Я допустил его присутствие на встрече с верховной жрицей в храме Ва'Шаик. Я мог бы пойти на эту встречу один. В таком случае, эту миссию могли бы выполнить только я и морские пехотинцы.
  - Верно, вы могли бы это сделать. Хромец знает, что вы держите в секрете многое другое.
  - Именно так.
  Через мгновение Хадалин отвел взгляд, и что-то в его позе слегка дрогнуло. - Но нет. Инкарас был полон решимости держаться поближе к вам, фактически, стать вашей тенью.
  - Тень, из которой его нож найдет мою спину.
  - Именно так, - эхом отозвался Хадалин. - Вот почему я не понимаю, почему он не пошел с вами на крышу, чтобы сразиться с магом.
  - Он оставил свой отатараловый меч.
  Глаза Хадалина на мгновение расширились, а затем сузились. - Садок.
  - Святой Путь Ва'Шаик, да.
  - Так, возможно, она с самого начала все продумала. И не только смерть адъюнкта, но и из-за вашу смерть, и смерть отряда морпехов.
  - Наемники были крутыми, но не настолько. Для такого плана, как этот, требовалась гораздо более серьезная ловушка, Хадалин. С более вероятным исходом.
  - В то же время, постепенное устранение противников имеет свою ценность. В результате нам приходится бороться за реорганизацию. Не говоря уже о новых разногласиях в нашей позиции.
  - Такого уже было предостаточно, - заметил Аренпад, - о чем она могла и не знать. В самом деле, простое терпение могло бы сослужить ей хорошую службу в долгосрочной перспективе, если предположить, что вы все еще намерены убить меня здесь.
  - Выглядите беззаботным, верховный кулак.
  - Ваш отатараловый меч мешает мне использовать магию, это правда, но у меня есть и другие навыки.
  - Наша первая встреча на крыше и скорость, с которой вы действовали, верховный кулак, были, без сомнения, впечатляющими. Я просто был слишком далеко, чтобы вовремя отреагировать.
  - Вы достаточно быстро сократили дистанцию.
  - Если я решу убить вас здесь, верховный кулак, вы не сможете мне помешать.
  - Тогда действуйте, - сказал Аренпад. - Я устал от вашей нерешительности.
  - Не думаю, что хочу служить интересам Ва'Шаик.
  - Если только, согласившись на просьбу богини о помощи, я не скомпрометирован.
  - А вы?
  - Я так не думаю, - сказал Аренпад. - У нас в городе разгуливает мастер-убийца. За последний месяц я потерял полдюжины агентов, начиная с моего лучшего, который оказался первой женщиной, с которой вы переспали по прибытии.
  - Вашим секретам нет конца, - пробормотал Хадалин с явным отвращением.
  - Вы были неосторожны. Нуждались в защите. Кажется, сейчас уже нет. Мы можем считать это прогрессом.
  - Верховный кулак, что вы сделали с его телом?
  - Оно находится в надежном месте. У вас есть желание засвидетельствовать свое почтение? Вам нужно будет оставить свой меч здесь.
  Хадалин натянуто улыбнулся в ответ. - Я так не думаю.
  Пожав плечами, Аренпад поднялся на ноги. - На данный момент я буду считать вас исполняющим обязанности адъюнкта, пока до меня не доведут обратное. Есть и другие дела, которыми я должен заняться.
  Слегка кивнув, Хадалин повернулся и вышел из комнаты.
  Когда дверь закрылась, Аренпад глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Трижды за время только что завершившегося разговора он подумывал о том, чтобы убить этого человека. Типичный недостаток адъюнктов. Они слишком сильно верят в отатарал, но также и в свои навыки владения мечом. Здесь, в этой комнате, оружие в ножнах было бесполезно. Между одним вздохом и следующим, или между произнесением одного слова и началом другого, Аренпад мог бы вонзить свой нож в подбородок мужчины, глубоко вогнать острие в его мозг.
  Но Аренпад видел хрупкость высокомерия этого человека, заслонившегося от страданий щитом, и это смягчило остроту угроз. Позерство Хадалина отвечало потребности вновь ощутить свое мастерство, физическую силу - что, в свою очередь, было молчаливым обещанием отомстить за смерть возлюбленного, стать тем человеком, что сможет дать ответ.
  Теперь он мог представить себе Хадалина, идущего по коридорам в свою комнату, и каждый его шаг был тяжелым от эмоционального истощения. Окутан туманом растерянности, оцепенения, отдаленное эхо ужасных криков доносится из какого-то темного уголка его сознания.
  Аренпад намеревался поговорить с капитаном Висяком, выяснить местонахождение капрала Хестена и узнать новости о другой миссии, которая была так важна для того, что происходило здесь, в Г'Данисбане. Но это могло подождать.
  Ему нужно было сочинить музыку, написать стихотворение. В связи с этим он пришел к выводу, что, вероятно, был не очень хорошим верховным кулаком.
  
  - Ничего из этого не решено, - сказал капитан Веруш. - Я не смогу уснуть, пока это не будет сделано, черт возьми. И посмотри на себя. Ты еще более несчастен, чем обычно. Не повезло Пене. Допью кувшин, ты не возражаешь, а? Мы можем заказать еще, если хочешь. Видимо, Мальчик сидит внизу. Возможно. Лично я не думаю, что там что-то есть. Вообще. Может быть, в чулане. Мальчик живет в чулане. Он стоит там прямо сейчас, разглядывая колышки и крючки. Удивительно, как живут некоторые люди, не правда ли? Кстати, как у вас в камере? Слышал, у вас летающие муравьи. Сейчас выводятся матки. Большую часть времени они остаются в стенах.
  - Хестен не вернулся? - спросил капитан Висяк.
  - Нет. Но ты вернулся. Ну, ты, очевидно, сам знаешь. Удивительно, что твои саперы не убили вас всех. До меня дошли слухи об их работе в Нижнем квартале. Они сумасшедшие, знаешь ли.
  - Там еще не все улажено?
  - О, с этим все в порядке. Если не считать всех этих улиц, по которым плавают трупы. А теперь расскажи мне об этом твоей новой волшебнице. Арат, верно? Которая убила Пену. Это неловко, или я преувеличиваю? Возможно, так оно и есть. Я имею в виду, что все команды разные. Может быть, Пена все равно никому не нравился. Они его ненавидели? Так было бы проще. Она милая?
  Висяк долго смотрел на своего товарища-капитана, а затем сказал: - Ты мне больше нравишься, когда все улажено.
  
  Точка встала перед камерой Пулькруды. - Ты нам нужна, - сказала она.
  Лежа на койке, Пулькруда приоткрыла один глаз и покосилась на женщину. - О, это ты. Я тебе не нужна. Иди спроси Федилап.
  Точка посмотрела на камеру рядом с камерой Пулькруды. - Она спит.
  - Она притворяется. Не так ли, Фед? Она, конечно, не ответит. Она такая.
  - Вы нужны нам обе.
  - У нас мало жульков, - заметила Пулькруда. - Ну, это не так, но мы сейчас копим. Кроме того, мы планируем, как именно убить нашего нового рекрута.
  Из камеры Федилап донесся приглушенный голос: - Конечно, это будет несчастный случай. А теперь перестань говорить об этом, Пулькруда. Это должно было остаться секретом.
  Из камеры за спиной Точки послышалось тихое шарканье, затем скрип решетки. Обернувшись, Точка увидел женщину с лицом, покрытым шрамами, которая прислонилась к решетчатой двери. - Похоже, я должна бояться, - сказала она с акцентом южных племен. - Дело в том, что я могу убить здесь всех, - продолжила она, - даже не выходя из камеры.
  Точка повернулась к Пулькруде. - Кто это?
  - Новобранец, - ответила Пулькруда, закрывая глаз.
  - Я ни о чем таком не просила, - продолжила женщина. - Верховный кулак должен был убить меня. Капитан Висяк должен был убить меня. Богиня должна была убить меня.
  - Послушайте ее, - сказала Пулькруда. - Она вечно твердит, что все должны были ее убить. Но когда мы с Федилап заговорили о том, чтобы убить ее? О, ей это не нравится. Некоторые люди никогда не бывают довольны.
  Женщина фыркнула. - Ты бы уже давно это сделала.
  - Нам нравится растягивать месть. Заставлять тебя страдать.
  - Ненавижу, - пробормотала Точка, затем повысила голос. - Нам нужны вы, саперы. Возникла новая проблема. Вроде того.
  - Хотите, чтобы мы что-то взорвали?
  - Нет. Это инженерные работы.
  - Дренаж? Нет смысла, мы же вам говорили. Вы все окажетесь в ванне. Осталось недолго.
  - Мы знаем. Но всё же.
  Федилап внезапно села. - Давай это сделаем, Пулькруда. Так мы сможем составить наши планы в более уединенной обстановке. Ну, ты знаешь, планы убить ее случайным образом.
  - Пожалуйста, - устало сказала женщина-новобранец, - сделайте это сейчас, я вас умоляю.
  Кряхтя, Пулькруда поднялась на ноги и посмотрела на Арат. - Видишь ли, это наша месть. Мы можем растянуть ее на годы. Ты не знаешь, когда. Или где. Годы, Арат, годы. Ну ладно, Точка. Здесь неспокойно, не так ли? Да, камеры заперты, потому что это, э-э, камеры общего пользования. Иди, найди тюремщика и забери нас отсюда. Нам будет полезно размять ноги и все такое.
  - Вам нужно будет взять с собой инструменты для копания, - сказала Точка, поворачиваясь, чтобы найти тюремщика.
  - Шипы, жульки и трещалки, - сказала Федилап, тоже вставая. - О, и лопатку.
  - Подходящие инструменты для копания, - крикнула Точка из конца коридора.
  - Мы можем передумать? - спросила Пулькруда.
  Но было уже слишком поздно.
  
  Надзиратель Бен Рик внимательно изучал троих, стоявших перед ним. Каждый из них командовал командой из десяти адептов. Вместе они составляли ядро агентов храма в Г'Данисбане. Оротол был старшим из всех, ветераном Вихря. Высокий, худощавый, с узким морщинистым лицом и обманчиво кроткими глазами, он имел за плечами дюжину громких убийств, в том числе и первосвященников-соперников. Оротол был самым почтенным из последователей веры.
  Слева от него сидел Бек, на десять лет моложе, вспыльчивый и склонный к излишествам, но, тем не менее, полезный. Подкидыш, воспитанный в храме. Его глаза горели религиозным пылом.
  Последней была Оторва. Личность довольно таинственная, хотя Бен Рик не сомневался в ее верности, учитывая активность с ножами и трупы, которые она оставляла после себя. Особая ненависть к соперничающим культам, особенно к культам Пера и Вороны. Действительно, все, что хотя бы отдаленно были связаны с виканским демоном Колтейном, становились ее излюбленной мишенью.
  Бен Рик остался ими доволен. Прочистив горло, он сказал: - Нижний квартал мы можем оставить в покое, поскольку пройдет совсем немного времени, прежде чем поднимающиеся воды вытеснят оттуда всех. Любые культы в их среде могут быть уничтожены, как только они окажутся на улицах, при солнечном свете, и им негде будет спрятаться. Я оставляю их судьбы тебе и твоей команде, Оторва.
  - Они долго не проживут, - пообещала она.
  - Бек, ты и твоя команда можете оставаться на заднем плане. Нам нужно следить за каждой дорогой и проездом, за всеми воротами. Наступит момент, когда мы закроем город, когда мы не пустим всех, кто попытается проникнуть в него. В день революции. Помните, что малазанские морпехи, как известно, проникают в город под видом торговцев.
  - Морпехи уже в городе, - заметил Бек. - Им не нужно пробираться тайком.
  - Если им нужно подкрепление, они могут это сделать.
  - Их достаточно легко вычислить, ревизор, - пожал плечами Бек. - Они проявляют высокомерие, которое не могут скрыть.
  - Будьте бдительны.
  - Будем.
  Переключив внимание на Оротола, Бен Рик сказал: - Кстати, о морпехах в городе.
  - Мы готовы к атаке, - ответил Оротол. - Они не уйдут с Синевы живыми, ни один из них.
  Бек посмотрел на мужчину. - Почему бы не поджечь тюрьму? В конце концов, они заперты в камерах. Подумай об их криках, криках горящих заживо.
  - У них есть магия, - заметил Оротол. - Огонь не поможет. И вокруг лагеря защитные чары. Нет, мы ударим, когда они выйдут из-за колоннады.
  - А когда они ответят своей магией?
  - Да, мы понесем потери. Но поскольку мы окружим площадь, наши атаки могут быть бесконечными. Достаточно болтов и стрел, и солдаты падут. Бек, я уже делал это раньше. Я убивал малазанских морских пехотинцев. Занимайтесь своими делами, а мне оставьте мое.
  Бен Рик подытожил: - Я уверен во всех вас. Следите за своими командами. Наше ожидание подходит к концу.
  
  Король Зуг стоял, скрестив руки на груди. Единственной деталью, портившей величественность его позы, была вода, просачивающаяся сквозь кожаные сапоги. Он пытался привлечь внимание саперов или, в случае неудачи, Точки или даже Успеха. Но никто из них не обращал на него ни малейшего внимания. Он, конечно, мог бы откашляться, но звук вышел бы слишком тонким. Тембр его голоса был недостаточно громогласен. Он вообще не смог бы издать низкий, угрожающий горловой рык. Какое разочарование.
  Наконец, он издал шипящий вздох и сказал: - Извините, но я настаиваю. Мои указания были совсем несложными. - Он указал пальцем на бурлящую воду, в которой они все стояли. - Выкопайте дренаж. Установите водопропускную трубу. Мне нужно, чтобы в этом новом дворце было тепло и сухо.
  Одна из саперов - Пулькруда - искоса взглянула на него, затем прислонилась к каменной колонне ворот прямо под взгромоздившейся на столб злобной горгульей. - Этот ваш дворец... выглядит достаточно высоким и сухим.
  - Хотя так не должно быть, - добавила Федилап, нахмурившись и уперев руки в бока, изучая приземистое здание с его странно выпуклыми боками. - Это пар поднимается из-под фундамента? Я вижу пар, Пулькруда?
  - Я прекрасно знаю, что там сухо, - огрызнулся король Зуг. - Затоплен только подъезд.
  - Что ж, - указала Точка, - как и улица позади нас, о Король Величия.
  - Ваши новые титулы весьма лестны для моей благороднейшей особы. Вы бросаете вызов моей природной скромности. В любом случае, я тоже осознаю, что улица позади нас затоплена, как и все окружающие здания - или то, что от них осталось. Но именно это я и имею в виду. Мы находимся в нижней части здания, поэтому все здесь насквозь промокло, крошится и гниет, и вода стоит так глубоко. Но есть еще вот это здание, - и он указал пальцем. - Совершенно сухое. Это будет мой новый дворец, поскольку он явно пустует.
  Федилап хмыкнул. - Да. Почему бы?
  Зуг нахмурился. - Что вы имеете в виду? Этот квартал затоплен. Как только я поселюсь в своем новом дворце, воду можно будет считать чем-то вроде рва, понимаете? Послушайте, если вы не можете осушить двор, то, по крайней мере, постройте мне мостик, дорожку к крыльцу.
  - Это может сделать любой каменщик, - сказал Федилап. - Мы вам не нужны.
  Точка сказала: - Вот кстати... Никто не хочет получать эту работу.
  - Почему бы, а?
  - Они просто суеверны, - сказал король Зуг. - Хорошо известно, что у резчиков по камню примитивный разум. На самом деле, они похожи на детей. А упрямы? Вы даже не представляете. Нет, нам нужны вы и ваши инженерные навыки, сапер Федилап. И сапер Пулькруда, конечно, тоже. Нужны вы, саперы.
  Успех сказал: -Я могу привести сюда несколько человек, чтобы они сложили каменные блоки. Не слишком близко, но достаточно. Это должно помочь.
  - Не каменщиков, - сказал король Зуг.
  - Нет, - ответил Успех. - Конечно, они люди даже более глупые.
  - Конечно. Превосходно. Что ж, - добавил он, - блоков у нас здесь их полно, не так ли? - И он рассмеялся. Увы, не раскатистым смехом, а тонким и немного пронзительным.
  Пулькруда оттолкнулась от столба и встала между колоннами на пороге. Присев на корточки, она опустила руку в черную воду во дворе. Некоторое время копалась в ней, а затем медленно подняла пригоршню грязи. Понюхала. Затем, поскольку вода продолжала стекать с земли в ее руке, она опустила голову и слизнула немного грязи языком, а потом отправила ее в рот. Мгновение спустя она отбросила грязь и выпрямилась, поворачиваясь к Федилап. Ее глаза блестели в желтом свете фонаря. - Мы были правы, Фед. Он был здесь, внизу. Все это время. Посмотри на нас. Мы стоим здесь, точно так же, как Келланвед и Танцор много лет назад.
  Федилап облизнула губы. - Больное колено Хромца, - прошептала она.
  Повернувшись к Точке, Пулькруда заговорила. - У этого здания есть название?
  - Дворец Зуга, - сказал король Зуг.
  Однако Точка покачала головой. - Успех, у тебя есть какие-нибудь идеи?
  Успех некоторое время почесывал в бороде, а потом сказал: - Не цитируй меня или что-то в этом роде. Но я думаю, кажется, может быть, Подземдом?
  Раздраженно зашипев, Зуг закатил глаза и сказал: - Да, да, раньше это так и называлось. Но теперь это Дворец Зуга.
  - Подземдом, - повторила Пулькруда, словно пробуя это слово на вкус вместе с остатками грязи, которые еще оставались у нее во рту. - Совершенно бессмысленно.
  - И все же прекрасно, - закончил Федилап. - Нам нужно сообщить об этом, как ты думаешь?
  - Сообщить? Кому? Капитану Висяку?
  - Верховному кулаку?
  - Капралу-который-не-капрал Хестену Зену?
  - Дрянь, - пробормотала Федилап. - Его здесь нет, не так ли?
  - Нет. Нам придется подождать. Я имею в виду, пока оставим это при себе. Висяк - это нехорошо. Как и Аренпад.
  - Ты права. Надо Хестену. Ублюдку.
  - Но почему? Я имею в виду, это было мое предложение, но теперь, когда я думаю, не знаю, почему я его сделала.
  - Почему? Потому что мы не знаем, почему, вот почему. Хестен... Когда непонятно чего и почему, это к нему. Он ведь такой, Хестен?
  - Вот именно. Я умница.
  - О чем вы вообще болтаете? - прикрикнул король Зуг. - Я просто хочу, чтобы вы построили мост! Маленький мостик. Ничего особенного. Но солидно, понимаешь? Вы, морпехи, хороши в таких делах, верно? Солидно, но без причуд. Я даже заплачу!
  Точка придвинулась поближе к Пулькруде. Хотя она говорила шепотом, Зуг все равно мог ее слышать. Это могли слышать все. - Что происходит, сапер? Выкладывай!
  - Ничего. Нам не о чем сообщать, да и тебе, э-э, не о чем сообщать. Если бы тебе пришлось, ты бы, конечно, доложила. У нас ничего нет.
  - Только, - вставила Федилап, - Зугу нужно найти другой дворец.
  - Что? - пронзительно закричал Король Зуг: - Нет! Я хочу вот это! Я хочу Подземдом!
  Оскалив зубы, Федилап спросила: - Но нужен ли ему ты? Вот в чем вопрос, - и махнула рукой. - Ты уже заходил? Уже пытался открыть дверь?
  - Ну, я, конечно, ждал моста. Вода там может быть глубокой. Могут быть выбоины и провалы. Могут быть зыбучие пески.
  - Может быть и все сразу, - сказала Федилап, кивая. - Но давай, попробуй это сделать.
  
  Король Наб не мог вспомнить, когда он смеялся в последний раз, и не собирался смеяться сейчас. Хотя это было бы прекрасно. И, о, как же он соблазнялся, когда рыжеволосая женщина прислонилась к колонне, на которой он сидел. Так и подмывало просто протянуть руку или даже ударить большим, шишковатым кулаком прямо ей по макушке. Но он этого не сделал. Это испортило бы представление, а они все болтали и болтали, а потом еще немного поболтали.
  Глупость - это человеческая черта. Катастрофично для них. Но забавно для короля Наба.
  Посему, когда его прищуренные глаза следили за тем, как самозваный король Зуг (какая самонадеянность! только один король в подземном мире, и это Наб!) после долгих метаний и шлепанья губами отправился в чернильно-черную воду, окружающую Подземдом, хлюпая сапогами в поисках камней, которыми была вымощена дорожка к приподнятой двери...
   - посему, даже когда великий лже-король с визгом зашатался, зашатался и погрузился в бурлящую коричневую воду...
   - и даже когда корни, словно из ниоткуда, поползли вверх, чтобы крепко обхватить его бьющиеся конечности...
  - и даже когда человек исчез в клубящейся красноватой пене, оставив остальных стоять сразу за порогом с разинутыми ртами...
  - о, даже тогда Наб не издал ни звука. Ни смешка, ни визга, ни хихиканья, ни утробного воя.
  Вот что значит быть благородным, вести себя подобающим королям образом.
  Олицетворение достоинства, восседающий на своем троне из замшелого камня.
  Поистине величественный.
  Король Наб!
  
  
  
  
  КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
  
  НЕТ ЖИЗНИ НАПРАСНОЙ
  
  
  Камнем в пруд - было бы неплохо узреть хоть какое-то доказательство того, что я попал; было бы славно узреть волны и услышать бульканье. Что угодно, но не простое исчезновение.
  
  "Во времена окаменения",
  Куллис
  
  
  Глава одиннадцатая
  
  Синоду потребовалось некоторое время, чтобы собраться, поскольку самые отдаленные храмы должны были преодолеть огромные расстояния. Любопытно, что вся необходимая кропотливая работа была проделана задолго до прибытия первых делегатов.
  
  "Последний Святой Город" (выдержка)
  Борну Блатт
  
  
  День клонился к вечеру, когда они, наконец, выехали на имперскую дорогу, широкую и ровную, с дренажными канавами по бокам. Эта последняя деталь позабавила Борну Блатта, хотя и стала отрезвляющим напоминанием о скрытом хребте Малазанской империи. В стране, где почти не бывает дождей, зачем нужны канавы и водопропускные трубы? Но армии, строившие эти дороги, придерживались отлаженной системы, не допуская отклонений. В этом чувствовалась целеустремленность, о которой стоило задуматься.
  С другой стороны, где и когда существовала империя, не стремящаяся к порядку? В конце концов, система власти должна строиться на прочном, выверенном фундаменте. Мобильность армий - главная цель и причина. Отсюда и эти хорошо спроектированные дороги. А как только установлен порядок, за ним может последовать торговля, а также организация надежных и относительно быстрых курьерских служб, что, по сути, сокращает расстояние между центрами контроля, создавая атмосферу имперского правления и господства.
  Местным поселениям, городам и фермам следовало бы подчиниться этому новому порядку, поскольку вместе с новостями растет и богатство.
  Дороги были венами и артериями обширного тела Малазанской империи. То, что Борну и его группа теперь стали частью этого пульсирующего потока - иронично, размышлял он. Предполагается, что в самом конце этого пути его ждет восстание. Однако же, на сей счет у него начали возникать сомнения.
  Конечно, они были не одни на этой дороге. Время от времени мимо них проезжали всадники: патрули, посыльные и люди менее понятного рода занятий. Иногда они обгоняли фургоны, или погонщиков со стадами коз, одиноких торговцев, тянущих за собой двухколесные тележки или ведущих в поводу нагруженных ослов или мулов. Приближались к населенным пунктам, а затем въезжали в них, миновали таможни и редкие крепости на холмах. И, конечно, здесь были храмы. Много-много храмов.
  Гилакас ехал рядом с Борну. Сразу за ними следовали Грация, Штальт и вьючные мулы. Жара и усталость не позволяли разговаривать. Последствия битвы с наемниками все еще бурлили в памяти. Так много всего открылось. Так много всего осталось без ответа.
  Одно было несомненно, по крайней мере, в сознании Борну Блатта. Богиня ходила в его тени, была свидетельницей всего, чему он был свидетелем, безмолвно присутствовала при каждом разговоре, который он вел. Менее очевидным было то, насколько глубоко она проникала в его разум, в сферу его мыслей. И это тревожило.
  Городок, в который они только что въехали, имел название, но никто из группы его не знал. В нем не было ничего необычного. Путешествие выдалось долгим, заросли кустарников с жалкими островками людских селений казались бесконечными. Имперская дорога, проходя через этот городок, как бы спотыкалась, разделяясь на многочисленные каменные мосты через ров; за рвом вдоль фасадов зданий тянулись пыльные дорожки из выветрившихся досок. Древесина, из которой здесь строились, выглядела старой, в большинстве более поздних зданий использовался добытый камень и обожженный кирпич. Лес погиб, чтобы возник этот город, но это было задолго до малазанского завоевания.
  - Впереди гостиница, - сказал Гилакас достаточно громко, чтобы его можно было расслышать сквозь мириады звуков переполненной улицы и пешеходных переходов, а также хриплые крики летающих над головами мухоловок и ризан, причем последние издавали пронзительное шипение и хлопали кожистыми крыльями. Гилакас продолжил: - Та, что с перилами на верхнем этаже.
  Борну кивнул и сказал: - Вижу. - Но его внимание привлек храм, возвышавшийся над перекрестком со стороны общежития. Все здание окружала колоннада из тонких столбов, но они не поддерживали крышу. Вместо этого на каждой колонне была высечена из камня голова собаки или волка. По крайней мере, так ему показалось вначале, но по мере того, как они подъезжали ближе, эти оскаленные головы становились все менее и менее похожими на собачьи.
  Негромкое ругательство Гилакаса подсказало Борну, что малазанин наконец-то обратил внимание на храм. - Опять? Откуда эта одержимость проклятым Тоблакаем?
  С приземистого прямоугольного храма - от края крыши до земли - свисали ржавые цепи. В каждое звено каждой цепи вделали кальтроп - звездочка из острых шипов. Ничем не украшенный каменный фасад был едва виден за цепным занавесом, так как цепей были сотни. Эта драпировка прерывалась только главным входом в храм - единственной окованной бронзой, просмоленной деревянной дверью над тремя неглубокими каменными ступенями. По сторонам каждой ступени стояли низкие глиняные чаши, из которых поднимался черный дым. Дым был достаточно густым, чтобы испачкать камень ступеней и все цепи, расположенные с подветренной стороны, да и каменные головы.
  - Какое ужасное здание, - сказал Гилакас. - Пожалей мои нервы, инквизитор, и скажи, что мы избегнем этого места.
  Улыбаясь, Борну Блатт пожал плечами. - Как будет угодно ... на данный момент. Давайте посмотрим, есть ли места в гостинице.
  - Я вижу, к ней пристроены конюшни, - добавил Гилакас. - Хороший знак.
  Резко обернувшись, Борну привлек внимание Грации и Штальта. Он указал на гостиницу, и оба всадника кивнули. День выдался долгим.
  В тот момент, когда они приближались к перекрестку, дверь храма справа от них со скрипом распахнулась. Обернувшись на звук, Борну прищурился, а затем придержал коня.
  Гилакас проехал еще несколько шагов, а затем, увидев, что остался один, повернул голову, нахмурился и остановил своего коня.
  Фигура, стоявшая в дверях храма, все еще была скрыта в тени, но ее громадность, казалось, заполнила все пространство.
  Борну Блатт почувствовал чужое внимание. Он вздохнул и спешился.
  Он и представить себе не мог, что его жизнь заслуживает такого внимания - если не считать жуткого восхищения, которое некоторые испытывали из-за его уродства. Но теперь, когда он стал присутствием богини, казалось, что он сияет ярко, как маяк, - по крайней мере, для некоторых людей. Для верховных жрецов конкурирующих культов - без сомнения.
  Повернувшись к остальным, он сказал: - Идите в гостиницу. Я скоро вас там найду.
  Грация фыркнула, выказывая раздражение. - Если Гилакас не будет тебя охранять, это сделаю я.
  - Мне не нужно, чтобы кто-то меня охранял, - ответил Борну, - ведь за мной следит сама богиня.
  - Значит, опять за свое, да? - недовольно пробормотал Гилакас. Обращаясь к остальным, он сказал: - Давайте уйдем и оставим его в покое. Я по горло сыт землетрясениями, вулканами, пожарами и серой нежитью в плохом настроении.
  - Я не подчиняюсь твоим приказам, - огрызнулась Грация.
  - Ладно, вы двое можете спать в канаве.
  Все трое продолжили путь к гостинице, а Штальт присоединил поводья лошади Борну к своей упряжке животных.
  За все эти дни, проведенные в седле, поясница Борну сильно разболелась. Хуже того, от него сильно несло лошадью. Подавив ставшее привычным раздражение, он направился к храму и его огромному, задумчивому обитателю.
  Дойдя до тонких колонн с оскаленными каменными головами-трофеями, Борну остановился. Теперь он лучше мог разглядеть фигуру жреца, в том числе татуировку в виде разбитого стекла на широком, покрытом шрамами лице. Повысив голос, он спросил: - Вы служитель культа или действительно когда-то были беглым рабом?
  Фигура ничего не ответила. Через мгновение рука в перчатке сделала приглашающий жест, и затем фигура отступила в нишу или атриум, скрывшись в тени.
  Борну Блатт последовал за мужчиной внутрь.
  Храм явно построили недавно. За неосвещенной апсидой открывался зал, фрески на стенах которого отличались яркостью красок и были лишены сколов или трещин. Чаши масляных ламп, установленных на полу под картинами, отбрасывали вверх насыщенный золотистый свет, наполняя комнату теплом, что удивило Борну, особенно учитывая причудливые, забрызганные кровью изображения бога - Тоблакая среди его бесчисленных триумфов и завоеваний. Судя по иллюстрациям, новоявленный бог оставил после себя достаточно разрушений и смертей, чтобы посрамить целую армию. Прошлое было плодородной почвой для самых невероятных урожаев славы, подумалось ему.
  Стоя у самого входа, Борну наблюдал, как одинокий хозяин направился к дальней стене, где возвышался прямоугольный каменный алтарь высотой по колено. На этом алтаре стояли остатки ужина: сиротливая оловянная тарелка, заваленная куриными косточками и огрызками салата-латука, простой оловянный кубок, рядом с которым виднелся глиняный кувшин с вином. Чуть в стороне, в углу, торчала жаровня для приготовления пищи с едва тлеющими углями.
  Обитатель храма был почти в полтора раза выше Борну, что говорило о несомненном вкладе Тоблакаев в его родословную. Потолок над его головой казался низким, касаясь зачесанной назад гривы волос. Когда он шел, каждое краткое прикосновение к потолку заставляло его пригибаться. Подойдя к алтарю, он вскочил на него, словно сел в седло, и взял кувшин. Прежде чем снова наполнить стоявший перед ним кубок, помедлил и взглянул на Борну. - Присоединяйтесь ко мне, - сказал он рокочущим голосом. - Вино неплохое, но чем больше оно дышит, тем больше уксусного привкуса. - Казалось, он на мгновение задумался над своими словами, а затем продолжил: - Не то чтобы я слишком возражал. Можно многое сказать о пользе уксуса для здоровья. Конечно, больше, чем о пользе вина. Подойдите, инквизитор, не стесняйтесь. Я не причиню вам вреда.
  Борну подошел к мужчине.
  Наклонившись за алтарь, полукровка достал еще один кубок, на этот раз пыльный и с вмятинами. Вытер его рукавом своей льняной рубашки. - Прошу прощения. Гостей немного. Если быть более точным, вы первый. - Он снова замялся, пока Борну шел к алтарю, а затем сказал: - Тарелка и кубки из захоронения, которое я случайно вскрыл, когда вкапывал краеугольные камни. Кости, увы, уже рассыпались в прах. Из этого я заключаю, что могила была очень старой. Тарелка и два кубка, простые и дешевые по изготовлению, представляют собой жалкий набор погребальных принадлежностей, вам не кажется? Присаживайтесь, пожалуйста.
  - На освященный алтарь бога-соперника?
  Мужчина фыркнул. - Бог не может быть свидетелем всего, инквизитор.
  - Но здесь он, несомненно, должен присутствовать.
  - Полагаю, что так, но сомневаюсь, что его это волнует. В конце концов, он отрицает свое господство. Там, где он должен стоять в пантеоне, нет ничего, кроме пустого места. Как бы ни настаивали его последователи, он остается непоколебимым.
  Через мгновение Борну сел, но не так, как его хозяин, а под углом, в позе, которая совсем не нравилась его позвоночнику. - Тогда зачем кому-то из вас беспокоиться?
  Широкое, плоское лицо мужчины слегка сморщилось, и когда он заговорил, в его тоне зазвучала ирония. - Рабы и бывшие рабы заслуживают бога.
  - Это касается только их? -спросил Борну. - Простите, культ Тоблакая остается в некотором роде загадочным.
  - Несомненно, это один из аспектов. Рабы и бывшие рабы. Что нужно, чтобы заставить человека преклонить колени? Назовете мне оружие, угрожающее этому человеку?
  - Жизнь и смерть кажутся достаточной угрозой.
  - Но действительно ли жизнь - это та ценность, за которую стоит торговаться?
  - Возможно, мы все делаем это каждый день своей жизни.
  - Между нами и миром природы, да. Однако, между двумя людьми? Хозяин, озвучивающий угрозу, слишком многое себе позволяет.
  - Ну, очевидно, он способен привести угрозу в исполнение.
  - На какое-то время - да. Скажите мне, инквизитор... революция, к которой стремится ваша богиня, вернет ли она нас в эпоху порабощения? Если так, я составлю новые молитвы Тоблакаю, и они вряд ли понравятся Ва'Шаик. Вы знали, что они были знакомы друг с другом?
  - Так говорят.
  - В огненном котле Вихря, в самом сердце Рараку. Именно Тоблакай убил ее мучителя. Вы видите сцену на стене справа от вас.
  Борну не повернулся, чтобы рассмотреть изображение. - По правде говоря, господин, я даже не могу сказать, что моя богиня стремится к какой-либо революции или мятежу. Вы полукровка. Судя по вашей манере говорить, в вашей родословной есть Фенн.
  Он пожал плечами. - Это не имеет значения. Вина?
  - Очень хорошо. Спасибо.
  Хозяин налил вина в помятый кубок и передал его Борну, который взял его, понюхал аромат, затем посмотрел на мужчину, приподняв брови. - Выше среднего, господин мой.
  - У меня развитые вкусы, и это не хвастовство. Здесь, в этом городе, это становится чем-то вроде проклятия. Виноват был мой предыдущий хозяин. Богатый торговец, у которого было мало ограничений; однако же он обладал достаточно утонченным вкусом, чтобы быть разборчивым.
  - От которого вы не раз убегали, - заметил Борну, не сводя глаз с разбитой татуировки на лице мужчины. - Меня зовут Борну Блатт...
  - Да, действительно. Великий ученый Ханар Ары.
  - Не подозревал, что дурная моя слава дошла сюда.
  - Обычно так и бывает. Меня зовут Арават. Когда я был незаконнорожденным ребенком, мне не дали второго имени. Даже имя, под которым я себя знаю, - то, которое я только что назвал, его мне дал хозяин.
  - Вы хотите новое?
  - Если так, то я еще не заслужил.
  Борну пригубил вино. В послевкусии не чувствовалось ничего от уксуса. - Вы построили этот храм. Вы теперь его верховный жрец?
  - В культе Тоблакая верховный жрец известен как Первый свидетель.
  - А, значит, существует какая-то официальная организация. Существует ли также Первый храм?
  - Не определено. Возможно, этот.
  - Правда?
  - Сомневаюсь. Куллар - маленький городок. Кроме того, у меня нет паствы.
  - И как давно вы здесь?
  - Почти два года.
  - Драпировка из цепей с шипами вряд ли выглядит привлекательно, первый свидетель.
  - Пожалуйста, зовите меня Араватом.
  - Если вы не будете называть меня инквизитором. Я или ученый, или библиотекарь.
  - Что ж, это большое облегчение. Цепи с шипами, они для защиты от летающих ящериц. Ненавижу летающих ящериц. - Он помолчал, а затем добавил: - Немного переборщил, я полагаю.
  - И еще головы Дераготов.
  - Ах, вы правильно их определили. Превосходно. Местные жители считают их большими собаками или даже Гончими Теней. Тоблакай убил двух Дераготов, отрубил им головы и притащил за собой на цепях, как вы увидите на стене позади вас.
  - Сомневаюсь, что они продержались долго.
  - Головы? И правда, в конце концов они бы развалились на части. Хотя об этом ничего не говорится.
  - Есть ли у вас еще какие-нибудь пожелания ко мне, Арават? Помимо вопроса о намерениях моей богини?
  - Меня вынудили познакомиться с вами.
  Борну слегка откинулся назад, изучая лицо Аравата. - Присутствие вашего нежелающего бога?
  - Возможно. Как тут можно сказать?
  - Вы чувствуете во мне Ва'Шаик?
  - Она внутри? Она определенно здесь, да. Она тоже внутри вас, Борну Блатт? Чужеродная сущность в вашем сознании, присутствующая, но закрытая от вас? Некий вечный взор, слишком молчаливый, чтобы быть совестью, слишком бдительный, чтобы быть благословением?
  У Борну внезапно перехватило дыхание. - Вы точно это описали, Арават.
  - Значит, у нас есть что-то общее.
  - Похоже на то. И теперь, когда вы поддались импульсу и мы здесь, что дальше? Чувствуете ли вы еще какое-нибудь принуждение?
  - Да. Полагаю, я должен принести Ва'Шаик извинения.
  - От Тоблакая?
  - Если это действительно Тоблакай принуждает меня.
  - Но вы не уверены.
  - Нет, я не уверен.
  - Тогда извинения из неизвестного источника.
  - Учитывая, кто я и где мы находимся, Тоблакай более вероятен, чем кто-либо другой, вам не кажется?
  Борну кивнул. - Это так. Я не могу сказать, довольна ли моя богиня.
  Арават пожал плечами. - Мы сделали все, что могли. Значит, наша цель заключается в том, чтобы быть смертными сосудами для бессмертных намерений, желаний и даже бесед, подобных тем, что мы ведем здесь? Если так, то я недоволен.
  Прищурившись, Борну допил вино из кубка, затем протянул его за новой порцией, которая была дарована достаточно быстро. - В чем причина, Арават?
  - Мы, смертные, от природы порочны, мы неизбежно разочаровываем.
  - С этим я не могу поспорить.
  - На самом деле, учитывая неопределенность ожиданий, провал практически гарантирован. Мы словно фигуры в игре с неизвестными правилами. Я слышу звон цепей, но не вижу их.
  - Возможно, - предположил Борну, - именно поэтому Тоблакай сопротивляется призыву к божественности.
  Арават, казалось, слегка отшатнулся. - Господин и раб, он признает неотъемлемую истину любого богослужения! Клянусь Отрубленными Головами, Борну Блатт, вы возможно, в чем-то правы. Если это действительно причина его нежелания, могу ли я его винить? И все же, как можно избежать противоречия? Если ему суждено стать богом бывших рабов и рабынь, не является ли он в таком случае их господином?
  - Из этого может следовать, что стать бывшим рабом - значит также освободиться от поклонения.
  Кивнув, Арават сказал: - Бог стремится освободить своих почитателей, что символизирует среди смертных избавление от рабства. Таким образом, его благословение становится самой свободой. Ученый, ты поражаешь меня своей проницательностью.
  Борну хмыкнул. - Что ж, в этом есть определенный смысл. В типично тоблакайской манере.
  
  - Он выглядит пьяным, - сказала Грация, наблюдая, как инквизитор неторопливо приближается к ним по пыльной улице. Она стояла, скрестив руки на груди, прислонившись к стене у входа в гостиницу. Штальт сидел на второй ступеньке над проходом, в то время как Гилакас был внутри, в общей зале, и занимался своими делами. Вероятно, ел. Грация решила дождаться Борну Блатта, прежде чем приступить к трапезе. Штальт презирал малазанского шпиона и поэтому оставался в ее компании.
  - Он такой. Необычный.
  Грация хмыкнула. - Бессмысленно пытаться разгадать этого человека. Или его богиню. Представь, мы призываем малазанскую морскую пехоту. Что можно с этим поделать?
  - Тем не менее, это спасло наши шкуры, - заметил Штальт. - Инквизитор погубил бы нас ради банды Футара. Ну, в любом случае, тебя и меня. Без сомнения, богиня пощадила бы его самого.
  Все это, вероятно, было правдой, но Грация не чувствовала необходимости что-либо говорить. В любом разговоре Штальт слишком много внимания уделял попыткам подлизаться, как бы ясно она ни давала понять, что ее не интересует его... интерес. Казалось, он не обращал внимания на ее намеки. Что еще она могла сделать, чтобы вычеркнуть его из своей жизни, из своего будущего? Штальт хуже бездомного щенка. И все же, несмотря на все это, она часто находила утешение в его обществе. И вот сейчас задумалась: каково было бы ей без него? Одиночество освобождения может сделать вкус свободы горьким. Эта мысль не принадлежала ей, но она, очевидно, слышала ее где-то и когда-то. Теперь, по крайней мере, она это поняла. Не то чтобы на своем опыте...
  Борну, наконец, подошел к ним, коротко кивнул, прежде чем пройти мимо и войти в общежитие.
  Фыркнув, Штальт встал. - И это все? Мы ждали его только для этого?
  - Держу пари, ему нужно набить брюхо едой, - сказала Грация. - Иди, присоединяйся к нему, Штальт. Я скоро приду.
  - Если ты остаешься здесь...
  - Я остаюсь здесь одна, Штальт.
  Ворча, Штальт прошел мимо нее внутрь.
  Грация вздохнула. Это была не самая лучшая ситуация, не так ли? Любовь все испортила, если предположить, что это была любовь. Она могла быть для него просто страстным увлечением - единственной жемчужиной, которой суждено навсегда остаться вне его досягаемости, что делало ее блеск еще более соблазнительным. Или, может быть, он был просто одним из тех мужчин, которые, обнаружив нечто недоступное, тут же повергают свое сердце к его ногам, прекрасно понимая, что сердце будет растоптано. Своего рода преднамеренное нанесение себе увечий, вошедшее в привычку на всю жизнь. Какая-то бесконечная книга разочарований, которую нужно носить, принимая за "тяжким трудом обретенную мудрость". Но ведь нет никакой мудрости в том, чтобы совершать одни и те же ошибки снова и снова, не так ли?
  Она раскусила Футара и сделала то, что должна была сделать, а именно сбежать, убраться как можно дальше от этого больного ублюдка. Столкнуться с ним во второй раз было чертовски неудачно. В любом случае, все закончилось хорошо. Она услышала достаточно подробностей, когда морпехи возвращались в лагерь, чтобы знать: Футар был передан жителям деревни, и последующее обращение явно ему не понравилось.
  Хорошо. Как раз то, чего этот человек заслуживал.
  Но Арат в качестве пленницы - вот что ее беспокоило. Магический талант, безусловно, был ценным приобретением. За него можно было выкупить жизнь, и это было несправедливо по отношению ко всем остальным, не так ли? Типичное мышление малазан. Найди что-нибудь полезное, сделай это своим. В противном случае, уничтожь полностью. Очевидно, что сам Футар показался им безнадежным, и это наводило на мысль, что даже у империи есть моральные стандарты.
  Движение уличной толпы заполняло воздух пылью, но она оставалась на месте, так как солнце не спешило скрывать свой свет. Прошло уже некоторое время с тех пор, как она в последний раз чувствовала себя достаточно расслабленной, чтобы просто откинуться на спинку стула и наблюдать за проходящими мимо людьми. Шею и плечи уже не сковывало напряжение. Взгляд уже не перебегал нервно с одного незнакомца на другого, танцуя на острой грани страха.
  Но всё портил источник этого блаженства.
  Проклятая Малазанская империя. Ее закованный в броню кулак закона, порядка и мира.
   "Так против чего же мы все-таки выступаем?"
  Но она хорошо знала ответ на этот вопрос. Никому не нравится, когда ему указывают, что делать.
  Услышав пение слева, она перевела взгляд. По главной улице приближалась процессия. В центре было с полдюжины фигур в плащах из черных перьев. В первых рядах шествовали четверо детей, сгибаясь под тяжестью кожаных мешков. При каждом торжественном шаге дети запускали покрытые белой пылью руки в мешки, доставая пригоршни измельченных, обожженных фрагментов костей, которые разбрасывали по дорожке перед собой.
  Кстати, заметила Грация, они ходят на улице, а не кружат на каком-нибудь возвышении. Неудивительно, что здесь так пыльно, если подобные вещи происходят каждые несколько дней. Судя по сдержанной реакции прохожих, это было обычным зрелищем.
  В хвосте процессии шли еще два адепта - несли штандарты, сделанные из длинных племенных копий, древки украшены замысловатой резьбой. Вместо наконечников копий к деревянным крестообразным щиткам были привязаны по два широко распростертых вороньих крыла.
  Если у культа Ва'Шаик и был настоящий соперник, то этот. Все, что окружало Падение, вся эта чепуха с Колтейном, Сознательное Жертвоприношение и Стрела Бессмертия. Во всем этом, казалось, скрыто что-то грозное. Многие ли были свидетелями этой смерти? Что касается сектантов, каждый клялся, что там был. В чем истина? Она подозревала, что почти никто из них там не присутствовал.
  Странно, что поражение может привести к возрождению, что неудача может стать достоинством. С другой стороны, кто в своей жизни не сталкивался с потерями? Кто не поднимал заплаканные глаза к небесам в поисках надежды, лучшего будущего? Какой-то причины всему творящемуся, где-то там, в конце. Чего-то, чего угодно.
  Внезапно справа от нее раздались крики, и, обернувшись, она увидела новую процессию, скорее толпу, которая быстро двигалась навстречу поклонникам Вороны. Телабы окрашены в цвет ржавчины или красного песка, тонкие вуали обитателей пустыни развеваются, как паутина, перед каждым лицом. Вашайкисты.
  Внезапное напряжение, охватившее зрителей, подсказало Грации, что это что-то новенькое, неожиданное.
  Дети с тяжелыми мешками резко попятились, вжимаясь в толпу священников в плащах. Один мальчик споткнулся и упал, придавленный мешком с костями. В этот момент вновь прибывшие бросились вперед и столкнулись с процессией.
  Взлетели кулаки. Сверкнули ножи. Кто-то закричал.
  Упавшего ребенка втоптали о землю, маленькие конечности болтались в пыли и пепле.
  Тихо выругавшись, Грация вытащила длинный нож и двинулась в гущу толпы.
  - Отойдите! Вы убиваете мальчика! Отойдите!
  Но никто не обратил на нее внимания.
  Затем какой-то мужчина преградил ей путь, приставив кинжал к животу. Острие клинка вонзилось в звенья кольчуги, но она быстро повернулась в сторону, выбивая оружие из руки мужчины. Когда тот протянул другую руку, чтобы схватить ее за горло, терпение Грации лопнуло. Лезвие длинного ножа прошлось по шее нападавшего, под бородой. Скользнуло глубже, под углом, и лишь на мгновение замедлилось, когда рассекло позвонок, разрубив кость пополам. Едва длинное узкое лезвие вышло с другой стороны, голова мужчины упала на правое плечо, выпученные глаза стали пустыми, безжизненными. Мгновение спустя из обрубка шеи хлынула кровь. Голова и тело исчезли из виду.
  Снова выругавшись, Грация протиснулся вперед и, наклонившись, схватила худую, грязную руку, поднимая мальчика так, чтобы он был виден всем.
  Его голова безвольно свисала, а маленькое круглое лицо распухло, покрылось синяками и было покрыто грязью.
  Трудно было сказать, жив ли он еще.
  Отступая от надвигающейся толпы, она подняла оружие над головой, бросая вызов любому, кто осмелится бросить вызов ее отступлению.
  Кто-то, наконец, заметил валяющуюся под ногами отрубленную голову.
  - Она убила Назру! Начисто отрубила ему голову!
  Трое вашайкистов бросились к Грации. Двое были с дубинками, средний сжимал топор с короткой рукояткой.
  - Не умирайте из-за него, - прорычала Грация. - Он пытался меня убить. Я спасаю ребенка, будьте вы прокляты!
  - Нечисть воронья, - прорычал тот, кто недавно орал, человек с топором. - Этот, похоже, совсем дохлый. Ты зря потратила время и убила хорошего человека, баба!
  - Твой хороший человек пытался меня выпотрошить.
  - И ты заслужила это за то, что вмешалась, гадская птичка!
  Мужчина слева атаковал, но успел отскочить, прежде чем Грация проткнула его; впрочем, он тут же потерял равновесие и упал на одно колено.
  Воспользовавшись этим, она ударила его ногой в подбородок. То, как голова откинулась назад, и звук, который он издал, сказали всем: его жизнь только что оборвалась.
  Заревев, мужчина с топором бросился на нее.
  Все еще держа болтающееся тельце ребенка, успев отвести его за спину, чтобы оно не попало под нацеленное на нее оружие, Грация подняла свой длинный нож и провела им по замахивающейся топором руке. Острие глубоко вонзилось в кисть мужчины. Его пальцы судорожно разжались, но топор продолжил свой путь, и край острия впился в ее правое предплечье.
   "Вот незадача".
  Оружие со звоном упало, когда резкая боль от раны пронзила ее насквозь.
  Третий мужчина, сжимавший что-то вроде двуручной палицы, теперь замахнулся, целясь ей в голову.
  Удар был отбит древком копья, древко скользнуло по палице, затем ушло горизонтально назад и ударило мужчину в лицо, в переносицу ...
  Едва понимая, что происходит, Грация отступила еще на шаг.
  Копье было одним из штандартов, хотя наконечник с двумя крыльями уже отломали. Его обладатель только что зашел нападавшему за спину, и теперь древко опустилось под разбитый нос, чтобы раздробить горло. Второй удар смял трахею. Грация смотрела на умирающее лицо нападавшего, на багровый румянец удушья...расширяются глаза, замешательство и неверие, и, наконец, уход в то место, куда никто из живых не сможет последовать.
  Подняв глаза, она поглядела в лицо жрецу, который все еще держал копье. Но его внимание было приковано к ребенку.
  Когда тело упало между ними, жрец перешагнул через труп и снова занес копье. - Брось его или умри.
  - Ты, слепой дурак, - хрипло произнесла Грация, изо всех сил стараясь оставаться в сознании, но боль от лезвия топора, застрявшего между костями ее предплечья, начала неумолимо распространяться по всему телу. - Я пыталась его спасти.
  - Опусти его.
  Покачав головой, она позволила телу лечь на доски, затем отпустила крошечную ручку.
  Мгновение спустя Штальт оказался рядом с ней, черты его лица исказились, а Гилакас заговорил откуда-то слева, их лица затмевали все остальное, а дневной свет потускнел, а затем и вовсе погас.
   "Вот оно. Тупик, место, куда ты не можешь последовать за мной. Окончательно".
  
  Какой-то холод разлился по телу Борну Блатта, леденя, принося внезапную трезвость, которая оказалась ему неприятна. Он стоял на лестничной площадке перед гостиницей, пытаясь разобраться в царящем вокруг хаосе. Слева от него Гилакас поднял руки, держа в каждой по ножу; он не мог решить, нужно нападать или защищаться. Несколько растрепанных, покрытых пылью сторонников культа Вороны стояли перед ним, и все они кричали, добавляя свои неразборчивые слова к стонам и воплям боли, исходящим от раненых и умирающих на улице. Среди этой груды тел было немало таких, что уже не двигались и не издавали ни звука. А в стороне валялась отрубленная голова, покрытая пятнами пыли и крови, в глазах уже скопились мухи, зияющий рот напоминал темную пещеру.
  У подножия лестницы, почти прямо перед Борну, Штальт опустился на колени рядом с Грацией, положив ее голову себе на колени; глаза женщины были закрыты, как будто она спала. Правое предплечье было разрублено топором, застрявшим между костями. Кровь обильно текла из раны, образовав лужу черной грязи там, где тротуар сходился с деревянными ступенями.
  В Борну Блатте, казалось, боролись два вида ужаса. Ужас его собственный и ужас богини. Бушевала ярость. Хотелось зарыдать. Было невозможно определить, кому какое чувство принадлежит. Спустя мгновение, показавшееся вечностью, ему удалось сделать шаг вниз, и другой, пока он не смог склониться над Грацией.
  - Она жива?
  Штальт поднял взгляд, лицо стало опустошенным. Он попытался заговорить, но не смог, его внимание снова сосредоточилось на женщине. Он начал гладить Грацию по щеке.
  На главной улице показался гарнизонный отряд, и этого было достаточно, чтобы разогнать фанатиков. Лишь немногие из них потрудились помочь своим раненым товарищам. Оставшиеся в живых плакали и умоляли, но на них не обращали внимания.
  Рядом с Борну появился Гилакас. - Вот незадача, - проворчал он. - Она быстро истекла кровью, и ты сам видишь, почему.
  Штальт издал странный мурлыкающий звук и начал раскачиваться взад-вперед, одной рукой пытаясь убрать волосы с лица Грации... но тут подул ветер, горячий и зловонный. Телабы и плащи неподвижных тел, лежащих на улице, начали развеваться. Этот звук напомнил Борну о том, как вытряхивают мокрое белье перед тем, как развесить его сушиться. Резкий глухой звук, настойчивый и прерывистый, повторяющийся снова и снова, когда ветер тянул и развевал тряпки, как старуха, сражающаяся с простыней. Или это было больше похоже на флаги над армией? Но битва началась и уже закончилась, и не осталось ничего, на что стоило бы претендовать.
  - Начисто снесла голову человеку, - продолжил Гилакас. - Это ее длинный нож, там, на улице. Впечатляющий разрез, но она держала его острым, не так ли? Знаешь, нельзя сказать, что она мне не нравилась....
  Прибыли трое городских стражников. Один из них, мезла, сержант, судя по значку на шлеме, встал перед Борну. Инквизитор выпрямился и поднялся по ступенькам на пролет лестницы. Засунув большие пальцы за пояс, сержант уставился на инквизитора. Двое его спутников отправились осматривать тела на улице.
  - Теперь ты доволен? - спросил сержант.
  Борну нахмурился. - Ваш вопрос ставит меня в тупик.
  - Я полагаю, вы просто проезжали мимо, - продолжил сержант. - По пути в Г'Данисбан, где, если повезет, верховный кулак приготовит вам теплый прием.
  - Я не думаю...
  - Итак, остановитесь здесь, в Кулларе, на одну ночь. Только на одну, и не будете задерживаться завтра утром. Наш эскорт будет ждать вас здесь через час после рассвета, чтобы увидеть, как вы отправитесь в путь.
  Кто-то закричал на улице. Борну отвлекся как раз вовремя, чтобы увидеть, как одна из стражниц выпрямляется, приподнимая тело; ее короткий меч появился в поле зрения - над струйками крови, которые ветер мгновение держал в ладони, прежде чем унести прочь.
  - Я не призывал последователей Ва'Шаик, - сказал Борну Блатт сержанту. - Я вообще не знал о них, так как только что прибыл.
  - О, они с нетерпением ждали вашего прибытия, инквизитор. И, похоже, хотели устроить представление. Готов поспорить, что сейчас они прячутся в храме. - Он помолчал, а затем сказал: - Не уверен, почему они думают, что мы придерживаемся законов убежища. Мы не такие. Никогда так не делал. Эта идея, должно быть, местная. Как будто твой избранный бог рад видеть, как ты прячешь лицо за рукой, когда выходишь и творишь ужасные вещи.
  - Все мертвы, - сообщила одна из стражниц, подходя со своей спутницей, и вставая перед сержантом. - Мы думаем, что выжили только две или три вороны.
  - А сироты?
  - Трое погибших, один пропавший без вести.
  Сержант вздохнул. - Ну, тогда все. Больше не будем передавать сирот на попечение какого-либо храма.
  - Было бы лучше, если бы мы приняли их в свои ряды, - сказала стражница.
  Сержант повернулся к ней. - Кто "мы"?
  - Я имела в виду ряды легиона.
  - Легион уходит, Мальт.
  - Знаю, - ответила стражница по имени Мальт.
  Борну заговорил: - Извините, сержант. Вы сказали, что сектанты Ва'Шаик бежали в свой храм?
  - Я так и сказал. А что, ты хочешь присоединиться к ним? Как угодно, знаешь ли. Так будет чище.
  - Чище?
  - Мы собираемся отправиться туда и убить их всех. Если мы найдем тебя там, то окажем услугу империи. Или, во всяком случае, окажем услугу верховному кулаку. Как будто ты нужен Г'Данисбану.
  - Понятно, - сказал Борну. - Очень хорошо, выслушайте меня, сержант. Богиня Ва'Шаик со мной. Она настаивает, чтобы мы отправились в ее храм здесь, в Кулларе.
  Сержант отвернулся и сплюнул в пыль, затем, оскалив зубы, сказал: - Как я уже сказал, останавливать не станем.
  Тут заговорил Гилакас. - Сержант, вам следовало бы прислушаться к этому предупреждению.
  - Это предупреждение, неужели?
  Борну сказал: - Ва'Шаик разберется с этим сама.
  - Ага, не поздновато ли?
  Спустившись на несколько ступенек, Гилакас встал между Борну и сержантом. Обе стражницы по бокам схватились за короткие мечи. - Не обращайте внимания на храм, сержант, - сказал Гилакас. - По крайней мере, до завтрашнего отъезда. Этот вечер принадлежит богине. Я говорю это как агент Империи.
  - Агент, да?
  - Коготь, - пробормотала Мальт. - Но с ними никогда не знаешь наверняка, верно? Я предлагаю проткнуть его на всякий случай. Или нет.
  Хмыкнув, сержант склонил голову набок. - И что же агент империи делает в компании инквизитора Ва'Шаик?
  - Не подпускает к нему таких, как вы, сержант. До Г'Данисбана.
  - Богине нужен эскорт?
  Гилакас пожал плечами. - Чья это империя?
  - А вот это уже вопрос, верно. Послушайте, были и другие инквизиторы, то тут, то там устраивавшие всевозможные беспорядки, особенно в сельской местности. Убивавшие паломников и кое-что похуже. Итак, мы, гарнизоны, почти потеряли терпение, и с уходом легиона, как вы думаете, кто остается, чтобы вновь навести порядок? Вы, "агенты империи"? Сомневаюсь в этом.
  - Атакуем храм утром, сержант.
  - Я бы с удовольствием. Я бы действительно с удовольствием. Дело в том, что здесь только что умерла целая куча людей, и это меня раздражает, поскольку я живу здесь - по крайней мере, пока - и серьезно отношусь к своей работе. Ждать до утра - плохой прецедент. Богиня она или не богиня.
  
  Научившись развоплощению, Ва'Шаик постепенно осознала, что физические ограничения не являются препятствием для ее эмоций; что пределов ее ярости просто не существует. Возможно, в этом и заключалась тайная сила Вихря, каким он был когда-то, да и самого Откровения в целом.
  Упрямство стражи гарнизона хотя и раздражало ее, но в то же время вызывало восхищение. У нее не было желания навязывать им свою волю. На самом деле, она предпочла бы сохранить им жизнь.
  По этой причине, и только по этой, она решила продемонстрировать, что владеет ситуацией.
  Увы, сила воли редко обращает внимание на то, что правильно, а что нет... и, слишком долго отстраненная от смертных забот, богиня не думала ни о чем, кроме своих нужд и своей цели. Еще один вид беспечности.
  Вселившись в изломанное, остывающее тело женщины, некогда известной как Грация, богиня восстановила то, что требовало восстановления, а затем овладела костями и плотью, жизнью и дыханием и, оттолкнув мужчину, известного как Штальт, поднялась на ноги. Топор, вонзившийся в правую руку, с глухим стуком упал на землю. Она подняла руку и размяла пальцы, довольная тем, что всё, казалось, работало должным образом.
  Не обращая внимания на испуганные крики Штальта, она переключила свое внимание на сержанта стражи и затем заговорила: - Теперь я иду к своей пастве. Не препятствуйте мне. Я узнаю причину их ярости. Если оправдания меня не впечатлят, их жизни оборвутся.
  Взгляд сержанта не дрогнул. - А если она окажется праведной? - спросил он. - Эта их ярость?
  Она поняла, что у нее нет ответа. - Я их богиня, - сказала она. - Я отвечу на их молитвы.
  
  Борну и Гилакас находились на втором этаже, владелец показывал отведенные им комнаты, когда на улице внизу произошла стычка. Обычный, едва заметный момент на лестничной площадке над столовой, но этого оказалось достаточно, чтобы оборвать жизнь Грации. Когда жизнь ушла, исцеление стало невозможным.
  Могла ли богиня вмешаться? Обратиться к эфиру, чтобы вернуть душу женщины? Борну понятия не имел, и еще до того, как эта мысль пришла в его все еще затуманенный вином разум, Ва'Шаик начала действовать, руководствуясь совершенно иными мотивами.
  И, да, это действительно был прыжок в освободившийся сосуд - тело Грации. А что с одетым в металл големом, которого она занимала раньше? От него не осталось и следа. Нет, вместо этого она стояла перед ним, и на лице было выражение покоя, и это лицо не принадлежало Ва'Шаик... и покой, который выражали этих застывшие в смерти черты, теперь сулил ужас.
  Равнодушные, как бы покрытые пылью глаза долго смотрели на него; затем богиня заговорила. - Инквизитор, мир становится тусклым.
  - Уже почти стемнело.
  - А, вот и объяснение. Очень хорошо. А теперь пойдем со мной в храм.
  - Зачем? - спросил он.
  Прошло несколько мгновений, прежде чем богиня сказала: - Ты не хочешь этого делать? Почему? Не одобряешь?
  - Не одобряю? О, да, конечно, не одобряю.
  - Пожалуйста, объясни.
  - Я даже не знаю, с чего начать. Жрецы и прислужники храма, все твои последователи, они не сделали ничего плохого. По крайней мере, с их точки зрения. Ты понимаешь это, богиня?
  Ва'Шаик снова надолго замолчала. Стоявший неподалеку сержант - мезла, теряя терпение, без всякого выражения изучал неупокоенную Грацию, в то время как взвод за его спиной успел увеличиться вдвое и, похоже, рвался в бой.
  Заметив это, Борну сказал: - Богиня, возможно, нам действительно следует предоставить это дело городской страже.
  - Это было бы несвоевременно, - ответила Ва'Шаик. - Малазанское правосудие может разжечь пламя. Последствия будут неподвластны никому, даже богине. Нет, все должны видеть, как мы поступаем со своими сторонниками.
  Борну взглянул на сержанта. - В этом есть смысл, не так ли?
  Пожав плечами, сержант сказал: - Начнется здесь или начнется где-то в другом месте, не все ли равно? Что бы ни послужило причиной, детали ни хрена не значат, инквизитор. Это грядет, и мы все это знаем.
  Ва'Шаик заговорила снова. - Мои последователи стремятся начать Апокалипсис с насилия и хаоса. Они считают это своим священным призванием, своим долгом.
  Кивнув, Борну сказал: - Именно так, богиня, и на это я всегда указывал.
  - Это не препятствие, инквизитор. Ты считаешь меня тупой?
  - Тупой? Нет, моя богиня. Я бы сказал, безразличной к нюансам.
  - Неужели?
  Вздохнув, Борну скрестил руки на груди. - Мой второй пункт неодобрения, богиня. Ты только что вселилась в тело подруги, женщины, которая путешествует с нами уже несколько недель. Спутницы во всех смыслах этого слова. Твое пренебрежение не только к святости ее тела, но и ко мне, Штальту и Гилакасу - к жизни, которую мы разделили с ней, - может казаться незначительным в твоих глазах... но для нас, учитывая множество пережитых вместе приключений, она была достойна уважения. Ты не оставляешь нам возможности почтить ее память.
  Словно насмехаясь, Ва'Шаик чуть склонила голову - голову Грации - и ответила: - Я забрела далеко от своих смертных воспоминаний. Воспоминаний о прожитой жизни. Это было действительно неосторожно.
  - Так же неосторожно, как оживление, которое ты придаешь безжизненному лицу нашей подруги.
  - И все же, если я покину ее сейчас, как я доберусь до храма? На меня должны смотреть как на богиню. Это должны понять все, кто будет свидетелем.
  - Что с големом, которым ты владела раньше?
  - Голем? Ах. Это было беспокойным вселением, инквизитор.
  - Беспокойным?
  - В големе бродили отголоски прошлого существования, которое, я полагаю, нельзя назвать жизнью. Жить с этим было... мучительно.
  Стоявший сбоку Гилакас фыркнул. - Тот, кто преследует, в свою очередь стал жертвой охоты. Послушай, Борну Блатт, предоставь ей пользоваться этим телом. На данный момент. На эту ночь. Мы можем скорбеть завтра.
  При этих словах Штальт внезапно выступил вперед, его лицо исказилось от ненависти. - Ублюдок мезла, что ты знаешь о скорби? Что ты знаешь о...
  Гилакас подошел вплотную к Штальту, и внезапный конец тираде положило лезвие кинжала, прижатое к горлу. Усмехнувшись, Гилакас сказал: - По крайней мере, тебя не стану оплакивать, несмотря ни на что.
  - Убери нож, - вмешался сержант. - Агент ты империи или нет, но это мой город. Ты хочешь совершить убийство прямо у меня на глазах? Отлично. Я тебя повешу.
  Гилакас повернулся и свирепо посмотрел на мужчину. - Именем императора я могу делать все, что мне, черт возьми, заблагорассудится!
  Крякнув, сержант сказал: - Я тоже могу. - Как только он произнес эти слова, его кулак взлетел вверх и с силой ударил Гилакаса в лицо. Когда голова Когтя откинулась назад, а глаза расширились от шока, появилась другая рука, которая схватила его за запястье над рукой, державшей кинжал; на этот раз это была рука стражницы Мальт, каким-то образом оказавшейся прямо за спиной Гилакаса. Вывернув запястье, она заставила нож выпасть из бесчувственных пальцев. Затем, развернув оглушенного мужчину, она ударила его коленом в пах.
  Гилакас рухнул, корчась от боли.
  Нахмурившись, Борну Блатт отступил назад, прищурившись, посмотрел на сержанта, затем на Мальт и, наконец, на остальных членов отряда. - Вы не городская стража, - сказал он.
  - Она самая, - ответил сержант. - То есть, мы тоже из легиона, во всяком случае, этот взвод. Временно размещены для усиления местного гарнизона.
  Мальт хихикнула. - Временно размещены на три года!
  - Размещение заканчивается, - заметил сержант тоном, по которому можно было предположить: в последнее время он не раз обсуждал эту тему с Мальт. - Но пока этого не произойдет, город принадлежит страже, и точка. - Шагнув вперед, он посмотрел на Гилакаса сверху вниз. - И вообще, что Коготь на самом деле делает в компании инквизитора?
  - Полагаю, присматривает за мной, - ответил Борну.
  - И тебя это устраивает? Нет, не отвечай. Мне все равно. Мальт, возьми Когтя и надень на него отатараловые кандалы, а затем отвези в тюрьму. Сегодня он может поспать на наши деньги, на почти чистой соломе. Инквизитор, ваша богиня устраивает небольшое представление, но я понимаю - она хочет, чтобы ее видели. Так что скажи мне, что вы отправляетесь с ней в этот проклятый храм, и я пока воздержусь.
  И тут заговорила Ва'Шаик. - Уже слишком поздно.
  - Богиня? - спросил Борну, нахмурившись. - О чем ты?
  - Искупление несет кое-кто иной, - ответила она.
  
  Возможно, голос в голове принадлежал его богу. Возможно, это было не что иное, как его совесть, смешанная с безумием жизни, полной деградации и страданий. Он видел себя мудрым оратором, сидящим в сторонке, и слышал свой сочувственный шепот, полный сострадания, в то время как все остальное в голове делало то, что нужно было делать.
  Арават признался себе, что на самом деле не разбирается в подобных делах. Сама его роль в качестве Первого свидетеля была сомнительной, хотя казалось, что одного его уверенного вида было достаточно, чтобы убедить других в правдивости титула. Но настоящего посвящения не произошло. Таинство не было проведено должным порядком. Даже священная татуировка, скрывающая его лицо, была заработана традиционным способом, а именно побегом и последующим поимкой. А что касается окончательного обретения свободы - что ж, его законно освободили по воле покойного хозяина.
  Таким образом, никакого восстания, освобождения в потоках пролитой крови. Скорее, это был просто скромный уход из поместья, все еще погруженного в мрачный траур. И пусть многие рабы плакали по ушедшему владельцу, какой смысл можно было из этого извлечь? Ребенок по-прежнему любит своего жестокого родителя. Соответственно, чему тут удивляться?
  Хотелось бы ему обрести праведный гнев, чтобы его можно было использовать в борьбе с любыми угнетателями, как реальными, так и воображаемыми. В священном безумии была своя привлекательность. Или он просто слишком честен? Вдается в оправдания, которые вообще ничего не оправдывают, а просто заглушают глас разума?
  Ва'Шаик когда-то была ребенком. Ей давали имя, отбирали имя, давали новое. Будучи Фелисин Младшей, она познала жестокое обращение и одиночество. Затем ее похитили. Затем ею завладела богиня, которая была распутным созданием, не заботящимся о физическом благополучии. В этом смысле наследие жестокого обращения никогда не заканчивалось, и безразличие к любому смертному сосуду, которым распоряжалась богиня, не дарило надежды на возмещение причиненного ущерба.
  Арават не был полностью доволен и поступками своего бога. На самом деле Тоблакай не производил впечатления бога, склонного к извинениям, если только простое признание не счесть извинением. По крайней мере, вину он признал. В некотором роде. Если старые легенды правдивы, то Тоблакай действительно наказал обидчика Фелисин Младшей. Просто время было выбрано неудачно.
  С другой стороны, какая сирота не знает страданий? Разлука с матерью и отцом не была чем-то таким, чем можно пренебречь, и от этого тяжелого наследия нельзя было так ловко отмахнуться.
  Борну Блатт говорил о происхождении Аравата от Феннов. Но эти унаследованные черты лица и тела были всем, что он знал о своем происхождении. И поэтому, как и в случае с самой Фелисин Младшей, он тоже был сиротой. Это странным образом ограничивало прошлое, хотя он пока не мог понять, каким образом. Было ли это частью вечного внутреннего смятения? Этот бессвязный голос, который мог быть гласом бога, но мог и не быть? Этот шепот о возможности безумия?
  
  Храм Апокалипсиса был одним из старейших сооружений в Кулларе. Построенный в начале истории культа Вихря, он неплохо пережил малазанское завоевание и первое восстание, а затем крах восстания и конец самого Вихря. Некоторым зданиям удается пережить свою историю, покрываясь ею, как слоями краски, как новыми фресками поверх старых, превращая сам свой возраст в броню.
  Пыльную улицу, ведущую ко входу в храм, усеивали кровавые дорожки. Отступление раненых, прорисованное жертвенными брызгами. А почему бы и нет, сказал он себе, если кровь тоже является чем-то вроде краски?
  Его приближение было замечено - возможно, через одну из бойниц, расположенных по бокам от входа, - и три фигуры преградили ему путь. Излюбленным оружием здесь, по-видимому, были топоры с короткими рукоятями, и все три явленных ему топора использовались совсем недавно.
  - Так или иначе, ты был следующим, - сказала женщина в середине. - Куллар принадлежит Ва'Шаик.
  Другой продолжил: - Мы видели, как ты строил свой храм. Мы не думали, что ты закончишь его в одиночку. Затем мы ждали явления последователей, но они так и не пришли. Итак, мы сделаем тебе предложение.
  - Что ты можешь мне предложить? - спросил Арават.
  - Деньги, чтобы купить твой храм. Чтобы использовать его как дополнительный. Конечно, заново освященный. Ты хорошо его построил, нельзя отрицать.
  Третий служка расхохотался. - Но мы обойдемся без цепей и собачьих голов.
  - Я никогда не знал достатка, - признался Арават. - Соответственно, я должен бы к нему стремиться. Но я не таков. В любом случае, хозяин оставил мне денежное содержание после своей смерти. Он хотел, чтобы я купил ферму, землю для работы, выращивал виноград.
  - Ты неубедителен, - сказала женщина. - Разбитое лицо говорит о твоем преступном прошлом.
  - Прежде появления последнего хозяина я действительно много раз пытался сбежать. От других хозяев. Но, в конце концов, был освобожден по закону.
  - Не имеет значения, - пожала плечами женщина. - Ты можешь лгать сколько угодно. Выбор прост. У тебя могут появиться деньги. Или мы можем убить тебя и просто забрать твой храм. У Хуруга щедрое сердце. Говорит, что уважает закон и надлежащие методы ведения дел. Видишь ли, его никогда не обманывали. И не предавали. Это делает его дураком, и все мы знаем, что рано или поздно его ждет.
  - Кроме того, - добавил третий служитель, - у тебя даже нет доспехов. И я не вижу никакого оружия. Значит, ты здесь не для того, чтобы драться, не так ли? Это было умно с твоей стороны, раз уж у нас кипит кровь. Бери монеты и уходи. Мы собираемся прикончить последних из ворон. Покажи ему мешочек с монетами, Хуруг. Это почти справедливая цена.
  Арават вздохнул. - При обычных обстоятельствах я бы с радостью принял ваше предложение, поскольку, похоже, здесь, в Кулларе, ни мои последователи, ни мой храм не найдут покоя.
  - Совершенно верно.
  - Увы, я здесь не совсем по своей воле. Боюсь, что-то пробудилось и приближается по моему следу. Если вы что-нибудь знаете о Тоблакае - вполне может догадаться, что.
  За шумом ветра с дальнего конца улицы донесся какой-то странный звук, неистовый, хаотичный, многоголосый, медленно нарастающий по мере приближения, и там висело облако пыли; оно поднималось все выше и выше и с каждым порывом ветра, закручивалось в дикие вихри, кружась и перекатываясь над землей. Если все это сопровождалось другими звуками, такими как крики или даже вопли - вой ветра и шум от... от того, что приближалось... поглощали всё.
  Трое вашайкистов, наконец, встревожились. Двойные двери позади них открылись, и появилось еще с полдюжины послушников, телабы развевались на ветру, в руках они держали топоры и дубинки.
  - Что происходит? - спросила женщина. - Кого ты вызвал?
  Арават пожал плечами. Ему пришлось повысить голос, когда он отвечал. - Не я. То есть, я не думаю, что это мое. Мой бог здесь? Я верю, что так может быть. Я верю, что у него есть свой ответ на вихрь из прошлого. В любом случае, насилие и жестокость во имя любого божества оскорбляют Тоблакая. - Он сделал паузу. - Я предполагаю.
  И тут в поле зрения появился источник грохочущего, бурлящего, дрожащего шума. Всю улицу, окутанные клубящейся пылью и извивающиеся, как разъяренные змеи, заполняли цепи - те, что прежде опоясывали храм Тоблакая. Жуткое явление рвалось вперед, как будто шипастые цепи обвились вокруг громадного невидимого чудовища, причем каждая цепь находилась в непрерывном движении, звенья скрежетали, кальтропы щелкали и отрывались, и все это издавало звук, ставший воплощением ужаса.
  Как сотня волков, пирующих на поле недавнего боя, если бы у этих волков были железные клыки. Но даже это сравнение плохо работало, на вкус Аравата.
  Ветер ревел все сильнее, песок и пыль клубились облаками. И, что важнее всего, за этим проявлением стояла воля.
  Отойдя в сторону, Арават наблюдал, как вращающиеся цепи путаются в клубок, катясь к храму.
  Его служители поступили мудро, сорвавшись с места и обратившись в бегство.
  Двое из них оказались слишком близко, цепи зацепили их, схватили и с визгом потащили в центр сверкающей массы. В одно мгновение взвесь пыли и песка окрасилась алым, взвились клубы белых облаков, тут же ставших розоватыми, и пошел липкий дождь.
  Добравшись до ступеней, явление, которое Арават решил назвать Погоней Тоблакая, начало разрушать храм.
  Теперь оно двигалось осторожно, чтобы избежать разбрасывания каменных осколков.
  Арават пришел к выводу, что это весьма своеобразное искупление.
  
  Ва'Шаик, все еще облаченная в хладную плоть Грации, стояла перед тем немногим, что осталось от ее храма в Кулларе. Встав рядом с ней, Борну Блатт поднял руку и потер затылок. После выпитого вина у него начала болеть голова. В горле пересохло от поднимавшихся облаков меловой пыли.
  Он увидел первого свидетеля Аравата, сидящего на каменном помосте напротив выщербленного пола, выложенного потрескавшимися и выбитыми плитками - они, вместе с четырьмя угловыми камнями, отмечали место, где когда-то стоял храм. Вокруг, заполняя половину улицы, громоздилась груда тяжелых цепей - прошло несколько мгновений, прежде чем Борну понял, что в последний раз видел их в храме Тоблакая.
  Как они здесь оказались? Он повернулся к своей богине. - Что произошло? Ты понимаешь это, Ва'Шаик?
  Услышав за спиной возню, Борну обернулся и увидел Штальта, который стоял в нескольких шагах от них, как собака, не уверенная в том, что ему рады. Его взгляд, конечно, был прикован к Грации, но Борну не мог понять выражения круглого безволосого лица мужчины.
  - Мы должны винить Икария, - сказала Ва'Шаик срывающимся голосом, словно у нее пересохло в горле. - Это поток его новых садков, глубокая и широкая река магии, в которой вы найдете множество бурлящих очагов безумия.
  - Но куда подевались твои последователи?
  - Те, кто смог спастись, так и сделали, - ответила она. - Малазане выследят их, по крайней мере, тех, кто не покинул поселение. Тех, кто укрылся в храме, больше нет. - Она отвернулась от сцены и посмотрела на Аравата. - Мне более не интересно общение с Тоблакаем.
  Борну покосился на огромную фигуру. - Он всегда был неохотным участником.
  - Смертный или его бог?
  - Вероятно, и то, и другое. Тебе не интересно, что он планирует дальше?
  - Нет.
  - Что ж, я согласен. - Он перешел улицу. Дойдя до нагромождения цепей, он увидел, что зубья, вделанные в каждое звено, были ярко отполированы, но и затупились, как будто успев сильно износиться. Некоторые из них были изогнуты, как когти с зазубренными концами. Кусочки грязного мяса прилипли к звеньям цепи.
  - Шипы исцелятся, - сказал Арават со своего места. - Я бы не советовал тебе подходить ближе, мой друг. Неподвижное - это не то же самое, что безжизненное.
  - Они были как-то оживлены? Жаль, что я этого не видел.
  - Радуйся, что ты этого не видел. Те, что видели, похоже, сошли с ума. Возможно, я - единственное исключение из этого правила. Все остальные сбежали. Погоня Тоблакая, когда она полностью высвобождается, превращается в железный вихрь, Борну Блатт. Даже каменные стены не устоят перед ней. - Он помолчал, а затем добавил: - Но я не думаю, что здесь ее цель. Ее ждет что-то еще.
  - Звучит зловеще, Арават. Ты направляешь ее или тебя ведут?
  - Я верю, что меня ведут.
  - Значит, этим цепям суждено... снова прийти в движение.
  - Да. Мое недовольство усиливается.
  - Почему?
  - Я потратил недели, рисуя эти фрески. Не говоря уже о строительстве храма. Нет, все дело в фресках, Борну Блатт. Все эти усилия. Все минералы, которые я использовал для создания красок, все связующие и масла. Композиции, эскизы. Когда я закончил, мне показалось, что это дело всей моей жизни.
  Борну обдумал отдающие отчаянием слова мужчины. - Я сомневаюсь, что в твоем храме сразу же появится кто-то еще, первый свидетель. Когда я прибуду в Г'Данисбан, я найду твоих последователей и сообщу им о твоем храме здесь. Они отправят миссию. Я уверен в этом.
  - До или после того, как восстание охватит все Семь Городов?
  - Я сделаю все, что в моих силах, - пообещал Борну.
  Миг спустя Арават вздохнул и встал. - Если я запру его, то оставлю когтезубы гарнизону...
  - Когтезубы?
  - Замки там сложные. Как и ключи. Настолько, что я с трудом решаюсь называть их ключами.
  - Когтезубы.
  - Именно так. В любом случае, я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить безопасность храма. Спасибо тебе, инквизитор, за предложение. А теперь я пойду и соберу свои вещи, на случай, если путешествие будет долгим. А вы, господа? Когда отправляетесь в Г'Данисбан?
  - Я полагаю, завтра утром. Это был трудный день.
  - В твоем обществе, Борну Блатт, умирать рискованно.
  Борну обернулся и увидел, что Ва'Шаик наблюдает за ними обоими. Но, конечно, он увидел Грацию. Скорее, маску той, кем она когда-то была и кем перестала быть. - Как ты думаешь, ее душа задержалась внутри?
  Арават нахмурился. - В культе Тоблакая есть понимание того, как связывать души, Борну Блатт. - Его внимание переключилось на сверкающую груду цепей. - Некоторые уже привязаны к этой штуке.
  Нахмурившись, Борну покачал головой. - Это противоречит духу вашего культа, или я неправильно понял ваше отвращение к рабству?
  - Все ты правильно понял, - проворчал Арават. - Я не понимаю цели Погони. Я думаю, мы должны рассматривать ее как оружие, которое стремится овладеть душами своих жертв. Есть прецедент, не так ли?
  - Возможно, если некоторые поэты писали о реальных вещах.
  - Что ж, они часто так и делают.
  Борну кивнул.
  На другой стороне улицы Грация повернулась и пошла прочь, вероятно, возвращаясь в гостиницу. Штальт последовал за ней.
  Теперь Арават спросил: - Ты ждешь малазан?
  - Здесь? Ах, нет, я думаю, в этом нет необходимости. Судьба храма, в конце концов, очевидна. И, без сомнения, выжившие свидетели самого разрушения смогут рассказать подробности. Тем не менее, Арават, я не думаю, что они обрадуются твоим беспокойным цепям. Тому, что ты называешь Погоней.
  - Я понимаю твою точку зрения. Что ж, тогда я ухожу. - Он сделал паузу, переключив свое внимание на цепи. Наставил палец и сказал: - Место!
  Борну Блатт моргнул. И отправился вслед за своей богиней. По крайней мере, сейчас он не был склонен заступаться за Гилакаса. Он заберет его утром. Ночь в камере может сотворить чудо смирения.
  А почему бы и нет? Возможно, Икарий еще не перестал дарить чудеса.
  
  
  Глава двенадцатая
  
  
  - Я отрицаю добродетель страдания, - сказал мужчина, стоявший на коленях. - Я видел мешки на плечах, бремя покоя и тишины, которое мы переносим с места на место. Но теперь ты говоришь мне о ценности, которую можно найти в различии между этими качающимися грузами и кровавым поцелуем моих коленей на каменистой земле. Так расскажи мне сокрытую правду, чтобы смочить мое пересохшее горло и приучить меня к этой, самой ужасной добродетели.
  
  "Девятая просьба. Ожидая ответа у ног Тоблакая в Даруджистане за несколько дней до Пробуждения Погони"
  
   "В глубоких каморах затонувшего города раздавались неумолчные голоса. Человеческому уху они казались, возможно, детскими в своем непрерывном бормотании, смешках, журчании и размеренном капании - журчащие водовороты и вращающиеся спирали, глотки, отрыжки и булькающие вздохи - но в их сущности не было ничего детского. Духи воды были стары, безмерно стары. В их жилах текла кровь первого восхода жизни, они были божествами течений, вздымающими и опускающими влагу в зависимости от капризов луны. Они говорили, нескончаемо, о начале, а когда они больше не могли говорить, когда мир принес солнце и тепло, водоемы иссякли, а грязь превратилась в камень, они умерли. Только для того, чтобы возродиться под плачущими небесами.
  Эти духи, все еще божественные существа, тысячелетиями спали в песках Рараку, но теперь воды вернулись, возрождение принесло с собой всплеск потенциала и роста, и, поднимаясь, воды смягчили яростный блеск солнца над этим обширным песчаным пространством; а в других местах воды текли под скалами и холмы из слоистых каменных отложений. Никто не слышал какофонии голосов далеко под ногами обитателей поверхности, пока божества не просочились в руины под Г'Данисбаном и в другие подводные места, расположенные далеко от берегов моря Рараку, чтобы создать невидимый пояс из рек, ручьев, арыков и проток, всего единого, взаимосвязанного, переплетенного венами и артериями беспокойной жизни.
  Под холмом Бастран обитало великое сердце. Его биение было слишком медленным для восприятия смертных, но его жар был ощутим, и там, где вода касалась его каменных стен, поднимался пар. Вода бурлила вокруг него в размокшем рву, а над ним, там, где рухнувшие здания образовали купол - потолок из измельченных слоев кирпича, щебня, известкового раствора и песка, дождь лил как из ведра.
  Ровные линии и углы сердца теперь, после почти десятилетнего дождя, смягчились. Но ничто не ослабило заключенную в нем жизненную силу. Божества воды также не проявляли нетерпения в своих атаках на его фундамент, ибо в толстых черных отложениях, окружающих массивное сооружение, таилось множество пленников.
  Не все проявления Азата принадлежат суше. Действительно, большинство представителей первого поколения Домов Азата были детьми темных, неосвещенных морских глубин, рожденными в то время, когда вода была единственным царством жизни.
  Кто мог бы сказать, что за существа ходили - если они вообще ходили - по морскому дну в те древние времена, и каждый их шаг поднимал слой отложений, грохоча и сотрясая коренные породы? Но в существовании огромных, ужасных сил не может быть сомнений.
  Азат восстаёт, чтобы удовлетворить эту потребность. Чтобы принять в себя и под свои земли всех тех, кто хотел бы разрушить мир. Но даже это стремление к смягчению, к сохранению равновесия является лишь частью более насущной необходимости.
  Чтобы жить, нужно сердце, мускулистый насос, регулирующий ритм целеустремленности, который и есть сама жизнь.
  И, следовательно, быть хранителем такого сердца - высочайшее призвание, какое только можно вообразить.
  К сожалению, такие хранители, почти все без исключения, были существами нежелающими".
  Сидящая за столом фигура остановилась, перо зависло над пергаментом. Затем, отложив перо, она длинной, тонкой рукой сжала листок и скомкала его. - О, какой в этом смысл?
  Голос был женским, странно сухим для влажной, наполненной паром комнаты, где она сидела, и даже когда она произносила слова, спертый воздух поглощал каждое из них, не оставляя ни малейшего шанса на эхо или резонанс. И рядом не было собеседника, который мог бы услышать ее жалобу или дать ответ. Она была одна.
  - И что из этого? Восхищаться чудесами и величием языка - значит оскорблять тех, для кого язык - это всего лишь кучка объедков в похожем на пещеру хранилище, находящемся в таком плачевном состоянии, что приводит в отчаяние; но те, в свою очередь, проявят безграничное презрение, осуждая любого, для кого язык - это волшебство. И все же волшебство должно быть прославлено, не так ли? Ах, но только не тогда, когда оно показывает, насколько читатель слаб в этом состоянии, о нет, только не тогда. Никогда не тогда. Действительно, фиолетово.
  Далекие капли и ручейки были ей единственным ответом. Божество хихикало тысячами глоток, тысячами языков, но ни разу не произнесло ни слова правды - ни ясным тоном, ни откровенным шепотом.
  Опекунство, увы, было скучным занятием.
  Итак, это заявление было произнесено если не вслух, то во внутреннем святилище дикого, непринужденного повествования (а скорее, непрерывной болтовни разума). Ей пришло в голову записать на пергаменте один такой поток болтовни, извергнуть его и таким образом оставить после себя пустой след, лишенный всякого смысла, такой же пустой и бессодержательный, как опустошенный череп.
  Но даже это не помогло в достижении основной цели. Было очевидным фактом, что если взять в руки череп, человеческий череп - конечно, почему бы и нет? - и кричать в носовой проход, из похожего на пещеру пространства за спиной раздастся ответ, что-то вроде стона, обернутого эхом - не более чем искаженное повторение первоначального крика. То же самое относилось к тому, что можно назвать отверстием для уха или даже глазницей.
  Соответственно, черепам самим по себе было нечего сказать. Во всяком случае, ничего оригинального.
  Она подняла скомканный пергамент со стола перед собой и бросила его на пол, к множеству других - среди груды черепов - затем поднялась на ноги. Снаружи была какая-то активность, по правде говоря, раздражающая. Еще больше озадачивало то, что недавно затопленный двор Азата наполнился водой. С тех пор, как это случилось в последний раз, прошли годы. Начинаются перемены?
  Так думали водяные божки. С каким волнением они говорили о грядущем наводнении!
  - Здесь жарко? Кажется, что здесь жарко.
  Она остановилась, чтобы поправить платье, хотя "платье", возможно, было чересчур смелым описанием. Лохмотья, в которых она спала, в которых просыпалась, в которых ходила весь день и никогда не утруждала себя переодеванием. Но в слове "платье" была какая-то лаконичность, элегантная лаконичность, на самом деле. Оно легко надевалось и так же легко соскальзывало. Оно охватывало и заволакивало, облекало и опутывало ее, и оно развевалось - по крайней мере, немного - пока она шла через комнату к двери. Как прерывистый вздох, ставший видимым.
  По коридору, почти беззвучно ступая босыми ногами по теплым камням, а затем вниз по лестнице, одна, вторая, третья и так далее, пока не была достигнута одиннадцатая ступенька, за которой оказался сам пол, расстилавшийся перед ней в виде слабо светящегося пространства из плиток размером с брусчатку.
  В сердце, которым был Дом Азатов, таилось почти бесконечное множество возможностей. Несомненно, плитки представляли это каким-то таинственным образом, недоступным ее пониманию. В конце концов, долгожительство не требовало интереса к магии или, что еще хуже, метафизике. Нет, она мало интересовалась магией - по крайней мере, этим видом магии. Другая магия, о которой говорилось в ее отвергнутом трактате, была совсем иным делом. На самом деле, была ее навязчивой идеей.
  Вселенная состояла из множества слоев. Только некоторые из них были доступны органам чувств в любой момент времени. Это была реальность наяву, такая, какая окружала ее здесь, в этой комнате, и простиралась за ее пределы (как можно было предположить) до двора, руин и кривых, не знавших архитектора улиц и переулков, домов с низкими крышами. Было что-то и дальше - солнечный свет и все существа, снующие по поверхности мира. Значит, вот реальность. Можно сказать, что другая реальность существовала во сне, или, скорее, в состоянии сновидения. Она была не менее реальной, чем реальность наяву. Хотя его правила были принципиально иными.
  Были ли другие реальности? Конечно, были. Предоставьте урезанному разуму, в чьем бы черепе он ни находился, обманывать себя в обратном. Это как не замечать наводнение, когда вода все поднимается и поднимается, и поднимается еще выше, причиняя всевозможные страдания из-за того, что эта вода невидима. - Невидимые силы, - пробормотала она, не отрывая глаз от плиток с их плавающими, постоянно меняющимися изображениями, - всегда действуют. - Она помолчала, а затем ее тон стал жестче. - Разве не так?
  Из одной плитки выросла фигура мужчины, крепкого, широкоплечего, покрытого шрамами, потоки воды струились по его мускулистой плечам и торсу. Хотя он стоял в окружении воздуха, вода, появлявшаяся словно из ниоткуда, стекала по его коже, по рукам, росла лужа под ногами. Подняв на нее взгляд, он вздохнул и сказал: - Все понемногу выходит из-под контроля.
  Она фыркнула. - Ты так думаешь? Бхокаралы сошли с ума. Они доставляют мне черепа. Черепа, черепа и еще раз черепа. Комнаты заполняются. На каждом шагу приходится пинать черепа. Что все это значит, Маэл?
  - Черепа? - Старший Бог нахмурился. - Я понятия не имею. Обратись за ответами к Темному Трону.
  - Трон? Сам Владыка Струйки Дыма? Он проходил здесь однажды, давным-давно. Он и его убийца. Уже наполовину бесплотные, как призраки. И, как все призраки, жалкая компания.
  - Сомневаюсь, что тогда он назвался богом, - заметил Маэл.
  Она пожала плечами. - Плитки рассказывают свои истории. Я внимательно слушаю. Иногда. В других случаях, конечно, я забываю о внешнем мире на долгие годы. Даже десятилетия. Но, - добавила она, - не в последнее время. Так что выкладывай все начистоту. Что происходит?
  - Мной манипулировали. Ненавижу, когда мной манипулируют.
  - Трон?
  - Не напрямую. Нет, смертный у него на службе. Смертные! Лишь горстка людей составляет достойную компанию. Но большинство? Азат меня забери, я испытываю искушение десятки раз на дню.
  - Что делать?
  Он взмахнул рукой, из ладони полилась вода и капли разбрызгались повсюду, но не добавил к этому жесту никаких слов, поскольку его значение было ясно.
  - Наводнение! - восторженно воскликнула она, хлопая в ладоши.
  - Давай назовем это всемирной помывкой, не так ли? Давно назревшим очищением.
  - Что ж, ты топишь погребенный город. Это только начало.
  - Манипулируют. И становится все хуже.
  - Расскажи мне. Я ловлю каждое твое слово.
  Он пристально посмотрел на нее. - Как тебя звали среди Форкрулов?
  Она нахмурилась, колеблясь, а затем вздохнула. - Скудость. - Помолчала и добавила: - У меня было мало друзей.
  - И почему же?
  - Юридические вопросы наводили на меня скуку.
  У него вырвался сдавленный смешок. - Бедная ты женщина!
  - Но теперь я Хранительница.
  Он покачал головой. - Ты и кто знает сколько других, каждый из которых когда-то жил в Доме Азата. Казалось бы, должны быть какие-то различия. Но нет, вы все выбираете название для своей работы и оставляете все как есть. Я бы предпочел называть тебя Скудостью.
  - Почему? Ты регулярно общаешься с хранителями?
  - Нет. Будь выбор, я бы этого вовсе избегал.
  - И все же ты здесь.
  - Я был по соседству.
  - Заманипулированный.
  - Именно так.
  - Эта манипуляция распространяется и на твой визит ко мне?
  Маэл моргнул, нахмурился и тихо выругался.
  Скудость отвела взгляд от Старшего Бога, который кипел от злости и что-то бормотал, и продолжила изучать мерцающий пол зала. Через некоторое время она сказала: - Оказывается, это не ты притянул меня сюда. Не ты был источником жара и давления. На самом деле, плитка, из которой ты вырос, меня совершенно не заинтересовала. Возможно, тебя и в самом деле заманили сюда, чтобы ты увидел еще одно прибытие.
  - Что ж, это просто здорово. Кто?
  - Я не знаю. Более важным вопросом было бы "почему здесь и почему сейчас?"
  - Вопросами, не вопросом.
  - О, заткнись, Маэл. Педантичность - моя сильная сторона, а не твоя. Ты даже не представляешь, как часто я жалела, что меня так не зовут. "Друзья, познакомьтесь с Педантичностью, она ловит каждое ваше слово".
  Его ворчание могло сойти за смех.
  Они стояли и ждали. Кто бы ни шел, ему приходилось тяжело. Воздух в комнате, и без того раскаленный, стал еще жарче. Вскоре вода, стекавшая с лысины и покрытого шрамами тела Маэла, превратилась в пар, а все, что стекало по его коже, превратилось в маслянистый пот. Он зашевелился. - В этом деле нет ничего простого, не так ли?
  - Очевидно, что это не бог, и уж точно не Старший Бог, - сказала Скудость, кивая. - Он - или они - путешествуют по незнакомой вселенной, которая сопротивляется перемещению.
  - Смертный?
  - Возможно. Смертные.
  - Становится все хуже.
  - Да, это так.
  Они все еще ждали. Через некоторое время Скудость сказала: - У меня в кабинете гора смятых страниц. Их сотни. Они составляют книгу.
  - О радость, ты можешь поспорить о литературных стилях с Готосом!
  - Нет, спасибо. Тем не менее, ты можешь ее прочитать.
  - В нынешнем виде? Мне выбрать страницы наугад?
  - Поскольку содержание в любом случае является бессвязным, я не вижу причин для отказа.
  - Хм, а твоя предполагаемая аудитория? Я спрашиваю только потому, что я близко знаком с королевской библиотекой, ее покровитель всегда стремится пополнить коллекцию, и мне случалось спасать книги.
  - О, и моя книга нуждается в спасении?
  - Похоже на то. Конечно, ты можешь не захотеть, чтобы кто-нибудь когда-либо это читал. Можешь отказаться от самого понятия аудитории. Можешь замаскировать свой страх одобрения, если не осуждения, за витиеватыми терминами ученых лекарей, готовых ублажать твои желания.
  - Достаточно, спасибо. Я отзываю свое предложение.
  - Не то чтобы я отрицал ценность лечения духа.
  - Помолчи.
  - Была одна библиотека, которую я спас от сожжения.
  - Честное слово, Маэл, пожалуйста, прекрати. Аудитория моей книги состоит из нескольких тысяч черепов, извлеченных из захоронений на холме над нами. Когда поток воздуха достигает нужного уровня, они хором издают недовольные стоны.
  - Известно, что живые иногда поступают так же.
  - Кстати, кто этот твой библиотечный покровитель?
  - Король. Я даю ему советы. Он дает советы мне.
  - Зачем беспокоиться?
  - Ну, он совершенно чокнутый. Но в забавной форме. Он сделал жизнь своих подданных настолько справедливой, что их ненависть к нему не знает границ.
  - Значит, он обречен. Ты просто околачиваешься поблизости, чтобы стать свидетелем бесславной, кровавой кончины порядочного человека.
  - Нет, не он обречен. Они. В конце концов, правосудие на самом деле направлено не на умных людей, а на глупых.
  Скудость пристально посмотрела на Старшего Бога. - Ты смеешь говорить Форкрул Ассейле о правосудии?
  - Почему бы и нет? Не похоже, что такие, как ты, когда-либо его понимали.
  - Замечание принято, и, как я уже отмечала ранее, это в любом случае не входит в сферу моих интересов. Вопрос в том, нужна ли тебе моя книга для этой библиотеки или нет?
  - В своем нынешнем виде - в виде стопки смятых страниц, не так ли? - я бы сказал, только как произведение искусства. Возможно, на возвышении у главного входа. Сохранившееся, но в то же время непрочитанное.
  - О, это гениально. Согласится ли твой покровитель на что-то подобное?
  - Он будет настаивать, как и его жена. В конце концов, письменное слово - не единственный вид искусства, не так ли?
  - Что ж, тогда она твоя.
  - Спасибо. В конце концов, визит был не напрасным.
  Примерно в десяти шагах позади Маэла одна из плиток громко треснула, а затем разлетелась осколками. Старший Бог повернулся, чтобы понаблюдать.
  Скудость прищурилась. В поле зрения появился огромный обоюдоострый топор, за которым через несколько мгновений последовала рука, сжимающая его рукоять, а затем и остальная фигура, карабкающаяся вверх из зияющей дыры, где когда-то была плитка. Тоблакай, или, возможно, Тартено, или Теломен, или Тел Акай - она никогда не могла отличить их друг от друга. Казалось, он был покрыт пеплом и песком, как будто катался по погребальному костру; и действительно, когда он медленно выпрямился, с него посыпались мелкие осколки белых обгоревших костей.
  Увидев Маэла, великан оскалил зубы. - Азатенай. Ненавижу Азатенаев. Скажи мне, где К'рул? Скиллен Дро?
  Пожав плечами, Маэл сказал: - Знаешь, нет смысла охотиться на них. Их практически невозможно убить. На самом деле, чем меньше им уделяется внимания, тем слабее они становятся. Или, скорее, они становятся менее актуальными. У вас было бы больше шансов отомстить, игнорируя их до самой смерти. Конечно, это относится не только к богам, Старшим Богам или Азатенаям - но к моему совету редко прислушиваются. Поступай как хочешь. Я не знаю, где они.
  Теперь внимание Тоблакая переключилось на Скудость. - Форкрул? Все еще не уничтоженный и не преданный забвению? Похоже, у меня есть работа в этом новом мире.
  - Ха-ха, - ответила Скудость. - Ты в Доме Азата, а я его хранительница. Твое бахвальство бессмысленно. Твои угрозы бессмысленны. И, будучи Тоблакаем, ты бесполезен. Очевидно, что ты явился из королевства мертвых, хотя как это удалось, остается загадкой - нет, не рассказывай мне, мне это не интересно. Но теперь ты здесь, и я рада сопроводить тебя, э-э, по территории. То есть в целости и сохранности. А теперь прими мое приглашение или возвращайся туда, откуда пришел.
  Его лицо исказилось. - Они отправили меня в Дом Азата.
  - Кто это сделал?
  - Люди. Человеки.
  - Но ты сбежал.
  - Мне помогли. - Тут Тоблакай вышел из ямы и встал в стороне, прищурив глаза и оглядываясь по сторонам. - Только не в этот Дом Азата.
  - Они блуждают так же, как блуждают мысли, - объяснила Скудость. - Сила намерения и желания огромна. Азаты появляются в ответ на просьбы смертных о помощи. Они молят вселенную...
  Маэл склонил голову набок. - О чем?
  - О справедливости, конечно.
  - Ты веришь в нее?
  Она пожала плечами. - Одна теория. За свою долгую жизнь я сменила одержимость справедливостью на более простое - хотя и более туманное - понятие, которым является честность.
  - Если бы только твои сородичи поступили так же.
  - Я поздно пришла к таким выводам, Маэл. Кроме того, если бы я так рассуждала давным-давно, когда жила среди своих, они бы раздавили меня камнем.
  Маэл хмыкнул. - Не знал, что вы так поступаете друг с другом. Я думал, что только все остальные стремятся раздавить таких, как вы, камнями.
  - Мы создали прецедент. Это один из наших бесчисленных подарков миру.
  Теперь в поле зрения появилась еще одна фигура. Более хрупкая, человеческого роста, женщина. Как только она откатилась в сторону, в облаке белой пыли - легла на спину, кашляя и хватая ртом воздух. - Этот ублюдок в маске, - сказала она через некоторое время.
  Тоблакай ответил: - Мне понравилось, как мы избивали друг друга до потери сознания. В мире живых они известны как сегуле. Их никто не любит.
  Она повернула к нему голову. - Это даже не твой мир. Откуда ты мог все это знать, Серый Берег?
  - Мы разговаривали во время боя. Это было очень цивилизованно. В любом случае, наша битва позволила тебе ускользнуть, Сетала, не так ли? И как только он решил, что не сможет удержать меня в царстве мертвых, он отступил. Знаешь, мы поклонились друг другу. А потом избавились от ран, как от пыли. Это было чудо.
  Маэл обратился к женщине, когда она медленно села: - Я полагаю, ты, по крайней мере, была мертва.
  Она взглянула на него. - А тебе-то какое дело?
  - Говорят, Искар Джарек редко отдает то, что получает в свои владения. В отличие от Худа. Границы в наши дни тщательно патрулируются.
  - Призраки - солдаты, - пробормотала она, - какое ужасное сочетание. - Встав, она отряхнулась. - Где мы находимся и кто этот ужасного вида демон?
  - Я уже скучаю по бесконечной тишине восхитительного, хотя и сводящего с ума одиночества прошлого века, - сказала Скудость. - Я хранительница Дома Азатов, в котором вы оказались. Кстати, вас не приглашали.
  - Прекрасно, и где же находится этот дом?
  - Под городом, известным как Г'Данисбан.
  - Да! - прошипела Сетала. - Это то место, куда я хотела вернуться, где я умерла в первый раз и где эта тощая мангуста, притворившаяся женщиной, вероятно, все еще бродит по крышам. О, совсем скоро ее хрупкая шейка окажется в моих руках!
  Улыбнувшись Маэлу, Скудость кивнула и сказала: - Намерение - это все, как я уже говорила тебе, Маэл.
  Тоблакай, которого, по-видимому, звали Серый Берег, указал на Маэла. - Сетала, это Маэл, Старший Бог Морей. Он был уродлив, когда я впервые увидел его, и уродливым он остается. Мне никогда особо не везло в общении с Азатенаями. Сомневаюсь, что в этот раз будет лучше.
  Сетала сказала: - Ты вспоминаешь всё больше о своем прошлом, не так ли?
  - К моему сожалению, да.
  - Твое имя?
  - Его имя, - вмешался Маэл, - Канин Трелл. Он стал жертвой неудачной встречи с К'рулом, Скилленом Дро и Ардатой. И вратами Старвальд Демелайна. Лучше оставь прошлое в прошлом, Канин. Это было давно.
  - По-моему, совсем недавно!
  - Правда? Как насчет полумиллиона лет, идиот.
  У Тоблакая отвисла челюсть.
  - Правда? - повторила Скудость.
  - Плюс-минус, - ответил Маэл. - Хотя, по правде говоря, время перепуталось еще тогда, при Разделении Королевств.
  - Это звучит как-то странно, - заметила Скудость, - Разделение Королевств.
  - Истории чаще исчезают, чем сохраняются, - ответил Старший Бог.
  Теперь заговорила Сетала. - Хранительница, я хочу выбраться отсюда. Мы ведь не ваши пленники или что-то в этом роде, не так ли? Это могло бы вызвать проблемы. У Серого Берега есть пунктик насчет тюремного заключения. Есть ли способ выбраться на поверхность? Ты сказала, что мы находимся ниже... О, мы в Нижнем квартале? Так и есть, да? Хорошо, я могу достаточно легко выйти.
  - У тебя не будет особого выбора, - сказал Маэл. - Я затопляю все это крысиное гнездо, пока мы разговариваем.
  Сетала повернулась к нему. - Из-за тебя вода поднимается? В чем твоя проблема? Прекрати!
  Повернувшись к Скудости, Маэл поморщился: - Глупые смертные, верно? - и сказал Сетале: - Ты не так поняла. Я не имею в виду просто затопить твой Нижний квартал. Я имею в виду затопить весь мир. Или, скорее, большую его часть. Оставить несколько островов тут и там. Библиотеки на холме и тому подобное, один-два дворца. Но в остальном давно пора провести чистку. - Он помолчал в тишине, последовавшей за его заявлением, а затем добавил: - Мне не нравится, когда мной манипулируют, и я намерен показать все последствия такого обращения.
  Сетала вытащила нож. - Серый Берег - или Канин, как тебя там. Можно ли убить Старшего Бога?
  - Нет. Если бы это было возможно, поверь мне, я бы прошелся по всему миру взад и вперед и убил бы их всех до единого.
  - Я часто задавалась вопросом, - нерешительно произнесла Скудость, - руководят ли Старшие Боги силами природы или просто прячутся за их спинами, приписывая себе заслуги в том, чего они никогда не совершали.
  - Честно говоря, и то и другое понемногу, - ответил Маэл. - Все зависит от того, что у нас есть. А что у нас есть, так это грунтовые воды. Много-много грунтовых вод. Мое участие заключается в том, чтобы как можно дольше не допускать наступления застоя. Дать им подняться.
  - Джагуты будут сопротивляться, - прорычал Канин Трелл. - Они заморозят полмира, чтобы остановить тебя.
  - Возможно. Они так раздражают. Но правда в том, Канин, что Джагуты отказались от Омтозе Феллак. Повсюду в этом мире лед тает, исчезает, стекает вниз, присоединяясь к моему королевству, тем самым делая меня еще более могущественным. Как только они обнаружат свою ошибку, будет, по большей части, слишком поздно. Кроме того, в наши дни их слишком мало, чтобы вызывать какое-либо серьезное беспокойство.
  - Затопленный мир или нет, - сказала Скудость, - для меня это не имеет значения. Кроме того, я устала от вашей компании - да, от всех вас. Воин-Тоблакай и ручной человек, следуйте за мной. Я выведу вас. Маэл, тебя здесь не будет, когда я вернусь.
  - А твоя книга?
  - Возьми ее, как я сказал. Для библиотеки на холме.
  
  Солнце скрылось за горизонтом, и густой лазурный оттенок приближающейся ночи наполнился облаками насекомых, летучих мышей и ризан. Верховный кулак Аренпад стоял на крыше башни, оглядывая раскинувшееся перед ним скопление крыш. То тут, то там виднелись факелы, колеблющиеся отблески звездного света скользили по переулкам и улицам. Теперь, когда ветер стих, одежда и разноцветные тряпки, оставленные днем сушиться, свисали саванами с бесчисленных веревок. В воздухе стоял запах дыма.
  Он повернулся к капитану Висяку, который стоял в нескольких шагах позади. - Подземного дома лучше избегать.
  - Саперы согласны, - ответил Висяк. - Как только тамошнего идиота - короля поглотила грязь, все претензии на это место более или менее прекратились, сэр. К тому же там кишели бхокаралы. Бросали кости.
  Брови Аренпада поползли вверх. - Бросали кости?
  - Шанс отметил, что не все кости были человеческими, как и не все могилы. Он придерживается маловероятного убеждения, что сварливые обезьяны когда-то хоронили своих собратьев.
  - Действительно, маловероятно. - Аренпад на мгновение задумался, а затем сказал: - Итак, ситуация накаляется. Ваши взводы готовы к ответным действиям?
  -Да, верховный кулак. Было бы лучше, если бы капитан Воробышек вернулась со своими силами, особенно со всеми новобранцами. И капрал Хестен тоже.
  Аренпад кивнул. - Я это понимаю. К сожалению, это вряд ли. У них и так дел по горло.
  - Вы получили донесение, сэр?
  - Восстание до некоторой степени скоординировано, - сказал Аренпад. -В любом случае, я приказываю Верушу и его взводу выйти за городские стены. Передайте это, пожалуйста.
  - Почему именно туда, если можно спросить?
  - В качестве сопровождения.
  Висяк молчал.
  Аренпад сказал с полуулыбкой: - Я знаю. Скорее всего, сопровождение не потребуется. Даже в этом случае присутствие отряда означает, что у нас есть свидетели того, что последует, и если нам понадобится отреагировать или действовать, что ж, у нас будет такая возможность.
  - Сэр, вы полагаетесь на решение капитана Веруша в этом, э-э, ответе?
  - Думаю, да. Вы мне нужны ближе под рукой.
  - Понятно.
  Нахмурившись, Аренпад изучал капитана в сгущающихся сумерках. - Уверены, что хотя бы один солдат под его командованием в какой-то мере разбирается в деле? Ваша оценка?
  - Они слушаются своего капитана.
  - О боги.
  - Все неудачники оказались в одном отряде, сэр. Намеренно. Предполагалось, я думаю, что они спровоцируют какую-нибудь катастрофу и вскоре будут уничтожены. Увы, этого не произошло.
  - Нет, этого не произошло.
  - Итак, учитывая все это, - подытожил Висяк, - ваша идея вывести их за городские стены начинает казаться мне гениальной.
  - Я так и думал. Но, похоже, вы ее не одобряете.
  Висяк фыркнул. - Мне просто нужно было подумать об этом, сэр. Если они будут эскортом, что ж, это в любом случае приведет их обратно в город.
  - Зато удастся избежать каких-либо преждевременных беспорядков.
  - Совершенно верно, и я случайно узнал, что саперы Веруша загружены.
  - До какой степени?
  - До чрезмерной степени, сэр.
   - Боги подлые, вы, морпехи, становитесь все более неуправляемыми, если не сказать пугающими.
  Висяк ничего не ответил.
  Через несколько мгновений Аренпад сказал: - Очень хорошо, свободны. Попросите адъютанта внизу направить адъюнкту приглашение присоединиться ко мне здесь, хорошо?
  - Конечно, сэр.
  
  Титул адъюнкта казался Хадалину каким-то тонким, непрочным. Он носил его, как саван. Подчинившись ожидаемому вызову на треклятую крышу, он покинул свои покои, поправляя пояс с мечом на бедрах и следуя в нескольких шагах позади вестового.
  Отатараловый меч теперь был его постоянным спутником, и не стало ли иронией судьбы, что он боялся Аренпада больше, чем агентов Ва'Шаик? И все же он был здесь, собираясь снова вступить в схватку с этим человеком. На этот раз, однако, он был более чем готов.
  Империя и в лучшие времена была зверем. От нее отходили тысячи конечностей, каждая имела свое назначение, несла оружие или сжимала врага в сокрушительной хватке, и зачастую даже воля разума, находящегося в центре этого огромного существа, напрягалась, пытаясь контролировать каждую своенравную конечность. Будучи "правой рукой императора", адъюнкт был всего лишь одной из конечностей, и все же Хадалин удивлялся тому, как хорошо император владеет ситуацией. Возможно, это было не более чем иллюзией.
  Возможно ли, что сам император чувствовал то же самое? Что у этого зверя на самом деле не было головы, и каждая конечность действовала сама по себе? Это была тревожная мысль.
  И все же здесь, сейчас, он будет действовать. Он верил, что у него нет выбора. В Аренпаде было - по-другому это не назовешь - слишком много всего. Инкарас Соллит знал это, но боролся с необходимостью принять решение по этому человеку. Империя не то чтобы приветствовала посредственность; скорее, она боялась компетентности, боялась тех, кого сочла слишком способными.
  Как странно: человеческий разум, в рамках обширного многообразия культур, обществ и цивилизаций, так привязан к привычному и консервативному, что готов отшатнуться при любом вызове обычному порядку, вызове реальном или воображаемом... По правде говоря, в большинстве случаев это различие не имеет значения. Один-единственный разум, слишком проницательный, слишком привыкший без дрожи созерцать откровения истины, слишком способный бросить вызов, может разбудить огромного зверя.
  Чтобы тот протянул лапы, выпуская смертоносные когти.
  Был ли Аренпад тем человеком, который способен подавить восстание? Учитывая сношения верховного кулака с богиней, самой Ва'Шаик, Хадалин уже не был так уверен. Конечно, дело было не только в этом. Нежелание верховного кулака отправить морских пехотинцев на соединение с легионом, который собирался на дальнем восточном побережье, было настолько близко к неповиновению приказам, насколько это было возможно.
  Верховный кулак оправдывал это необходимостью точного расчета времени, и это время - момент нового религиозного восстания - было близко, по словам Аренпада. Восстание было неизбежно.
  Может быть.
  А может, и нет. Агенты "Когтя" в городе сообщали лишь о небольшой войне между культами на улицах, в переулках и на крышах. Фанатики убивают фанатиков. Было ли в этом что-то новое? Слишком многие верили, что у них есть право заставлять других верить так же, как они, а в противном случае - право убивать во имя своей веры.
  Было ли безумие присуще этой вере? Стоило ли обращаться с таким призывом к своим последователям? Пусть так. Апокалипсис считал самоуничтожение своим главным достижением. Но также настаивал на том, что вместе с собой уничтожит всех остальных.
  Конечно, люди будут сопротивляться, и почему это стало неожиданностью? Большинство людей просто хотели продолжать жить своей жизнью, жить ради света семьи, ради любви и трудов, ради пропитания и крова. И к подлым богам всё остальное.
  Хадалин не видел признаков настоящего восстания. Скорее, это была волна бессмысленного насилия, и в ответ на бессмысленное насилие Малазанская империя сделает то, что необходимо. Как было и раньше. Подавление было ответственностью верховного кулака Аренпада. Не больше и не меньше.
   "Тогда предоставьте это мне. А после сегодняшнего вечера "Коготь" будет в моем распоряжении. Мы вырежем сердце, остановим ток крови. Избавимся от Рика, Шамалле, а затем и от этого нового инквизитора, который направляется в город".
  Помощник отступил в сторону у лестницы, ведущей на крышу, и Хадалин поднялся один.
  Выбравшись через люк, он вскарабкался на крышу. Солнце наконец зашло, и мир погрузился во тьму. Звезды над головой, казалось, кружились за волнами жара, но холод пустыни проникал со всех сторон, несмотря на неподвижность воздуха. Выпрямившись и повернувшись лицом к Аренпаду, стоявшему на своем обычном месте, откуда открывался вид на город, Хадалин приблизился на расстояние пяти шагов, затем остановился.
  - Верховный кулак.
  Аренпад полуобернулся. - Адъюнкт. Полагаю, это начнется сегодня вечером.
  - Понятно. Значит, ваши агенты на месте?
  - Мои агенты?
  - Вроде тех, что следили за мной.
  - Ах. Что ж, я потерял немало людей из-за этого неизвестного мастера-убийцы.
  Хадалин нахмурился. - Я не уверен, что этот ваш убийца вообще существует, верховный кулак. Да, вы теряли людей, но и другая сторона тоже. В конце концов, это долгая, затяжная война.
  - В этом тайном убийце есть элемент колдовства, адъюнкт.
  - Тогда мне нечего бояться.
  Аренпад теперь стоял перед ним лицом к лицу. - Это не обычное колдовство. Оно более... элементарное. Скажите мне, насколько вы знакомы с Коротышами?
  - Просто еще одна вариация на тему Колоды Драконов, - ответил Хадалин. - В игре появились новые садки? Безусловно. Но двадцать лет назад мы видели то же самое - явление Тени, а затем Дома Цепей. Садки постоянно эволюционируют, не так ли?
  - В те времена существовала определенная структура, - сказал Аренпад, казалось, размышляя, а не вступая в спор. - Но эти Коротыши, они совсем не такие. Никакой заметной структуры, как будто единый разум был каким-то образом разделен на несопоставимые части, и всякая естественная связь между ними утрачена.
  - Это то, что вы хотели обсудить, верховный кулак? Если так, то я не самый лучший кандидат на роль слушателя, а тем более участника. Я выбрал отатарал, чтобы избежать сложностей магии. Колдовству не хватает предсказуемости, оно не поддается контролю.
  - Думаю, сейчас больше, чем когда-либо прежде, - ответил Аренпад. - Но нет, я попросил вас прийти, чтобы сообщить, что сегодня вечером вы сможете, так сказать, выпустить когти.
  - Цель? Храм Ва'Шаик, я полагаю?
  - Нет. Поднимитесь на крыши. Обеспечьте прикрытие.
  - Для кого?
  - Для моих морпехов.
  Хадалин отвел взгляд, чтобы скрыть, а затем и подавить усмешку, которая угрожала исказить его лицо. Он доверился темноте, чтобы скрыть реакцию на слова Аренпада. - Учитывая их легендарную доблесть, удивлен, что вы считаете это необходимым.
  - Я не возражаю против избытка сил.
  - У меня на уме другие цели для моих Когтей, - сказал Хадалин.
  - А именно?
  - Ну, все начнется здесь.
  Расстояния, на котором Хадалин держался от кулака - пять шагов - было достаточно, чтобы лишить его доступа к магии. Но за пределами омертвляющей сферы отатарала магию вообще ничто не сдерживало.
  "Коготь" ударил со всех сторон.
  Первое нападение произошло из воздуха, чуть выше ограждения крыши со стороны города. Висевшие там Аликсос и Формальт выскочили из засветившихся во тьме садков, их ножи мелькнули, полетели стрелами, преодолевая расстояние до верховного кулака.
  Аренпад оправдал свою репутацию, мгновенно отскочив в сторону - но один нож, без сомнения, попал в цель - и еще в прыжке парировал удар, метнув свой нож, который попал Аликсос в плечо. Еще миг, и два летающих Когтя исчезли в своих садках.
  Почти одновременно с этой атакой и уклонением Аренпада Ибиниш, Лальт и Брус появились в мерцающих вспышках на крыше, устремляясь к кулаку, первые двое слева от него, третий справа. Брошенное оружие сверкало в свете звезд.
  Хадалин увидел, как Лальт споткнулась, схватившись за горло, из-под подбородка торчали рукоятка и перекрестие ножа. Изо рта брызнула кровь, и она упала.
  По крайней мере, еще два ножа вонзились в Аренпада, и прежде чем успевший обнажить отатараловый меч Хадалин смог подскочить, верховный кулак развернулся на одной ноге и упал за край крыши. Вспышка магии снизу... когда Хадалин добрался до края, чтобы посмотреть вниз, он не увидел тела на булыжниках.
  Брус склонился над телом Лальт. - Она мертва, - произнес он. - Но я видел четыре ножа, засевших в этом ублюдке.
  - Однако, несмотря на это, он воспользовался садком, чтобы сбежать от нас, - сказал Хадалин.
  - Как только он вышел из-под вашего влияния, адъюнкт, да. И все же он отправился куда-то умирать, вот и все. Наши клинки были запятнаны кровью.
  Аликсос и Формальт появились снова, теперь уже над крышей. Опустились на поверхность, приземлившись на корточки, держа оружие наготове и осматривая местность. Аликсос вытащила нож из плеча и тяжело дышала, лицо исказилось от боли.
  Подойдя к ней, Хадалин спросил: - Насколько все плохо, Аликсос?
  - Могло быть и хуже, - ответила она. - Мне нужны мази и штопка.
  - Аренпад предсказал, что восстание начнется этой ночью, - сказал Хадалин. - Хотя он меня не убедил, лучше останься со мной, Аликсос. Будет исцеление, но ты потеряла слишком много крови, чтобы танцевать на крышах ночью. Остальные, идите и выслеживайте, но не начинайте раньше, чем я возьму командование. Как я уже сказал, не уверен, что этой ночью что-то произойдет, но лучше быть начеку и настороже. - Он убрал меч в ножны. - Сейчас мы спустимся вниз и утвердим мою власть. К утру морпехи будут на пути к побережью, и да пребудут с ними боги, с моего благословения.
  Брус сказал: - Нам бы не помешал отряд, чтобы прорваться в храм. Дюжина или около того стрелков избавили бы нас от лишних хлопот.
  - Я не совсем им доверяю, - ответил Хадалин, - особенно сейчас. Нет, мы будем штурмовать храм незадолго до рассвета. Так что пока оставайтесь в живых. Пока Аликсос вне дела, мне понадобятся все остальные, кто будет готов убивать. А теперь давайте отправляться в путь.
  Зверь может быть неуправляемым, но империя не становится от этого неэффективной. По крайней мере, когда наконец заблестели лезвия.
  
  Тело, которое когда-то было Грацией, а теперь стало домом для богини, начало раздуваться. Хотя солнце уже село, они оставались на дороге в Г'данисбан, и казалось, что мертвая женщина, так жестоко оживленная Ва'Шаик, была полна решимости продолжать путь к слабому сиянию за линией холмов на западе.
  Устав от бесконечных проклятий Гилакаса - по любому поводу - Борну Блатт подвел свою усталую лошадь поближе к тому месту, где сидело тело Грации. Настолько близко, насколько животное могло это позволить, в любом случае.
  - Захват Грации, о богиня, работает плохо.
  Голова слегка повернулась, и в поле зрения Борну оказалось бледное, безжизненное лицо. - Я небрежна в своем уходе, инквизитор. Надолго ли хватит этого тела?
  - Ты не знаешь?
  - Оно становится... дряблым.
  - Твое прибытие, несомненно, вызовет ужас, - сказал Борну. - Они вполне могут попытаться заблокировать врата.
  - Если я снова исчезну, - сказала Ва'Шаик, - о моем присутствии вообще не узнают.
  - Ты не можешь исцелить ее?
  - Я не уверена.
  - Проблема в газах, Богиня. И в неспособности потеть. В плоти началось разложение. Кровь гниет.
  - Я обдумаю этот вопрос, инквизитор.
  Успокоившись, Борну ослабил поводья, и лошадь попятилась прочь от ходячего трупа - по собственной воле. Сопровождаемый лишь стуком копыт по отполированным булыжникам дороги, Борну позволил своим мыслям витать далеко.
  Впереди, под слабым куполом из отраженного света фонарей, ждал Г'данисбан, предполагаемый конец этого путешествия. Вспоминая его начало, он удивлялся, почему тропа стала такой извилистой. Одно дело - стоять перед Королевой Снов в ее идиллическом мирке, обмениваясь любезностями... но изобилие других побочных происшествий, каждое из которых было ужаснее предыдущего, заставляло его колебаться.
  Как неверующий, как отрицатель всякого поклонения, он явно был неподходящим кандидатом для этой задачи. В нем не было ни капли силы богини, за исключением ее периодического наблюдения изнутри. А что касается Апокалипсиса, как пророчества или обещания - он не мог не отнестись к нему пренебрежительно, возможно, даже презрительно. Какую ценность представляют такие разрушения, если даже от победивших останется лишь пепел, по которому можно лишь бродить, когда все будет сказано и сделано?
  Это путешествие выбило его из колеи, опустошило. Его вера в человечество как таковое никогда не была крепкой. Но теперь он видел позади себя - и, возможно, прямо впереди - тела на земле, неподвижные, безжизненные. Эти смерти стали ответом на какие-то вопросы? Конечно нет, понимал он.
  Внезапно Грация упала на землю и осталась лежать неподвижно.
  Услышав сзади испуганный крик Штальта, Борну натянул поводья и спешился. Он подошел к телу и присел на корточки. Но чувства уже говорили ему, что богиня исчезла. Что это было - труп подвел ее или Ва'Шаик нашла другой путь?
  Гилакас присоединился к нему. - Вот и хорошо, - пробормотал он. - Нас бы никогда не впустили в город, если бы нас вел гниющий труп.
  Выпрямившись, Борну ничего не сказал.
  - И что теперь? - напирал Гилакас. - Мы просто вернемся к нашей первоначальной цели? Что ждет нас в Г'Данисбане?
  - Понятия не имею.
  Мгновение спустя появился Штальт, протиснулся мимо Борну и, присев на корточки, взял тело Грации за плечи. - Кто-нибудь, пожалуйста, берите за ноги, - сказал он глухим голосом.
  Тихо выругавшись, Гилакас схватил тело за холодные, покрытые пылью лодыжки.
  Вместе - Штальт сильно прихрамывал - они отнесли тело Грации к обочине, спустили в канаву и подняли на другую сторону; на некотором расстоянии простиралась изрезанная камнями и кустарником равнина, где они опустили ее. Оглянувшись на Борну, Штальт сказал: - Я бы хотел похоронить ее прямо сейчас, инквизитор.
  Кивнув, Борну присоединился к мужчинам. - Отдохни, Штальт, - сказал он. - Мы с Гилакасом соберем камни для пирамиды.
  К тому времени, как Борну положил последний камень, на черном небе уже ярко сияли звезды. Вытирая пот со лба, он обернулся на звук шагов по дороге позади них, где все еще ждали лошади и мулы.
  Там стояли восемь фигур, выстроившись неровным кругом, к ним спинами. Борну увидел арбалеты в руках более чем у половины из них. Блеск шлемов, мягкое позвякивание кольчуг. Один оглянулся.
  - Добрый вечер, - сказал мужчина. - Официально все почти улажено.
  - Морская пехота, - пробормотал Гилакас себе под нос. Затем он перебрался через канаву и выбрался на дорогу, остановившись в паре шагов от солдата, который произнес эти слова. - Вы искали нас, да? Вы капитан Веруш, не так ли?
  - Да, да, мы вас искали.
  - Что ж, теперь вы нас нашли. Что дальше? Предполагаю, что верховный кулак сейчас занят.
  - Ты Коготь? - Капитан взглянул на другого солдата. - Видишь, Мутная Капля? Я же говорил тебе. Они хуже паразитов.
  - Уверяю вас, - протянул Гилакас, - презрение взаимно. Тем не менее, вы прибыли как раз вовремя, поскольку, как я полагаю, все городские ворота заперты на ночь.
  - Мы должны сопроводить вас в ваш храм.
  Борну, который теперь стоял рядом с Гилакасом, спросил: - Зачем нужен эскорт, капитан Веруш?
  - В городе сегодня неспокойно. Вы инквизитор? Не так давно в городе побывал один из таких. Полный придурок.
  - Тогда по сравнению с ним мне легко блистать, - ответил Борну.
  На это капитан что-то проворчал, затем повернулся к своему взводу. - Сержант Быкпрыг, возьмите Торбо с собой на пост. Капрал Щетинка, вы с Быстропятом на правом фланге. Мутная Капля и Держихер на левом. Пискля прикрывает тыл. - Повернувшись к Борну, он сказал: - Вы все в середину, если вы не возражаете.
  - Как скажете. Но у меня вопрос.
  - О, какой?
  - Имена солдат...
  - Что насчет них?
  - Не те, с которыми они родились, я полагаю.
  - Иногда трудно понять, инквизитор. Пискля? Ты родился со своим именем?
  - Мож быть.
  Капитан Веруш снова обратил все внимание на Борну. - Что ж, - сказал он, - вот и ответ на вопрос. Давайте отправляться в путь, здесь темно и страшно.
  
  Короткая вспышка - и портал распахнулся, затем закрылся, оставив некую фигуру стоять на плоской равнине в окружении приземистых мавзолеев. Отряхивая пыль с одежды, мужчина огляделся, затем посмотрел вверх. Пусто и почти бесцветно, больше похоже на камень, чем на небо. Он перевел взгляд на землю и увидел там кровавый след, ведущий к ближайшей могиле. След начинался всего в полудюжине шагов от зияющего входа в гробницу. На глинистой земле не было видно следов, только царапины, оставленные человеком, вероятно, почти смертельно раненым.
  Капрал Хестен Зену вздохнул. - Ушел ненадолго, и вот тебе? - Неподвижный, прохладный воздух поглотил его жалобы. Через мгновение он подошел к склепу и заглянул в темную пасть.
  Где смог разглядеть пару сапог, обращенных к нему подошвами.
  Хестен вошел внутрь, наткнулся на одинокое тело, лежащее прямо на пороге, и присел на корточки. Разбудив несколько садков, он осмотрел неподвижную фигуру Аренпада, верховного кулака. Из тела мужчины торчали ножи. Три, нет, четыре. Возможно, под нижней стороной были еще. Оружие Когтей, то есть клинки, смазанные ядом. Вероятно, тральб или паральт. Ни один из них не впился глубоко, удары ослабила тонкая кольчуга под плащом. Вероятно, сами по себе раны не были смертельными. Были бы, Аренпад не добрался бы так далеко.
  - И вот вы лежите здесь, сэр. Смертельно отравленный. - Он осекся. - Но не мертвый.
  Такая приостановка времени была характерной чертой карманных садков Аренпада. Когда-то это оставалось исключительно прерогативой Домов Азата, но с тех пор, как Икарий разбрызгал свою кровь, монополии больше не было. У такого нового проявления магии много практических преимуществ, размышлял он. Например, запастись едой в дорогу, чтобы она не испортилась. Или если нужно секретно поговорить с... людьми. У этого был большой потенциал, помимо того, чтобы сохранить себе жизнь - или что-то среднее между жизнью и смертью - и сохранить тела павших товарищей, поскольку Хестен сомневался, что другие могильники пусты.
  Да, действительно, вся эта возня со временем могла дать больше возможностей.
  - А теперь, сэр, давайте посмотрим, что мы можем сделать со всем этим ядом, не так ли?
  
  Сопровождаемый восемью убийцами в капюшонах, Бек подошел к восточным воротам. Только один стражник стоял возле закрытых ворот, прислонившись к ближайшему из двух боковых столбов, сложенных из глиняного кирпича, глиняная трубка в зубах. Услышав шаги, мужчина повернул голову, чтобы рассмотреть группу.
  - Выпустить вас отсюда - не проблема, - сказал он, когда они подошли. - А вот вернуться до рассвета... Комендантский час верховного кулака и все такое.
  Бек показал маленький кожаный мешочек. - Найди таверну, друг. Сегодня вечером эти ворота наши. - Он бросил мешочек стражнику.
  Но тот просто смотрел, как он падает к его ногам в облачке пыли, а затем снова поднял взгляд. - Чаевые за мои услуги? Очень любезно с вашей стороны.
  - Просто отвернись.
  - Все говорят, что стража у кого-то в кармане, на самом деле, у кого угодно, если речь идет о достаточном количестве монет. Дело в том, - сказал охранник ворот, - что это просто неправда.
  - Это единственный вариант, который у тебя есть, - сказал Бек, - если хочешь встретить рассвет.
  Охранник потянулся к тяжелой веревке, свисающей со столба ворот. - А если я подниму тревогу?
  - Грязно будет. Но в любом случае, ты все равно не доживешь до рассвета.
  - Ну, это проблема, а может, и нет. Видишь ли, поскольку у меня первая половина ночного дежурства, я все равно сплю до рассвета.
  Бек оскалил зубы. - Слушай, ты, говнюк. Проваливай или умрешь.
  - Видишь, неужели это было так трудно? - Охранник отпустил веревку, наклонился и подобрал маленький мешочек с монетами. Он открыл его и заглянул внутрь, затем поднял глаза. - Дешевый ублюдок. Я только сказать, что подкуп в наши дни пошел под откос. - Затем, пожав плечами, он удалился.
  Препп встал рядом с Беком. - Нам следовало просто убить его и сохранить монету.
  Бек бросил на него сердитый взгляд. - Ты еще дешевле меня, Препп? Это не имеет значения. Если человек умен, он остановится в той таверне, в которую собирается зайти. В противном случае он, скорее всего, все равно умрет. А теперь, четверо из вас, выйдите наружу и наблюдайте за дорогой. Остальные встанут по бокам от ворот и помните: никто не покидает город.
  - Как только все это начнется, Бек, на нас набросятся люди, пытающиеся выбраться.
  - Препп, наши люди на улицах. И, по крайней мере, три команды назначили встречу у этих ворот, так что мы будем регулярно получать подкрепления. Кроме того, большинство из них будут прятаться в своих домах, сидеть под столами или в шкафах.
  - На улице сыро, - заметил другой послушник.
  Бек хмыкнул. - Значит, Бен Рик правильно рассчитал время.
  
  - Верховный кулак Аренпад отстранен от командования, - объявил адъюнкт Хадалин. Он стоял, прислонившись к столу и скрестив руки на груди. По бокам от адъюнкта стояли двое мужчин, которых Точка никогда раньше не видела, и, как она догадалась, это были Когти. Определенно, опасная пара - их пустые, неподвижные лица не на шутку ее пугали.
  Вздохнув, Точка повернулась к Успеху. - А ты что думаешь?
  Успех почесал щетинистую бороду. Ранее в тот день он пытался полностью сбрить ее - вероятно, утром, во время того минимального омовения, которое совершал, и, по мнению Точки, слово"минимальное" звучало проявлением великодушия. В любом случае, он проделал ужасную работу, оставив повсюду клочья щетины, и пробелы уже начали зарастать.
  - Не знаю, - ответил Успех. - Мы здесь, чтобы представить наш доклад, только человека, которому мы должны были доложиться, здесь больше нет. Это загадка.
  Адъюнкт отозвался: - Нет, нет. Докладывайте мне. Но сначала расскажите, что вы делали по приказу верховного кулака? Не припомню, чтобы я видел вас двоих раньше.
  - Мы скользкие люди, - сказала Точка. - Это связано с работой. В любом случае, речь идет о Подземном ква...
  - Ну, только отчасти, - поправил Успех. - На самом деле это Подземдом, Точка.
  - И что же, - спросил Хадалин, - такое Подземдом?
  - О, - сказала Точка. - Это Дом Азата, в котором мы живем. Вероятно, сейчас он недоступен из-за наводнения.
  - Значит, думаешь, что громила Боко утонул? - спросил ее Успех.
  - Что? Гигантский бхокарал на верхушке воротного столба? Ну, он визжал так, словно был обречен, так что да, наверное, уже утонул.
  - Я не знаю, - сказал Успех. - Бхокаралы умеют плавать, ты же знаешь.
  - Но могут ли они задерживать дыхание?
  Выпрямившись, Хадалин шагнул вперед и навис прямо перед Точкой. - В Г'Данисбане есть Дом Азата? Я искренне в этом сомневаюсь. Империя нанесла на карту каждый Дом Азата на своей территории.
  - Но это ведь не в Г'Данисбане, не так ли, сэр? - сказал Успех, нахмурив густые брови. - Это под Г'данисбаном.
  - И верховный кулак Аренпад знал об этом?
  - Конечно, - ответила Точка. - Вот почему он послал нас туда.
  - Отчасти, - поправил Успех. - Все остальное связано с преступным мусором.
  - Они всего лишь превратились в мусор, - возразил Точка, - из-за наводнения.
  - Больше похоже на саперов.
  - Наводнение обрекло на гибель все предприятие.
  - Но мы должны были сдерживать массовый исход, не дать ему превратиться в паникующую толпу, в которой тонут маленькие дети и старухи, и все такое. Вместо этого саперы все взорвали.
  - Нет, они этого не сделали, - возразила Точка. - Говорю тебе, Успех, наводнение нас доконало.
  - Король Зуг, утонувший во дворе Подземдома, вот кто доконал нас.
  - Ладно, это не помогло...
  - Вы оба, помолчите, - огрызнулся Хадалин. - Точка, не так ли? Точка, у вас есть еще что сообщить?
  - Не совсем, - призналась она. - Если не считать того, что вода вокруг Подземного Дома, э-э, кипит.
  - Значит, массовый исход уже начался, - добавил Успех. - Знаете, этот пар обжигает. И вода внизу, повсюду, тоже начинает нагреваться.
  - И это прилив, - вставила Точка. - Итак, адъюнкт, ожидайте, что сегодня вечером из канализационных стоков поднимутся несколько тысяч грязных обитателей подземелий.
  - И бхокаралы тоже, - добавил Успех.
  - На этом доклад заканчивается, - сказала Точка. - Сэр?
  Новый адъюнкт уставился на них обоих. Несколько мгновений все молчали, затем Хадалин кивнул. - Очень хорошо. Отправляйтесь в городской гарнизон и сообщите им о предстоящем массовом исходе. Нам понадобятся патрули на улицах, чтобы справиться с толпой. Беженцев можно направить на Синеву.
  - Синева Небес не вместит всех, - сказал Успех. - Э-э, в качестве приложения к последнему отчету.
  - Подробности предоставьте командиру гарнизона. А теперь идите.
  Точка посмотрела на Успеха, который пожал плечами, но ничего не сказал. Мгновение спустя они покинули кабинет.
  Выйдя в коридор, Точка взглянула на третьего Когтя, дежурившего у двери кабинета, затем, взяв Успеха за мускулистую руку, быстро повела его прочь. Они дошли до дальнего конца и начали спускаться по лестнице.
  - Куда ты спешишь, женщина?
  - У меня мурашки по коже.
  - Аренпад мертв?
  - Наверное. Эти чертовы Когти. Их всего три, а не полная Рука. Держу пари, верховный кулак прихватил с собой парочку...
  - Или двое других прятались в Имперском садке на случай, если мы рыпнемся.
  Она взглянула на него, когда они подходили к парадным дверям здания. - Ты думал об этом?
  - А ты нет?
  - Он, знаешь ли, адъюнкт.
  - А Аренпад был нашим верховным кулаком.
  - Адъюнкт ближе к императору. И это моя точка зрения. Он мог бы в любой момент взять власть в свои руки и заставить верховного кулака делать то, что скажет, но он этого не сделал, не так ли?
  - Ну, этот Хадалин этого не сделал. Ходили слухи, что тот, другой, прекрасно ладил с верховным.
  - Инкарас Соллит. Который погиб, сопровождая верховного на задании. Возможно, Хадалин понял, что это не несчастный случай.
  - Поэтому он нанес ответный удар.
  - Может быть. Кто знает, что происходит на верхних уровнях, верно?
  Они вышли наружу и остановились.
  Успех вдруг сказал: - Посмотри на туман над холмом Бастран.
  Проследив за его взглядом, Точка нахмурилась. - Это не туман, идиот. Это пар.
  - О. Конечно, это так. Я знал.
  Но теперь они слышали неясный шум в ночном воздухе, бормотание или, возможно, тихий шелест. Звуки какой-то странной энергии, обжигающей, шипящей - вместе с чем-то похожим на скрежет кирпичей и камня. На самом деле было немного слишком шумно.
  - Они могут хлынуть в любой момент, - предсказал Успех. - Разве мы не должны были идти в городские казармы?
  Оттуда донесся звук колокола.
  - Слишком поздно говорить то, что они уже поняли, Успех.
  - Полагаю, ты права. Что нам делать?
  Она задумалась. - Я поняла.
  - Да?
  - Ничего.
  - Что?
  - Мы ничего не делаем. Вот мой ответ. У тебя с этим проблемы?
  Успех потрепал свою жалкую бородку. - Дай-ка подумать. Нет, у меня нет. Я имею в виду, у меня нет с этим проблем. Это хороший план.
  - Давай выпьем в "Лепестках".
  - Это службе не помешает?
  - С тем разбавленным дерьмом, которое там подают, да, не помешает.
  - Я думаю, пинту-другую выпить не помешает.
  - И у меня та же мысль.
  Они двинулись в путь, шлепая сапогами по тонкой пленке черной воды, покрывавшей булыжники.
  
  Аренпад открыл глаза. Гробницу наполнил неясный желтый свет. Капрал Хестен Зену склонился прямо над ним, оценивающе глядя сверху вниз.
  - Рад, что вы нашли меня, - сказал Аренпад, еще не готовый пошевелиться. - Я надеялся... Скажите, сколько времени прошло?
  - С тех пор, как адъюнкт удалил вас? Совсем немного. Фактически, та же ночь. Но, как мы и предсказывали, в Г'Данисбане вот-вот всё воспламенится.
  Аренпад изучал этого странного человека, и тот действительно был странным. Его гладкое лицо казалось лишенным возраста, татуировка в виде разорванной цепи была единственной линией на гладком лбу. Его глаза казались озерами спокойствия. - Как вам удалось среагировать так быстро, капрал?
  Выпрямившись, Хестен сказал: - Ну, я вернулся в Г'Данисбан, так как мы знали, что инквизитор, скорее всего, прибудет сегодня вечером. И богиня будет находиться в его тени на каждом шаге этого пути. Потом, когда я не смог вас найти, я побродил по штабу и понаблюдал за сменой командования.
  - К вам никто не пристал с вопросами?
  - О, они не могли меня видеть. Как бы то ни было, там четверо убийц "Когтя" с адъюнктом, больше не прячутся. Одна из них ранена. В плечо, я думаю. Процесс заживления затянулся - оно все еще болит. Ваша работа, верховный кулак?
  Кивнув, Аренпад медленно сел. Его одежда затвердела от запекшейся крови и была покрыта следами ножевых ранений. Оторванные звенья кольчуги прилипли к груди, больно впиваясь в кожу. Ему придется отряхнуть их, когда он встанет. - Это была очень хорошая засада.
  - Отатарал.
  - Да, наполовину в ножнах, чтобы ограничить влияние. Коготь атаковал из-за пределов этого круга.
  - Так они побеждают лучших магов, - ответил Хестен. - Высокий процент успеха.
  - Но были просто метательные ножи.
  - Отравленные клинки.
  - Почти целая Рука, плюс адъюнкт. Я предполагал, что высокомерие заставит его испытать меня лично, отатарал меча против моих обычных навыков. Вместо этого он, как вы говорите, следовал протоколу. Одного я убил наверняка. - Аренпад медленно поднялся на ноги. Поднял край кольчуги над поясом и слегка встряхнулся. Звякнули о камни сломанные звенья. От этого движения заболели все ножевые раны. - Тяжелый день, - пробормотал он.
  - Мази. Заметьте, хорошие, - добавил Хестен. - Я зашил раны. - Он помолчал, слегка наклонив голову. - Удивлен, что вам удалось встать.
  - Вы не целитель?
  - Не из лучших. Но я могу нейтрализовать действие яда, что и сделал. Особенно так близко к храму Полиэли. Сейчас, конечно, это руины, но там умерла богиня, поэтому следы сохранились. В конце концов, у Повелительницы Чумы было две стороны. Люди иногда забывают.
  Хмыкнув, Аренпад сказал: - Эпидемии иногда этому помогают.
  - Настоящая проблема началась, когда они разделили ее пополам. Как и в случае с Опоннами, Полиэль и Солиэль изначально были богинями-близнецами, двумя сторонами одной медали. - Он помолчал, а затем пожал плечами. - Так и не удалось выяснить, почему священники так поступили.
  - Никто не хотел молиться прокаженной, - предположил Аренпад.
  - Она никогда не была такой, во всяком случае, не по своей воле. Статуи превратили ее в прокаженную, или пораженную гнойными язвами, наделили всяким уродством, которое люди могли придумать. Однако же, многие болезни - это просто рост в неправильном направлении. Но яд, он просто убивает, и это оскорбляло и Полиэль, и Солиэль, поскольку они были Госпожами Страдания и Исцеления.
  - Кажется, я потратил все свои ножи, - сказал Аренпад.
  - Не уверен, что вы готовы сразиться с адъюнктом и его Когтями сегодня вечером, сэр. Вам лучше подождать, отдохнуть и остаться здесь на некоторое время.
  - А вы? Вы уничтожите адъюнкта?
  - Я? Вы горите жаждой мести, сэр?
  Аренпад задумался, а затем вздохнул и сказал: - Нет. Я ветеран политической борьбы. И все же адъюнкт не готов к тому, что произойдет, не так ли?
  - Скорее всего, нет.
  - Но я - да. По крайней мере, как ассасин.
  - Если всех остальных перережут, то да, сэр. Но вы сейчас не в форме.
  - Адъюнкт отдал новые приказы морской пехоте?
  Хестен кивнул. - Так и есть. Конечно, в данный момент в городе находится только взвод капитана Висяка.
  - А Висяк будет сидеть сложа руки, если ему прикажут?
  - Это были не такие приказы, сэр. Скорее приказы более общего характера: приготовиться к возвращению в легион.
  - Конечно. Капрал, вы готовы сегодня вечером действовать в городе от моего имени?
  Хестен внезапно почувствовал себя неуютно. - Ну, это может кое-то выдать, сэр. Мне нужно оставаться... незамеченным.
  - Почему?
  Хестен моргнул. - Чтобы избежать схождения, сэр.
  Схождение. Аренпад уставился на капрала. Неужели он так силен? Строго говоря, насколько Аренпад уяснил из бумаг, упоминавших об этом солдате, когда-то известном под другим именем - он был полезен, но вряд ли обладал разрушительной мощью. Даже верховного мага времен старой империи было бы недостаточно, чтобы развязать необузданный конфликт, известный как Схождение Сил.
  - Или, - продолжил Хестен, - скорее, это схождение не требует вмешательства еще одного игрока. Это было бы плохо.
  - Капрал, вы хотите сказать, что в Г'Данисбане сейчас происходит схождение Сил?
  - Э-э, да? Но, сэр, это затянувшийся конфликт. Я имею в виду, географически. Не только здесь, и даже не только в Семи Городах. Хотя, возможно, оно начинается здесь. Я не думаю, что оно закончится на этом континенте. - Задумчивое лицо внезапно прояснилось. - К счастью, по счастливому совпадению, у нас есть морские пехотинцы, дислоцированные в соответствующих местах Семиградья, готовые выполнять свою работу.
  - И связующим звеном между ними являетесь... вы.
  Хестен нахмурился. - Ну что ж. Особенность схождений, сэр, в том, что основные игроки почти не замечают, так сказать, побочного ущерба. Именно потому смертные могут смягчить ситуацию, снизив потери. Как бы один человек превращается в настоящее препятствие.
  - Но вы считаете, что вам не нужно высовываться, - сказал Аренпад.
  - Вот именно.
  - Понятно. Так что же нам делать, капрал?
  Внезапная улыбка. - То, что следует. Другими словами, расслабьтесь, сэр, мы уже работаем.
  - Кто эти "мы" в данном случае?
  Улыбка исчезла с лица. - О, да. Капитан Висяк и его команда. Они работают.
  - Что именно они делают?
  - То есть, начать рассказ с нашего ответа на религиозное восстание?
  - Капрал, в какой-то момент вам придется объясниться.
  - О? Я думал, что уже объяснил, сэр.
  Аренпад еще раз внимательно посмотрел на этого человека. - Татуировка в виде разорванной цепи у вас на лбу, что она означает?
  - Этот маленький набросок? Ничего особенного.
  - Капрал.
  Хестен отвел взгляд, затем снова посмотрел на него. И слегка пожал плечами. - Иногда нам приходится делать вещи, которые никто... никогда не увидит. Но они все равно чего-то стоят, сэр. Вы знаете, как это бывает. - Он сделал слабый жест рукой. - Как эти могилы, или, лучше сказать, хранилища. Мертвые соратники, умирающие соратники... умирающие враги тоже, я уверен. Все это застыло во времени по причинам, известным только вам. Мы делаем все это для себя, верно? Никто другой не должен знать, потому что это, в конечном итоге, не их дело.
  Аренпад подошел к стене и осторожно сел на пол, прислонившись ноющей спиной к холодному камню. Подтянул ноги и оперся предплечьями о колени, свесив ладони. - Кажется, это было в Панпотсуне лет пять-шесть назад. Я играл в таверне, перед небольшой толпой. По крайней мере, начиналось все с малой. Я не отрывал глаз от струн, исполняя сложные аккорды, и не заметил, как кто-то подошел к соседнему столику. Когда она села там, зал начал заполняться. Они следовали за ней? Должно быть, следовали. Но когда я поднял глаза и продолжил играть сложнейшую часть баллады - увидел, что зал переполнен. Из-за меня? Я не сразу понял, что нет. Из-за нее. - Он замолчал, вспоминая ту сцену, чувствуя, как она снова оживает в его уме.
  - Она была красива, не так ли?
  - Я полагаю. Думаю, она из племени парду. Лет за тридцать, даже ближе к сорока. Но в ней была какая-то грация. Это было, бесспорно, почти сияние. Как бы то ни было, она, похоже, знала песню, а также знала очень длинный отрывок музыки без пения. Тот, что предшествует финальной строфе... и часто я растягивал его, если аудитория была полностью увлечена...
  - Что за песня тогда звучала, если позволите спросить?
  - Тот, кто пал, восстанет вновь" Рыбака.
  Хестен, казалось, вздрогнул. Мгновение спустя он тоже подошел к стене, на этот раз напротив Аренпада, и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. - Продолжайте, - пригласил он, не поднимая глаз.
  - Когда я продлил интерлюдию, она поднялась на ноги и вышла на площадку перед сценой. Оказавшись там...
  - Начала танцевать.
  Аренпад, прищурившись, посмотрел на капрала. - Она так и сделала. Теперь поймите меня правильно, капрал. Песню Рыбака - стихотворение, которое я положил на музыку - я воспринимал как намек на... ну, это мог быть кто угодно. Колтейн. Сержант Вискиджек из Сжигателей Мостов, или даже все Сжигатели разом. Или, возможно, Аномандер Рейк. Лично я полагал, что это было о Колтейне и его падении.
  - Она не о них, - тихо сказал Хестен.
  - Нет, - ответил Аренпад. - Я понял это в ту ночь. Я понял это по ее танцу. Это правда. Стихотворение Рыбака было об Увечном Боге.
  - Да.
  - А раз так, то исчезновение бога из этого мира вовсе не было смертью, как считает большинство людей. Он был возвращен в свой собственный мир. Те несколько строк стихотворения, которые не совсем подходили ни к Колтейну, ни к другим, но были достаточно расплывчатыми, чтобы не беспокоить меня... как я понял, идеально подходили для бога - калеки. Но только если он не умер. Но потом я снова запутался. Я думал, что это стихотворение - обещание, выражение веры в какой-то момент в будущем. Но это было не так, не так ли? Это был рассказ о чем-то, что уже произошло.
  - Да, в этой поэме Увечный Бог был возвращен в свой мир, - сказал Хестен. - Конечно, это всего лишь поэма, в которой много художественной вольности.
  - До меня доходили слухи о великом томе, который называется "Книга Павших".
  - Я сомневаюсь, что она существует, - сказал Хестен, вновь чуть заметно пожав плечами. - Освобождение бога никогда никем не запечатлено. Нигде не найдено никаких сведений.
  - Без свидетелей.
  - Именно так, сэр.
  - У той женщины, которая танцевала, была точно такая же татуировка, как у вас, капрал. Это был единственный раз, когда я видел ее раньше, у кого-либо. И, вот дурак, я так и не узнал ее имени. Ее танец - под мою музыку - потряс весь зал. Потряс и меня. Когда я собрался с духом, чтобы поднять глаза и найти ее, она уже ушла.
  - Это был хороший танец, сэр?
  - Он был... необыкновенным.
  Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Хестен первым отвел взгляд и оттолкнулся от стены, к которой прислонялся. - Значит, это хорошее воспоминание. А теперь, сэр, я, пожалуй, проверю капитана Висяка. Хотя я настоятельно советую вам остаться до моего возвращения... Знаю, что вы, вероятно, этого не сделаете. В любом случае, как вы, вероятно, смогли заметить, сейчас время снова течет в вашем маленьком садке. Позже вы сможете снова закрыть его, но мне нужно было время, чтобы нейтрализовать действие ядов и обработать раны. А вам это нужно, чтобы залечить раны.
  - Понял.
  - Будьте осторожны, сэр.
  - Я сделаю все, что в моих силах.
  Хестен покинул гробницу.
  
  В полудюжине шагов от гробницы Хестен Зену остановился, прежде чем открыть проход и вернуться в Г'Данисбан. Произнес чуть слышно: - Ее звали Лостара Ииль, сэр. И, как и меня, ее там даже не было.
  
  Великий Наб, едва не утонувший король бхокаралов, выбрался из грязной ямы. Оскалив клыки, он зарычал на что попало, а может, на всё сразу. Повсюду вокруг его подданные высыпали на изрытую оспинами поверхность холма Бастран - из щелей, трещин и нор, хрипя, задыхаясь и кашляя, издавая резкие отрывистые крики.
  Вскоре люди последуют за ними. Потому что это все, на что они были способны: следовать за кем-то. По крайней мере, в этом проявлялась некая доля мудрости, когда на карту было поставлено выживание. Тем не менее, это привело бы к крайне неприятной давке на улицах и в переулках города.
  Наб зарычал. Все еще сверкая клыками, побежал к своему дереву и через несколько мгновений уже карабкался вверх, работая всеми четырьмя лапами, к великолепному трону - истертой седловидной расщелиной между стволом и суком. И, наконец, возвысился над бесславной суматохой.
  Пришли воды, черные и смертоносные. Или, пусть он сам избежал смерти, смертоносные в целом. И, безусловно, нежеланные для всех.
  Его память уже тускнела, стирая моменты хаоса в Подземдоме. Ах, кто же посмел оспорить его идеальное место на вершине колонны, что стояла на краю ужасной тропы из жидкой грязи? И разве проклятое здание не осталось заключенным в карман горячего, насыщенного парами воздуха, в то время как вода продолжала подниматься повсюду?
  И не было ли это хтоническим заданием Наба - стать свидетелем прибытия Старшего Бога?
  Не вина Наба, что старый дурак вышел из себя!
  Но та жалкая тень, из которой исходил бесконечный - и бесконечно раздражающий - шепот, почему-то так внезапно и зловеще замолкла! Чем она помогла? Ничем! Брошенный, бедный Наб! Брошенный! И к тому же чуть не утонул. Фактически утонул и сварился!
  Отсюда и скверное настроение, и сердитые взгляды на перепачканных слуг, снующих во мраке внизу. И вот уже тревожные колокола звонко сотрясают ночной воздух. Что случилось с мирным вечером, в ходе которого великий король мог бы свободно дремать и бездельничать, время от времени почесывая зудящую кожу, широко зевая, чтобы своими огромными клыками отпугнуть соперников, откидываясь назад и подставляя звездам свой великолепный живот, чтобы они трепетали от благоговения?
  Его бхокаралы карабкались, стремясь занять высокие места, и старались избегать вооруженных толп. Те появлялись словно из ниоткуда, чтобы наброситься на промокших людей, а люди лезли вверх и напирали из всех известных проходов между поверхностью и тонущим миром внизу. Насилие! Крики и вопли, накатывающие волны страха, водовороты резни, тела лежат баррикадами, защитой от потоков.
  Вода хлынула темными извилистыми потоками со склонов Бастрана, и вскоре все низины и ложбины Г'Данисбана залило водой, уже по щиколотку глубиной и теплой, как кровь.
  Такая ужасная ночь вполне соответствовала настроению великого короля. Ах, даже ему захотелось кого-нибудь убить.
  
  
  Глава тринадцатая
  
   Раньше было лучше, говоришь ты. Предаваясь, вольно и охотно, романтике бредовой ностальгии, этому чувству, связанному с мечтаниями о детстве, размытом, сглаженном и весьма туманным. Создавая пейзаж, которого никогда не было, и портреты идеальных лиц, прежде всего портрет собственный; и горе нынешнему миру с его зазубренными краями и ранящей правдой, от которой ты будешь убегать, возвращаясь в прошлое, чтобы снова стать ребенком, сердитым и злобным, выпускающим стрелу ненависти, стрелу за стрелой, в настоящее, такое безразличное и невнимательное к твоим благословенным, блаженным, о, таким драгоценным воспоминаниям.
  Как будто меня хоть на грош волнуют твои воспоминания.
  
  "Ты говоришь, и я говорю"
  Галвас из Одноглазого Кота
  
  
  - Дорогая Руби, на улице идет дождь?
  - Нет, о Святая.
  - Но я слышу шум воды.
  - Да, о Святая.
  - Разве это не странно? Неважно. Пусть ко мне явится ревизор.
  Пеш заколебалась. - А если он откажется, о Святая?
  Шамалле моргнула. - Неужели? Как необычно! Должна ли я обижаться? Даже на возможность отказа? Что ж, давай посмотрим, не так ли? Откажется или повинуется, медленно или с готовностью, с горящими глазами или с каменным выражением лица, замурлычет или зарычит, только подумай, сколько вариантов нас ожидает! Что ты скажешь... о, она уже ушла. Чтобы выполнить мою просьбу. Как мило с ее стороны, хотя в ее отсутствие и в отсутствие кого бы то ни было еще я делаю открытие - самое неприятное - что разговариваю сама с собой. И, что еще более тревожно, остаюсь полностью поглощенной, если не сказать очарованной. Своим собственным голосом, не меньше. И давайте посмотрим правде в глаза, у меня знойный голос, не так ли? Никакого гнусавого кваканья, как у Бена Рика и ему подобных. Похоже на лягушачье кваканье, тьфу!
  И что же это может быть, позвольте спросить? И тут я лукаво подмигиваю себе. Видите? Весьма лукаво. И мы обмениваемся ухмылками - по правде говоря, всего лишь одной ухмылкой. Хотя иногда я бывала настолько пьяна, что у меня двоилось в глазах... но ни разу при таких обстоятельствах один из двойников не говорил независимо от другого и не выказывал особого выражения лица. Во всяком случае, насколько я помню. Тем не менее, это всего лишь одинокая ухмылка, которой я мило делюсь со своей аудиторией, причем эта аудитория - в том числе и я, и это, конечно, делает ее лучшей аудиторией на свете.
  Давай поразмышляем, ладно? Она сообщила мне, что дождя не было, и все же я слышу шум воды, и эта вода течет не из ручья в саду, потому что я вообще не слышу ручей из-за шума воды повсюду, так что это явно не ручей, хотя его непрерывная струйка, вероятно, где-то там скрыта, добавляя к общему шуму.
  Если не дождь, если не дождь, то что тогда? Мой мочевой пузырь? Нет! Слава богине. Это был действительно пугающий вариант, особенно учитывая, что я ничего не замечала, пока не задала вопрос. Ну, конечно, я не замечала, именно потому, что это не был мой мочевой пузырь! В конце концов, бывают наводнения, а потом еще и потопы - о... конечно! Город затоплен! Или, скорее, город под городом сейчас затоплен. Отсюда и плеск, и все эти бормотания, крики, завывания и все остальное. Ночь, похоже, наполнилась нарастающей какофонией. Пеш, где ты? Насколько злодейски он промедлил с ответом?
  Должна ли я на самом деле выйти из этого уютного покоя? Действительно встать на ноги, чтобы возвыситься над не слишком тощими лодыжками? Даже повернуть корму - то есть бедра и зад - чтобы узреть ступеньки, пол и дверь? Сколько же тяжелого физического труда от меня требуется? И что еще хуже - посмотрите, с каким нетерпением ждут меня зрители! Они хотят... они хотят, о боги, они хотят, чтобы я двигалась.
  Она подумала об этом. Она действительно подумала. Но затем на ее лице появилась упрямая решимость. - Черт бы побрал публику! Я отказываюсь! Я не буду кланяться, не согнусь, даже не разогнусь! Ни один палец даже не дрогнет. В конце концов, Пеш уже в пути, либо с ревизором, либо без него. Да, мир принадлежит мне, как и должно быть. Но не потому, что я верховная жрица. О нет, не из-за этого. Мир принадлежит мне, потому что я женщина. И, как мы, женщины, знаем, именно так и должно быть.
  Горе тому мужчине, который оспорит это утверждение! Смотрите, оружие возмездия разложено передо мной, и все оно в пределах досягаемости. Презрение, омерзение, брезгливость, злоба, но самое смертоносное, - это идеальное выражение лица, с которой женщина закатывает глаза. Принимайте это, вы, хрюкающие, пердящие, волосатые идиоты!
  Удовлетворенная разговором, Шамалле потянулась за чашкой с отваром.
  Чтобы успокоить дрожащие нервы.
  Затем остановилась и нахмурилась. - О демоны, все эти струйки и хлюпанье! Мне нужно в туалет!
  
  Бек уже был за воротами, вместе со всеми своими отборными, смертельно опасными убийцами. Улицы и переулки были залиты кровью, все до единой. Он уже прогнал с пути трех торговцев, и они почти не посмели жаловался на него и его хорошо вооруженных охранников. За стеной, справа, был разбит импровизированный караван-сарай, и оттуда доносился пряный аромат поздних блюд, отчего все, включая Бека, проголодались.
  Дисциплина, напомнил он себе. Через переговорное отверстие в воротах новая команда внутренней стражи держала его в курсе событий, связанных с массовым исходом из-под Бастрана и потоками воды, которые теперь текли по городу. Хаос, вопли обездоленных и беспомощных, вспышки насилия. "А вот наши на крышах.." Бек улыбнулся при этой мысли.
  Безусловно, к настоящему времени они полностью овладели всеми выгодными позициями.
  Ему стало интересно, нанес ли Оротол свой удар. Он так не думал. Столкновение с морской пехотой наверняка перекрыло бы шум на улицах.
  - Бек, - пробормотал один из его убийц. - Еще путешественники. Приближаются к нам.
  Переведя внимание на дорогу, Бек увидел приближающуюся группу. Взошла луна в первой четверти, заливая мир серебристым сиянием. - Бездна, - пробормотал он. - Эти двое впереди - морпехи.
  Человек, стоявший рядом с ним, Горлид, хмыкнул, а затем спросил: -Твои приказы, Бек?
  - Я тоже вижу других на флангах. Это взвод. Окружающий... ах, - он махнул рукой. - Расслабьтесь и отойдите с дороги, - приказал он своим последователям. Повернувшись к переговорному устройству, крикнул через него: - Юкра! Отпирайте ворота. Инквизитор прибыл!
  - Ты уверен, что это он? - спросил Горлид.
  - Говорят, что он уродлив - что думаешь?
  Горлид хмыкнул во второй раз. - Тот, что в уродливой мантии, на коне?
  Бек бросил на мужчину свирепый взгляд. - Очнись, Горлид, если у тебя еще есть мозги!
  - Извини. Ты прав. Это, должно быть, он. Прости, Бек. Я просто проголодался.
  - Что ж, после этого ты можешь совершить набег на тот торговый лагерь и угощаться.
  - Мило, - сказал Горлид, сверкнув зубами в улыбке. - После этого мы, наверное, начнем убивать людей, пытающихся сбежать из города.
  - Терпение, - пробормотал Бек.
  Замки щелкнули, и ворота со скрипом начали открываться.
  Бек повернулся лицом к приближающимся морским пехотинцам. Он поднял руку, а затем сказал: - В городе сегодня неспокойно, малазане, но у меня есть сопровождающий, который поможет вам пройти. Наводнение, видите ли.
  Группа остановилась. Другой морпех, что шел первым - скорее всего, офицер, отозвался с талианским акцентом: - Вам не по себе?
  - Очень не по себе, - ответил Бек. - Но мы, вероятно, сможем провести вас в храм.
  - О, и как вы собираетесь это сделать?
  - Как вы можете видеть, мы послушники, и мы вооружены. - Он поднял взгляд на уродливого человека на лошади. - Инквизитор, мы рады приветствовать вас.
  - Вы готовы обнажить мечи против перепуганных беженцев? Капитан Веруш, отклоните их предложение.
  Морпех, стоявший слева от капитана, сказал: - Они, должно быть, заперли все ворота, капитан. Не пуская людей в город, но еще больше удерживая внутри. Если в городе начнутся беспорядки, мы теперь знаем почему.
  - Беженцы не имеют значения, - сказал Бек. - Еретики и преступники. Таким нигде нет места.
  - Тогда пропустите их через все ворота, - предложил тот же солдат.
  - Если к утру кто-нибудь останется в живых, мы это сделаем, - обещал Бек.
  Капитан Веруш улыбнулся, почти равнодушно. - Сержант Быкпрыг, можно вас на пару слов.
  Морпех, который только что говорил, присоединился к своему капитану.
  Веруш указал на Бека. - Видите этого человека?
  - Да, капитан, я его вижу.
  Капитан повернулся к инквизитору, повысив голос. - Вода прямо сейчас выходит на улицы. И убийства продолжаются. Вы хотите, чтобы ваш путь был полностью красным?
   - Но то чтобы.
  Веруш махнул рукой в сторону Бека и других послушников. - Эти люди ваши, инквизитор?
  - Не могу сказать.
  - Мне нужен ответ получше.
  Инквизитор направил своего коня вперед. - Дети Ва'Шаик, вы признаете мою власть?
  Бек нахмурился. - Мы получили инструкции от ревизора Бена Рика, инквизитор. Он руководит священнослужителями города.
  - И как он соотносится с положением инквизитора?
  - Последний инквизитор не вмешивался в работу ревизора.
  - Этот инквизитор был здесь проездом?
  - Да.
  - Таким образом, он не объявлял расследования против Храма и духовной семьи.
  Бек ничего не ответил, его глаза сузились.
  Через мгновение инквизитор продолжил: - Я же действительно объявлю о проведении расследования. Более того, вы оставите эти ворота открытыми и не будете препятствовать беженцам, которые захотят покинуть затопленные улицы.
  После недолгих раздумий Бек покачал головой. - Как вам известно, о начале расследования можно объявить только в Храме. До тех пор я должен следовать приказам ревизора. Я человек послушный, не может быть и речи о нарушении приказа. Вы не хотите, чтобы мы вас сопровождали? Очень хорошо, мы останемся здесь.
  Инквизитор вздохнул. - Капитан Веруш, проведите нас внутрь.
  - Момент, - сказал Веруш. - Быкпрыг.
  Короткий меч появился словно из ниоткуда, его лезвие тускло мерцало в ночи.
  Бек отшатнулся, когда жар залил его грудь. Сбитый с толку, поднял обе руки и обнаружил, что его горло широко раскрыто и из него хлещет кровь.
  В тот же момент, хотя зрение его затуманилось, он увидел мерцание среди других морских пехотинцев. Их фигуры исчезли, появившись вновь мгновение спустя, но теперь уже ближе, сплошной шеренгой поперек дороги; арбалеты показались из-под плащей и издали щелкающие звуки, эхом разнесшиеся в прохладном ночном воздухе.
  Сержант по имени Быкпрыг как раз проходил мимо Бека.
  Бек хотел обернуться и посмотреть, как мужчина пройдет через ворота. Вместо этого упал на колени, руки и ноги внезапно заледенели, и он почувствовал, что теряет способность к жизни. Струя крови уже не хлестала, но медленно текла по подбородку.
  Затем Бек обнаружил, что лежит на дороге. Ночь стала очень темной. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Слишком темно, даже чтобы думать.
  
  Не обращая внимания на проклятия Штальта, Борну Блатт сердито посмотрел на капитана. Тот стоял в воротах, только сейчас убрав оружие в ножны. - В этом не было необходимости.
  - Да, мы вас сопровождаем, - сказал Веруш. - Может быть, сейчас вы объявите следствие в храме, это уладит дела, но для многих будет уже слишком поздно. Основная наша работа - не давать людям убивать друг друга. По крайней мере, пока мы находимся в городе. То, как мы это делаем, - наше дело, и если у вас возникнут проблемы с этим, решайте их с верховным кулаком.
  - Впечатляющая работа с Мокра, - сказал Гилакас. - Я все удивлялся, почему никто, кроме вас и вашего сержанта, не двигался и даже не проявлял интереса. Кто из вас это делал?
  Сержант Быкпрыг издал резкий смешок. - Слышали? Коготь хочет знать, кому из нас не составит труда его убить, если до этого дойдет.
  - Не думаю, что нам следует говорить ему об этом, сержант, - сказал Держихер.
  Быкпрыг закрыл глаза и потер переносицу. - Боги благие, - пробормотал он себе под нос, а затем повысил голос: - Ну, Держихер, ты прав. Мы действительно не должны ему говорить.
  Держихер кивнул, затем ткнул толстым пальцем в сторону Гилакаса. - Мы тебе ничего не скажем.
  Ударив каблуками по бокам своего скакуна, Борну въехал под арку ворот и, проскакав мимо распростертых на булыжниках, утыканных стрелами тел, оказался в Г'данисбана.
  В этот момент Ва'Шаик нанесла удар.
  
  Богиня сжала душу Борну Блатта в ладони, вырвала ее на свободу и отшвырнула прочь, подальше от плоти, в которую теперь облеклась сама, в порыве сверкающей силы.
  Его искаженное с рождения тело причинило ей внезапную острую боль - о, она и не подозревала, что он жил так долгие годы, - и она закричала. Долгий, дрожащий крик, сменившийся яростью.
   "Кто так наказал его? Этот ребенок появился на бренной земле - кто согнул его кости, размял мягкие косточки его новорожденного личика, сделал его таким уродливым? Кто сделал так, чтобы его тошнило от той самой пищи, которая необходима ему для жизни? Кто превратил весеннее цветение в пытку, а книжную пыль - в проклятие?
  Кто сотворил такое с новорожденным невинным существом? Какой демон столь жадно охотится на слабых и беззащитных?
  Ты хотел бы говорить со мной о добродетели страдания?
  И на следующем вдохе облегчать жизнь злым и продажным, ласкать их нежной рукой?
  Ты говорил бы о выборе, сделанном в условиях полной свободы, тогда как в каждом выборе спрятаны острия ножей. Свобода сама по себе обещание крови -ранишь себя и ранишь других, что за жалкая воля.
  Кто, увидев все эти страдания, им порожденные, осмелится заявить, что у него не было иного выхода? Жизнь, полная боли, мучений внутри и снаружи - это ли твой храм обещанной славы, тело? О, никто не захотел бы жить в таком месте, в таком единственном доме. Ни всю жизнь. Ни один день! Ни одно мгновение!
  Нет. Твоя кроткая снисходительность - лицемерие. Каждое твое благословение впивается острыми зубами. Ибо ты обещаешь, что рай ждет нас не в долине, где течет земная жизнь, а в долине за ее пределами, а течение жизни - всего лишь испытание на темной дороге.
  Борну Блатт жил с болью, которую ты ему причинял, но он подавлял свой гнев. С каждым вздохом. С каждым ударом сердца он подавлял свой праведный гнев. Гнев на предательство плоти и костей, на невидимые руки, которые придали форму его чудовищному телу. И все это для того, чтобы подарить миру... что? В чем твоя шутка? В том, что прекраснейшая душа скрыта за уродливой, искореженной оболочкой?
  Кто ты такой, чтобы улыбаться и говорить: "Я бы не хотел, чтобы было по-другому"? Этот маленький кусочек твоей снисходительности был мужчиной! Он прожил жизнь! Сопротивляющийся супруг боли, вздрагивающий от каждой ее любовной ласки! Как ты посмел!
  Хорошо же".
  Она станет его яростью. Она пробудит то, что его нежная душа отрицала в себе.
   "У меня тоже не будет другого выхода. Итак, вот тебе, о невидимый бог богов, мое Откровение".
  Огонь ее внезапного пробуждения в теле мужчины, Борну Блатта, превратил ночь в день.
  
  Перед наступлением нового, преждевременного рассвета, единственный оставшийся в городе взвод морских пехотинцев собрался в казармах.
  - Гарнизон на улицах, - сказал капитан Висяк, - но ворота заперты.
  - Чья это была блестящая идея? - спросила Федилап. - Прикажите городской страже открыть эти чертовы ворота.
  - У них проблемы даже с тем, чтобы добраться до них, - ответил Висяк. - Вот почему мы направляемся к Багровым воротам, как самым большим. Мы очистим их, а затем перейдем к следующим.
  - Новые приказы от адъюнкта, капитан? - спросил Шанс.
  - Нет, - ответил Висяк. - Но там становится все запутаннее. Верховный кулак...
  - Не хочу спорить, сэр, но верховный кулак был смещен...
  - Ты имеешь в виду, убит, - перебила Пулькруда. - А что касается спора, это ты здесь вечный спорщик, Шанс.
  - Верховный кулак пропал, насколько я понимаю, - сказал Висяк, слегка повысив голос, чтобы пресечь растущий спор между Пулькрудой и Шансом. - Что касается распоряжений нового адъюнкта, то они еще не вступили в силу. А пока мы действуем по плану.
  - А разве Аренпад планировал наводнение и бунт? - спросила Федилап.
  - Нет, сапер, он планировал варианты ответа. Ни наводнение, ни бунт не являются причиной нашего выхода. Все это второстепенные задачи. Апокалипсис готов возродиться. Сегодня вечером.
  - Итак, - сказала Пулькруда, окинув долгим взглядом других солдат, которые стояли у дверей казарм, в полной выкладке и уже вспотевшие, - открытие ворот просто уменьшит толпы, оставляя в городе одних фанатиков.
  - Которых мы затем уничтожим, - заключила Федилап.
  Капитан Висяк кивнул. - Пока не получим других указаний.
  - Что касается этих фанатиков, - сказал Шанс, - мы уничтожаем только вашайкистов? Как насчет других культов?
  - Вероятно, они сражаются за свои жизни, - заметила Пулькруда. - Не говоря уже о беженцах, которые вместо того, чтобы найти здесь спасение и помощь, встряли в безумную бойню. Невезение или что-то в этом роде? Можно подумать, что выбор времени был преднамеренным, или нет?
  Пулькруда и другие морские пехотинцы видели, что капитан колеблется. Никто не произнес ни слова, все ждали. В конце концов, лицо Висяка стало строже, и он сказал: - Сегодня здесь действуют Силы, а не просто кучка религиозных фанатиков.
  - О, - сказала Федилап. - Вы насчет "высших сил", капитан?
  - Что-то такое витает в воздухе, да.
  - Я это чувствую, - объявила Федилап.
  Мгновением позже все остальные морпехи закивали.
  Итак, заключила Пулькруда, не только она, все чуют растущее беспокойство. - Капитан, мы говорим о схождении?
  Висяк нахмурился. - Давайте просто посмотрим, сможем ли мы подрезать им колени.
  - Но мы всего лишь один взвод! - воскликнул Флаттер. Все остальные посмотрели на него, увидели, как эта рожа расплывется в широкой улыбке. Он рассмеялся. Тогда и все морпехи рассмеялись.
  Покачав головой, капитан Висяк повернулся лицом к дверям. Бросил через плечо: - Заткнитесь, вы все. Поднимите щиты, чтобы пробиться сквозь толпу. А теперь - стройся.
  Он открыл двери и вывел своих морпехов под колоннаду.
  
  Оротол разместил вооруженных луками и арбалетами людей на крышах домов, обращенных ко входу в колоннаду Дриджны - он отказывался признавать за ней новое название, "колоннада Колтейна", - а остальных своих убийц собрал в начале Багровой дороги, сразу за Открытыми воротами, всего шестьдесят человек.
  Как и обычно, этой ночью Северные и Южные ворота, ведущие в Синеву Небес, были заперты, а Арочные ворота, начало Торгового тракта, вдобавок укреплены засовами. Поскольку большинство беженцев из-под города появлялись с холма Бастран и ближайших кварталов, со стороны, противоположной штабу малазанских сил, им было нелегко добраться к любым воротам, ведущим с Синеву. Оротол понимал, что Оторва и ее святые солдаты сеют хаос среди жителей, погружая толпы в панику. Звуки резни наполнили воздух, они неслись из юго-западных кварталов города.
  Предсмертные крики еретиков были поистине приятным звуком, и Оротол улыбнулся.
  - Двери казарм открылись, - доложил Удулле, чей ястребиный взгляд был прикован к зданию в дальнем конце колоннады. - Морпехи выходят.
  Оротол быстро переключил свое внимание, наблюдая, как в поле зрения появляется один из отрядов. Они несли щиты у боков, еще не подняв перед собой; но даже эта деталь раздражала Оротола. Он надеялся, что щиты будут все еще прикреплены к их спинам, а не готовы отражать стрелы. - Если кто-нибудь выстрелит слишком рано, я собственноручно перережу этому дураку глотку, - пробормотал он себе под нос. - Мы хотим, чтобы оба взвода были на виду.
  Но пока что его приказы выполнялись, и первый отряд продолжал двигаться между двумя рядами колонн, ни о чем не подозревая.
  - Я не вижу второго, - сказал Удулле.
  - Я тоже. Что ж, мы все еще можем уничтожить первый, как только они пройдут проспект и окажутся на Синеве. В конце концов, это запасной вариант. Пусть они зайдут слишком далеко, чтобы отступать.
  Другой из его охотников, Лавит, зашипел: - Оротол! Посмотри на колодец в центре!
  Отвлекшись от приближающегося отряда, Оротол прищурился и посмотрел на колодец посреди Синевы Небес. Вода в нем явно кипела, и клубы пара столбом поднимались в темное небо.
  - Что происходит? - удивился Удулле. - Как думаешь, это работа Апокалипсиса?
  - Нет, - пробормотал Оротол, - не понимаю. Неважно. Не обращай на это внимания. Взвод почти...
  Жажда крови опередила команду открыть огонь, и с крыш послышались резкие выстрелы из тяжелых арбалетов. Вниз посыпались болты и стрелы ...
  И в этот момент ночь просто исчезла.
  
  Скаттер выругался, затем пошатнулся от боли, тяжело опираясь на ногу, в которую попала стрела. Федилап со стоном рухнула на землю.
  Сержант Ягодица рухнул как мешок с репой. Из него торчали три арбалетных болта.
  Другие ударили в брусчатку, разбрасывая известняковую крошку; затем в солдат со свистом полетели стрелы, в основном с северной и северо-восточной сторон площади.
  К этому времени морские пехотинцы, все еще стоявшие на ногах, подняли щиты, образовав защитный барьер.
  Под ослепительно ярким светом они начали отступать к колоннаде, в то время как стрелы снова и снова ударялись в поднятые щиты. Скаттер ковылял в середине, волоча ногу, но сумев поднять щит, чтобы прикрыть голову. Позади остались только Ягодица и Федилап, распростертые и неподвижные на булыжной мостовой.
  Из открытых ворот уже выбегала беспорядочная толпа вооруженных вашайкистов.
  - Дерьмо!
  Возможно, это сказал Шанс. Пулькруда, чудом оставшаяся невредимой, разделяла его чувства.
  - По приказу, - раздался голос Висяка, - бегите к колоннаде, а затем прячьтесь между колоннами, до самого входа в казарму, и не мешкайте.
  - Подождите, - возразила Пулькруда, не сводя глаз с тела Федилап. Она не видела стрел в теле подруги. Может быть, она упала на нее, а может быть...
  Федилап внезапно вскочила на ноги. - Подожди меня! - крикнула она, но, приближаясь, сильно прихрамывала, мучительно медленно. В странном неподвижном свете, отбрасывающем резкие тени на запад, Федилап внезапно стала мишенью для всех арбалетов и луков.
  Фыркнув себе под нос, Пулькруда сказала: - Сейчас, капитан, сейчас!
  Они рассеялись, быстро отступая - слегка запинаясь и оставляя за собой кровавый след - ко входу в бывший храм или, скорее, в флангам, где стояли два ряда колонн.
  Тем временем Федилап была пронзена еще по меньшей мере дюжиной стрел, но каким-то чудом удержалась на ногах, шатаясь, как слепая пьяница, протягивая руки и нащупывая что-то. - Я умираю! - закричала она. - Или тяжело ранена! Ой, это так больно!
  Взвод добрался до укрытия и через несколько мгновений уже двигался между колонн обратно к казармам. Пулькруда задержалась, чтобы понаблюдать за великолепной сценой смерти Федилап. Затем, заметив приближающуюся толпу маньяков с топорами, которые уже миновали колодец, тихо выругалась. - Жаль, женщина, что зрителей не осталось - кроме плохих парней, конечно. - Развернувшись, она побежала между колоннами, догнав шатающегося Скаттера у самых дверей казарм.
  То сердито посмотрел на нее. - Никто не помог мне, Пулькруда!
  - Потому что ты никому не нравишься, Скаттер. Вот, обопрись на меня - боги, это было ошибкой! Просто ... давайте... дотащимся... туда! Двери!
  Двери за ними захлопнулись, затем засовы опустились с двойным лязгом, громким эхом разнесшимся по комнате. Мгновение спустя слышались только вздохи.
  - Что это был за свет? - спросил Шанс.
  Капитан Висяк был забрызган кровью. Болт пробил зияющую рану на его левом предплечье, от запястья до локтя, прямо вдоль шнурков наруча. Не обращая внимания на нескончаемую капель, он огляделся, нахмурился. - Я ожидал найти ее здесь, - сказал он.
  Пулькруда оглянулась, наблюдая, как Шанс занимается раной капитана. - Федилап? Нет, она, вероятно, пошла в другую сторону. Сердитая. Очень сердитая.
  Все вздрогнули, когда Скаттер с грохотом упал, ударившись головой об пол с такой силой, что шлем, на котором теперь была вмятина, слетел.
  - Кто-нибудь, перевяжите ему ногу, - сказал Шанс. - Он теряет слишком много крови, и даже я не смогу его спасти.
  Флаттер подошел к тяжеловесу и, прищурившись, посмотрел на него сверху вниз, затем опустился на колени рядом с ним и отстегнул ремень от его перевязи. - Вы все видите? Он у меня в долгу. Он у меня в долгу, и рука руку моет, и я про то что и я в долгу, и простая вежливость...
  Он мог бы продолжить свою проповедь, но в этот момент забаррикадированные двери содрогнулись от внезапного наскока тел снаружи, и вот уже топоры начали рубить дерево.
  - Я понимаю, в чем проблема, - сказал капитан. - Без Аренпада его ночные агенты остались в подвешенном состоянии, и, насколько нам известно, они уже могут быть мертвы, зная, насколько тщательным может быть "Коготь". Мы ожидали, что кто-нибудь присмотрит за нами, но, по правде говоря, у нас не было лишних глаз, совсем никаких. - Он выпрямился, отходя от Шанса. - Ты сделал достаточно. Иди, поработай со Скаттером.
  - Ваше полное выздоровление важнее, чем Скаттер...
  - Спорный вопрос. Возможно, сегодня вечером нам понадобятся наши тяжеловесы. Кто-нибудь пробовал свои садки, кроме тебя, Шанс? Горят или тухнут?
  Нахмурившись, Пулькруда сказала: - Тухнут, и становится все тухлее. - Она собиралась добавить что-то еще, но затем застыла, оглядываясь по сторонам. - Это новенькая, Арат! Я не видела, как она упала! Только Фед и сержант! Куда она делась?
  - Очевидно, она бросила нас, - огрызнулся Шанс.
  - Она наверняка ушла, - сказал капитан. - Я не столько увидел, сколько почувствовал это.
  - Надо было запереть ее в камере, - сказала Пулькруда. - Никогда не доверяла этой женщине.
  Капитан пожал плечами. - Неважно. В любом случае, мы пострадали, и эти двери долго не продержатся. Флаттер, нравится твоему садку свет снаружи или нет?
  - Нет, капитан. Я едва могу дотянуться. Какой бы ни была эта магия, она рушит все, что у меня есть.
  - Не у всех так, - сказал Шанс, сидевший над Скаттером. - С моим исцелением все в порядке, но так и должно быть, ведь здесь умерла Полиэль, и пролитая кровь побеждает остальное.
  - Федилап была спокойна, - сказала Пулькруда.
  - Если только это действительно она, - предположил Флаттер.
  Пулькруда фыркнула. - Ты не видел, насколько плохой была ее игра, Флаттер. Никто так не умирает по-настоящему, разве что от смущения, но это произойдет только после того, как критики перестанут смеяться. Нет, это Мокра.
  - Так куда же она делась? - спросила Флаттер.
  
  Федилап была очень довольна собой. Даже с болтом в плече - удар в основном смягчила бронзовая чешуя, а затем тяжелая вареная кожа, но плечо болело не хуже ноги Хромого в дождливый день, - она сумела раскрыть садок и перекатиться в него, выбросив наружу это обмякшее тело, похожее на нее, умирающую с безмятежным лицом. Хотя вряд ли кто-то важный мог это увидеть: кажется, ее команда потерпела поражение и была занята другими задачами - например, остаться в живых.
  Федилап, тем временем, оставалась в своем садке - каким бы страшным он ни был - ровно столько, чтобы пробраться по грязной, усыпанной металлом земле, не обращая внимания на выжженную пустошь вокруг и едкий запах гниющего мяса, и снова появиться среди колонн еще до того, как остальные начали отступать.
  Быстро пробираясь в тени под мерцающим светом, она достигла последней внутренней колонны, двери казарм были справа от нее. Еще одно скольжение сквозь тонкую грань садка, и она вскарабкалась на чертову колонну - к счастью, там не было статуй, только много-много птичьего дерьма. Играя с этим новым, неестественным светом, она стала невидимой.
  Оттуда она все еще могла видеть свое тело, лежащее на булыжной мостовой. Такое нежное, такое жалкое... Она смахнула слезу со щеки.
  Заметив поднимающийся из колодца пар, Федилап нахмурилась, затем, пожав плечами, вытерла нос рукавом. Определенно, ночка выдалась сумасшедшей. Взводу придется отступить. Она решила помочь им отличным отвлекающим маневром. Внезапное, чудесное воскрешение проткнутой насквозь Федилап!
  И, конечно же, это великолепное представление привлекло внимание всех нападавших. Конечно, убить ее было непросто. Крутая женщина! Легендарная! Глаза выпучились, увидев воскрешение. Со свистом летели все новые и новые стрелы. Вот полетели и арбалетные болты. Федилап, женщина-дикобраз! Нет, она просто не хотела умирать!
  По крайней мере, до тех пор, пока отряд не бросился бежать и не укрылся за колоннами, после чего дикобраз-Федилап вскинула обе руки, развернулась в изысканном пируэте, а затем, издав последний, прерывистый крик, рухнула бесформенной кучей. В нее вонзилось еще несколько стрел. Очевидно, для кого-то ее смерть была недостаточно явной или что-то в этом роде.
  Но ее товарищи-морпехи уже были в достаточной безопасности. Тогда она решила сообщить им, где она, и даже присоединиться к ним у дверей казармы. Затем передумала, увидев бросившуюся в погоню толпу.
  Федилап улыбнулась, доставая сумку с хорошо упакованными (к счастью, до них не дошла ни одна стрела!) жульками.
  Дельце обещало быть веселым. Для нее. Но не для них.
  Она наблюдала, как передовая часть толпы врезалась в двери и отскочила, и это вызвало небольшую суматоху, когда отдача прокатилась по толпе - они внезапно оказались так тесно прижаты друг к другу, что оружие резало плоть, раздались взвизги и крики боли.
  На самом деле, они столпились слишком плотно, чтобы использовать жулек. Нет, ей нужно было, чтобы они чуть разошлись.
  Потребовалось некоторое время, чтобы топоры вонзились в окованные бронзой двери.
  Итак, оставалось совсем немного до того, как в этот ясный безоблачный день посреди ночи пойдет ливень из жульков. Жаль, что Пулькруда ничего этого не увидит!
  
  Пеш ослушалась свою любимую хозяйку. Но в этот вечер в мире все шло не так. Ревизор отклонил бы вызов, возникли бы трудности, с которыми Пеш еще не была готова справиться, поэтому она не потрудилась его искать. Вместо этого она выскользнула наружу, шлепая ногами по тонкому слою струящейся воды в переулке за храмом; затем стала карабкаться вверх, оказавшись на крыше.
  Посмотрев на юг, она увидела, как пар окутывает изрытые оспинами склоны Бастрана, а затем и как бхокаралы всплывают, спасаясь от поднимающихся вод и обжигающего жара. В окружавших холм затопленных районах, на крышах массивных хаотично расставленных зданий люди появлялись из люков или просто выбирались через край из воды. Они карабкались как можно выше. Беженцы из подземного города начали высыпать из проходов на Кедровую Площадку и к высокой стене старого сада храма Дриджны, который теперь являлся частью занятой малазанской ротой территории. И, без сомнения, бедствия происходили в других районах, хотя со своего наблюдательного пункта она не могла видеть эти места.
  Однако она заметила множество фигур на крышах, большинство из которых были вооружены луками и арбалетами. Агенты ревизора, жаждущие зажечь пламя восстания.
  Дети храма они или нет, Пеш было безразлично. Этой ночью она служила своей верховной жрице, чья жизнь, несомненно, подвергалась опасности, и не только со стороны малазан. Но Пеш была всего лишь одним человеком, одним клинком. Она заколебалась, размышляя, разумно ли было бы вернуться в храм и найти Бена Рика сейчас, а не позже.
  Но нет, он был человеком, помешанным на символах и предзнаменованиях. Что касается восстания, то он хотел объявить о нем на рассвете, омывшись кровью ночной бойни. Время еще было.
  На данный момент она знала своего непосредственного врага.
  Она двинулась в путь, прячась в тени.
  И вдруг тени растворились в ярком свете.
  Но делать было нечего. Она вскарабкалась на край ближайший крыши, соскользнула вниз, пока ее ноги не оказались в потоке, опустилась на булыжники. Перед ней, в широком проходе между зданиями, шагах в шести или около того, кипела толпа людей. Она бросилась вперед. Окунуться в бурлящую, наполовину охваченную паникой толпу было все равно что вернуться домой. Лицо, слишком простое, чтобы привлечь внимание, худощавое тело под бесформенной туникой, невысокого роста - возможно, ребенок, возможно, старуха - Пеш слилась с человеческой массой. Одно из тысячи незапоминающихся лиц, одна из тысячи незапоминающихся жизней.
   "Земля такое изведала. Больше раз, чем можно сосчитать. Старейшие деревья, еще живые и стройные, вновь и вновь становились свидетелями таких вот размытых людских потоков, пока один не растворялся в другом, и сама история не превращалась в серое течение.
  Я - Пеш, сладкий алый рубин, плывущий по бездумным течениям. Не обращайте на меня внимания, на меня не стоит даже смотреть. И если клинок бежит с потоком, он лишь добавит в него поцелуй крови, но кровь затеряется в серости".
  Вода была по щиколотку, уже грязная, уже неприятно теплая и вязкая. Двигаясь в людском потоке, она прошла мимо старого храма Безымянных, который сейчас пустовал и, как считалось, был населен привидениями; затем присоединилась к толпе, спускавшейся по Зеленому проходу, и прошлепала по узкой канаве, что начиналась у стены казарм. Но это был тупик, а толпа стала слишком плотной, угрожая растоптать.
  Она вспомнила о магазинчике, торгующем кожаными изделиями, который находился в конце улицы. Он был прилеплен к задней стене, части ограды Синевы, прямо напротив старого ряда виселиц. Однако в него уже вломились; идти было некуда, и пути назад не было.
  Проскользнув сквозь колышущуюся массу, она добралась до стен Нового Рыночного квартала, нашла опоры для рук и быстро вскарабкалась наверх, подтянувшись на наклонную черепичную крышу. На юго-востоке виднелась стена Синевы, возвышавшаяся более чем на человеческий рост над крышами квартала.
  Пока она размышляла, с другой стороны Синевы раздался резкий взрыв, сопровождаемый воплями боли. Через миг еще, и еще.
  Морпехи.
  Для Пеш не имело значения, нападают они или защищаются. Все, кто угрожал Верховной жрице, должны были быть уничтожены. Она направилась к высокой стене.
  
  Точка и Успех, наконец, добрались до таверны "Лепестки". Прислонившись к дверям, они остановились, чтобы прийти в себя.
  - Меня никогда раньше не обшаривали целый звон без остановки, - сказала Точка. - Или, может быть, это были домогательства? В любом случае, я никого не обкрадывала, и никто не испытывал к нам ненависти или чего-то в этом роде, вот и все. - Она замолчала и сердито посмотрела на Успеха. - Но ты... ты их разозлил, Успех. Вот что чуть не погубило нас.
  - Тела постоянно попадались под ноги, - ответил он. - Локти и головы - я весь в синяках, ну, от плеч и ниже. И наступать на людей - это не весело.
  - Это, должно быть, те, кого ты сбил с ног, идиот.
  - Наверняка они хотели пить, - сказал он, улыбаясь ей.
  - Слишком светло для полуночи, не кажется?
  - Мы же в увольнении, - заметил Успех.
  - Конечно, но, судя по звукам, на Синеве идут бои.
  - Я бы сказал, чуть дальше. - Успех указал пальцем. - Рядом с казармами.
  - Итак, толпа напала на морскую пехоту. Это объясняет жульки и весь этот смертный гром.
  - Вот именно, - сказал Успех. - Морпехи позаботятся о себе. К нам это не имеет никакого отношения, и, кроме того, мы не только в меньшинстве, но и почти не вооружены, а жульки не делают различий.
  - Я все это знаю и не предлагаю что-либо делать по этому поводу. Мы ведь даже не видели других, не так ли?
  - Кого?
  - Остальных из нас. Бриндалу, Нитку, Гараса.
  - Ну, если адъюнкт отпустил нас, он, вероятно, опустил их тоже.
  - Если бы Хадалин знал, кто мы такие на самом деле, он бы не просто отослал нас. Мы - Крючки. Нас даже не должно существовать.
  - Мы тоже объявлены вне закона.
  - Боль страшнее смерти.
  - Именно мое мнение, Точка.
  - Нет. Это было мое мнение.
  - Ну, один из нас высказал свое мнение.
  - Какое именно?
  - Я забыл. Эта дверь заперта? Она заперта! Ты можешь в это поверить?
  - Мальчик наверняка спрятался, - сказала Точка.
  В этот момент к их ногам упал какой-то мусор, и, подняв глаза, они увидели три пары ног, свесившихся с нижнего края крыши гостиницы. Ноги принадлежали трем людям, и у каждого было оружие. У двоих арбалеты и пустые колчаны, у одного - охотничий лук и колчан, тоже пустой.
  Тот, что был посередине, прыгнул первым, приземлившись на корточки прямо перед Точкой.
  Она ударила его ножом в правый глаз, движение было таким быстрым, что злость на лице мужчины даже не успела смениться удивлением. Отведя клинок назад, она пнула его ногой в грудь, просто чтобы помочь ему упасть навзничь. Десятки людей поблизости начали поворачиваться в ее сторону.
  Спрыгнули двое других. Едва тот, что стоял перед Успехом, приземлился, Крючок шагнул вперед, обхватил голову мужчины руками и повернул ее, сломав шею.
  Последняя из них, женщина, слегка пошатнулась при приземлении, вздрогнув, когда кто-то на переполненной улице позади нее внезапно вскрикнул. Оглянуться было ошибкой, ведь она подставила Точке спину.
  Та вонзила нож в позвоночник женщины, перерубив его. Затем, когда женщина начала падать, Точка подскочила к ней сзади и прижала левую ладонь ко лбу, одновременно надавив на нож, направляя лезвие вверх, пока оно не достигло ствола мозга. Выдернув оружие, Точка позволила телу упасть.
  Теперь криков было гораздо больше, и многие выражали возмущение и страх. Но никто не осмеливался приблизиться. Действительно, все они отступали от Точки, Успеха и трех тел, неподвижно лежащих в проходе.
  - Если бы он не запер чертову дверь, - сказал Успех.
  - Я знаю. Ну, не стой там просто так, попробуй постучать.
  В этот момент где-то по ту сторону Синевы Небес раздался грохот долбашки.
  
  Ладно, признала Федилап, долбашка была ошибкой. Сожаление не покидало ее, превращаясь в вопль внутри черепа - пусть она на мгновение оглохла - в то время как огромная колонна под ней продолжала раскачиваться, издавая жуткий скрежет, словно страдал сам камень. Поэтому, держась за свою драгоценную жизнь, она время от времени мельком смотрела на кровавое месиво внизу.
  И это было плохо. Это было ужасно. Толпа практически исчезла, ее разорвало на части и разбросало по перекошенным колоннам, а сам проход превратился в беспорядочную массу мяса, раздробленных костей, одежды, оружия и волос, все еще прилипших к кускам кожи и черепов.
  Двери казармы исчезли, выбитые внутрь и, возможно, убившие половину отряда - кто знает? она не знала - и весь фасад здания теперь был выкрашен в багровый цвет.
  Колонна напротив не выдержала и начала медленно заваливаться прямо поперек прохода. Конечно же, ее верхушка врезалась в одну из колонн с ее стороны, и теперь эффект домино начался, казалось, во всех направлениях.
  Широко раскрыв глаза, лежа плашмя на своем насесте, Федилап наблюдала, как повсюду начали падать потрескавшиеся, разбитые колонны, присоединяя к месиву бойни внизу осколки мрамора. Затем - глаза раскрылись еще шире - она уставилась на две ближайшие колонны - ту, что стояла в ее ряду, и ту, что стояла в заднем ряду за ней - они внезапно накренились в ее сторону...
  Перекатившись на противоположную сторону и, вероятно, добавив свой собственный крик к какофонии, Федилап открыла садок, и мгновение спустя ее тело бросило в него ударом столкнувшихся колонн.
  Она поскользнулась на рыхлой грязи, ударилась о камни фундамента и обнаружила, что смотрит на скелетообразное дерево по другую сторону какой-то траншеи. Воздух был насыщен горьким дымом, земля под ней сотрясалась от далеких взрывов, лужи серой воды покрылись рябью и издавали всхлипывающие звуки - О, мой слух вернулся! Необратимых повреждений нет. Мое тело меня поражает!
  Она услышала хлюпанье сапог, обернулась на шум и увидела, что к ней приближаются три фигуры в шлемах и плащах. В руках у них были копья странной формы, но длинные узкие лезвия на концах выглядели смертельно опасными. Из-за странных масок с круглыми дырами для глаз, которые они носили, она почти ничего не могла прочитать на их лицах.
  - Я не должна была здесь находиться! - крикнула она им. И, чтобы подчеркнуть свои слова, она сделала жест рукой.
  Увы, ни один портал не открылся.
  - Что? Дерьмо! Где я, пес возьми, нахожусь, о корявое колено Хромца? - Она вытащила жулек - о, нет, не жулек, у нее их не осталось. Это была горелка. - Отойдите, или мы все пожалеем! Послушайте, мне нужно немного прийти в себя, чтобы моя магия снова заработала. Идите и убейте кого-нибудь еще!
  Три фигуры остановились при ее первом крике, но ненадолго. Они остановились во второй раз, когда она вытащила горелку.
  Федилап ухмыльнулась им. - Да, вы же знаете эту штуку, как страусиное яйцо, не так ли? Видели что-то в этом роде? - Она помахала им свободной рукой. - Отвалите! Уходите! Я не участвую в вашей войне, а вы не участвуете в моей, так что проваливайте!
  Они подняли копья и направили на нее.
  Что-то промелькнуло у нее в голове - никто другой не мог услышать, явно. Ее улыбка стала шире, и она попыталась открыть садок. И, о чудо, это произошло. - Извините, бедные солдаты, мне пора идти. Да защитят вас всех боги. - Она откатилась назад, в свою нору...
  ...и обнаружила, что лежит на мраморных обломках и раздавленных частях тел.
  Слева от нее послышалась возня, и, обернувшись, она увидела Пулькруду, стоящую в распахнутом дверном проеме казармы. - Держу пари, ты думала, что убила нас всех, - сказала та, уперев кулаки в бока. - Ты считала нас идиотами, не так ли? Толпились у дверей или что-то в этом роде. Но я считала жульки, зная, сколько их у тебя. И я знала, что, когда ты закончишь, ты вытащишь проклятую долбашку, и, конечно же, ты это сделала. Так что, да, мы знали, когда нужно отступить, Фед. Вот так!
  - Но я хотела в новый взвод!
  - Поднимай свою задницу и иди сюда. Капитан хочет решить, что делать дальше.
  Садясь, Федилап сказала: - На меня не рассчитывай. Сумка пуста, кроме пары горелок и одной трещалки. Я бесполезна. О, и у меня поцарапано плечо.
  - Не думай, что я сочувствую, женщина, потому что ты мне не нравишься, и мы не ладим.
  - Ты мне тоже не нравишься, - сказала Федилап, поднимаясь на ноги. - Особенно после того, как пропустила мою эффектную смерть.
  - Я пропустила. Как и все. Так и не увидели ни черта.
  - Ты, должно быть, видела, как это начиналось! Иначе зачем было убегать?
  - Мы слышали, и этого было достаточно. Но и всего мы тоже не услышали. Достаточно, чтобы понять, что ты все еще барахтаешься там, как карп в илистой воде.
  - Я спасла вам всем жизни!
  - Как скажешь. Иди сюда, вода прибывает.
  Обернувшись, Федилап увидел, что это правда. Хлынувшая из колодца вода теперь была вся в пене, цвета между желтым и красным, и растекалась по булыжникам. - Хорошо, - сказала она, - здесь можно помыться. Эй, Пулькруда!
  - Чего теперь?
  - Почему так светло?
  - Весь мир думал, что ты умерла, и устроил иллюминацию.
  Федилап приготовила колкий ответ - точнее, принялась ждать, когда он придет ей в голову - но увидела, что Пулькруда отступает в казарму. "Вот еще одна причина ненавидеть тебя, женщина. Последнее слово всегда остается за тобой. О, плечо начинает болеть". - Эй, Шанс! Мне нужно исцеление!
  Она поспешила в казарму.
  
  Дым и пыль все еще висели над Синевой. Пеш поднялась на ноги. Взрыв был жестоким, ее отбросило наземь, а затем, когда колонны начали падать слева и справа, казалось, что грохот никогда не прекратится. Затем воцарилась тяжелая тишина - по крайней мере поблизости - и не желала отступать.
  Поднявшись на ноги и направляясь к высокой стене, она услышала отдаленные звуки боя, а может, просто паники и хаоса. Вдалеке справа от себя она видела фигуры на крышах, выходящих на открытое пространство, окружающее святой колодец. Они явно отступали, находя пути вниз, на обезумевшие, забитые людьми улицы.
  Стремились исчезнуть или жаждали новой крови?
  Они, должно быть, были агентами ревизора и сражались с морскими пехотинцами - она видела, что по крайней мере один мертвый пехотинец лежит на булыжной мостовой, пронзенный стрелой. Прямо у нее на глазах две фигуры подбежали к трупу и начали оттаскивать его прочь - наверняка для осквернения: раздеть догола, содрать кожу, расчленить...
  Внезапно откуда-то из-за поваленных колонн раздался звук арбалетного залпа, и обе фигуры у тела морпеха упали. Несколько мгновений спустя появились малазане, уже перезарядив арбалеты и держа их наготове. Продвигаясь вперед, хлюпая по воде, доходившей им теперь уже до голеней, они приблизились к телу своего павшего товарища.
  Пеш, прищурившись, наблюдала за ними. Добраться до кого-либо из них было невозможно. Еще нет. Кроме того, они тоже жаждали крови.
  Ей придется вернуться на улицы, какими бы затопленными они ни были. Только в этой толпе - при всем этом ослепляющем свете - она могла выполнять свою работу.
  
  Азатенай, Маэл, Старший Бог морей, появился возле одинокого дерева на вершине холма Бастран, с удовлетворением наблюдая за неудержимо поднимающимися водами. Над склонами со всех сторон холма клубился пар. Где-то над его головой бхокарал бросал вниз палки, что-то невнятно бормоча, но пока ни одна из них не попала в намеченную цель, то есть в самого Маэла. Он все еще стоял со скрещенными руками, когда рядом в приглушенной вспышке магии появилась еще одна фигура.
  Маэл нахмурился, не оборачиваясь, надеясь, что незнакомец уйдет. Но этому не суждено было случиться. Раздраженный, он, наконец, перевел взгляд на медленно бредущего к нему человека, и его глаза сузились.
  Действительно, странный человек.
  Остановившись в десяти шагах от него, не совсем на вершине, но, учитывая разницу в росте, более или менее на уровне глаз, мужчина некоторое время приводил в порядок свою одежду.
  Маэл заговорил. - Что ты за бессмыслица?
  Мужчина поднял глаза. - Что ж, ты не первый, кто делает такое замечание.
  - Ты знаешь, кто я? Или, скорее, что я такое?
  - Азатенаи - это тайна, которую никто не может постичь, - ответил мужчина со слабой улыбкой. - Даже сами Азатенаи. Но да, Маэл, я знаю, кто ты и что ты такое.
  - Тогда ты ставишь меня в невыгодное положение.
  Мужчина лениво отдал честь. - Капрал Хестен Зену, к вашим услугам.
  - К моим услугам?
  - Это фигура речи.
  - Хорошо, тогда скажи, кому ты служишь, капрал Хестен Зену?
  - Как насчет общих интересов? То есть интересов общества.
  Маэл хмыкнул. - Говоришь от имени всех невинных, солдат? Увы, невинных нет. На самом деле, ни одного.
  - Даже детей?
  - Влажные пласты глины, ожидающие первого удара.
  - У тебя испортился характер, - заметил мужчина.
  - Я никогда не был добрым богом.
  - Я видел, как ты успокаиваешься, Маэл, когда вздыхаешь шепотом у берега. Или даже совершенно затихаешь под неподвижным небом.
  - Временные моменты изнеможения. Такими способами я заманиваю глупцов-смертных в свое царство. Нет кладбища больше моего, солдат.
  - Нет, я полагаю, что нет. И теперь, похоже, ты хочешь его расширить.
  - Да. Сейчас я ощущаю вокруг тебя странные силы, на самом деле загадочные. Что, учитывая, как долго я живу, весьма необычно. Но предупреждаю тебя: если нападешь на меня, умрешь. Кроме того, меня нельзя убить.
  - Слава богу, - ответил капрал. - По крайней мере, с тобой и твоими бесчисленными отпрысками в Королевствах сохраняется определенная логика. Без тебя - только хаос. Так что да, я рад, что тебя нельзя убить, Маэл.
  - И здесь нельзя отвергнуть мою волю.
  - Твою волю? Нет, оспаривать нечего. Но что у тебя на уме, Старший Бог? Можно ли изменить твои замыслы?
  - Не в этот раз.
  - Что отличает этот раз от других?
  - О, знаешь, ничего уникального нет. Я уже делал это раньше.
  - И в конечном счете провалился, - отметил Хестен Зену. - Напрашивается вопрос: зачем повторять то, что никогда не срабатывает, безрассудно стремясь к другому результату? Но, конечно, дело не в результате и уж точно не в справедливости.
  Маэл нахмурился еще сильнее. - И о чем же это может быть? Пожалуйста, просвети меня.
  - Месть.
  - Кому?
  - О, тому, кто, по твоему мнению, манипулировал тобой. С другой стороны, как бог, ты, должно быть, привык к тому, что тобой манипулируют.
  - Когда-то так было, но это было давно. Сейчас мне никто не поклоняется, солдат. Они поклоняются моим детям, но не мне.
  - О, я уверен, что некоторые поклоняются.
  - Этого недостаточно, чтобы беспокоить меня.
  - Месть.
  - Манипуляции, - рявкнул Маэл. - Это твоя игра?
  Тонкие брови приподнялись. - Моя? Нет, вовсе нет.
  - Не так давно ко мне привязался Маг Теней. Очень грубый человек. Возможно, сумасшедший. - Маэл замолчал, когда палка ударила его в левое плечо, а затем упала к ногам. Он вздохнул. - Ты знаешь, как он вызвал меня? Я расскажу тебе. Он воткнул гигантский крюк в тушу лошади и столкнул ее со скалы в море Рараку.
  - И это сработало? Ты не можешь устоять перед дохлой лошадью?
  Маэл несколько долгих мгновений пристально смотрел на мужчину, а затем сказал ровным голосом: - Некоторые уровни абсурда кажутся мне непреодолимыми.
  - А, значит, он хорошо тебя знал.
  - Кое-кто хорошо меня знал.
  Хестен Зену кивнул. - Конечно. Как Маг у трона Тени, значит. Официальная встреча.
  Маэл фыркнул. - Официальная? Здесь нужно достичь какого-то бюрократического уровня, капрал? Я что-то не припомню, чтобы ваша империя как-то участвовала в этом.
  - О, - пробормотал Хестен, потирая свой гладко выбритый подбородок, - такое участие ни в коем случае не было бы официальным.
  - Ваш несносный император уже делал это раньше! - огрызнулся Маэл. - И тогда он даже не был императором. Простая...
  - Любая выгода для империи, - вмешался Хестен, - была бы побочным эффектом. Тем не менее, я сомневаюсь, что Темному Трону было бы интересно видеть, как ты заливаешь водой весь мир, не так ли? И, что более важно, почему именно Г'Данисбан?
  - О Г'данисбане даже не упоминалось, - согласился Маэл. Он покачал головой. Подземный Дом был удобен, вот и всё.
  - А как же подъем воды?
  - Тоже удобно. В бассейне Рараку родилось новое море - что, по-твоему, должно было произойти?
  - Возрождение, конечно.
  Маэл пренебрежительно пожал плечами. - Слишком давно, чтобы считать.
  - Даже для Старшего Бога?
  - Нет, для вас, смертных. Вы думаете, что описали всё с самого начала и до сегодняшнего дня? Каждая эпоха полностью спланирована, чтобы сделать из всего этого грандиозную историю прогресса, в которой вы, счастливцы, достигнете вершины? Это ваше первое восхождение на такие цивилизованные высоты? Твое высокомерие поражает меня.
  - Первоначальное море Рараку высохло из-за Омтозе Феллак, - сказал Хестен. - Джагуты распространили ледяную магию по всему миру, стремясь остановить Т'лан Имассов. Эти ледники понизили уровень моря, изменили погодные условия и, в данном случае, лишили дождей Семь Городов, расположенные в глубине материка. - Хестен улыбнулся. - Как тебе такое повествование?
  - Кто ты такой, спрашиваю еще раз.
  - Я признаю твое высокомерие, Старший Бог. Наши иллюзии о преемственности и прогрессе. Но, похоже, мы сбились с пути...
  В этот момент у восточных ворот богиня проявилась в сиянии, которое смыло звезды с неба.
  Маэл бросил сердитый взгляд на это сияние. - Она носила столько тел. Эресы, Имассы, люди. Но в своей сути? Ничего, кроме едва осознающего себя хаоса. В ее венах течет Витр. Вечно беспокойный, обреченный нападать снова и снова.
  - Хм, - сказал Хестен, -звучит почти как "Азатеная".
  Маэл перевел взгляд обратно на капрала. - Ты слишком много знаешь, и это начинает меня раздражать.
  Хестен в ответ безразлично пожал плечами, на лице все еще играла улыбка. - Итак, чей же это будет апокалипсис? Ее или твой?
  Внезапно улыбнувшись, Маэл сказал: - Я готов отступить и предоставить ей место.
  - Какое облегчение. Мы бы не хотели полного схождения, не так ли?
  - Ты же знаешь, что не сможешь ее остановить.
  - Лично я? Я бы даже не стал пытаться.
  - Она уничтожит мир.
  - Она уничтожит мир.
  - А как же твое соглашение с Магом Теней?
  - Безумный дурак Амманаса? Ну, оно утратило актуальность, не так ли?
  - Возможно, но ты все равно будешь его придерживаться, не так ли? Я имею в виду, что, в конце концов, ты дал слово.
  - Именно, каким бы бессмысленным это ни было.
  Хестен вновь улыбнулся. - А ты дашь слово, что отступишь? Никакого всемирного наводнения и так далее?
  - Что ж, - ответил Маэл, - я признаю, что некоторые силы уже пробудились. Но в основном естественные. Слишком поздно что-либо из этого останавливать.
  - Где, если позволишь спросить?
  Маэл проигнорировал вопрос. - Она не остановится на Семи Городах.
  - Итак, вода под Г'Данисбаном...
  - Совершенно естественная! Просто просачивается и залегает в водоносных слоях. Известняк и туф. Вода была там всегда - ты хотя бы знаешь об огромных подземных водных путях, построенных цивилизациями прошлого? Их единственное наследие, заметь. Все остальное - прах. - Он разразился лающим смехом. - Представь себе шок Дессимбелакиса, когда он наткнулся на тоннель, связывающий Эрлитан с Панпотсуном! Первая империя? Вот это была спесь так спесь!
  - Но этот подъем снова пойдет на убыль, не так ли?
  Немного подумав, Маэл согласился с этим. - Да, в нескольких лигах к юго-западу отсюда есть перекрытый канал, но он уже вот-вот прорвется. Тем не менее, Нижний квартал останется затопленным. Ну, наполовину затопленным. Будет полезен в качестве канализационного сборника - после небольших работ по улучшению... но зачем я вообще об этом рассказываю? Эта богиня вот-вот начнет резню. Убивая всех.
  Хестен поклонился. - Тогда, владыка, я так понимаю, ты уходишь?
  Прищурившись, Маэл заколебался. Палка ударила его по правой ноге. С ветвей над головой донесся кудахчущий смех. - Почему у меня растет подозрение, что меня здесь перехитрили?
  Тонкие брови Хестена приподнялись. - Понятия не имею, Азатенай.
  - Я запомнил твое лицо, - сказал Маэл. - И эту татуировку тоже. В конце концов, я выясню, кто ты такой. Видишь ли, ты допустил ошибку. В этом мире и в это время я известен, если вообще известен, как Старший Бог. Но ты называешь меня Азатенаем. Титул, который не использовался тысячи лет. Итак, я разоблачу обличье, которое ты носишь.
  Следующая палка ударила его по голове, и это было больно. Зарычав, Маэл взмахнул рукой и исчез с вершины холма.
  
  Капрал Хестен Зену поднял голову. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы выделить волосатую тушу бхокарала. Тот сердито смотрел на него сверху вниз, держа в руке большую сломанную ветку.
  - Даже не думай об этом, - предупредил Хестен.
  - Абала-лалаха аб ярала-лаах!
  - Прекрати паниковать. Ты же на самом деле не думал, что Маэл явился, чтобы остановить Ва'Шаик, не так ли?
  - Джара-алала, ярбала -алала!
  Затем существо бросило сук, но, как это часто случается с его сородичами, отпустило его в неподходящий момент, и сук полетел вверх. Он пролетел прямо над головой бхокарала, а затем упал обратно. Взвизгнув, существо в последний момент увернулось. Сук продолжал подпрыгивать и стучать, пока не упокоился у основания дерева.
  - Так тебе и надо, - сказал Хестен. - Теперь мне нужно найти одну душу. Пожелай мне удачи, о король королей. - Открыв проход, он шагнул внутрь садка.
  
  Ва'Шаик наслаждалась собранным гневом, особенно потому, что в нем было мало ее собственного чувства. О, этого тоже было предостаточно - из-за тела этого бедолаги, которым она теперь владела. Но мириады оттенков гнева были таковы, что возмущение излучало свой собственный жгучий свет, столь же отчетливый, как кипение ярости или холодное безумие злобы. Последней из форм гнева было превращение в намерение, а затем в действие - другими словами, в насилие. И на данный момент она могла - и хотела - объединить все эти нюансы в ослепительное, взрывоопасное целое.
  Сладкий дар ночи пропал. Хотя солнце так и не коснулось горизонта на востоке, этот гнев создал собственное солнце, огненную сферу, окружавшую ее, делая неприступной и неудержимой. Любой, кто осмелился бы приблизиться, был бы мгновенно испепелен.
   "Гнев как броня, как удачно, как идеально скроено. И здесь, в самом сердце, я чувствую тысячи этих душ. Игнорируя свой страх, питаясь только своим гневом - всеми причинами, всей бесформенной яростью, порожденной целыми жизнями обид, угнетения, неуважения и злоупотреблений, оскорблений и разочарований. И подумать только, я думала принести мир всем им? В самом деле, какой в этом был бы смысл?
  Попробуй его на вкус! Гнев так сладок, а горечь еще не изведана. Нет, мы будем лелеять ее в этот момент, ты и я - все вы и я. Будем бесконечно лелеять, баюкать, уговаривать снова и снова. Позволь гневу стать твоим возлюбленным, как я делаю его своим, и наблюдай, как я веду его - и тебя, всех вас - к неизбежному завершению: отрицанию самой жизни".
  Она стояла у самых ворот, еще не готовая начать свое торжественное шествие по городу. В тот момент ярость смертных была на каждой улице, в ячейках общинных домов и в каждой комнате, где кто-то прятался или следил украдкой - вся эта ярость! Это пьянило ее, пульсируя в ней яростными волнами.
   "Я пронесусь на нем по всей стране, втягивая в свой Вихрь каждую несправедливость, каждую безрассудную праведность, каждое жгучее негодование, подсчеты жизней, все это.
  Не осуждай ничего, что я делаю! Это то, чего хочет каждый из вас, в глубине души, там, в этом котле ярости, вокруг которого вы хотели бы плясать - посмотри, как это опьяняет! Как кружится голова, как дик и ошеломляющ мой вихрь ударов кулаками в лицо, башмаками по ребрам, каблуками по черепу, руками по горлу - толкай силой под воду, чтобы увидеть разинутый рот, выпученные глаза, лицо тонущего - лицо тонущего!
  Мир дает тебе эту ярость. Это дар, это вечный смех над ущемленным чувством справедливости - это несправедливо, нет, это ты несправедлив - это просто слово, которое ты используешь, чтобы оправдать все, что ты хочешь, что ты желаешь, но угадай что? Твой сосед думает так же!
  Семьи, поселки, деревушки, села, города и империи, котлы, вложенные в котлы внутри котлов - разве ты не видишь? Форма самого маленького диктует форму всех остальных, все больше и больше, и все они теперь имеют одинаковую форму!
  Не обращай внимания на периоды покоя. Они никогда не длятся долго. Давай покончим с этим, со всем этим!"
  Теперь происходящее, наконец, обрело для нее смысл. Она станет вместилищем человеческого гнева, собирая, постоянно собирая, впитывая в себя каждую праведную веру, каждый порыв обиженных, и это станет ее Вихрем. Те, что были до нее, никогда этого не понимали. Даже Священная книга Дриджны уделяла слишком много внимания самому откровению Апокалипсиса, а не его яркому, вечному топливу: смертельному источнику человеческого гнева.
  Это стало бы Вихрем, который они сами создали, и против него ничто не смогло бы устоять. И в самом деле, почему? "Ну, потому что никто не хочет бороться".
  Она чувствовала, как отталкивает окружающих ее людей, она по-прежнему не хотела покидать тело человека, который был рожден под именем Блатт. Они могли видеть его в сердце света: согбенного, уродливого человека, над которым так жестоко издевалась природа, а затем ее нужда и воля. Она видела, как морские пехотинцы, стоявшие у ворот, отступили, устремившись в бурлящую толпу, где оружие ее последователей поднималось и опускалось, убивая беженцев, невинных, отступников, еретиков. Она наблюдала, как малазане убивали агентов ревизора с совершенной, захватывающей дух эффективностью.
  Гилакас оставался рядом, бедный убийца из "Когтя", размышляя, сможет ли он метнуть нож в эту сферу света.
  И Штальт ... что с ним? Этот хромающий человек, настолько измученный душевными терзаниями, что на его теле не росли волосы, он так горевал по женщине, Грации, которая никогда его не любила и которую он любил всем своим ненужным сердцем. Чего он хотел? От Борну Блатта? Ничего. От Ва'Шаик?
   "Он желает убить меня. За то, что я сделала с Грацией. О, бедняга. Твоя ненависть ко мне - как нектар на моих губах.
  А за ними, среди расплывчатых лиц и бурлящих людских потоков - ах, вы, злые люди! Накормите меня до отвала!"
  Она собирала все больше и больше людей, почти готовая начать свой судьбоносный марш, сделать первый шаг на пути разрушения.
  Яркая, как солнце. А в сердце солнца бушевала бесконечная буря.
  
  В отсутствие Верховного Кулака Аренпада делать было особо нечего. Сначала Бриндала, Нитка и Гарас намеревались обеспечить наблюдение за отрядом морской пехоты, появившимся в городе, но оказались в хаотичной толпе беженцев, поскольку первые этажи зданий повсюду начала заливать вода; и вскоре показались жители Подземного квартала, вместе с стайками возбужденных бхокаралов - те карабкались и процарапывали себе дорогу на крыши. Каждая улица и каждый переулок внезапно оказались настолько забиты людьми, что даже паника не помогла им продвинуться вперед.
  Они втроем могли последовать мудрости бхокаралов и подняться на крыши, и действительно планировали это сделать, когда в давке появилось оружие, а затем люди начали кричать и умирать.
  Бриндала увидела, как Гарас проталкивается к убийцам. Нитка стояла неподалеку, и толпа оттеснила ее к перекрестку, где началась новая резня. Обернувшись, женщина встретилась взглядом с Бриндалой, она подняла руку и сделала несколько быстрых жестов. Кивнув, Нитка исчезла из виду мгновение спустя.
  Слева все выглядело еще хуже. Бриндале стало ясно, что кто-то не только запер Железные ворота, но и не давал никому возможности взломать их. Быстро осмотрев свое оружие, она убедилась, что его никто не оторвал и не похитил, и направилась к Железным воротам.
  Она была уже почти у ореховой рощи, занимавшей островок посреди Железной улицы (стекавшая по булыжникам бурная вода превращала ее в настоящий остров), когда услышала, как со стороны Синевы Небес раздаются взрывы. Морская пехота. Пока она пробиралась сквозь волнующиеся массы, в голове проносились мысли о последствиях: неспособность малазан обеспечить наблюдение с крыш вокруг Синевы, человеческие жертвы из-за какой-то засады, которая явно была там организована... После череды звуков, похожих на удары молний в камень, последовал грохот обрушения каменной кладки, которому, казалось, не будет конца.
  И тут толпа хлынула, толкая ее в противоположном направлении. Она боролась с потоком, не в силах даже найти твердую опору под ногами. Извиваясь, попыталась пробраться к ближайшей стене, где могла бы прижаться спиной к твердому камню и удержаться на месте.
  Это заняло некоторое время, но в конце концов она это сделала и смогла встать, наблюдая, как толпа проносится мимо. Затем где-то слева от нее раздались новые крики, и так же внезапно живая волна остановилась, меняя направление.
  Вздрогнув, она мельком увидела Нитку, плывущую по течению обратно к Железным воротам, взгляд агента был устремлен на Бриндалу. Она сделала руками еще одну серию сигналов и увидела, что они подтверждены.
  Удовлетворенная, она влилась в толпу, больше не борясь с течением, но направляясь обратно к своей первоначальной цели. Вскоре она снова оказалась у ореховых деревьев, а затем и прошла мимо них.
  Здесь, казалось, поток столкнулся с чем-то, что отбросило его назад. Вновь раздались крики, теперь уже спереди. Бриндала снова попыталась прорваться сквозь этот пресс, пока, наконец, ей не показалось, что она сумела попасть в водоворот, в некую кратковременную заводь.
  Бранясь себе под нос, она сосредоточила внимание на сцене у Железных ворот. Их держали послушники Ва'Шаик. Вооруженные копьями и чем-то похожим на старинные алебарды, они устроили между собой и толпой промежуток, усеянный телами; вода стояла по щиколотку и была красной в этом неестественном свете, жертвы лежали лицом вниз, волосы разметались, как водоросли.
  Перед ощетинившимся барьером все больше вашайкистов врезались в толпу, рубя всех на своем пути топорами и мечами.
  Бриндала перевела взгляд на ближайшую из атакующих групп. Чтобы добраться до него, потребовалось некоторое время, так как теперь люди шарахались назад, страх перерастал в панику. Трое мужчин, двое с ятаганами, а третий - с топором. Мужчина с топором протянул свободную руку, чтобы схватить женщину за телабу между плечом и шеей, и заставил ее опуститься на колени. Двое детей цеплялись за нее, оба кричали.
  Топор опустился дважды, и маленькие тела упали на землю. Крик матери был коротким, ведь он прикончил и ее.
  Бриндала добралась до ближайшего воина, который остановился, чтобы посмотреть, как его товарищ убивает женщину и ее детей. Его собственный изогнутый клинок был скользким от крови, тела лежали у его ног.
  Она подошла к нему с слепой стороны.
  Третий нападавший увидел ее и выкрикнул предупреждение.
  Слишком поздно, нож Бриндалы рассек ему горло, остановившись только у позвонков. Выдернув оружие, она обошла лежащего человека, левая рука поднялась, чтобы перехватить удар второго мечника сверху вниз, поймав лезвие ятагана малым щитом. Он рубанул с силой, порожденной гневом, и узкое основание ятагана стало точкой встречи с щитом. Ветхое оружие отломилось над рукоятью.
  Она увидела на его лице изумление, последнее выражение в его жизни, ибо она вонзила нож в мозг мужчины - через левое ухо.
  Высвободив клинок и отпрыгнув назад, надеясь уклониться от атаки человека с топором, она споткнулась о труп и с плеском упала на спину.
  Но "дровосека" нигде не было видно.
  С трудом выпрямившись, держа нож наготове и подняв щит, она, наконец, увидела человека с топором. Он неподвижно лежал на женщине, которую только что убил. Бриндала не увидела никакой раны. Она дико огляделась, но толпа уже расступилась, удаляясь от места сражения, и каждое лицо, которое она видела вокруг, выражало лишь страх и отчаяние - никто даже не смотрел в ее сторону.
  - Дерьмо, - пробормотала она.
  Неподалеку снова убивали, еще одна горстка людей, ворвавшихся в толчею - ей нужно было избавиться от них, прежде чем обратить внимание на тех, кто удерживал ворота.
  Она двинулась вперед, и на мгновение ей показалось, что толпа сама расступилась перед ней.
  Бриндала так и не почувствовала нож, вонзившийся ей в позвоночник.
  
  Пеш позволила увлечь себя потоку людей, что ринулись к неожиданному проходу, оставленному женщиной, убившей троих мужчин, а затем внезапно умершей. Прижала лезвие ножа к внутренней стороне запястья, почувствовав его теплую липкость - не сильную, удар был чистым и точным.
  В этой толпе она убрала уже двоих. Третий был занят возле ореховых деревьев - убивал любимых слуг ревизора, - и у Пеш не было возражений. У нее не было претензий ни к этой женщине, ни к другой, которая подавала знаки руками. Убить их было просто необходимо - кроме того, она видела их обеих раньше, на крышах, и знала, что они малазанские агенты. Может быть, даже убийцы - Когти.
  Пеш знала и человека с топором. Злобный, пренебрежительно относившийся к неверующим, убежденный сторонник Апокалипсиса, он был одним из любимцев ревизора. Его убийство свело старые счеты, еще с тех времен, когда она была юным подкидышем в храме. Однажды он опрокинул стоявшее рядом с ней ведро, когда она мыла пол. Потом рассмеялся, а потом крикнул, чтобы она все вытерла.
  Пеш запомнила. На самом деле, она помнила все. Значит, сегодня вечером ей нужно было свести много счетов. Ну, и позаботиться о том, чтобы ее любимая верховная жрица была в безопасности от любого вреда.
  Плывя по людским потокам, она позволяла себе приближаться к служителям, охранявшим ворота. Конечно, она не стала бы атаковать никого из них. Это дикое скопление людей идеально подходило для ее нужд. Нет, лучше оставить эти ворота закрытыми. И все остальные тоже.
  Яркий свет, в конце концов, не так уж и плох. Кто обратил внимание на простушку Пеш?
  Никто.
  Теперь прилив разворачивал ее, и перед ней, у ореховых деревьев, стоял третий малазанин, который только что убил четверых из храма и теперь, задрав голову, пытался разглядеть двух других.
  Она плыла к нему, как лист в потоке, и каждый раз, когда его взгляд скользил мимо нее, ничего не видя, она чувствовала, как ее внутренняя улыбка становится шире.
   "Как лист в потоке".
  
  Джалан Аренпад вынырнул из своего укрытия в спальные покои официальной резиденции, которыми он никогда не пользовался. В комнате должно было быть темно. Вместо этого, казалось, сквозь жалюзи проникал дневной свет, рисуя яркие ленты на мебели и полу.
  Неужели он потерял чувство времени? Разве Хестен не сказал ему, что впереди еще большая часть ночи?
  Слегка морщась от боли, вызванной грубо зашитыми ранами на теле, он бесшумно подошел к окну. Нет, он не в лучшей форме, но сойдет и так. Он поднял ставни и посмотрел на Бастран.
  Свет исходил из-за холма, пульсируя и вспыхивая. На крышах лачуг лежали дикие, причудливые тени. Казалось, что источником света были Врата Семи.
  Богиня.
  И, при ближайшем рассмотрении, казалось, что Г'Данисбан - по меньшей мере этот город - был в самом разгаре восстания.
  Чуть севернее, по эту сторону Южных врат Синевы Небес, полыхнула магическая вспышка, резко и коротко, и последовали вопли. Аренпад подождал, но это не повторилось. Несмотря на это, он почувствовал, как что-то движется в его сторону - вероятно, к самой Имперской резиденции.
  Он задавался вопросом, что же делает "Коготь". Вероятно, они решили нанести удар по храму Ва'Шаик. Даже неопытный новый адъюнкт понял бы, что подавить хаос на улицах сейчас невозможно. Нет, они попытаются прервать восстание, убрав верховную жрицу, ревизора и, возможно, всех остальных, кто еще находится на территории храма.
  Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы открыть садок, но он справился, окутав себя тонкой магией, и через несколько мгновений начал подниматься через окно на крышу. Там остановился, чтобы оценить ситуацию на соседних крышах. Бхокаралы повсюду, многие из них выстроились в ряд, как вороны или горгульи, чтобы посмотреть вниз на оживленные улицы. В других местах люди, вооруженные луками или арбалетами, стоят на перекрестках, выпуская залпы в толпу.
  Ну, всему своя очередь.
  Аренпад перепрыгнул на крышу здания имперской стражи, затем пробежал пять шагов на юг, чтобы перепрыгнуть через широкую улицу Императрицы и легко приземлиться на низкую крышу сапожной лавки. Без магии крыша никогда бы не выдержала его веса. Но размытие - прочь из этого мира и обратно - смягчило падение. Сделав шесть шагов вправо, он оказался лицом к лицу с высокой стеной Имперского здания. Окинул взглядом.
  Зарешеченные окна напротив были тускло освещены, ставни закрыты изнутри.
  Под ним улица Императрицы резко поворачивала направо, направляясь на юг вдоль задней стены здания. Она не патрулировалась и по большей части оставалась в тени. По заваленным мусором булыжникам текла вода.
  Напрягая все силы, Аренпад бросился через просвет улицы, ухватился руками за оконную решетку, согнув колени и упершись пятками в стену под низким подоконником. Подтянувшись, он проделал разрез между стеной и комнатой с другой стороны и протиснулся внутрь.
  К счастью, там никого не было. Вдоль каждой стены тянулись высокие полки, прогибавшиеся под свитками из медных листов. Он знал эту комнату. Письменное слово, конечно, создали для составителей списков. Сборщики налогов и бухгалтеры, чтобы продолжить свою карьеру, нуждались в развитии самой цивилизации. Эти записи были частью городских архивов, хранящихся задолго до завоевания.
   "Взгляните на наше наследие. Нам всем было бы лучше переплавить свитки или выковать из них чашки, тарелки и горшки".
  Пока эти праздные мысли крутились у него в голове, он пересек комнату и открыл дверь, ведущую в главный коридор, который тянулся вдоль всего здания.
  И снова никого не было видно. Неужели адъюнкт запаниковал и отправил всех стражников к входной двери внизу?
  Он подошел к винтовой лестнице, ведущей на площадку прямо под крышей. Добравшись до лестницы, он плотно закутался в садок и начал подниматься.
  
  Гилакас потерял морских пехотинцев из виду. Они прорывались сквозь ряды вашайкистов на земле, пока те не начали обстреливать их с крыш; в этот момент они, казалось, полностью исчезли.
  Ворота Семи были построены для обороны. Пройти через них было непросто. Из стены выступали южный и северный проходы. Если прорваться через северный, окажешься перед трехэтажной башней, на первом этаже которой располагается арсенал. Впрочем, сейчас там не было охраны, а бронзовая дверь была крепко заперта.
  Явление богини - Ва'Шаик забрала Борну Блатта таким же образом, как и тогда, когда вселилась в труп Грации, - произошло у входа на Кедровую Площадку, напротив гостиницы "Ставро". Она сделала всего несколько шагов к самой Площадке, прежде чем наткнулась на Борну, спешилась в его теле и с тех пор не двигалась.
  Толпа на площади ненадолго рассеялась - если можно так сказать - во время резни, и особенно все избегали сферы пылающего света, окружающей богиню. Особенно после того, как несколько несчастных были втянуты в нее, где сгорели дотла - смерть была такой быстрой, что не было времени даже закричать. Но теперь давление со всех переулков и улиц, ведущих к площади, возвращало людей обратно. Неохотно.
  Гилакас чувствовал их ужас. Он стоял спиной к стене Семерки, в двадцати шагах от нее. Богиня оставалась справа от него. Он видел, как кто-то пустил стрелу в эту сферу, и видел, как стрела испепелилась. Теперь он знал, что брошенный нож никогда не достигнет тела, находящегося в центре эманации. И все же он колебался, поскольку сфера не была полностью пуста. Как-то, почему-то не пострадавший от огня, Штальт опустился на колени почти прямо перед Ва'Шаик. Его голова была опущена, и он вообще не двигался.
  Кто-то невидимый подошел к нему вплотную, и мгновение спустя Гилакас услышал знакомый голос: - Ты не торопился.
  - Айбиниш. Где остальные?
  - Адъюнкт, наконец, решился. Мы готовимся к штурму храма.
  - Остальная часть Руки?
  - Лальт мертва. Аликсос была достаточно тяжело ранена, осталась с адъюнктом.
  - Я видел, как адъюнкт умер.
  - Мы получаем приказы от нового адъюнкта. Хадалина.
  Гилакас хмыкнул. Он заметил, что несколько человек поблизости обернулись и хмуро посмотрели на него, ведь он говорил, казалось, ни к кому не обращаясь. Он сделал им грубый жест, а затем вытащил нож, чего оказалось достаточно, чтобы охладить их интерес. - Где верховный кулак?
  - Мертв. Как ты думаешь, почему мы потеряли Лальт и, Бездна возьми, чуть не потеряли Аликсос?
  - Значит, все это дело рук адъюнкта Хадалина, не так ли? Что за путаница.
  Раздался тихий смех. - Инкарас намеревался сделать то же самое. В любом случае, у нас есть приказ.
  - Богиня здесь.
  - Так вот кто это!
  - Ну, тело принадлежит инквизитору, с которым я путешествовал. Она овладела им.
  - Полностью?
  - Я бы так сказал.
  - Тогда почему она просто стоит там?
  - Понятия не имею.
  - У нас есть время, не так ли? Пойдем, приберемся в храме.
  - Остальные уже близко?
  - Мы обходили городскую стену с внутренней стороны, это был единственный способ передвигаться незамеченными. Так что да, Брус и Формальт близки. Это Брус тебя заметил...
  Гилакас нахмурился. - Постой, почему у тебя проблемы с передвижением незамеченным?
  - Эти чертовы бхокаралы. Они повсюду, и они могут видеть нас, или чувствовать наш запах, или и то, и другое. В любом случае, они кричат и показывают на нас пальцами.
  Вздохнув, Гилакас сказал: - Ладно, давай убьем всех в храме.
  
  Ей удалось добраться до богато украшенной, почти изысканной двери в Палату Неизменности, что служила святилищем ревизора. Четырем послушникам пришлось умереть. Это не заняло много времени; честно говоря, она ожидала большего.
  Это не имело значения. Для нее не имело значения, четыре или сорок. Необходимость была очевидна. В Храм Ва'шаик и, если понадобится, в каждую треклятую комнату, от каморки последнего поваренка до самого Святого Алтаря. Убивая только для того, чтобы все было тихо, чтобы все шло так, как нужно.
  На самом деле, ее поразило, насколько сильно холодная ярость... придавала ей сил. Как будто она и в самом деле была неуязвима для любого ущерба, как будто праведность ее гнева теперь была неоспоримой силой, против которой не мог устоять ни один смертный.
  Безумие. Абсурд. Но это так опьяняет.
  Стоя перед необычной дверью, украшенной резными многоцветными барельефами, позолотой и драгоценными камнями, она размышляла о природе этого человека. Она знала только о его репутации. Человек, чей фанатизм не имеет ничего общего с верой или религиозными воззрениями, несмотря на то, что он умеет выдавать хорошо отрепетированные речи за излияния души. Возможно, он сам наполовину поверил в свои слова. Но только наполовину. Остальная часть его души - циничная, жадная. Очередной смертный дурак, жаждущий власти.
  Мужчина этот, по слухам, отравил двух предыдущих верховных жриц до нынешней, последней.
  Нет, он не был ее целью - возможно, лишь последним препятствием. Так что выбора не было.
  Отступив назад, она подняла ногу и пнула дверь.
  Дверь треснула на петлях и отлетела в сторону. Ревизор был внутри, он явно нервно ходил из угла в угол; сейчас, стоя в центре комнаты, он повернулся к ней лицом.
  Она вошла внутрь и огляделась. - Ты один? Какое разочарование.
  - Кто вы? - требовательно спросил мужчина. - Что случилось с моим...
  Ответом на этот последний вопрос стал поднятый в ее руке, скользкий от крови клинок.
  Бен Рик покачал головой. - Жалкая убийца. Богиня явилась здесь, в Г'Данисбане. Когда я призову ее, она защитит своего избранного Стража. Ты не можешь причинить мне вреда.
  - А ты обращался к ней?
  - Обращался.
  - Значит, этот нож не может лишить тебя жизни, ревизор? Честно говоря, это не имеет значения.
  - Ты Коготь?
  - Нет, - ответила Сетала. - Я Крючок, и я ищу Пеш.
  
  К тому времени, когда Гилакас и его товарищи-убийцы из "Когтя" оказались в пределах видимости Храма Ва'Шаик, магия им отказала.
  - Чему удивляться? - бросил Гилакас остальным. - В конце концов, она здесь или почти здесь.
  Чертыхаясь и вытирая пот с лица, Брус сказал: - Неважно, мы уже достаточно близко. Я никого не вижу у Главных ворот. Тем не менее, мы могли бы обойти и перелезть через садовую стену.
  - Сейчас я вижу стражников, - сказал Гилакас. - Двое. - Не добавив больше ничего, он направился прямо к Главным воротам. За ним последовали Айбиниш, Брус и Формальт.
  Двое стражников неподвижно лежали по обе стороны от двойных ворот, а сами ворота были широко открыты. Присев на корточки над одним из трупов, который слегка покачивался в воде, Гилакас что-то проворчал, а затем сказал: - Чистое убийство. Нож.
  - То же самое и здесь, - добавил Брус.
  Затем Айбиниш сказал: - Был намек...
  - Едва ли! - встрял Формальт.
  - Даже если и так, намек. У верховного кулака явно были свои агенты. Такие же опытные, как этот? Может быть.
  - Так что, возможно, мы опоздали, - сказал Гилакас. - Давайте подтвердим это, да? И если действительно один из агентов верховного кулака выполнил нашу работу за нас, то нет причин жаловаться, не так ли?
  Сказав это, он толкнул ворота. Сразу за ними был вымощенный булыжником, открытый небу двор. В десяти шагах напротив находились двери в сам храм. Огромная фигура, которая до этого пряталась в тени в стороне, выпрямилась и шагнула вперед, встав между ними и дверью.
  Подняв огромный топор с обоюдоострым лезвием в одной руке, великан спросил: - Ты говоришь на языке Сеталы? Я ему обучился... в какой-то степени. Боюсь, не могу впустить вас внутрь. Не раньше, чем моя компаньонка выполнит свою работу.
  - Фенн? - спросил Брус.
  - Честно говоря, никогда о них не слышал до недавнего времени. Но достаточно близко.
  - Мы можем убить тебя, - с улыбкой продолжил Брус. - Или ты можешь проявить любезность и пропустить нас. Мы не причиним вреда твоей спутнице. Нам просто нужно подтвердить, что все, кто должен быть мертв в этом храме, действительно мертвы.
  - Я не слыву добряком. Похоже, сегодня ночь убийств. Думаю, моя спутница будет очень внимательна. В конце концов, она очень сердита. Вам, конечно, придется поверить мне на слово. - Он помолчал, а затем добавил: - Нас с ней ждет большое приключение. Как для нее, так и для меня это обязательно повлечет за собой какие-нибудь убийства. Что касается меня, то я могу начать отсюда, если хотите.
  Гилакас положил руку на плечо Балка и мягко потянул его назад. - Как ты думаешь, сколько она еще провозится, эта твоя подруга?
  - Не могу сказать.
  - Если мы вернемся, скажем, на рассвете, а она еще не появится, возможно, она потерпела неудачу и мертва. Это кажется разумным, не так ли?
  - Рассвет? Ну да, это слишком долго. Приключения, подобные нашему, не требуют длительного пребывания в одном месте. Так что уходите и возвращайтесь на рассвете, чтобы продолжить свои исследования. Таким образом, мне не придется убивать вас всех.
  Балк рассмеялся. - Не имеет значения, насколько ты большой. Ты один, а нас четверо, и мы очень быстрые. Слишком быстрые для тебя.
  Гигант кивнул. - Я уже много раз слышал, как мне говорили то же самое. - Затем он улыбнулся.
   "С меня хватит". Гилакас поклонился и повернулся к своим спутникам. - Пошли.
  Брус нахмурился.
  - Хватит подставляться понапрасну, Брус, - сказал Гилакас. - Из того, что я увидел, добираясь сюда из Ханар Ары, я понял, что избежать драки - всегда лучший вариант.
  - Для Когтя? - спросил Брус.
  - Для любого, кто не дурак. Теперь, пока Аликсос здесь нет, я руковожу этой командой. Ты хочешь оспорить это, Брус?
  - Конечно, нет. Мне просто не нравятся его манеры, вот и все.
  - И здесь ты не первый, кто так говорит, - сказал великан, все еще улыбаясь. - А теперь я сообщу, для твоих мемуаров, что когда-то меня звали Канин Трелл, но из-за этого приключения я стану известен как Серый Берег. Спасибо. Вы можете идти.
  Гилакас махнул своей команде, чтобы они выходили за ворота. Затем, поколебавшись, оглянулся на великана. - Твоя спутница, она хороша в своем деле?
  - Понятия не имею. Думаю, да.
  - Она убила охранников у ворот?
  - Да.
  - Что ж, это уже кое-что.
  Серый Берег пожал плечами. - Возможно, мое появление их отвлекло. Но да, это уже кое-что.
  - Удачи в вашем великом приключении, - пожелал Гилакас.
  - Это было благоприятное начало.
  
  
  Глава четырнадцатая
  
  Ты бы освободил душу? Отделив её от плоти и костей, разорвал бы узы, из-за которых мир кажется таким маленьким? За пределами кожи, по всем меркам, ничем не ограниченное, кружит ощущение некоей утраты. Но это всего лишь воспоминание, затянувшееся эхо пребывания в теле. Некоторые будут кружить вечно - на их призрачных лицах можно увидеть изумление и растерянность, пока они парят в пустоте, и даже в своём проявленном виде они остаются подобием того, кем были когда-то. Но вместо этого обратись вовне, чтобы увидеть, как сворачивается вселенная, и возьми от себя суть каждой истины твоего бытия. Тогда засвидетельствуй, что перед этим и только этим вселенная содрогается.
  
  "Паен",
  Рыбак Кел Тат
  
  В характере Аренпада не было склонности таить обиду. Обдумывая покушение на его жизнь, совершённое адъюнктом, он прекрасно понимал его мотивы, хотя, по его мнению, веских причин для такого акта недоставало. В конце концов, измена империи было последним, о чем он мечтал. Аренпад считал, что успел переубедить Инкараса Соллита - но, увы, это ничего не дало, ведь тот безвременно скончался. Что касается Хадалина, то их первая встреча была унизительной для телохранителя адъюнкта, и если так, то, конечно, этот человек мог затаить обиду.
  Несомненно, подозрения Хадалина разжигались тем, что Инкарас был ему не только начальником, но и возлюбленным. В общем, мотивов для того, чтобы пустить в ход нож убийцы, было предостаточно.
  Можно ли было что-то исправить?
  Это ещё предстояло выяснить.
  Он почувствовал присутствие адъюнкта на крыше, в магическом мёртвом пространстве, расположенном, по иронии судьбы, на том самом месте, где часто стоял сам Аренпад, откуда открывался самый лучший вид на раскинувшийся перед ним город. Вряд ли в этот момент это было приятным зрелищем.
  Но эффекта от спрятанного в ножнах отатарала было недостаточно, чтобы нейтрализовать магию Аренпада, когда тот появился над люком и остановился, задержавшись в своём садке и устремив взгляд на спину адъюнкта, стоявшего менее чем в десяти шагах от него.
  Убить Хадалина в этот момент было бы несложно. Во многих отношениях этого человека уже можно было считать мёртвым - если бы Аренпад решил пойти по этому пути. Но была ли в том необходимость? Не было ли это просто вопросом выбора стратегии в борьбе с восстанием? В конце концов, Аренпад уже потерял контроль над своим легионом. Теперь он был всего лишь одним человеком, даже не кулаком. Паранойя императора не имела никакого отношения к кризису, который они сейчас переживали.
  Разве Хадалин не остается разумным человеком?
  Вздохнув, Аренпад покинул своё убежище и полностью материализовался на крыше.
  
  Не теряя времени, Аликсос, ожидавшая в своём садке, мгновенно вскочила и направила оба кинжала в спину Аренпада.
  Каким-то невероятным образом он пригнулся и отклонился в сторону, уклонившись от обоих клинков.
  Она почувствовала слабый и мгновенный удар в спину, который привёл её в замешательство.
  Она всё ещё пребывала в замешательстве, когда упала на колени, а затем на бок, моргая в странном дневном свете. Казалось, что у неё больше нет тела, которое можно было бы чувствовать.
  Над ней раздался тихий голос. - Прошу прощения. Я перебил тебе позвоночник.
  Аликсос обнаружила, что может говорить. - Ты не мог... Я была слишком быстрой, была слишком близко.
  - Особенность моего садка, - ответил он. - Определённый эффект задержки между тем, что ты видишь, и тем, что есть на самом деле.
  - Смертельно опасно.
  - Может быть. А теперь я должен поговорить с адъюнктом. Возможно, сюда можно привести целителя Высшего Денала.
  - Вряд ли, - сказала она. - Сделай одолжение, переверни меня на спину.
  
  Оторвавшись от женщины, которая теперь лежала на спине, Аренпад поднял взгляд на мужчину, стоявшего в дальнем конце крыши. Меч адъюнкта был обнажен, и его омертвляющий эффект поглощал каждую струйку магии по всей крыше.
  - Непреднамеренно, - сказал Аренпад, указывая на Когтя.
  - Ты чуть не убил ее в первый раз, а теперь еще раз, - ответил Хадалин. - Скажи мне, Аренпад, ты надеешься уйти с этой крыши живым?
  - Ты потерял контроль над городом.
  - Остатки Руки, вероятно, уже сейчас вырезают всех в этом проклятом храме.
  - И все же богиня прибыла. Как ты собираешься поступить с ней?
  Улыбаясь, Хадалин поднял меч. - Нужно ли было вообще спрашивать?
  Аренпад покачал головой. - Боюсь, этого может быть недостаточно, адъюнкт.
  - Почему? Ва'Шаик - не Старшая Богиня.
  - Полагаю, что нет. Очень хорошо. Ты можешь, попробовать, желаю успеха. У меня и в мыслях не было останавливать тебя.
  - Конечно, ты бы не стал, поскольку она представляет явную угрозу для всех Семи Городов. Я думаю, ты хотел бы быть на моей стороне, во имя империи.
  - Это приглашение?
  Хадалин склонил голову набок. - Возможно. Я в нерешительности.
  - Я понимаю.
  - Объяснись со мной, Аренпад.
  - Тут мало что нужно объяснять, адъюнкт. Были приведены в действие планы подавления мятежа до того, как пламя успеет по-настоящему разгореться. Однако, всё сорвало неожиданное проявление самой богини. Тем не менее мы еще можем хотя бы предотвратить погружение Г'данисбана в хаос.
  - Если бы ты полностью объяснил свои планы...
  - Ты никогда не спрашивал, адъюнкт. А вот Инкарас спрашивал. Но он умер, не успев поделиться с тобой своими выводами.
  - Какими выводами?
  - Честно говоря, я понятия не имею.
  - Значит, он вполне мог поступить так же, как я.
  - Я предпочитаю верить в обратное.
  Хадалин убрал меч в ножны. - Тогда сделаем это. Сопровождай меня, Аренпад. Пришло время убить богиню.
  - Я должен идти рядом с тобой, адъюнкт?
  - Ты дашь мне слово, что не попытаешься убить меня?
  - А ты дашь мне слово, что не попытаешься убить меня?
  - Да.
  - Тогда вот мое слово. А теперь нам нужно хотя бы отнести Когтя на кровать...
  - Похоже, для неё всё потеряно, не так ли?
  Тогда Аликсос заговорила: - Оставьте меня здесь, лежа на спине. Я лучше буду смотреть на небо, чем на потрескавшийся потолок. И я должна сказать вам - знай я, что вы собираетесь пожать друг другу руки, не лежала бы сейчас здесь.
  Аренпаду было нечего на это ответить. Как, похоже и адъюнкту.
  
  Вскоре после того, как двое мужчин ушли, Аликсос услышала тихое шарканье сбоку, и через мгновение над ней нависло лицо незнакомки.
  - Кто ты? - спросила Аликсос.
  - Никто, - ответила женщина, доставая нож. Лезвие мелькнуло под подбородком Аликсос. Послышался звук бьющей крови.
  Незнакомка отошла в сторону люка.
  Аликсос продолжал смотреть в небо, пока оно и всё остальное просто не исчезло.
  
  Федилап наклонилась и начала вытаскивать арбалетный болт из затылка мужчины. - Если череп этого парня погнул наконечник, я буду очень недовольна.
  - Оставь его, женщина, - сказала Пулькруда. - Здесь больше никого нет. Никто не возразит против того, чтобы мы открыли эти проклятые ворота, верно?
  - На данный момент - нет. Но...
  - Хватит уже ссориться! Пойдём, капитану нужна помощь с воротами.
  Выпрямившись, Федилап оглядела разбросанные тела и прищурилась, глядя на остальных членов отряда. - Послушай, - сказала она Пулькруде, которая нетерпеливо переминалась рядом с ней, - мы, наверное, уже достаточно близко, чтобы им это не понравилось.
  - Это ты им не нравишься!
  - Отлично! - рявкнула Федилап. - Тогда иди к ним! Механизм замка сломан. Используй горелку...
  Фыркнув, Пулькруда сказал: - Ну конечно, трещалку! Взорви его к такой-то матери.
  - Хотя расплавить его было бы изящнее. И тогда у капитана не будет осколков в голове.
  - Звучит как-то слишком конкретно. Почему именно капитан?
  - Ну, любой из них, если хочешь. Они действительно ненавидят тебя за отсутствие тонкости, Пулкруда. Я просто сделала то, что было нужно. Уничтожила всю эту толпу орущих идиотов, и ещё этот момент с богиней Разума.
  - Богиней чего?
  - Ты меня слышала.
  - Да, и не повторяй! Нет никакой богини разума!
  - Есть! И она улыбается прямо сейчас. Мои жульки и долбашка убили кучу по-настоящему тупых людей!
  Капитан Висяк перестал возиться со сломанным замком и направился к ним.
  - Не глупых, - возразила Пулькруда. - Просто охваченных лихорадкой бессмысленных убийств, резни и погрома, а она может поразить любого в любой неподходящий день.
  - Они были без доспехов, необученные и пытались выломать дверь между ними и малазанскими морпехами! Как я уже сказал, полные идиоты! Я оказала им всем услугу!
  Капитан махнул рукой. - Вы обе нужны, чтобы открыть замок.
  Федилап оглянулась и, прищурившись, посмотрела на бурлящую толпу - люди были слишком напуганы, чтобы подойти, но, похоже, на каждой улице и в каждом переулке творились столь ужасные вещи, так что толпа подступала все ближе, ведь морские пехотинцы, очевидно, пытались открыть ворота. Все эти трупы в промежутке между ними, вероятно, были слишком слабым сдерживающим фактором. На данный момент.
  Они двинулись в путь бок о бок, Висяк следом - но в трех шагах.
  - Давай, Пулькруда, вот доказательство того, как сильно я им нравлюсь, ведь я их всех спасла.
  - Эта долбашка чуть не обрушила всю казарму!
  - Но не обрушила! На самом деле, это соответствовало моим расчетам.
  Пулькруда фыркнула. - Расчеты, ха-ха-ха...
  Висяк остановился в шаге или двух позади них, когда они подошли к воротам, в то время как остальная часть отряда настороженно наблюдала за происходящим со стороны.
  Пулькруда достала трещалку, пока Федилап доставала последнюю горелку. Они подошли к огромному замку, склонив головы друг к другу, чтобы осмотреть его.
  - Видишь? В механизм кто-то воткнул нож или еще что-то. Он сломан.
  - Я могу засунуть туда трещалку, - сказала Пулкруда.
  - Только треть, а значит, остальная часть будет торчать наружу и убьёт любого, кто окажется в пределах пяти, а может, и десяти шагов.
  - Конечно, значит, мы все будем стоять в одиннадцати шагах. Боги, какая же ты идиотка.
  - Но с горелкой мне нужно будет только разбить стеклянную колбу на конце и дать ей нагреться. Расплавить её до шлака, и всё.
  - Ага, большой кусок расплавленного железа, который чудесным образом развалится на части и откроет ворота для миллиона благодарных людей!
  В этот момент Флаттер оттолкнул обеих от замка и поднял огромный топор.
  - Эй, где ты его взял? - спросила Федилап.
  Флаттер моргнул, как будто этот вопрос доказал ему самому, насколько он глуп. Затем он собрался с духом и сказал: - Вроде он застрял в двери казармы.
  - Даже после взрыва? Ого, вот это топор.
  - И ого-го какая дверь, - добавила Пулькруда.
  - Просто вышиби его, - приказал капитан.
  Пришлось немного постучать, в основном по защелке замка, и в это время Федилап размышляла о том, что топор, замок, защёлка или даже все три предмета могут внезапно взорваться, разлетевшись смертоносными железными осколками: один попадёт в левый глаз Флаттера, другой - точно в лоб капитану, прямо под забралом шлема, а четыре или пять - в потное лицо Пулькруды. Это было бы ужасно, отвратительно и прискорбно, но именно такое и происходит, когда кто-то, не являющийся сапёром, берётся за работу сапёра, и это было бы суровым уроком...
  Вместо этого замок вывалился, и створки ворот видимо просели, едва была снята горизонтальная перекладина. Капитан жестом велел всем троим присоединиться к остальным солдатам, а затем широко распахнул обе створки Багровых ворот.
  Ещё один жест, на этот раз в сторону толпы, послужил сигналом к паническому бегству.
  В следующий миг все эти благодарные люди чуть не затоптали отряд до смерти.
  
  Долгие и тщательные размышления о чём-либо могут привести к тому, что решение станет спорным, и тогда эти размышления будут более чем оправданными; и это, безусловно, относилось к верховной жрице Шамалле, по крайней мере в том, что касалось её самой. Чтобы решиться на что-то, ну, в общем, на что угодно, требовалось много времени - если не сказать, много сил - на обдумывание, взвешивание и оценку. И всё же она хотя бы устояла. Это уже кое-что, не так ли?
  И тут - счастливое стечение обстоятельств! - двери в алтарную комнату распахнулись, и в них вошёл ревизор Бен Рик, а на полшага позади него, приставив нож к его шее, шла совершенно незнакомая женщина, выражение лица которой говорило о том, что она недовольна происходящим.
  - Наконец-то! - сказала Шамалле - или, скорее, выдохнула, учитывая силу выдоха, на котором прозвучало это слово. - Этой ночью в городе было много волнений, из-за чего выспаться было практически невозможно. А теперь расскажите мне, блюститель порядка, о том, что происходит за пределами этого почтенного храма. А потом, возможно, вы объясните, почему ваша спутница так хорошо вас знает, что приставила нож к вашему горлу.
  Однако ответила ей женщина. - Где Пеш?
   Шамалле нахмурилась. - Понятия не имею. Я отправила её передать мой приказ ревизору, но она так и не вернулась. И до сих пор ревизор не соизволил почтить меня своим присутствием. Она нахмурилась ещё сильнее. - Я правильно выразилась? Кажется, да, но ты же знаешь, какими запутанными могут быть некоторые обороты речи. Так что я не могу сказать...
   - Она твоя главная убийца, - самым грубым образом перебила её женщина. - Не пытайся убедить меня, что не знаешь, где она и что делает прямо сейчас. Повсюду на крышах лежат трупы. Это чёртова кровавая бойня. А теперь, раз она служит тебе и этому человеку, я начну наводить порядок и убью вас обоих.
   Глаза Шамалле начали расширяться, но в этот момент женщина вонзила нож в шею Бена Рика и провела им вперёд, так что лезвие мелькнуло под подбородком мужчины.
   Он рухнул на пол, захрипев, а затем из шеи хлынула кровь, которая начала растекаться в тонком слое воды, покрывавшей пол. Одна нога чуть подёргалась, а затем замерла.
   Шамалле почувствовала, как меняется выражение её лица. Она почувствовала, как румянец покидает её щёки. Мир под пышной кожей стал серым, плоским и холодным. Её дыхание замедлилось, а когда она заговорила, голос был совершенно лишён интонаций. - Это было самонадеянно. Судьба ревизора принадлежала мне, а не тебе. Кто послал тебя сюда, убийца? Я бы хотела знать, кто совершил это преступление.
  Убийца не сводила глаз с Шамалле, неспешно склоняясь над телом Бена Рика, чтобы вытереть лезвие ножа о его шелка. - Теперь я понимаю, - ответила она. - Ты уже не та неуклюжая пьяница, не так ли, верховная жрица? - Через мгновение она снова выпрямилась и приняла боевую стойку. - Единственным, кто послал меня сюда, была сама Пеш, когда она вонзила нож мне в грудь - когда она убила меня. Но, похоже, Хромому я была не нужна. Я нашла дорогу обратно, верховная жрица.
  Шамалле обдумала слова убийцы. - Необычно, но не беспрецедентно. В любом случае это не имеет значения. Если Пеш убила тебя, у нее были на то причины.
  - Я командую Крючками в этом городе, - ответила убийца. -Моя задача была достаточно проста. Убить каждого головореза, которого ваш ревизор посылает по ночам против конкурирующих культов. Похоже, ты забыла, что находишься в Малазанской империи. Все религии разрешены, за исключением тех, что требуют человеческих жертвоприношений. Так скажи мне, верховная жрица, насколько слаба твоя религия, если ее приверженцы не могут смириться с теми, кто верит иначе?
  Опустив взгляд на неподвижное тело, лежащее в луже крови, Шамалле сказала: - Я хорошо знала о его кризисе веры, Крючок. Я также знала о действенных мерах, которую предпринял верховный кулак. Это ты уничтожила его самых фанатичных мастеров ножа? Чего я не понимаю, так это твоей уверенности в том, что моя служанка бродила по крышам по ночам с намерением убивать.
  - Значит, ты ее послала?..
  - Чтобы шпионить. Свидетельствовать. Чтобы докладывать своей верховной жрице.
  - Она делала больше, чем просто это.
  - Я не знала.
  Крючок пожала плечами. - Это твоя ошибка, а не её. Теперь твоя богиня в городе, но задерживается у ворот Семи. Твой ревизор утверждал, что она предоставила ему свою защиту. Очевидно, он ошибался. Сомневаюсь, что ты её хоть сколько-нибудь интересуешь.
  - Подозреваю, что ты права, - ответила Шамалле. - И хотя я понимаю твою личную заинтересованность в Пеш, боюсь, что и с ней придётся разбираться мне.
  Крючок атаковала молниеносно.
  Но Шамалле взмахнула рукой еще быстрее, и её сила перехватила ассасина на полпути к помосту, отбросив в сторону. Та пролетела по воздуху через всю комнату и с треском врезалась в стену, выронив нож, который бесшумно приземлился на груду подушек. Отскочив, женщина растянулась на мокром полу без сознания или мёртвая.
  Шамалле почувствовала, как её холодный, серый внутренний мир медленно уступает место безмолвному, умиротворённому состоянию, и теперь она одна стояла в комнате, избавившись от всех разногласий.
  На данный момент.
  Она нахмурилась, глядя на Крючка. - О, Пеш, - пробормотала она. - Ты что, неправильно поняла? Или ты скрывала что-то глубоко внутри себя, чего я никогда не чувствовала? Возможно. Нет конца тёмным уголкам, в которых может спрятаться душа. За безмятежными глазами. Или, в данном случае, глазами, которые редко, если вообще когда-либо, встречались с чужими.
  Что ж. Теперь ей казалось, что промедление обернулось катастрофой. По крайней мере, для ревизора, не говоря уже об этой вернувшейся из мёртвых, но готовой снова умереть женщине. - Очевидно, я слишком медлю. Слишком много размышляю. Слишком часто поддаюсь порыву поразмышлять. Взвешиваю то да сё, о боги, и так далее!
   "Разум - такая странная штука! Живой в вечном мгновении, остров настоящего в море прошлого и будущего! Думаю, мне лучше забрать мою богиню, застывшую в таком положении, - и что же её так беспокоит, интересно? Я вообще не интересуюсь. Бессмертная женщина, ты пьяна от излишеств! На самом краю всеразрушающего апокалипсиса ты колеблешься, шатаешься, размышляешь и взвешиваешь, снова взвешиваешь.
  Я должна спешить! И надеяться вопреки всему, что никто не потревожит тебя!
  Чтобы пробудить твой гнев, дорогая моя - и богиня, и женщина! А-а-а!"
  Верховная жрица огляделась в поисках шали. Или чего-нибудь ещё. В конце концов, на улице было сыро.
  Босиком она прошлёпала по полу, взбаламутив загустевшую кровь.
  Она должна спешить!
  Как только она нашла шаль, подходящую шаль, рядом их оказалось так много, что можно было растеряться! Это, конечно, не было избытком. "Нет, вовсе нет. Это мода".
  
  Хадалин плохо понимал Джалана Аренпада, но начинал догадываться, почему Инкарас Соллит был так очарован этим человеком. В нём чувствовалась сдержанность, абсолютное самообладание, и это было очень притягательно. Но, более того, его окружали тайны, без сомнения, очень опасные.
   "Жизнь, которой мы живём, делается привлекательной именно из-за сопряжённого с ней риска. И всё же мне нужно напоминать себе: его интересы никогда не будут связаны с моими. И вот он маячит почти в пределах досягаемости, но в то же время недостижим.
  Бедняга Инкарас! Должно быть, это тебя мучило!"
  Где-то в городе открылись ворота. Было уже поздно, и толпа на улицах поредела. Но повсюду лежали тела - кровавая бойня, возвещающая о возрождении Апокалипсиса. Всё так бессмысленно.
  Богиня, как он предположил, стремилась к видению, к сцене, где она в одиночестве идёт по полю трупов, а небо над ней заполнено птицами-стервятниками. Повелительница полей сражений, которая превратит в поле боя весь мир.
  Они шли, никем не остановленные, и молчали. На карнизах соседних крыш торчали бхокаралы и наблюдали за ними. Ризаны и мотыльки сидели на телах, неподвижно лежащих на улице, и пили кровь. По улицам бродили собаки с окровавленными мордами. Время от времени Хадалин слышал плач из какого-нибудь окна или из тёмного переулка. Ребёнок звал мать, и его тонкий голос срывался, потому что ему никто не отвечал.
  Временами Хадалин чувствовал гнев своего императора. Гнев на такое безумие, такой идиотизм. Или, возможно, оно было лишь предположением - это чувство разделяемого возмущения. Возможно, виной всему смятение, в котором они погрязли, граничащее с экзистенциальным отчаянием. И то, и другое подходило для данного момента. Две маски среди множества, драма, ищущая бесконечных вариаций, лишь бы не сбиться с проторенных путей, которые никого не удивят.
  Он был рад, что он не император. В качестве адъюнкта он был всего лишь оружием, бездумным, как любое отточенное лезвие. Едва ли лучшая роль для человека, который обожает и женщин, и мужчин, не так ли? Попытка убить Аренпада привела его в дурное расположение духа, и рациональное объяснение - устранить потенциального соперника самого Императора - утонуло в бушующих волнах подозрений в том, что Аренпад организовал убийство Инкараса. "Но даже это было в какой-то степени ложью, не так ли? Инкарас был одержим им. А я - свободный, наслаждающийся множеством доступных удовольствий, - я ревновал.
  В этом вся правда. И я послал Руку, чтобы свершить свою месть.
  Сомневаюсь, что Император одобрил бы это".
  Но, возможно, эти сомнения были лишь формой, которую нужно было соблюдать, маской, которую нужно было носить, чтобы дать своей невидимой аудитории то, что она сможет понять, и тем самым понимающе, пусть и без симпатии, кивнуть.
   "Так тому и быть. В конце концов, мы сложные существа. Остерегайтесь простых объяснений. В том, что касается человеческих мотивов, желаний, намерений. А затем к этой зажигательной смеси добавьте импульс - слепой, бездумный, нелепый импульс. Боги, удивительно, что мы вообще уживаемся друг с другом".
  - Я чувствую, что внутри тебя бушует буря, адъюнкт.
  Хадалин взглянул на Аренпада. - Если ты действительно чувствуешь такие вещи, то мой титул к ним не имеет отношения.
  - А, - сказал он, кивая. - Как бы то ни было, мне нравился Инкарас Соллит. И я скорбел о его смерти.
  Хадалин хмыкнул. - Прости меня, но это мало что значит.
  Они приближались к сфере света. Казалось, она поглотила большую часть ворот Семи, а также открытую площадь под названием Кедры. Деревья, давшие ей название, были окутаны золотым ореолом, словно сюда быстро приближался лесной пожар.
  Они свернули с Пристенной на Узкую улицу и замедлили шаг, потому что проход впереди был забит людьми.
  - Есть другой путь? - спросил Хадалин.
  Взглянув на него, Аренпад склонил голову набок. - Ты родился не здесь?
  - Я знаю этот район и да, я знаю город, но только его более богатые кварталы. Восточная часть меня никогда не интересовала.
  - Благородная кровь?
  - Не после завоевания. Хотя мы сохранили большую часть нашего богатства. У нашей семьи отняли влияние и власть.
  - Я не против перелезать через трупы, адъюнкт.
  - Хорошо. Тогда веди.
  Аренпад так и сделал. Пойдя за ним, Хадалин сказал: - Должно быть, ты гадаешь.
  - Адъюнкт?
  - Почему я вообще решил вступить в малазанскую армию, учитывая, что завоевание сделало с моей семьёй?
  - На самом деле я не был удивлён, - ответил Аренпад. - Ты просто сменил путь к власти, адъюнкт. Патриотизм - это дорогое удовольствие, которое богатые редко себе позволяют, особенно если он мешает власти и влиянию. Кроме того, посмотри на мою родословную.
  Хадалин поймал себя на том, что сверлит взглядом широкую спину мужчины.
  Они вышли на Кедровую Площадку. Здесь плавало множество тел, а вода исходила паром.
  Из-под одного из деревьев внезапно вышли четыре фигуры, и Хадалин улыбнулся, увидев своих убийц из "Когтя". Подняв руку, он сказал: - Мы пришли к соглашению, я и Аренпад.
  Брус перевел взгляд на Аренпада. - Без обид, верховный кулак.
  - Великодушно с вашей стороны, - сухо ответил мужчина.
  Брус внезапно улыбнулся. - Если только вы не хотите, чтобы все было иначе.
  - Достаточно, - сказал Хадалин. - Отведи меня к этой проклятой богине.
  - Вам нельзя приближаться, - сказал Айбиниш.
  - Возможно, отатарал поможет, - возразил Хадалин, наблюдая, как Аренпад отошел в сторону, не сводя глаз с Когтя. Было удивительно - и приятно - видеть Гилакаса среди них.
  Гилакас обратился к Аренпаду: - Верховный кулак, если бы мы могли предвидеть это при нашей последней встрече, мы могли бы уничтожить Борну Блатта и его жалкую шайку прямо здесь и сейчас.
  - Богиня присутствовала и тогда, - ответил Аренпад. - Сомневаюсь, что она позволила бы такое.
  Гилакас пожал плечами. - Если бы вы подали сигнал, я бы попытался.
  - Инкарас Соллит был вашим командиром, а не я, - сказал Аренпад. - Но, похоже, он в основном игнорировал вас, не так ли?
  - Он, вероятно, ожидал возможности обменяться несколькими последними словами, - ответил Гилакас. - Увы, он так и не вернулся живым из этой передряги. Чертовски удобно.
  Внезапно по телу Хадалина пробежал холодок, и он пристально посмотрел на Гилакаса. - Да, вы должны знать об этом больше, не так ли? Верховный кулак сообщил мне, что Инкарас был убит во время сражения с бандитами. Это так?
  Гилакас пожал плечами. - Я сам ничего этого не видел, - сказал он. - Мой подопечный держался поближе к инквизитору. Я не знаю, почему Инкарас решил сопровождать их в деревню. У меня, конечно, есть идея.
  - Есть?
  - Он планировал убить Аренпада там. Чтобы никто не увидел. Но, может быть, Аренпад добрался до него первым.
  Хадалин медленно вытащил меч, не оборачиваясь к Аренпаду. - Гилакас, ты уверен, что Инкарас хотел убить верховного кулака?
  - Разве не таков был план с самого начала?
  Больше не нужно было ничего говорить, и Хадалин развернулся, чтобы напасть на Аренпада, в то время как Гилакас, Айбиниш, Формальт и Брус выхватили ножи и одновременно бросились на него.
  Никто из них до него не добрался.
  Хадалин почувствовал сильный удар в бок, чуть ниже левой руки. Удар был настолько сильным, что он пошатнулся, и когда его левая рука опустилась, чтобы восстановить равновесие, она коснулась чего-то в спине, прямо под лопаткой - вспыхнула боль, но по какой-то причине он не мог понять, почему. Рука перестала слушаться. Дышать было больно, но в лёгких не булькало. Медленно выпрямляясь, превозмогая боль, он посмотрел на Аренпада.
  На залитых водой булыжниках перед недвижным Аренпадом лежали четыре тела.
  Хадалин уставился на него в замешательстве. - Никто не бывает таким быстрым, - сказал он.
  - Ты прав, - ответил Аренпад. - Но у тебя были Когти, а у меня взвод морпехов. - Он помолчал. - Без вариантов.
  И теперь эти морпехи приближались со всех сторон, держа наготове, взведённые, направленные в сторону адъюнкта арбалеты.
  - Значит, всё почти улажено, верховный кулак? - спросил один из них.
  - Не совсем, капитан, - ответил Аренпад, глядя на Хадалина. - Адъюнкт, ты всё ещё хочешь попытаться убить богиню?
  - У меня в спине грёбаный нож или стрела.
  - Болт. Но легкое не проткнуто. Пискля может извлечь его и зашить рану, но весь этот отатарал в твоих венах лишит тебя волшебного исцеления. И все же, не похоже, что богиня собирается замахнуться на тебя мечом, не так ли?
  - Значит, я подойду к ней и нанесу удар?
  - Разве это не было твоим намерением, адъюнкт?
  - Это было, когда я чувствовал себя здоровее.
  - И что теперь?
  С трудом повернувшись, он посмотрел туда, где в центре светящейся сферы можно было различить смутную фигуру, а перед ней - кого-то, стоящего на коленях. - Я... в нерешительности.
  - Гилакас, кстати, ошибся, - сказал Аренпад. - Инкарас был частью атакующего отряда. Я шел с фланга. Если бы он хотел меня убить, он бы присоединился ко мне с самого начала. Я даже не видел, как он упал, но я видел последствия. Я думаю, он убил бандитку, которая убила его. Они умерли в дружеских объятиях, по крайней мере, так это выглядело. - Он помолчал, а затем добавил: - Полагаю, он мог убить меня задолго до боя. Даже без своего отатаралового меча. Я бы этого совсем не ожидал.
  Хадалин оскалил зубы. - Потому что он возжелал тебя.
  Наступила пауза, и затем Аренпад кивнул.
  После долгого, прерывистого вздоха Хадалин вложил меч в ножны и присел на край каменной кормушки для лошадей. От этого усилия он начал задыхаться и был близок к потере сознания. Мгновение спустя Аренпад присел на корточки рядом с ним.
  - Адъюнкт, Пискля может вам помочь?
  - Почему бы и нет? Меня переигрывали на каждом шагу.
  - А богиня?
  - Она хочет, чтобы мир был уничтожен, - что ж, пусть так и будет.
  
  В своей любимой шали - по крайней мере, в эту ночь - Шамалле вышла на улицу и увидела массивную спину массивного воина, стоявшего, преграждая путь к внешним воротам. В одной руке он небрежно держал массивный топор. - Да уж, разве всё это не просто невероятно массивно?
  Услышав её голос, он повернулся к ней. Его брови нахмурились. - Как жаль. Значит, моя подруга мертва?
  Шамалле фыркнула. - Подозреваю, что большинство из них заканчивают именно так. Но о ком ты говоришь, Фенн?
  - Фенн? Тоблакай? Тартено? Тел Акай? Неужели этому списку имён не будет конца? Я говорю о Сетале, воительнице с ножом и жаждой мести...
  - Она не мертва, просто без сознания, как оказалось.
  - Это ты та, которую зовут Пеш?
  - Я верховная жрица Шамалле -. Она указала за спину. - Владею этим домом. - Увидев, что он ещё больше нахмурился, она добавила: - В некотором смысле. Я имею в виду, что это храм, а не дом. И я владею им не в смысле права собственности.
  - Тогда ты вообще им не владеешь!
  - Хорошо, если ты так настаиваешь! Как я могла подумать, что моя забавная беспечность так тебя заденет?
  - Чего? - Через мгновение огромный воин поднял топор. - Думаю, это ты лишила Саталу сознания.
  - Думаю, ты прав. Конечно, она пыталась меня убить.
  - Что ты, без сомнения, заслужила.
  - Возможно, но не ей решать. Разве что как агенту Малазанской империи. Но, с другой стороны, я никогда лично не обижала верховного кулака Аренпада, за исключением, возможно, чрезмерного восхищения его официальной ролью выдающегося героя. Признаю, я посылала ему множество подарков, некоторые из которых были не совсем приличными. Но я, безусловно, не сделала ничего, чтобы заслужить гнев империи! Так что, нет, не ей решать. Или заслужила? О, теперь я чувствую себя виноватой!
  Прорычав что-то себе под нос - очень громким рыком - он шагнул к ней.
  Когда она магически оттолкнула его в сторону, великан пролетел сквозь стену в сад, полетели кирпичи во все стороны, а за ними поднялось облако известковой пыли и боги знают чего еще.
  Шамалле подошла к зияющей дыре в стене и заглянула в сад. - Так, это деревянные ноги или просто ноги, покрытые корнями? Как любопытно! Я не вижу никакого движения. Значит, мертв или без сознания. Должна ли я определить, то или иное? Думаю, нет. Не в этот раз. В конце концов, у меня есть миссия.
  Отступив назад, а затем подойдя к внешним воротам - висевшим наперекос - она снова остановилась. - Миссия? О, я не могу вспомнить миссию! - Оглядевшись, она обратила внимание на узкий переулок между двумя небольшими храмами почти напротив. - Ах, Храмовая тропа. Я думаю, что отправлюсь туда и, возможно, выбрав направление, верну память мгновенной вспышкой. Или мерцанием. Я приму мерцание или даже искру. Боги мои, я приму все, что угодно, лишь бы прямо сейчас!
  
  Он бы сбежал, если бы такое было возможно. Разве душа не была свободна поступать так, как ей заблагорассудится, как только освободится из своей физической тюрьмы? Тело, которое он знал всю свою жизнь, его личная империя, ограниченная кожей и немногим другим - было, по правде говоря, неуправляемым. Слишком часто он испытывал в нем неудобства, его скручивало от боли и судорог, он постоянно ощущал свою неправильность. И над всем этим болезненной атмосферой висело осознание собственной сломленности, истины недостатков, изначального уродства, от которого ему никогда не избавиться.
  Что за неохотный правитель своего королевства, этот Борну Блатт. Он был в ужасе от своего состояния, от того, что стал императором, который скорее спрячется, чем покажет другим своё уродство.
  Но теперь, освободившись, свергнутый с трона, лёгкий, как воздух, он стал таким нематериальным, что не мог даже поднять в воздух пылинку или бросить семя в уготованное углубление в земле. Мир проходил сквозь него, сквозь его мысли, его представления о себе, проходил сквозь всё, чем он был. Его развоплощённая душа, не замечавшая его присутствия или просто безразличная к нему, больше не имела причин находиться здесь.
  И всё же он оказался в лабиринте теней.
  Когда богиня заполнила тело, которым он когда-то владел, излучая раскалённый, искрящийся от ярости свет, каждая тень стала невероятно чёткой, а границы такими же резкими, как лезвие ножа. И этой искажённой паутиной он был пойман, и почему-то тьма за тенями - истинная тьма почти наступившей ночи, та парящая тишина, которая сгущается перед тем, как восточное небо окрасится в серебристый цвет, - эта тьма тоже была ему недоступна.
  Как же он жаждал её, уносясь в ночь, стремясь догнать её на западе, всегда на запад... в своей стремительной свободе он мог бы вечно скакать в этой тьме, затерявшись в отсутствии света, став ещё одним призраком среди бесчисленных других.
  И разве он этого не заслуживал? Клетка его "империи, уродливая и перекошенная, выстроенная на боли сломанных костей там, где что-то не сочеталось или двигалось неправильно, его осознание собственного уродства - и оскорбления, которое само его существование наносило другим - всё это осталось позади, было отброшено. Он больше ничего не мог требовать, даже если бы оказался настолько глуп, чтобы захотеть.
  Свобода, а затем, необъяснимо, отказ в свободе. Тени, в которых он мчался, паутинные тропы, от которых он не мог убежать - что это было за проклятие? Неужели он заплатил недостаточно? Где его возмещение?
   "Где мое возмещение?"
  Тени медленно сгущались вокруг него, словно обретая физическую форму. И его нематериальная душа, его бесформенное "я" теперь шагало. Легко, выпрямившись, без боли и мелких уколов. Человек, идущий, человек идеальной формы, такой, каким он должен был быть.
   "Где случилась ошибка? В утробе? Или даже раньше? Неужели мучительное наказание было связано с самим актом деторождения? Жестокий муж? Равнодушная жена? Виноваты ли они в том, что в тот момент, когда они делили искру жизни, из неприятного акта получился соответствующий симулякр из костей и плоти?
  Или это моя душа, ворвавшаяся в эту новорожденную форму в чреве женщины, так изуродовала дар, который теперь занимала?
  Такова моя природа? Неужели я и есть само уродство, обреченное искажать и сгибать любое тело, которое оно решит занять? И если это так, то какой выход мне остается?
  Никакого.
  Выхода нет".
  Теперь он полз на коленях.
  И тут раздался незнакомый голос. - Все это неправда.
  Он чувствовал руку на своем плече - на гладком, правильном плече, иллюзорной коррекции воображаемого тела. О, если бы он мог поддерживать иллюзию вечно, - но нет, тело уже начало исчезать...
  - Нет, друг, останься со мной. Позволь тени удержать твою форму. Оседлай это тело.
  - Почему? Зачем беспокоиться? Это все иллюзия.
  Он почувствовал, что незнакомец веселится, но тон его не был насмешливым. - Ты думаешь, что одинок в этой иллюзии? Уникален в своем становлении? Друг мой, мы все одинаковы, каждый в своем собственном мире. Скажи мне, как ты думаешь, почему Каменщик появляется почти в каждом Доме Колоды Драконов? Мы строим свои собственные королевства, каждый из нас. Это то, что нам дано строить, и у нас нет выбора.
  - Она может оставить его себе.
  - Что оставить?
  - Мое тело. Мою уродливую империю.
  - Она может. Конечно. И даже сейчас она им питается.
  Борну Блатт нахмурился. "Питается? Чем питается?"
  - Ну что ж. Несправедливость в том, что ты родился в этом теле и тебе приходилось сталкиваться с его неудобствами каждый день жизни. И это ценно, не так ли? В конце концов, несправедливостям в том, что мы называем жизнью, на самом деле нет конца. Невозможность совершенства - вот что преследует каждую душу. Тебя, меня, каждого человека. И самое худшее в этом то, что у каждого из нас есть понимание совершенства. К некоторым его аспектам мы можем стремиться, формируя свою жизнь. Но с другими аспектами, с физическими недугами, с тем, с чем мы рождаемся или что приходит к нам с возрастом, мы ничего не можем поделать, не так ли? И это, мой друг, несправедливо.
   "Несправедливо. Да. И вот почему мы воем. Мы воем!"
  - Да, она вот-вот тоже завоет. Напитавшись твоим несовершенным телом, больше того, поглотив цену, которую ты заплатил, когда жил в нем.
  Борну почувствовал вспышку ярости. "Она ничего не знает об этой цене!"
  - Ты прав. И становится все хуже. Теперь она простирает руку, вбирая в себя весь гнев - от каждой души, до которой может дотянуться, и этот охват расширяется. В конце концов, у нее скопится гнев, которого хватит на весь мир. С его помощью она вызовет Апокалипсис. Ты еще не понял? В чем секрет Апокалипсиса? Это не внешняя сила природы. Это мы сами. Это ярость внутри нас. Не только ярость, конечно. Но и негодование. Унижение. Это весь тот стыд, который мы так старательно избегаем признавать даже в самих себе. Это мы и правда о несовершенстве, и о том, что совершенство дает нам обещание, которого мы никогда не сможем достичь.
  "Несправедливо" , прошептал он.
  - О боги, да. Несправедливость. При наличии достаточного количества отчаяния - а она обнаруживает его в изобилии - единственное возможное совершенство есть полное отрицание, аннигиляция, полное уничтожение всего сущего.
  Итак, она берет то, кем и чем ты был, и превращает это в свою ярость. И, научившись этому, она теперь делает то же самое со всеми.
   "Она не имеет права".
  - Неужели? Как ты сейчас, Борну Блатт? Еще чувствуешь себя в плоти и крови? Твоя тень здесь, в царстве теней. Остается ли она такой же, как прежде? Уродливой?
  Ответом, конечно же, было "нет".
   "Но выбор за мной".
  - В общем, да. Так и должно быть. Но у меня есть для тебя секрет. Ты его услышишь?
   "Кто ты?"
  - О, много кто. Много имен, но пока хватит имени Хестен. Когда-то я был жрецом Тени. На самом деле, я носил священные одежды большего количества богов в большем количестве храмов, чем могу сосчитать. Хотя я признаю, что питаю особую любовь к Тени - и не из-за Темного Трона или Веревки, а из-за ее сути, о которой я расскажу чуть позже. Или нет.
   "Это и есть Королевство Тени? Почему я здесь? Почему я не могу сбежать?"
  - Прости. Это моя вина. Я не могу тебя отпустить. По крайней мере, пока. Но если ты, в конце концов, решишь позволить ей делать то, что она хочет, что ж, я не буду мешать тебе уйти. Но на чем я остановился? Итак, секрет. Ты выслушаешь, Борну Блатт?
  Будет ли это иметь значение, если он узнает этот секрет? Он уже принял решение. Он действительно оставит ее в покое. Почему нет? "Да, скажи мне".
  - Это всего лишь наблюдение, но смысл этого наблюдения в том, что ты можешь сделать выбор. Абсолютная, неоспоримая свобода выбора, которую, как я уже сказал, я полностью предоставляю тебе. Хорошо, ты готов?
   "Продолжай".
  - Королевство Тени, по самой своей природе, делает всё возможным. Но, в конечном счете, это ему не удается. Я имею в виду, что оно не может полностью подавить саму природу твоей души, Борну Блатт. Сейчас ты не можешь ощутить ничего, поскольку находишься внутри феномена.
   "О чем ты говоришь?"
  - Твоя душа, Борну Блатт. Она пылает. Это неописуемая красота. Ты даже не представляешь, не так ли? Тогда позволь мне попробовать такой способ. В Первом Священном городе, в твоей любимой библиотеке, есть женщина - как, напомни, ее зовут?
   "Салаби".
  - Да, она. Она видела тебя достаточно хорошо. Поэтому она отдала тебе свое сердце, Борну Блатт. Полностью, безоговорочно. На самом деле, уже долгие годы. Ты знал об этом? И теперь, в твое отсутствие, она плачет по ночам, изо всех сил желая волшебным образом повернуть время вспять, поговорить с тобой. Всего несколько слов, прежде чем ты уйдешь. Вырвать у тебя обещание. Чтобы ты вернулся. Вернулся к ней.
  Борну Блатт не мог вымолвить ни слова. Его разум был пуст, неподвижен, словно застыл на месте. Слова этого незнакомца казались невероятными. Абсурд.
  - Ты не знал? Никогда не догадывался? Ну, вернуться в прошлое, это не ... я бы не сказал, что это невозможно - скорее, нежелательно. Слишком много связанных событий, это было бы неразберихой. Но я дам тебе обещание. При условии, что ты захочешь это сделать. Я имею в виду, пойти к ней. А ты, Борну Блатт? Ты хочешь пойти - о, давай называть вещи своими именами - ты хочешь пойти домой?
  Он обнаружил, что стоит на ногах, сохраняя такое совершенное равновесие, какого никогда не знал. Прямо перед ним был острый край тени. За ним полыхал гнев богини.
   "Прощение, охватывающее весь мир".
  - Апокалиптическое, да, точно так. Самый трусливый ответ на несправедливость, какой только можно вообразить. В том-то и суть несправедливости, что она несправедлива по отношению ко всем. Каждому. Но в какой-то момент мы перестаем относиться к этому по-детски. Не так ли? Но помни, у Фелисин Младшей никогда не было детства, настоящего детства. Она понятия не имеет, что ее нынешнее состояние и есть детство. Это то, что следует за перерождением. И сейчас мы видим момент ее истерики, который положит конец практически всему и везде.
   "Что ты обещаешь?"
  - Ах, да. Только передать сообщение Салаби...
   "Как?"
  - Я думал о некоем особенно ярком сне, проснувшись после которого, она не почувствует ни сомнений, ни неуверенности. Правдивость сна будет абсолютной. Или настолько близкой к абсолюту, насколько я могу судить.
   "Сон о чем?"
  - Что ты направляешься к ней, разумеется. Если, конечно, ты этого хочешь, Борну Блатт.
  Он изучал границу между тенью и светом. "Как призрак?"
  - Что? Нет, это было бы бесполезно для нее, а для тебя стало бы пыткой. Нет, ты вернешься в свое тело, Борну Блатт. Твое несовершенное, ноющее, согнутое тело. Я полагаю, это не самая привлекательная перспектива, не так ли? Дело в том, что только в твоем теле ты можешь не разбить сердце Салаби. Ты вернешься в свое тело. Вот чего тебе будет стоить ответ на ее любовь.
  Он почувствовал, как его невидимый собеседник пожал плечами, а затем продолжил: - Если это слишком, я отпущу тебя. Гоняйся за ночью вечно, Борну Блатт, здесь, в своем идеальном теневом теле. Я бы первым признал, что это разумный выбор. Ты заплатил достаточно. И ты не хотел покидать свое тело. Богиня ведь не просила, не так ли? Тебя можно оправдать во всех смыслах.
  Борну Блатт продолжал смотреть на разделительную линию. Его теневое "я" с этой стороны, а с другой ... "Скажи мне, друг, о моем настоящем теле. Как мне его вернуть?"
  
  Какой смертный не мечтал об этом? Ва'Шаик могла вместить в свои ладони весь гнев, могла сформировать яростный порыв к истреблению, разрушению и отмщению - о да, месть была тем, о чем она мечтала, когда все остальное отброшено. Месть в ответ на несправедливость происходящего.
  Месть более успешным, более талантливым, более красивым, более молодым. Месть всем, кто добился успеха, заработанного или унаследованного, и не надо обращать внимания на дисциплину и усердие, которые требуются для достижения успеха. Нет, все это не имеет значения. В отсутствие любых достоинств, особенно необходимости тратить время на достижение компетентности, признания и даже просто благодарности - обида и зависть превращаются в оружие жертвы. И какое оружие!
  Подарить такую силу израненным - разве не было это самым страстным желанием каждого смертного, когда-либо ходившего по земле?
  Богиня готова была стать их орудием, ее руками можно было все разрушить. Стоит ли удивляться, что они поклонялись ей?
  И теперь, наконец, она была готова положить всему конец.
  В этот момент в поле ее зрения появилась душа.
  Ва'Шаик улыбнулась. - Ты преобразился, Борну Блатт, стал совершенным. Теперь я вижу: будь у тебя шанс, ты стал бы красивым и желанным мужчиной.
  - То, что ты видишь, Богиня, - это моя тень.
  Она нахмурилась. - Тень! Скажи мне, какие тени останутся, когда я обращу все в прах? Могущество этого мира исчезнет, а вместе с ним и твое призрачное тело. А ты, неверующий, разве ты не доволен? Конец уродству, несовершенству, неравенству, со всем этим покончено!
  - Тень, которую отбрасывает то, что ты видишь перед собой, - это тень не моего тела, а моей души.
  - Заблуждение, Борну Блатт. Я чувствовала боль, с которой ты жил, твои мучения, вечное смущение и стыд. Твое желание не причинять никому вреда, которое ты считал актом милосердия. Теперь ты покажешь мне пылающую душу? Тень обманула тебя.
  Она видела, как ее слова ослабили его, разрушили ту решимость, которая вернула его к ней. - Я поглощу тебя, Борну Блатт, - сказала она. - Ты познаешь покой забвения, и тебе больше никогда не придется причинять боль другому человеку. Ты этого заслуживаешь. - Она улыбнулась. - Какое-то время я была одержима тобой. Ты знал об этом? Твой отказ преклонить колени оказался таким... соблазнительным. Но это длилось недолго. Это было мимолетно. Теперь я полностью осознала свою цель.
  - Я хочу вернуть свое тело.
  - Теперь, когда я его починила? Конечно, хочешь.
  - Нет, каким оно было. Каким было всегда.
  Она покачала головой. - Увечный Бог ушел. Нет бога, который принял бы сломленных и обездоленных. Нет того, кто превозносит недостатки и всю боль, которая с ними связана. Радуйся. Это было всего лишь извращением.
  - Верни мне мое тело.
  - Даже если бы в этом был какой-то смысл, я не могу. Проявляться непосредственно на этой земле - слишком рискованно. Даже моя привязанность к тебе - недостаточная причина для такого риска. Боги уже погибали от рук смертных. Я не собираюсь никому давать такой возможности.
  - Когда ты вернулась к нам, - сказал Борну Блатт, - ты осудила излишества, которые сделали тебя неподвижной, почти бесчувственной.
  - Я так и сделала.
  - И все же стоишь здесь, потворствуя самым смертоносным из всех излишеств.
  Она нахмурилась. - Чтобы положить конец всему. Разве ты не понимаешь? Это неизбежное завершение спора, Борну Блатт. Для тебя, ученый, это сам тезис, доведенный до логического завершения. Я думала, ты будешь доволен.
  Она смотрела, как он начал таять.
  
  - Глупая богиня, - раздался голос слева от Борну. Борясь с жестокой логикой утверждений Ва'Шаик, а вместе с ними и со своим собственным неминуемым исчезновением, он обернулся и увидел рядом с собой женщину, одетую в шелковую шаль таких ярких цветов, что у него чуть не заболели глаза. Нижняя часть ее тела была непропорциональна верхней, как будто она была половинками двух женщин, сросшихся чуть выше бедер. Взглянув на Борну, она одарила его ослепительной улыбкой. - Вы, должно быть, инквизитор Борну Блатт. Что ж, по крайней мере, эта душа так красиво скрыта в тени. Скажите, как продвигается ваше расследование?
  - Плохо, - ответил он.
  - Хм. Корень вашего титула - квизо, "задавать вопросы". Нигде не сказано, что вы должны делать выводы. Просто вопросы, Борну Блатт. И все же как часто мы забываем, что иногда простые вопросы могут поставить мир на колени. Вам не кажется, что значение ответов сильно преувеличено?
  - Вы - верховная жрица?
  - Да. Шамалле. верховная жрица Шамалле, родилась у двух ошеломленных родителей тридцать три года назад в этом самом городе. И вот мы здесь, стоим перед нашей богиней.
  - Вы назвали ее глупой.
  - Неужели? Боже мой, это было неосторожно. - Она снова обратила свое внимание на Ва'Шаик. - Должна признать, Богиня, я разочарована.
  Сфера света бурлила и пульсировала перед ними. Ва'Шаик молчала, возможно, потрясенная. Затем она зарычала и сказала: - Ты меня не интересуешь. Убирайся.
  - По крайней мере, - продолжала Шамалле, как будто не слышала, что ее прервали, - я ожидала, что ты продемонстрируешь всем смелость своих убеждений. Вместо этого ты прячешься здесь, в теле смертного человека. Ты хочешь пробудить Апокалипсис? Тогда выйди вперед и сделай это. Как твоя верховная жрица, я настаиваю.
  - Твоя роль, даже твоя вера, больше не имеют значения, - сказала Ва'Шаик.
  - Ну, не совсем.
  - Что за бессмысленный аргумент ты приготовила для меня, верховная жрица?
  - Ты вернулась к подвижности совсем недавно. До этого ты едва могла шевелиться. В тебя вливали наркотики, пока ты едва дышала. Так продолжалось годами, Богиня.
  - Это уже не так. Настоящее - это все, что имеет значение.
  - И снова не совсем так. - Шамалле снова повернулась к Борну и тихо произнесла: - Приготовься. - Снова повернувшись к богине, верховная жрица сказала: - Ва'Шаик, в столь тучном состоянии ты теряла силу. Ты растрачивала ее повсюду. Без принуждения, учитывая, как мало сознания осталось в тебе. Это придало твоим смертным последователям невообразимую мощь. - Она подняла пухлую руку и сделала пренебрежительный жест. - Конечно, в основном она была потрачена впустую теми, кто привык к паразитизму. Порча обмирщения - вот что это такое. Но для одного или двух из нас сила стала хранилищем, запасным колодцем, если желаешь.
  Богиня рассмеялась. - Ты хочешь бросить мне вызов? Твоя сила против моей, когда и то и другое на самом деле принадлежит мне?
  - Ты, Ва'Шаик, злоупотребляешь страданиями верующих в тебя. Это неприемлемо. - Еще один быстрый взгляд на Борну и шепот: - Пока она отвлечена, инквизитор.
  Сила, вырвавшаяся из Верховной жрицы, пронеслась сквозь Борну Блатта подобно огненному шторму, разрывая его призрачное тело, пока его душе не осталось не за что зацепиться. Он закружился в вихре, когда Шамалле шагнула вперед, в сферу света богини.
  Так, словно столкнулись два солнца.
  В крике Ва'Шаик было столько же боли, сколько и возмущения.
  Когда Шамалле заговорила, Борну услышал каждое слово, как будто оно было прошептано ему на ухо. - Ва'Шаик, дитя Дриджны, твоя верховная жрица призывает тебя. Выходи вперед, в мир смертных. Я приказываю.
  Богиня взвыла, а затем расхохоталась. - Это тебе не поможет. Жалкая сука, бесполезная смертная. Ты бросила вызов моей храбрости? Но, уверяю тебя, я готова выйти в мир, с твоим дьявольским приказом или без него. И я устрою Апокалипсис, которого вы все втайне жаждете - я дам вам всю силу, стоящую за гневом всего мира, и против этого не устоит никто.
  В этот момент богиня шагнула вперед, покинув тело Борну Блатта.
  - Сейчас! - прошипела Шамалле.
  Его душа внезапно нашла путь между извивающимися потоками, трещину среди бушующего пламени битвы воли божественной и воли смертной. С быстротой мысли он бросился вперед.
  Смертная плоть пробудилась вокруг него, а вместе с ней и боль всей его жизни. Он вскрикнул и отшатнулся в сторону, согнутые кости словно обожгло огнем.
  Ва'Шаик, богиня, теперь по-настоящему проявившись на уровне смертных, стояла перед Шамалле. Одно ее движение заставило верховную жрицу отлететь назад. Она ударилась об угловую стену здания - от удара ее развернуло - а затем приземлилась лицом вниз на затопленные булыжники.
  Лежа на боку, Борну Блатт чувствовал, как присутствие Ва'Шаик давит на него, как тело его поскальзывается, кувыркается на булыжниках, обдирая кожу - пока не уперся в каменную стену. Но даже тогда давление не ослабло. Он застонал, почувствовав, как сжимаются его кости. Боль вспыхнула, поглотила его. Ребра хрустнули.
  Затем давление исчезло.
  Внезапная тишина опустилась, словно саван.
  Нарастающий вихрь стих, сверкающий огонь со всех сторон стал тускнеть, мерцать, угасая. Неестественный дневной свет померк в ничто, тьма смыкалась со всех сторон.
  Моргая, Борну Блатт повернулся и посмотрел на богиню.
  Она стояла в теле Фелисин Младшей, опустив голову и глядя вниз. Завернутая в кожу рукоятка кремневого ножа привлекала взор, лезвие глубоко вошло в тело, как раз под левой грудью. Кровь стекала по всей длине рукояти и почти непрерывной струйкой капала с навершия.
  Перед ней стоял некто скрюченный, безволосый, широкие гладкие щеки были мокрыми от слез, когда он смотрел на богиню.
  Жизнь покинула ее круглое лицо, и она упала на мостовую перед мужчиной. Лежа на боку, лицом прямо напротив Борну Блатта, она смотрела перед собой невидящими глазами.
  Борну - грудь терзала боль - с трудом поднялся на ноги.
  Раздавшийся справа приступ кашля заставил его обернуться и увидеть, как верховная жрица медленно поднимается на четвереньки, выплевывая грязную воду и тяжело дыша. - Ну что ж! - выдохнула она. - Это сработало не совсем так, как планировалось! О, мне больно!
  Чувствуя себя разбитым, Борну Блатт медленно приблизился к мужчине, вставшем над телом Ва'Шаик. - Штальт, - сказал он, - ты потерял свой посох.
  Штальт повернул голову с совершенно отсутствующим выражением лица. Но только на мгновение, а затем лицо исказила боль. - Она не должна была этого делать!
  - Да, ты прав, - ответил Борну. - Она не должна была.
  - Я любил Грацию.
  - Я знаю.
  - Я бы умер вместо нее.
  - Она бы предпочла, чтобы ты этого не делал, Штальт. Ты хорошо ее знал, поэтому знаешь, что я прав.
  Казалось, он вздрогнул, затем отвернулся.
  Борну Блатт наблюдал, как Штальт, прихрамывая, направляется к городским воротам. Он подумал, не окликнуть ли его, не отвести ли в какое-нибудь место, где тот мог бы отдохнуть, собраться с мыслями. Вместо этого он просто смотрел, как человек, которому некуда было идти, медленно исчезает из виду.
  Приход рассвета окрасил крыши в медный цвет.
  Услышав негромкий звон доспехов и оружия, Борну обратил свое внимание туда, где несколько малазанских морпехов собрались вокруг верховной жрицы Шамалле, которая снова поднялась на ноги, ее прекрасная одежда промокла и была в грязи. Она довольно тяжело опиралась на стоявшего рядом с ней высокого, крепкого мужчину, которого Борну не сразу узнал. Аренпад, верховный кулак.
  Со стороны Узкой улицы приближался второй взвод морской пехоты, словно ладья, раздвигая десятки собравшихся зевак.
  Внезапно рядом с Борну Блаттом оказался морпех, не сводивший глаз с тела Ва'Шаик. - Значит, она мертва?
  - Богиня? Да.
  - Покончено навсегда?
  Борну Блатт вздохнул, хотя этот вздох заставил его поморщиться. - Да, я так думаю.
  - Итак, все официально улажено, - ответил морской пехотинец. - Хорошо. Пискля! Подойди сюда, этому человеку нужно исцеление!
  
  С восходом солнца улицы снова наполнились людьми, беженцами из затопленных домов на первых этажах, из неблагополучных кварталов, где ночью воцарился террор и свершались беспорядочные убийства. Казалось, что город охватила лихорадка - и отступила, оставив выживших слабыми и истощенными. И они бродили по улицам, еще не способные вернуться к прежней жизни. Последствия ночных потрясений ощущались и на рассвете.
  Аренпад оставался рядом с верховной жрицей Шамалле - хотя и не слишком близко, как ей слишком явно хотелось, что вызывало в нем некоторую удивленную настороженность. Он наблюдал за инквизитором Борну Блаттом. Тот обнаружил тело Гилакаса, отнес его в тень и теперь преклонил перед ним колени. Столь очевидное горе удивило Аренпада, и, проигнорировав еще одно призывное бормотание верховной жрицы, он приблизился.
  - Инквизитор.
  Мужчина поднял глаза. - Верховный кулак.
  - Вы не поняли? Гилакас постоянно был рядом с вами не просто так.
  - Коготь, который хотел лишить меня жизни, прежде чем я успею причинить слишком много неприятностей. Да, верховный кулак, я понял. Тем не менее, мы путешествовали вместе. Об этом можно многое рассказать, хотя, признаюсь, в данный момент я слишком устал для попытки объяснений.
  - В этом нет необходимости, - ответил Аренпад. - Мы не всегда выбираем тех, с кем идти, но они служат нам.
  Борну Блатт кивнул. - Они служат, да.
  - Одержимость - ужасная вещь. Чем мы можем помочь вам, инквизитор?
  Слабая улыбка. - Этим утром, после смерти моей богини?
  - Она была вашей богиней?
  - На самом деле нет. Я не отдаю свою силу тем, что и так слишком сильны. И все же, позвольте мне такую вольность, я бы оплакал смерть Фелисин Младшей, молодой женщины, у которой также не было выбора, когда дело дошло до одержимости.
  Аренпад нахмурился и перевел взгляд на тело богини. - Фелисин Младшая. - Он помолчал, а затем сказал: - Это имя мне знакомо, но оно было произнесено давным-давно и в другом месте...
  - Когда Рараку была священной пустыней, Ша'ик Возрожденная собрала вокруг себя множество сирот, одну из которых называла младшей Фелисин. - Борну Блатт помолчал, а затем склонил голову набок. - Странное имя. Однако никто не знает его историю. Вероятно, у Ша'ик Возрожденной были на то свои причины. - Затем он, прищурившись, посмотрел на верховного кулака. - Если только вы не знаете больше, чем готовы раскрыть.
  Аренпад продолжал изучать покрытое тканью тело мертвой богини. Верховная жрица сняла свою шаль, чтобы выразить почтение. Все остальные тела, убийц - Когтей и безымянных горожан, были перенесены морскими пехотинцами к затененной стене, и теперь люди заполняли Кедровую Плошадку, образуя своего рода процессию, чтобы предстать перед павшей богиней прямо перед северными воротами. - Ну, - сказал он после долгой паузы, - таково было ее имя. - Он снова повернулся к инквизитору. - Фелисин Младшая, которая стала Ва'Шаик.
  Борну медленно проговорил: - Да, хотя обстоятельства неясны...
  Аренпад вздохнул. - Интересно... все так запутано, как я начинаю думать? Нет, это было бы слишком... жестоко. - Он перевел дыхание, но вздрогнул всем телом.
  - У вас есть мысль, верховный кулак? - спросил Борну Блатт.
  - Что? Нет, это неважно. - Он покачал головой, а затем снова посмотрел на инквизитора. - Вам нужно дополнительное исцеление от Пискли?
  - Нет. И, пожалуйста, поблагодарите его еще раз.
  Аренпад сосредоточил свое внимание на двух взводах, вставших спинами к высокой стене ворот Семи. Двое охраняли тело адъюнкта. Арбалетный болт был извлечен, но Хадалин был плох, так и не придя в сознание.
  Висяк заметил его взгляд и сделал шаг вперед, вдруг замерев.
  - Простите, инквизитор. Мой капитан желает со мной переговорить.
  - Хорошо.
  Аренпад отошел, протискиваясь сквозь притихшую толпу.
  
  Просто еще одна безликая, незапоминающаяся обитательница израненного, несчастного Г'Данисбана, невидимая даже для самых внимательных взглядов, Пеш скользила среди неуклюжих тел, надушенных и потных, чопорных и благоухающих, среди всех этих людей, которые так много сделали в своей жизни, чтобы выделиться - одни преуспели, другие потерпели неудачу, но само подобное желание было незнакомо Пеш, плывшей по изменчивому течению, медленно танцуя среди обломков на широкой реке, незаметной, простой, очень простой.
  Можно обратить внимание на лес, увидеть его обширный пыльно-зеленый полог, все голые стволы; но лишь немногие из этих деревьев обладали бы чем-то необычным, чем-то достойным внимания. Именно лес воздействует на чувства. Лес, состоящий из бесчисленных обычных деревьев, каждое из которых так похоже на другие, что даже само понятие различия теряет смысл.
  Она была таким деревом, а ее лес - бурлящим скоплением людей. Так что глаза не видели ничего, кроме леса, не замечали одного дерева. И шаг за шагом, шаг за шагом она приближалась к высокому мужчине, который теперь пробирался сквозь толпу к своим солдатам.
  Дневной свет не был помехой. Как и близость морских пехотинцев. И вот, наконец, ее любимая верховная жрица сможет увидеть самое полное выражение преданности Пеш, ее скромной Руби. Прекрасный, алый блеск.
  Глупые венки, жалкие подарки, присланные этому человеку. Очевидно, Шамалле сбилась с правильного пути, заплутала с заплаканными глазами. Но все было в нескольких шагах от исправления.
  У служанки много обязанностей. Немногие это понимают. Они видят только очевидные действия, быстрое выполнение прихотей и желаний. Но так много всего делается незаметно для всех: разбросанные на каждой садовой дорожке листья сметены еще до того, как хозяйка переступила порог, паутина убрана с винтовой лестницы, ведущей вверх и вниз. Вытряхни пепел из мисок, отполируй кубки, вычисти одежду, аккуратно сложи шарфы и шали - столько секретных заданий, которых никто никогда не замечает!
  Что ж, сегодня утром не так. Этим утром все увидят, как служанка убирает все помехи.
  Шаг за шагом, все ближе.
  Жара, человеческие запахи. Пот, дыхание, шуршание одежды. Нож выскальзывает из-под свободного рукава, рукоятка ложится в ладонь острием вниз, вне поля зрения кого бы то ни было.
  И еще ближе.
  Она видела его лицо в профиль. Он был красив, даже слишком. Пеш все еще хранила монету, которую он ей подарил. Сегодня она вернет ее ему. У него было много преступлений, но самым тяжким из них стало то, что он обратил на нее внимание в тот вечер. Просто замечать ее, тем более разговаривать с ней, давать ей монету - ничего из этого не разрешалось.
  Такие мужчины никогда не должны замечать таких, как она. Это было правилом, законом природы, универсальной истиной. Ей это было нужно.
  Шаг за шагом.
  А теперь...
  
  Федилап смотрела, как Мутная Капля подходит к ней и Пулькруде, стоявшим в тени. Она кивнула мужчине без всякого выражения на лице. - Сапер.
  Мутная Капля кивнул в ответ, переводя взгляд с одной женщины на другую. - Саперы.
  Слева от них Держихер фыркнул: - Будьте добры, посмотрите, как три существа сходятся, чтобы восстановить свой статус перед лицом взаимной настороженности и потенциальной возможности внезапного, катастрофического насилия.
  - Заткнись, - сказала Пулькруда. - Ты же не...
  - О, дерьмо! - Федилап, случайно оглядев толпу, заметила знакомое лицо. Выхватив меч, она прошипела: - Она приближается к верховному кулаку! Эта вероломная сука! -Затем рванулась вперед, набирая в легкие воздуха, чтобы выкрикнуть предупреждение...
  
  Громкий всплеск магии, и внезапно толпа, окружавшая Аренпада, начала разбегаться, оглашая все вокруг криками. Он обернулся и увидел фигуру, склонившуюся над телом, по-видимому, ребенка. Увидел мокрый от крови нож, лезвие которого мерцало колдовским сиянием.
  Прошло мгновение, прежде чем Аренпад узнал его. - Арат?
  Оба взвода морпехов во главе с Федилап окружили его, расталкивая всех остальных. Федилап направила свой короткий меч прямо на Арат. - Проклятье, подлая ведьма, сделай еще один шаг, и ты покойница!
  - Это было бы ошибкой, сапер.
  Пулькруда сказала: - Ты даже не представляешь, как тебе сейчас повезло, Арат. Федилап постоянно совершает ошибки! Итак, что, во имя Веревки, ты делаешь, убивая крошечных беззащитных людей?
  Во время этой перепалки остальные морпехи образовали защитный кордон вокруг Аренпада, держа арбалеты наготове. Толпа, окружавшая их, быстро отступала.
  Не обращая внимания на происходящее, Аренпад подошел ближе к бывшей разбойнице.
  Пулькруда протиснулась между ними, тыча пальцем в Арат. - Ты бросила нас, солдат! И теперь нападаешь на мирных жителей? Это точно конец для тебя, ха!
  Аренпад протянул руку и мягко отвел морпеха в сторону.
  - Ой, - сказала сапер, бросив быстрый взгляд через плечо на Аренпада. - Простите, верховный кулак. Но она бросила нас, как мы и предполагали. Как я всегда говорю, вы не можете нанимать бывших бандитов, ведьм-убийц и ожидать, что они вообще будут хорошо себя вести!
  Аренпад продолжал оттеснять сапера в сторону, пока то не оказалась лицом к лицу с Арат, и между ними никого не было. - Зачем ты убила ребенка, Арат?
  Убрав нож в ножны, она присела на корточки, схватила прядь жестких волос на голове своей жертвы и приподняла ее лицо, чтобы было видно. - Это не ребенок. - Протянула другую руку, взяла мертвую женщину за запястье и вывернула его, чтобы показать зажатый в нем нож. - Я смотрю только на вас, верховный кулак.
  - А, - сказал Аренпад, глядя сверху вниз на свою несостоявшуюся убийцу. - Я помню ее. Служанка Верховной жрицы. - Он снова переключил свое внимание на Арат. - Ты все это время следила за мной?
  Арат кивнул. - Это нелегко. У вас есть привычка исчезать, сэр.
  - Понятно. Только не могу не задаться вопросом, зачем вообще меня спасать?
  - Вы могли бы перерезать мне горло.
  - Я бы перерезала, - прокомментировала Пулькруда.
  - Но вы этого не сделали. Теперь мы квиты, верховный кулак.
  Аренпад повернулся, чтобы осмотреть площадь. Он увидел верховную жрицу и инквизитора, стоявших перед телом своей богини. Направился к ним. Морские пехотинцы образовали вокруг него защитный кордон, но он едва заметил это.
  
  Король Наб взирал сверху вниз на свое великое королевство, ошеломленный всеми усилиями по сбору тел и наведению порядка, как будто порядок был чем-то большим, чем временным перерывом в течении безумного хаоса, насилия, резни и смерти.
  Его подданные-люди были такими глупцами.
  Но рассвет оказался ясным и на удивление прохладным, предвещая наступление нового времени года, которое великое море на западе подарило его владениям. Ризаны порхали повсюду вместе с ласточками и стрижами, и даже вода с улиц стекала обратно в каменный, заваленный обломками подземный мир.
  Он растянулся на своем насесте на дереве на вершине Бастрана. Затем разинул пасть так широко, как только мог, чтобы показать миру - всем, кто осмеливался поднять глаза, - свои огромные, белые, сверкающие клыки.
  Смотрите-ка!
  
  
  ЭПИЛОГ
  
  Смерть нашего бога - лишь мелкое неудобство.
  
  Гемлод, верховный жрец
  
  Берну Блатт молчал. Верховная жрица опустилась на широкий и мягкий диван, подняла вялую руку, коснувшись лба, и откинулась назад, закрыв глаза. - Что за ночь и что за утро! Надеюсь, теперь я смогу оказать вам все то гостеприимство, которого вы заслуживаете, инквизитор? Все разбежались, покинув храм, и это весьма печально. Должна признаться, я глубоко потрясена этой мелкой гадюкой, что таилась рядом со мной, а ведь я дарила ей все виды доверия, тепла и, конечно же, любви. Ах, Пеш, ты разбила мне сердце.
  - Мне ничего не нужно, верховная жрица, - ответил Борну Блатт.
  - Даже вина?
  - Даже вина.
  - Но разве вы не испытываете жажду? Не скорбите? Вас не одолевают неотложные заботы? Вы не впали в изумление и даже не стушевались?
  Оглядевшись, Борну Блатт увидел на каменном выступе стены справа от себя ряд глиняных амфор на подставках-обручах, а также полдюжины кубков. Он подошел и наполнил один кубок до краев, который затем поднес верховной жрице.
  Услышав его приближение, она убрала руку со лба, веки затрепетали. - Это мне? О, как вы догадались? Какой вы замечательный человек, инквизитор!
  - Я хотел бы отказаться от этого звания, - сказал Борну Блатт.
  - О? Что ж, в ваших словах есть резон. Который, о боги, относится и ко мне, и к моим близким. Очень хорошо, господин, кем бы вы хотели сейчас зваться? Просто Борну Блаттом?
  - Библиотекарем, наверное. К этой профессии я еще вернусь.
  - В Первом Святом городе?
  Он кивнул.
  - Теперь придется поднять еще один вопрос. - Она сделала паузу, чтобы допить кубок, после чего громко и влажно вздохнула. Оглядевшись, она нахмурилась. - Я вижу, они ушли.
  - Верховная жрица?
  - О, я оставила здесь двух гостей. Одна лежала на полу в этой самой комнате с блаженной улыбкой на временно лишенном жизни лице. Другой, прошедший через садовую стену - последствия его грубых манер вы, без сомнения, видели по пути сюда - также странным образом пропал, несмотря на то, что тоже пребывал в дремотном состоянии. Замечу, что вообще-то их никто сюда не приглашал. - Она допила вино и протянула ему бокал.
  Забрав его, Борну Блатт вернулся на ступень перед ее возвышением.
  Она продолжала говорить у него за спиной. - Сейчас в Первом Святом городе готовится совещание Синода, повестка которого, мягко говоря, совершенно изменилась. Скажите мне, библиотекарь, каким вы видите будущее нашей веры?
  - Без изменений, - ответил он, снова наполняя кубок.
  Она смотрела, как он возвращается. - Слушайте, кажется, я злоупотребляю вашей добротой, да еще с таким высокомерным видом!
  - Это ваш храм, верховная жрица.
  - И все же лень порождает самые пагубные привычки. Прошу простить мне мою чрезмерную жажду, не говоря уже о грубости. Скажите, библиотекарь, вы проводите меня в синод? Предстоит проделать еще много работы, если мы хотим спасти нашу религию.
  Борну Блатт снова протянул ей кубок, склонив голову набок. - Вы хотите ее спасти?
  - Нет. Лишь вижу необходимость.
  - Почему?
  - Все так, как вы только что заметили. Ничего не меняется, жива богиня или мертва. В конце концов, сколько истинных религий по своей сути окружены не дающей ответов пустотой? Хм, лучше не отвечайте мне на этот вопрос. Но суть остается в силе, не так ли?
  Борну Блатт задумался на несколько мгновений, а затем сказал: - Я был бы счастлив сопроводить вас обратно в Первый Священный город, верховная жрица. И как библиотекарь, я могу помочь в поиске всех соответствующих прецедентов, если вы стремитесь к продолжению и новой формализации нашей веры.
  - Я не вижу выбора, - ответила Шамалле, внезапно встретившись с ним взглядом. - Вера - не та вещь, которую можно искоренить мгновенно. Верно?
  - Восстание отложено на неопределенный срок.
  Она поморщилась. - Эта чепуха - первое, что мы отменим, если, конечно, я добьюсь своего.
  - Я верю, что вы это сделаете, - ответил он. - В конце концов, вы были последней верховной жрицей, которая предстала перед явленной богиней.
  Ее глаза сузились. - И в чем заключалась суть нашей встречи?
  Он пожал плечами. - Кажется, это зависит лишь от нас двоих. В любом случае, я ваш свидетель.
  - Вы готовы исказить суть моего судьбоносного столкновения с Ва'Шаик?
  - Я не вижу в этом особой необходимости, - сказал он. - Отношения между богами и их смертными приверженцами далеко не всем понятны. Подозреваю, найдутся люди, которые будут возражать против того, что вы спасли мир; но мы, вероятно, можем заявить, что такие возражения - всего лишь позерство, призванное скрыть мирские амбиции.
  - Вы умный человек, библиотекарь.
  - Если так, то я в хорошей компании, верховная жрица.
  - Не говорите чепухи, я явно глупа, тщеславна и поверхностна. Ну, значит, мы договорились! Я буду полагаться на вас не только в нашем путешествии, но и в работе синода. Прошу вас, библиотекарь, сделайте все возможное, чтобы скрыть мой слабый интеллект и все прочие слабости.
  Он улыбнулся, затем склонил голову. - Сделаю все, что в моих силах, верховная жрица.
  - Превосходно! А теперь мне нужно собраться - о, и когда вы станете собирать вещи, будьте скромнее, потому что я собираюсь доставить нас к вам домой через садок. Дороги, пыль, насекомые и колючая постель? Это не для меня! Никогда!
  Он поклонился во второй раз.
  - Кроме того, - добавила она, - можете себе представить, как ужасно мы выглядели бы, пересекая половину континента? Вы со сгорбленной спиной, и я, пробираюсь по узким тропинкам с величием триремы.
  Борну Блатт рассмеялся. Он ничего не мог с собой поделать. - Верховная жрица, - сказал он, - вы просто чудо.
  Она моргнула тяжелыми веками, затем промурлыкала: - Мы справляемся.
  Борну Блатт решил, что одного бокала вина ему сейчас будет вполне достаточно, и подошел к выступу. Он остановился
   'Дом.
  Салаби'.
  Шамалле, сказала у него за спиной: - Мы, конечно, заберем эти амфоры с собой.
  
  Аренпад поднял взгляд от стола, когда вошел капитан Висяк. В руках у морпеха была солдатская форма, в том числе наплечные бронзовые знаки, обозначающие звание капрала.
  - Сэр.
  - Что это, капитан, и почему вы несете это снаряжение?
  - Необходимость.
  - Объясните.
  - Во-первых, сэр, могу я спросить, как поживает адъюнкт?
  - Я думаю, жить будет. Но он все еще без сознания.
  - За ним присматривают лекари?
  Аренпад нахмурился. - Ну, конечно.
  Висяк кивнул. - Тогда, сэр, ситуация остается идеальной.
  - Для чего?
  - Для вашего исчезновения. Оказалось, что я потерял капрала и сержанта из своего взвода. Морские пехотинцы были вызваны на восточное побережье, чтобы присоединиться к Легиону. Как солдат морской пехоты, вы можете сохранить анонимность.
  Аренпад внимательно посмотрел на стоящего перед ним офицера. - Я понимаю.
  - Я рад, что вы понимаете, сэр.
  - Вы считаете, что моя жизнь в опасности.
  - Я это знаю. Как бы ни был настроен адъюнкт, скоро он вернется на службу. Здесь, в вашем городе, была уничтожена целая Рука "Когтя". Это не останется без ответа, теперь, когда вы вернулись в ранг верховного кулака.
  Поднявшись, Аренпад обошел стол и взял в руки снаряжение. Внимательно посмотрел на него. - Я был бы дураком, если бы отказался.
  - Да, сэр, были бы.
  Он поднял глаза. - Вы что-нибудь слышали о капрале Хестене в последнее время?
  - Нет, сэр. Но Пулькруда думает, что видела его вчера вечером в толпе. - Он помолчал, затем добавил: - Люди часто так говорят.
  - Видят капрала, но как-то мельком?
  - Да, сэр.
  - Я хотел бы знать о судьбе Воробушек и ее взвода.
  - Мы все хотели бы знать. Но тем временем мы готовимся к выступлению.
  - Очень хорошо. Я буду под вашим командованием?
  - Да, сэр.
  - Как капрал, а не сержант.
  - Можете выбирать, сэр.
  - Капрал подойдет.
  - Очень хорошо.
  - Мне понадобится новое имя.
  - Да, сэр, так и будет.
  - Давайте немного подумаем над этим. А пока, каковы будут ваши распоряжения, капитан?
  
  Сетала проснулась от того, что кто-то промокнул ее лоб влажной тряпкой. Открыв глаза, она обнаружила, что смотрит в огромное лицо Канина Трелла, Серого Берега.
  Его лицо просветлело. - О, наконец-то! Ты будешь жить?
  - Где мы находимся?
  Он огляделся. - Честно говоря, я понятия не имею. После Г'данисбана прошло четыре дня. Я встретил только два торговых поезда, и оба из них прошли два дня назад. Увы, никто не казался счастливым, увидев нас, ведь они бежали.
  Она медленно села. - Эта верховная жрица отшвырнула меня в сторону, как комара.
  - Ты не одинока в этом опыте. Я думал обидеться на нее и даже подумывал о том, чтобы снести весь ее храм. Но, с другой стороны, моя забота о тебе побудила меня проявить осмотрительность в отношении всего этого дела.
  - Мне все равно нужно убить Пеш.
  - Ах, нет необходимости. Она мертва.
  - Откуда ты это знаешь?
  - Мне сказал призрак.
  Сетала прекратила изучать окружавший их кустарник и снова сосредоточила свое внимание на великане. - Еще год назад я бы подумала, что ты сошел с ума.
  - Теперь нет?
  Она покачала головой, затем поднялась на ноги. - У меня болит голова.
  - У меня тоже. Но давай не позволим этому испортить нам момент. - Он тоже встал и начал осматриваться. Затем улыбнулся ей. - Сетала, ты готова продолжить наше великое приключение?
  - Конечно, почему бы и нет?
  - Куда?
  Пожав плечами, она указала рукой. - Как насчет того, чтобы пойти вон туда?
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"